Читать онлайн В саду моей души. Как любовь к растениям способна изменить жизнь и исцелить душу бесплатно

В саду моей души. Как любовь к растениям способна изменить жизнь и исцелить душу

Секреты природы. Книги известных натуралистов

ROOTBOUND: REWILDING A LIFE

Alice Vincent

Copyright © Alice Vincent, 2020

Published by arrangement with Rachel Mills Literary Ltd.

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Yumeee / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Рис.0 В саду моей души. Как любовь к растениям способна изменить жизнь и исцелить душу

© Платонова Т.Л., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Вступление

Если вплотную подойти к изгороди из металлических прутьев, то в просветы между ними можно узреть бескрайнее поле танцующих белых лепестков. Это ромашки, множество ромашек. Завораживающее зрелище среди кирпичных и бетонных конструкций.

Пару недель назад я проходила мимо, возвращаясь домой после вечеринки, устроенной друзьями во внутреннем дворике их жилища. Вполне цивильное времяпрепровождение в воскресный вечер: встретиться с друзьями и насладиться нежным изысканным вкусом мидий. Кто-то сделал селфи и выложил его в сети: это было знаком нашего комфорта и наших достижений. Мое поколение довольствовалось жизнью простой, без нарочитых излишеств. Собирались, как правило, люди схожих взглядов, проживающие в шаговой доступности, чтобы можно было пройтись пешком, наслаждаясь благоуханием ночного Лондона в конце весны.

Однажды мы с Джошем брели домой, медленно взбираясь на холм. Неожиданно взяв его за руку, я потянула его назад полюбоваться цветами, привлекшими мое внимание. Они казались мне неким откровением – это и есть сама жизнь, а не некая игра или мистика. Все было столь ирреально и так далеко от бурлящей повседневной жизни. Впрочем, действительность всегда непредсказуема.

В тот вечер что-то всколыхнулось во мне, может, виной тому порывистый ветер, от которого у меня закружилась голова. Я стояла молча, в плену этого островка нетронутой природы, усеянного полевыми цветами. Меня пронзила мысль, что все это в одно мгновение может исчезнуть. И быть может, нам повезло застать их в те дни, когда они покачивались на ветру в угасающем свете дня, прежде чем согнуться под тяжестью созревших семян.

В детстве мы часто воспринимали полевые цветы как своеобразное «оружие», которое использовали в своих фантастических сражениях, заполнявших нашу деревенскую жизнь.

Липушник следовало сорвать, смять и незаметно бросить в сторону жертвы, чтобы человек не догадался, что стал мишенью. И в итоге ярко-зеленые колючки оставались прицепленными к футболкам или к шортам до тех пор, пока кто-то из прохожих мимоходом не указывал на это ребятам.

Одуванчики служили другим потенциально «карательным» целям. С приходом мая, когда их всклокоченные желтые цветки превращались в симпатичные пушистые головки, на них можно было гадать. Те, кто сдувал семена с головки одуванчика, могли «напророчествовать» многое, но в основном гадали «любит – не любит», как правило на желанного мальчика из класса. Однако самое неприятное таилось в стеблях сорняков. Тот, кто отваживался попробовать сок из сорванного стебля одуванчика – при этом обычно обещалось нечто вкусное, – обнаруживал на языке ядреную горечь молочной жидкости: отвратительный вкус, от которого невозможно было избавиться, так что скулы сводило – к немалой радости виновника произошедшего.

Но самыми привлекательными для нас были луговые травы. По мере того как день становился длиннее, трава вырастала, колышась на ветру. У растений появлялись семенные шапки с крошечными шипами – своеобразные колючие бомбочки. Мы не знали названий этих растений, зато умели выбрать хорошие – со множеством семян. Особо привлекали наше внимание цветастые пушистые растения. Из молодых цветов срывались наиболее яркие и колючие, но из-за присущей им плотности их было сложнее задействовать. Правильный выбор приходил с практикой. Несмотря на то что первую половину детства моя сестра провела в окрестностях города, позднее она быстро приобрела нужный опыт и пользовалась этим, хорошо зная мою доверчивость. Она выбирала себе «оружие», просила меня позволить ей положить его мне на язык, пожевать зубами и закрыть глаза, если хочешь понять, что значит летать. А затем, если травинка лежала правильно и ощущения полета постепенно нарастали, она вытягивала стебель у меня изо рта и хихикала, когда я чувствовала, как жесткие сухие семена лопаются у меня во рту.

Открыв глаза, я видела, как она заливается от смеха, глядя на меня выплевывающую кажущиеся нескончаемыми семена, набившие мне рот. Новый мир ощущений, оставшийся у меня на языке.

Мне знакомы все эти трюки, потому что я постоянно страдала от них и мне редко удавалось проделать нечто подобное в ответ: я пыталась заставить Ханну пожевать траву, но она прекрасно знала, чего я добиваюсь. Будучи самой младшей из сестер, родившейся в городе, я стала идеальным объектом для таких школьных шалостей, когда мы переехали в деревню.

Тем не менее я быстро научилась ориентироваться в полях и на заросших тропинках вокруг нашего деревенского дома, познавая разнообразный мир лесополосы и цикл роста зерновых культур. Не формально, с точными названиями растений и представлением о сельском хозяйстве, а просто как данность. Здесь пересекались линии жизни и смерти – в этом конгломерате природных артерий. Лягушачью икру приносили в школу в банках, а неоперившихся птенчиков, выпавших из гнезда, внимательно рассматривали во дворе: глаза у них были большие и слепые. По полям носились кролики. Если кто-то находил барсука, то его клали у дороги, перевернутым кверху брюхом и раздувшимся трагикомично от своих собственных вонючих газов.

А еще мы познавали законы жизни отдельных растений. Из желудей вырастали дубы, из ореха каштан – дерево каштан, по крайней мере из тех каштанов, которые не мариновали и не запекали в духовке. Несмотря на все наши розыгрыши, мы знали, что крапива сильно обжигает и ее нельзя использовать для игр. Неприятные ощущения от зудящих волдырей, появляющихся от крапивы, можно было снять только щавелем, прохлада которого успокаивает, если потереть им детские ножки.

Зеленое лекарство сочится между пальцами, и скрученные листья прилипают к потным ладошкам.

И все равно большая часть нашей жизни проходила в помещении. Ведь даже если деревня сохраняла свои традиции – запекание на вертеле целой свиньи, игра с овечьими мочевыми пузырями или жесткая конкуренция на продуктовых ярмарках. – я все равно оставалась ребенком девяностых, таким же прельщенным технологиями и зовом сирен будущего, как все остальные. Во мне еще живо воспоминание о программе Windows 95, установленной на компьютерах в нашей школе, а также о том, как несколько лет спустя мы получили доступ к Интернету. Жизнь в онлайн словно приливной волной накрыла наше поколение, и все равно лишь немногие могли тогда предсказать ее будущее.

Будучи подростком, я чувствовала некую ограниченность и замкнутость, живя в сельской местности. Огромное пространство – и никакой возможности выбраться из него. Я скучала по городу, по Лондону, тротуарам и улицам, ощущению опасности и разгульного веселья, примешанного к тревоге, что не заметишь летящую на большой скорости машину на неосвещенной улочке. Меня подавляла деревенская тишина, бескрайнее небо и подчас сосредоточенность только на собственном интересе. Меж тем родители и учителя интересовались, кем мы хотим быть, подстегивая нас к достойному выбору, то есть найти свое призвание, профессию, сделать карьеру. Мы во всем подражали им, воодушевленные необходимостью и страстным желанием выбрать свое будущее. Я решила стать журналистом – тем, кто превращал игру в свое ремесло. Мне хотелось видеть мои статьи опубликованными в печати. И поэтому я покинула родные места, путешествуя по крупным городам. Я вообще не думала о растениях, как и о смене времен года; все оставалось в прошлом, пока вдруг не поняла, как сильно я по ним скучаю.

Впервые особый интерес к растениям появился у меня лет в двадцать – двадцать пять, и это стало началом моего увлекательного путешествия в мир природы. В этом не было ничего показного. В любом случае я ни с кем не делилась своим секретом. Пристрастие к садоводству считалось тогда чем-то странным и старомодным, любимым занятием пожилых людей и зануд.

Неподдельное удовольствие испытываешь ты, обнаружив новый побег или неразвернувшийся листик или открыв дверцу сушилки и увидев десяток проросших семян, появившихся по краям камеры. Подобное ощущение не передашь никакой фотографией, ни одним кадром из череды стандартных для новостной ленты в Фейсбуке миллениала: ни любительскими снимками из ночного клуба, например Хакни Уик, ни видами туристического Будапешта.

Но в любом случае я не до конца понимала, почему мне это нравится. С детства я не была приучена возиться в саду, раньше я никогда не проявляла интереса к изучению ботаники или желания посещать скверы и общественные сады. Все «прелести» садоводства – старомодный дизайн, соответствующие знания и некоторая чопорность – оставляли меня равнодушной. Я знала одно – это дарит мне истинное наслаждение, которого не доставляло мне больше ничто: ни яркие огни Лондона, ни модные вечеринки, ни глянцевые журналы. Наслаждаться растениями означало задавать десятки волнующих тебя вопросов о том, почему они тебя завораживают. Я хотела знать ответ на них. Во всем этом был какой-то безмолвный невысказанный вызов, который не требовал внешнего выражения, являясь исключительно прерогативой моего собственного ума. В отличие от других, более явных, призывных стимулов, с которыми я столкнулась на тот момент в своей жизни (добиться лучших оценок, получить диплом, найти идеальную работу, сколотить группу друзей, с которыми можно было весело провести время так, чтобы затем похвастаться этим в соцсетях), у меня не было твердого намерения заняться садоводством. Та степень усилий, которую ты вкладываешь в свою работу, реально влияла на конечный результат. Но понять причинно-следственные отношения было непросто: они определялись теми моментами, которые не поддавались моему контролю. Для того, кто очень долгое время пытался выстраивать все в нужном направлении, это выглядело как пленительный магический фокус.

Подобно миллионам других людей, я переехала в Лондон в поисках работы. Там я хорошо адаптировалась, обрела комфорт среди шума и анонимности и нашла прелесть в постоянных переменах.

Но город – то пространство, которое люди создали вынужденно, а в итоге в нем стало трудно жить. Здесь мало места для размышлений.

Город меняет наши приоритеты, заставляет нас конкурировать друг с другом в областях, которые прежде не имели для нас никакой ценности: в плане нашего дохода и мест отдыха. В настоящее время, как никогда, большинство людей предпочитает жить в городах. Поколение миллениалов – то, к которому принадлежу я, – наводнило эти серые пространства из стекла и стали, обрекло себя на жизнь в скудных жилищах, требуя работы в потрепанных кризисом отраслях. Мы пытались стряхнуть с себя ожидания, навязанные нашими родителями, одновременно изучая новые способы жить. Мы хотели создавать вещи, а не владеть ими, даже когда дело касалось покупки квартиры. Мы карабкались по карьерным лестницам, сулившим нам постоянно и быстро меняющееся будущее, что невозможно предсказать. Мы пытались быть одновременно всем, научились хорошо притворяться, даже если нам казалось, что мы все провалили.

Нас изолировали от природы, с которой мы делили общее жизненное пространство. Мы росли, не ведая растений, не подозревая о силе и предназначении цветов, кустарников и деревьев, которые мы уже разучились различать. И здесь мы не были первыми: на протяжении многих поколений люди покидали свои родные деревенские места, где провели детство, ради заманчивой роскоши городской жизни. В итоге земля призывает нас вернуться обратно. И вдруг мы обнаружили, что стремимся туда, в это восстанавливающее силы зеленое пространство. Мы пренебрегаем законом и догмой, выращивая что-то на земле, которая нам не принадлежит, заставляя приглушенную красоту успокаивать не только свое сердце, но и сердца широких масс. С целью смягчения последствий промышленной революции, с ее копотью и смогом, викторианские власти начали выделять места под парки, чтобы люди могли дышать их зелеными легкими, так как их собственные были забиты копотью. Позднее, когда бурный темп века изобретений оставил своих детей потрепанными и поношенными, именно в области садового дизайна зародились наиболее передовые творческие идеи, которые помогли нащупать новые свободы.

Где наше место среди этих поколений? Какие аспекты нашей затворнической жизни сформировали наши умы, наши потребности и желания? Я внезапно ощутила, что скучаю по хрустящему вкусу тех неожиданных семян травы на зубах.

Мне снова захотелось испытать давно забытое удивление от их вкуса на языке, нечто реальное – и не важно, насколько грубое. Я искала простора, не обязательно в том пространстве, где я жила, – так как город велик и полон разных чудес не меньше, чем разочарований, – но широты своего мышления. Когда я стояла тогда на тротуаре в течение нескольких минут, глядя на ромашки, пока люди быстро проходили мимо, я ощутила голод. Голод по тому проникновению, по тому воображению, которые позволяли превратить историю с липушником в розыгрыш, спелую сочную ягоду ежевики – в перекус на бегу с испачканными, словно чернилами, пальцами, а лист щавеля – в лекарство. Казалось, что если только я смогу разобраться в жизнедеятельности этих растений, понять, что заставляет их цвести и увядать, то мне удастся по-новому взглянуть на жизнь.

Июнь

Рис.1 В саду моей души. Как любовь к растениям способна изменить жизнь и исцелить душу

Приход лета в город по силе воздействия равен тому же мощному природному импульсу, который его порождает. Кирпичные стены пропитываются долгожданным солнцем, асфальт плавится под его лучами. Мы потеем, укутавшись по привычке в свои теплые пальто. Гигантская ладонь накрыла нас всех, и мы празднуем это событие, массово выходя на улицы, отправляясь в сады и парки, чтобы открыть баночки с напитками с миллионом шипящих пузырьков. Мы знаем, жара продлится недолго.

Людям свойственно забывать, каким сырым и дождливым может выдаться июнь. Солнечный уикенд в начале месяца, часто именуемый в ряде газет волной тепла, знаменует собой открытие летнего сезона, даже несмотря на то, что солнцестояния – самой верхней точки между светом и тьмой – ждать еще несколько недель. Но затем последует дождь. Так всегда бывает. Это сочетание удивительного «пузыря» жары и разгоняющегося журчания настойчивого дождя обеспечивает рост растений.

Потому что июнь – переходный месяц, пауза между многообещающей весной и благодатным летом в самый его разгар. В июне все растет, тянется ввысь на грани буйных перемен. С земли поднимается алтей розовый, краснея на бордюрах. Дороги, вдоль которых посажены деревья, как будто сжимаются, по мере того как ветви распухают от листвы. Трава становится такой сочной и манящей, что так и хочется зарыться в нее. Розы распускаются, источая нежность и аромат, но в любой момент готовые отяжелеть от дождя. Вокруг так много почек, что после ветра и дождя часть из них оказывается на тротуарах, взрываясь под ногами прохожих. Повсюду зелень, все кипит, бурлит и горит желанием – полное ощущение зарождающейся жизни. Близится летнее солнцестояние – время, когда день пойдет на убыль. И это изменит ход суток, которые мы заполняем привычными каждодневными заботами.

Какое-то время моя жизнь была стабильной. Уже третье лето подряд я жила в одном и том же доме. Квартира несла отпечаток смены времен года, так как из ее окон открывался панорамный вид на город с пятого этажа дома, стоявшего на вершине холма, так что, сидя за обеденным столом, можно было наблюдать и рассвет, и закат. Зимой окна квартиры запотевали, и конденсат струился по стеклам, впуская внутрь слабые лучи рассветного солнца, а вода образовывала лужицы на подоконниках. Сильные ветра сотрясали ее. А в летнюю жару мы открывали настежь окна на весь день и закрывали их, только когда вечерние тени начинали вырисовываться на розовеющих стенах. Свежий порывистый ветер проносился по коридору, хлопая дверьми и нарушая спокойствие дома.

Это был наш корабль, а мы с Джошем на нем – капитанами. Сверкающий белый дом, иногда казавшийся слишком «взрослым» для тех вещей, которые мы накопили вместе; слишком «отполированным» для того, что связывало нас: приключения и желание.

Мы влюбились друг в друга пятью годами ранее, летом, во время ланча, гуляя в парке и вдоль Темзы. Прошло несколько долгих теплых недель, прежде чем мы впервые поцеловались – спустя пару минут после полуночи, рядом со львами на Трафальгарской площади. Он был еще одним «источником» в новом одиноком районе Лондона, из которого я пила, – горький, освежающий и аппетитный. После этого мы были почти неразлучны, вступив в близкие отношения и даже не догадываясь о том, что мы за личности. Мы узнавали друг друга – двадцатилетние сверстники. Спокойный и вдумчивый на фоне моей стремительной безалаберности, он демонстрировал мне ту степень заботы, которой я не видела ни от кого прежде. Я же, в свою очередь, пыталась вытащить его из плотного периметра его зоны комфорта.

Наша любовь взрослела вместе с нами – любовь, что расцветает ярко на зыбкой почве, укореняясь меж трещин юности, и продолжает расти, несмотря на капризы погоды.

Мы были неразлучны, даже в болезнях и недомоганиях. Мы научились ставить интересы партнера выше своих собственных, даже когда это трудно. Мы напряженно трудились над ней – нашей любовью. «Шили» ее вместе – из бескомпромиссной поддержки и взаимопонимания, – продолжая работать над собой, даже когда все было идеально. Наши жизни крепко переплелись, как это часто бывает у любящих людей. Человеческое оригами. Мы овладели этим искусством.

Со временем нам начало казаться, что мы становимся непохожими на самих себя. Нас объединяли общие амбиции и стремление сделать удачную карьеру в жизни, а также желание сохранить созданное совместными усилиями, подобное концептуальным находкам Эшера или закрученным историям, которые можно было сокращать до закодированных фрагментов. Как мы упивались этим тайным, похожим на снежный шар миром, закрытым для всех остальных. Никогда прежде я не сталкивалась с человеком, который бы беспокоился по поводу разных вещей больше, чем я. Он научил меня быть свободной и естественной так, как не удавалось никому другому. Но в то же время мне никогда не встречался человек столь неустанно опекающий меня, столь сильный в приверженности своим моральным принципам, бескомпромиссный в своем понимании правильного и неправильного и быстро мыслящий. Мне очень нравилось, что он так медленно раскрывается для меня; что процесс узнавания его внутреннего мира напоминает познание некой непростой тайны. А потому, когда мы возмужали раньше всех остальных, это уже казалось не столь важным: ведь я взрослела вместе с ним.

Наша квартира знаменовала собой некую ступень, серьезность намерений, закрепленных официальной сделкой и мудреной юридической терминологией. Оставалось только покончить с формальностями. Мы оказались среди самых больших везунчиков, очень немногих миллениалов, владевших недвижимостью – к тому же в Лондоне. Среди тех, кто своим примером опровергал жуткие газетные заголовки благодаря сочетанию нескольких факторов – наследству, щедрости других людей и собственной не по возрасту зрелости. Несмотря на то что наш дом был кирпичный, я относилась к этой квартире как к хрупкой яичной скорлупе – драгоценной и зачастую экстравагантной оправе для нашей зарождающейся совместной жизни. И больше – как к новой игрушке, дарованной нам свыше, чем как к пространству для жизни.

Мы попытались создать жилище, которое приглушило бы даже нашу молодежную пресыщенность комфортом или копировало картинки Интернет-сервиса Pinterest и сети Freecycle.

Со временем новизна места угасла. Мы жили здесь обычной жизнью: готовили сэндвичи, чистили зубы. Брали к себе квартирантов, чтобы вместе оплачивать счета. И тогда я начала расширять границы нашего жилища, устанавливая связь с внешним миром – через балконную дверь.

Балкон был моей любимой частью квартиры. Я наслаждалась его миниатюрностью – менее четырех метров в длину, чуть больше одного метра в ширину, с потрепанными временем дверцами в виде стеклянных панелей, причем настолько маленькими, что гости, выходившие на балкон, обычно с нервным смешком комментировали, что могут и застрять в дверях.

Как только я впервые прошла сквозь двери, то чуть не задохнулась от ощущения свободы: видеть небо и наслаждаться им. Это означало для меня правильно дышать. Я почувствовала, что мои легкие увеличились в объеме.

Постепенно я начала осваивать это пространство и обнаружила, что провожу все больше времени там, на этой маленькой небесной платформе. Я хотела привнести жизнь в то место, где было так ветрено и неспокойно. И начала с трав – мяты, чабреца и шалфея, – разместив их в отдельные банки из-под томатной пасты, выброшенные у ближайшей пиццерии. В течение нескольких недель я заливала водой их слабые корни. К тому времени у меня выработалась привычка выходить из дома ранним воскресным утром, направляясь на цветочный рынок, расположенный на Колумбия-роуд, с банкнотой в 20 фунтов. Я упаковывала приглянувшиеся мне растения в пакеты и отправлялась на электричке домой, стараясь не повредить их. Растения из супермаркетов Сейнсбери и Лидл шли в комплекте с садовым рыхлителем. Некоторые из растений погибали, другие же меня удивляли. Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, что, прежде чем поливать растения, следует пощупать почву, чтобы знать, хотят ли они пить или нет. Вместо этого я просто лила «жидкую любовь» на уже напитанные влагой корни. Я подвергала еще нежные молодые растения воздействию разрушительных ветров. Я воспринимала высоту своих растений, пусть даже несущественную, скорее как триумф, а не как проявление их отчаянной потребности в свете или подкормке.

А когда мои растения давали стрелку (начинали цвести, чтобы дать семя в последнем приступе энергии, перед тем как преждевременно погибнуть), я оставляла их цвести, испытывая смесь любопытства и гордости. И некоторые из них были оправданно красивыми. Даже сейчас я позволяю рукколе свободно и радостно давать стрелку: ее хрупкие, похожие на мельницу белые цветки – одни из моих самых любимых. Перед тем как они начнут отцветать, я срезаю их и добавляю в салат, смакуя новизну их мягкого орехового аромата.

Проводя свое детство в деревне с дедушкой и бабушкой, у которых были теплицы и огород и которые находили утешение в том, что нарушали свои высокие моральные принципы, срезая черенки растений в национальных парках, я не проявляла никакого интереса к садоводству вплоть до настоящего момента.

Нельзя сказать, что меня не тянуло к природе: все свое детство я провела, катаясь на велосипедах, бегая по полям и строя шалаши. Но были еще книги, которые хотелось прочитать, и рисунки, которые надо было нарисовать, мимолетные увлечения разными фенечками и занятия танцами. В семь лет мне выписали очки, и я покорно носила их, не снимая. Я была настолько малообщительным ребенком, что мама грозилась перевезти нас всех в квартиру без сада, пока наконец я не начала выходить во двор.

Когда пару десятилетий спустя семена интереса начали прорастать во мне, садоводство еще не стало моим любимым занятием. Поначалу это казалось неким самым беспомощным проявлением бунта: никакого намека на пристрастие к наркотикам или сексу – исключительно земля. Не было ни ночных клубов, ни бранчей, ни длинных выходных в Копенгагене или отпуска с друзьями на Кох-Самуи. Предполагалось, что люди моего возраста должны заниматься всем, и притом одновременно, – путешествовать, творчески трудиться, зажигать на вечеринках, выглядеть хорошо и спать друг с другом, произвольно чередуя партнеров. Но выращивание растений никогда не входило в список предписанных обществом видов деятельности.

Да и зачем? Земля у нас под ногами была чем-то инородным, незнакомым, тем, от чего следовало оттолкнуться, чтобы стартовать в головокружительные стратосферы пост-миллениумных обещаний. Нас воспитывали родители, ставшие свидетелями процесса роста популярности супермаркетов. Тех из нас, кто родился в последние десятилетия двадцатого века, отделяло два поколения от тех, кто жил ради вкусной еды и удовольствия.

Палисадники в девяностых годах уже не возделывали – их мостили. Комнатные растения заменили искусственные цветы и ароматические смеси. Зимние сады, укрытия для велосипедов и бесконечные метры веранды заняли те пространства, где прежде стояли теплицы.

Мы изучили основы ведения домашнего хозяйства – как готовить, убирать и находить выброшенную антикварную мебель, – а то, как ухаживать за живыми существами за пределами дома, отошло на второй план. Растений было избыточное количество. Но даже в сельской местности они служили лишь фоном. Я страстно жаждала асфальта, и шума, и свободы, выражавшейся в расположенном в пешей доступности от дома круглосуточном винном магазине. И я это обрела. Сначала в Ньюкасле, а затем – на короткое время – в Нью-Йорке и, наконец, в Лондоне, где я, похоже, какое-то время еще задержусь.

И все же я потихоньку начала выращивать растения. К июню жасмин робко пополз по водосточной трубе, а фиолетовый базилик раскрыл листья, несмотря на тенистый уголок. Зацвел цукини, все еще сидевший в горшочке для рассады, – пусть даже вскоре после этого его скудные листья покрыла похожая на оперение россыпь мучнистой росы (кабачки, подобно большинству видов овощей, нуждаются в максимуме пространства и подкормки, а я не давала им ни того, ни другого). Душистый горошек, который я приобрела в виде семян в магазине товаров «Все за фунт», получил нужные подпорки. Он никогда не цвел, но, оглядываясь назад, можно сказать, что это не было таким уж плохим достижением, учитывая, насколько капризно данное растение в плане всхожести. Недавно я почувствовала себя необъяснимо отстраненной по отношению к той жизни, что веду. Подобно роботу, я выполняла те действия, которых от меня ждут. Развлечения, работа, любовь – все это было как-то приглушенно. А среди растений я ощущала настоящий восторг – в каждом раскрывавшемся листике, в каждом побеге, проклевывающемся из земли.

Я занималась садоводством с энтузиазмом, подогреваемым любопытством, своими маленькими успехами и сокрушительными провалами. У меня не было денег, которые я могла бы вкладывать в свои эксперименты, поэтому я «шакалила». Я выставляла на поддонах горшки с однолетними растениями, используя мешанину из добытых мной контейнеров: деревянных подносов, банок из-под масла, подобранных мной у индийских ресторанов, и остатков пластиковых горшков, украденных незаметно у питомников.

Во второе лето я сделала так, что посаженный мной душистый горошек карабкался по уродливому вигваму, который я соорудила из старого куска дерева, найденного в парке, и веревки. К третьей весне я использовала ту же самую веревку, чтобы закрепить часть проволочной сетки, идущей по кирпичной стене квартиры, дав возможность разрастись вверх моим тогдашним посадкам.

И я действительно угадала, что они разрастутся вверх, даже несмотря на то, что зачастую они были довольно слабыми. Мне еще предстояло многое узнать об удобрениях, о жажде, от которой страдает контейнерный сад, или о достоинствах хорошей подкормки. А пока что я только схватывала самые основы – освещение, укрытие, пространство, – учась на собственных ошибках и благодаря разным противоречивым сведениям, почерпнутым из Интернета. Я жаждала вырастить все сразу, ощущая тонкие границы природы, лишь когда наталкивалась на них: свекла листовая плохо растет в маленьком контейнере, но если подсеять в ее ряды весь пакетик с горчичным семенем и с оптимистичным настроем использовать повторно компост, то да, через два сезона появятся листья.

Мои знания накапливались постепенно, словно слой пыли, – я даже не осознавала и не оценивала их. Просто на следующий день их становилось больше. Они менялись и пополнялись, варьируясь в зависимости от времени года, – обретенные на волне успеха и приглушенные в случае поражения, но никогда не ослабевающие. И мой энтузиазм рос вместе с ними.

Меня неосознанно влекло на балкон, к тому, что там росло. Годами мои питомцы оставались больше серыми, чем зелеными, но среди этой разношерстной коллекции горшков, ванночек и консервных банок жили живые существа, которые существовали где-то посередине между ботаникой и моим чутким контролем. Я, бывало, задерживалась у балконной двери, касаясь лбом стекла и оставаясь в таком положении до тех пор, пока – в холодный период – своим дыханием не затуманивала собственное отражение. Джош спрашивал у меня в таких случаях, что я делаю, и я всегда отвечала ему одинаково: «Просто смотрю».

Здесь, в квартире, было сосредоточено для меня все очарование, но балкон всегда оставался моим пространством. Другие, включая Джоша, иногда выходили туда в носках (на этот случай я держала у двери замызганную пару шлепанцев, которую до сих пор отказываюсь выбрасывать) и не знали, куда встать, в какую сторону смотреть и вообще куда себя деть.

Я постепенно выращивала для себя кокон, даже не понимая зачем.

Меж тем внутри наше жилище все явственнее становилось территорией Джоша. Я могла без конца наводить порядок. Это стало моим ежедневным ритуалом, так как я пыталась внушить партнеру свое чувство порядка в пространстве, которое разделяли два человека. Обычно я проводила утренние часы выходных дней, вычищая углы нашего жилища, отчаянно стремясь поддерживать его красоту.

У нас постоянно возникали приступы безудержного веселья – веселья того рода, что рождено годами близкого знакомства; час дикой истерики, вызванной откровенной глупостью. Но комнаты, где мы обитали, также могли стать молчаливым местом битвы, где стратегии оппонента диктовались чистой банальностью: туфли не на том месте или так и не выброшенные трехдневной давности газеты. В такие моменты, когда каждый из нас становился придирчивым и раздражительным, наша квартира ощущалась словно гнездо, свитое на вершине того самого холма и вобравшего в себя через свои окна весь Лондон. Своеобразная клетка. Я выглядывала из окна, смотря на реку, на восток, где мы прежде жили и где до сих пор оставались мои друзья, и задавалась вопросом, чего я себя лишила и от чего отказалась.

Я силилась понять это – свое чувство разочарования. Странное одиночество, возникающее, когда живешь в такой близости с другими людьми, наблюдая за их жизненным потоком через окна. Я сделала все, что мне следовало сделать.

Работала с упорным рвением, привитым нашему поколению, которое с детства нацеливали на «образование, образование, образование». Мы были вымуштрованы экзаменационной системой, что превращала успех в обычное явление с почти идеальными оценками и научными степенями. А впереди ждала биржа труда, которая требовала месяцы неоплаченной работы в обмен на слабый намек на обещание в будущем стабильной работы. Я быстро прошла все это, занимаясь всем сразу, в том числе журналистикой, – и все в надежде сделать карьеру, выражавшуюся авторскими статьями в газетах и журналах, которые уже никто не покупал. В надежде осуществить почти абсурдную мечту – жить за счет сочинительства.

Работа появилась – в свое время. Я стала помощником редактора в волнующе новом проекте, где меня встретили новым лэптопом и смартфоном, который протянул странные, невидимые щупальца между мной и офисом. К двадцати четырем годам я обрела тот род занятий, которым можно было похвастаться на вечеринках, – писала о поп-культуре для широкополосной газеты – что было во многих смыслах реализацией надежд, которые проклюнулись у меня десятью годами ранее. Когда все было хорошо, я ощущала, словно летаю: ходила на вечеринки и фестивали, писала о них и получала жалованье за свое мнение «постороннего». Но то была плата за мои постоянные упорные попытки доказывать свою состоятельность снова и снова и вынужденность проглатывать небрежный отказ, когда я этого не делала. Своим товарищам я это доказала. Для всех сотрудников в офисе я была неопытным и не успевшим пресытиться новичком.

Вся эта гонка – начиная с детских лет, в школе, университете и во время дипломной практики – привела меня в итоге к тому, что я днями просиживала за столом. Чашки чая и перекус над клавиатурой и постепенный подъем ставки заработной платы, позволявший мне выживать, а не жить в городе, который могли себе достойно позволить только очень богатые люди. Голод, подталкивавший меня к действиям, изменился и поутих: мне либо удавалось написать свои комментарии под фотографией, либо получить авторскую колонку или подготовить рекламную статью на первой полосе, либо же я чувствовала, что никогда ничего не получу.

Работа стала лишь источником денег для оплаты отпусков, и мы все больше этим пользовались – это была ежедневная битва с переполненной входящей почтой.

Я растеряла свои амбиции где-то между столовой и клавиатурой. Во всяком случае, я перестала так уж сильно волноваться по этому поводу.

Лондон уже не был для меня священным Граалем в сравнении со всеми остальными местами, где мне в итоге приходилось работать. Я суетливо бегала между работой и пабом, мероприятием и домом, осознавая весь этот масштаб, только когда пересекала Темзу и смотрела на яркие огни города. Позднее я обнаружила, что часами зависаю на диване, смотря всякую чушь, что показывали на Netflix, и заполняю этим свои вечера, автоматически отслеживая серию за серией. Чувство одиночества пульсировало во мне, как стук сердца, и мне казалось, что это единственная вещь, которой я не могла поделиться ни с кем.

Пока мои друзья ходили на вечеринки или на свидания или также смотрели Netflix по другим ноутбукам, на других диванах, в других частях города, я погружалась в эти придуманные мной жизни, проносящиеся у меня перед глазами, отстукивала сообщения в Twitter, WhatsApp и в Instagram, так что единственными часами, когда меня не было у освещенного экрана, были часы сна.

Возможно, это было неизбежно. Мое поколение, выросшее на футболках Global Hypercolor и «Гладиаторах», побуждали активнее жить онлайн, а не на улице. Игровые устройства Game Boy и PlayStation, Nokia2210 и подростковые годы, проведенные в серфинге по MSN. Все это были заманчивые, обрамленные в пластик ловушки для первых британских тинейджеров, обитавших в киберпространстве, и последние вещи, без которых можно было обойтись. Сидя дома, мы учились печатать вслепую и качать музыку в торренте, наращивая свои потребности в мгновенном получении любого турборежима передачи данных. Заполненная помехами песня модема, повторяемая при каждом звонке телефона, испарилась, когда широкополосная сеть достигла провинции. Я узнала, что поступила в университет, благодаря полученному по электронной почте письму от UCAS[1] еще до того, как мне удалось получить высшие оценки в школе.

Время, проведенное за компьютером, – особое, искаженное время. В Twitter новости появляются в течение считаных минут, люди в Instagram то и дело «перемещаются» из одной страны в другую. Во время работы я безмолвно соперничаю с другими людьми из других медиакомпаний за право первым вскрыть онлайн крупицу информации из мира развлечений. Все должно быть сделано быстро и на опережение. Тот факт, что мы учились в университете без смартфонов и Wi-Fi, стал впоследствии некой прикольной шуткой, как если бы мы телепортировались из мрачного Средневековья прямо под яркие лучи наших гаджетов. Подобная скорость повлекла за собой многие другие вещи: к своим примерно двадцати пяти годам мне удалось обрести явную идиллию (хороший бойфренд, симпатичный дом, достойный Instagram отпуск), причем я даже не осознавала до конца, насколько мне реально чертовски повезло.

Такое ощущение, словно я плыла в странном, случайном легком сне, хоть и счастливо. Мой «лот» и вправду оказался хорошим. У нас с Джошем сложились трогательные и непринужденные отношения, позволявшие каждому иметь свои интересы, отличные от интересов партнера.

Я копошилась в своих растениях под его ласковыми насмешками и точно так же пренебрежительно относилась к его загадочным привязанностям. Меня распирала уверенность в собственных силах, которая напрочь заглушала любые предупреждающие сигналы. Я была уверена в нашем будущем, в том, что наши жизни будут переплетаться и сосуществовать. Ведь Джош был совсем рядом – и так будет всегда. Со временем мы пристрастились к вещам, свойственным гораздо более взрослым, стабильным парам: подписка на газеты, дальние перелеты, какие-то предметы мебели, которые мы сберегли и сохранили, лелея. Мы шутили по поводу того, какими станем в старости. Я чувствовала себя настолько защищенной в этих отношениях, в нем. Мы были, по моему мнению, неопровержимой надежностью. Дни жизни и недели работы могли пробуксовывать или лететь с грохотом. За ходом времени я привыкла следить, смотря на небо. Из квартиры открывался вид на район от Баттерси до Кэнэри-Уорф-Тауэр – все в промежутке казалось маленьким на фоне сверкающего Осколка. Но даже это преуменьшалось в своих размерах под нарисованными небесами, менявшимися с каждой уходящей минутой. Облака густели, а цвета беззвучно переливались, несмотря на точку обзора наблюдающего. Я научилась видеть, как солнце совершает свое поступательное движение за горизонт каждый день, ловя моменты рассвета и заката. Процесс наблюдения за небом с балкона, с потерей многих часов, которые могла бы потратить на раскрытие разных маленьких тайн, позволил мне поместить свою крошечную часть себя внутрь невероятно громадной системы, той, что не поддавалась моему контролю.

Утром все это рассыпалось, небо было чистым, глубокого синего цвета. Я смотрела на него, бездумно отправляя в рот ложку за ложкой кукурузных хлопьев, когда в комнату вошел Джош и сказал, что хочет сделать паузу, что нам обоим полезно взять паузу. Несколькими минутами ранее я высвободилась из его сонных объятий. Подобные события всегда выглядят абсурдно.

Я не могла осмыслить их, не хотела. Возможно, он пытался мне все объяснить, но я не могу вспомнить, что было сказано тогда. До меня долетали лишь обрывки каких-то фраз, словно он говорил под водой. Хлопья размякли в миске, медленно опрокидываясь под нахлестывающими волнами молока. Я чувствовала, что меня саму накрывает волной от всего происходящего. Когда я наконец «вынырнула», оставалось последнее предложение: «Мне кажется, я разлюбил тебя».

Следующие несколько часов разворачивались, как оберточная бумага. Всей своей душой я хотела рухнуть на землю, чтобы события этого дня и последующих развивались сами по себе, до тех пор, пока не закончится это жуткое хождение по мукам. Но мое внутреннее естество поддерживалось на плаву решимостью функционировать так, словно бы ничего не произошло. Свойственное моему поколению стремление отстаивать открытость, возможность говорить обо всех своих тревогах и психологическом состоянии существовало преимущественно онлайн. Побудительная потребность появиться внезапно, сделать свою работу и уйти поздно с улыбкой на лице укоренилась в нас несравнимо лучше. Оставались какие-то чисто бытовые вопросы, которыми нужно было заниматься, и мне пришлось каким-то образом жить со всем этим ужасом – стоя под душем, я ревела в голос от гнева и растерянности, позволяя себе несколько минут слабости, после чего я делала веселое, неунывающее лицо. И эту маску я носила весь следующий год.

Я не осмеливалась признаться себе в том, что произошло. Это расширило бы трещину, которую в данном случае я бы не знала, как закрыть. Мне приходилось сочетать официальную мину cо спасительным невозмутимым лицом хозяйки, принимающей гостей. Каждый раз, когда кто-то из моих коллег спрашивал меня о бойфренде, с которым я делила кров, мне приходилось притворяться, что он только что ушел. А в моей голове громко пульсировала кровь. Во время ланча мы ходили в ближайший паб через дорогу, и пока другие возились с майонезом и вилками, я чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Я сглатывала их, надеясь, что никто этого не заметил. Внутри я испытывала панику. Было ощущение, словно моя жизнь рухнула с обрыва, рассыпалась по земле, а я просто смотрела на все это, зная, что мне неоткуда ждать помощи. Мысль о том, что он больше никогда не зайдет в комнату и не скажет мне «привет», была невыносимой.

Было еще светло, когда он вернулся, чтобы собрать маленький чемодан и уйти. Я поняла, что меня не так сильно любили, как я думала, – даже самое короткое время. Мы путаным образом пришли к решению не контактировать друг с другом, чтобы дать помочь определиться, захочет ли он – в случае если сможет – вернуться.

Когда я не чувствовала страха, я объясняла это неким порывом, маленьким кризисом, необходимым подводным камнем в богатой мозаике жизни, которая станет в будущем нашей общей жизнью. Возможно, по прошествии нескольких лет мы бы вспоминали данный эпизод, острили по этому поводу во время ужина с друзьями, закатывая глаза. Казалось, что именно так и будет. Это, конечно же, было логичнее, чем просто полный крах. Ведь это всего лишь пауза, после которой мы воссоединимся и станем еще более крепкой и счастливой парой.

Но именно подобного рода отрицание привело к тому, что уход Джоша стал для меня полной неожиданностью. В своей решимости быть всем сразу – известной журналисткой, разносторонней и гармоничной девушкой двадцати с чем-то лет, приятным участником совместных вечеринок, обожаемой лучшей подругой, еще более крутой девушкой своего молодого человека – я даже не допускала мысли, что часть всего этого не работала, что невозможно быть всем этим одновременно. То, что мы имели, хорошо выглядело на бумаге, выглядело в соответствии с теми желаниями, к которым мы были приучены с детства. И когда все в итоге оказалось неправильным, я спокойно решила принять тот факт, что именно так и должно быть. Пока Джош бился над пониманием границ наших отношений и все более резко очерчивающегося будущего – которое, как я думала, у нас есть, – я спокойно игнорировала реальность.

К следующему утру небо заволокло. Появились грозовые тучи, в окна забарабанил дождь. Я проснулась одна в постели, чувствуя лишь полную пустоту. Телефон молчал. Я жаждала найти в нем сообщение от него со словами, что все это было ужасной ошибкой.

Мы всегда живо, эмоционально общались с ним по телефону. Просыпаться, чтобы ответить на текстовые сообщения, стало для меня привычкой еще с подросткового возраста. Со временем это трансформировалось в то, что ты уже просыпаешься с кем-то рядом, а потом остаются только теплые простыни, когда человек вышел в соседнюю комнату, потому что там Wi-Fi лучше. Тишина была невыносимой.

Июнь постепенно становился холодным и промозглым, и время потекло еще медленнее – гнетущее время. Эта неопределенность – вернется ли он ко мне или меня бросят на произвол судьбы – была для меня мучительной, несмотря на то что я то и дело пыталась ее решить, прокручивая в голове бесконечные разнообразные сценарии, где единственным удовлетворяющим меня вариантом было фантастическое возвращение к исходному моменту, как если бы ничего не произошло. Я вынашивала планы покинуть страну, не способная рассматривать жизнь в Лондоне без него. Я просто хотела знать, что произойдет, даже если я загляну в расщелину разрыва и представлю себе, как будут разворачиваться события в обозримом будущем: пустые комнаты и диваны, тихие комнаты с подселением, бессмысленные вечера, заканчивающиеся слезами, сожаление и еще больше одиночества, которое разрывало мне мозг.

Потому что никто не знал меня так, как Джош. Мне посчастливилось иметь прекрасных друзей, но я уже давно научилась не слишком откровенничать с ними, конечно же, в том, что касалось моих личных отношений. Я была решительно гордым человеком, пронизанным желанием «держать марку». Если мы с Джошем спорили – что со временем стало происходить все чаще и все больше расстраивало меня, – я никому об этом не рассказывала. Это были не те вещи, которыми можно поделиться в сети или урезать до коротких сообщений на WhatsApp.

С годами я научилась разделять личное и публичное пространство. В определенном смысле его предпочтительная версия относительно меня отличалась от той, какой я была с друзьями: более спокойной, более вдумчивой, менее небрежной и приводящей в замешательство. Он заставлял меня чувствовать себя лучше, чем я есть на самом деле, – даже если эта женщина не всегда была тем, кем я была в действительности. Когда он ушел, мне показалось, что я рассыпалась на мелкие кусочки и от меня ничего не осталось.

Я винила себя, что позволила случиться этому разрыву и что сама оттолкнула его. Но я была слишком занята другими вещами – уборкой, садоводством, своими текстами, – вместо того чтобы заниматься им. Я обвиняла себя в том, что не давала ему то, в чем он нуждался, и пустила все на самотек. Я думала, как мне стать лучше, чтобы он захотел вернуть меня. Я купила туфли на абсурдно высоких каблуках, стремясь нивелировать разницу в росте между нами; симпатичные платья, потому что обычно он видел меня исключительно в легинсах. Я чувствовала, что смогу измениться, став такой, какую он желал бы видеть. В период этого отчаянного страдания я резко изменилась, стала прагматичной, как будто таким образом могла решить данную проблему.

Меж тем мое самообразование в области садоводства ушло на второй план. Это казалось мне чем-то пустячным. Будущее нашего дома было туманным, с открытым финалом – как и наши отношения. В случае если бы нам пришлось продать квартиру, я бы осталась без балкона. Без балкона у меня не было бы растений. Я не могла себе представить, что выращивание или восхищение ими могло существовать за пределами выставленных мной границ. Мне казалось ненормальным беспокоиться по поводу того, пойдет ли петрушка на семена. И хоть моя любовь к садоводству выросла из простого увлечения, став необходимой и притягательной частью моей жизни, лишь немногие вещи казались привлекательными после нанесенного мне сокрушительного удара в сердце. Без него я потеряла интерес ко всему остальному.

Однако сочетание солнца и влаги опьяняло растения. Скромная – даже строгая – коллекция однолетников и выживающих многолетников, которыми я занималась последние несколько недель, достигла своего апогея. Великолепный фиолетовый побег люпина высился вдоль стены в окружении бакопы. Пена из его лепестков испускала цитрусовый аромат. В углу пурпурная кислица треугольная (Oxalis triangularis) распустила свои нежные цветы, свисавшие с невесомых стеблей. Там были петунии и несколько гербер Джемсона кричащих розовых и пурпурных оттенков. Я подходила к стеклянной двери, упиралась в нее лбом и задумчиво смотрела на растения, не фокусируясь ни на чем конкретно. Неожиданно квартира показалась мне очень большой и очень тихой. Сейчас там не было никого и некому было спросить, что я делаю.

Напряжение от необходимости «держать лицо», сдерживать слезы и просто от усталости давило на лоб, на виски, так что веки отяжелели. Тупая, настойчивая боль. Мне было трудно осмыслять то шоу, которое происходило за дверьми квартиры, или те яркие цвета и новую молодую поросль, крепнущую под проливным дождем. Я регулярно заключала с собой соглашения не плакать, но постоянно нарушала их.

Однако на четвертый день пришло понимание. Я вернулась домой и обнаружила на мокром от дождя балконе мазок новой краски: две пухлые пушистые головки мака раскрылись, демонстрируя свежие, идеально белые, словно выстиранное белье, лепестки. Я глубоко вдохнула их аромат – они стали для меня сюрпризом, сверкая на фоне окружающей тоски и уныния. Даже бутоны, за которыми я внимательно следила в течение нескольких недель – а в случае с отдельными растениями и нескольких месяцев, – удивили меня, когда реально зацвели. Наверно, и вправду это происходит в тиши, когда «спины повернуты, а умы отвлечены».

Не то чтобы я совсем не следила за ними. Но за прошедшие дни я не отслеживала, как раньше, их рост, то, какие бутоны набухли и какие цветы раскрылись. Масштаб моего уныния и полной растерянности из-за ухода Джоша заставлял меня без конца рыться в моих непрошеных мыслях. Я пыталась навести порядок там, где этого сделать было невозможно, осмыслить неожиданное. А здесь находилось нечто совсем маленькое – меньше моей ладони – и непредсказуемое, но в то же время такое настоящее.

Это помогло мне осознать, что растениям все равно и они не переживают по поводу того, влюблена я или нет. Они не расстроились из-за того, что я перестала ухаживать за ними, потому что я чувствовала себя сломленной. И им также было все равно, что я изначально начала заниматься этим из желания выращивать что-то, чтобы создать ощущение уюта и постоянства, закрепить нечто, в чем ранее я не чувствовала такой потребности. Сам факт моего существования был для них непостижим – да, именно так, ведь они не были чувствующими существами, по крайней мере не в современном человеческом понимании. И вне зависимости от того, что произошло между Джошем и мной, что говорят или делают люди, растения продолжают расти и цвести, давать семена, умирать и прорастать снова. Потому что именно для этого они и существуют.

Поток страха, уныния и растерянности на короткое время приостановился. В этих растениях заключалась наиболее утешительная для меня мысль за все последние дни. И – пусть всего на какое-то мгновение – вся мучительная боль от разрыва с Джошем показалась мне чем-то маленьким и банальным. Разбитое сердце – весьма распространенное, словно ритуал, и всеобъемлющее эмоциональное переживание, которое случается с сотнями людей каждую минуту. Эти маки казались мне крошечным чудом, напоминанием о том, что в природе все продолжает идти своим чередом.

Я не строила никаких больших планов; не давала себе никаких клятв усыпать цветами свою дорогу к счастью. Но ко мне вдруг пришло озарение, что неожиданные вещи не всегда должны быть плохими, что маки были началом процесса трансформации. Язык растений и процесс их роста были мне малопонятны, но я обнаружила, что отчаянно пытаюсь их понять. Я хотела научиться разбираться в тех формах жизни, что молчаливо окружают нас каждый день. И когда я начала проникать в суть – неуклюже, медленно, – это помогло мне разобраться и в моей собственной жизни; не только в плане нашего разрыва, но и в плане моего будущего.

Кто-то, возможно, воспринимает цветы как нежные и утонченные, легкомысленные создания, внушающие пылкое рвение их поклонникам и оставляя равнодушными людей более занятых. Но у растений есть и форма, и предназначение, и, как я узнала, тихая нацеленность на выживание, что, кстати, свойственно и женщинам. Мы терпеливы и вынуждены находить свои собственные пути в те сферы и отрасли, которые прежде были закрыты для нас. И это касалось садоводства в не меньшей степени, чем любой другой области.

Мужчины установили свои правила в области садоводства: они построили гигантские теплицы и создали обширнейшие коллекции, разработали принципы садового дизайна и стали главными авторами книг о растениях, отодвинув женщин на второй план. Женщины на долгое время были исключены из этого процесса – по тем же причинам, по которым женщины были отлучены от многих других родов занятий, полагая, что женскому разуму это недоступно.

Но мы не всегда были отверженными в области растениеводства. В период зарождения «ботаномании» – явление, возникшее в восемнадцатом веке, когда на тусклых берегах Британии появились экзотические растения, что привезли с окраин империи на кораблях вместе со специями, чаем и тиграми, – ботаника была выбрана наиболее подходящей наукой для изучения ее женщинами. Считалось, что свежий воздух благотворно влияет на женский организм. Заморские растения стали для нас новыми объектами для рисования; были открыты новые лекарственные средства на основе трав – все это было исключительно прерогативой женщин. К 1830-м годам определенные знания о растениях наравне со средним уровнем игры на пианино, а также способностью поддержать вежливую беседу считались теми умениями, которыми должна была владеть благородная дама.

Однако патриархальный строй недооценил того, что мы не захотим довольствоваться одним лишь созерцанием красоты растений. Того, что мы вдруг станем заядлыми и основными коллекционерами растений, представив различные их виды в Королевских ботанических садах Кью, и не только. Благодаря женщинам на рынке появился вид отдельных растений, которые выращиваются в стране и сегодня; прелестную желтую пушистую акацию и нежную герань журавельник завезла в страну таинственная миссис Норман из Бромли, которая предположительно была женой лесопромышленника.

Мне так нравится представлять себе этих образованных светских женщин, от которых отмахнулись их элегантные мужья и которые тайно организовали кампанию по ввозу в страну растений. И они тоже были разочарованы, достигнув того уровня, которого, по мнению общества, им было вполне достаточно – красивый дом, достойная партия, хорошее образование и модные платья, которые они получали вместе с благополучной жизнью, – и решили раздвинуть границы, найти для себя занятие, тем самым бросив вызов бытовавшим в то время представлениям об интересах женщин.

Другие же были настроены не столь восторженно. К концу 1700-х годов такие ботаники, как Карл Линней и Огюстен Пирам Декандоль, занялись классификацией растений, и это привело к разделению мнений в обществе относительно того, насколько активно женщины должны заниматься садоводством. Джон Линдли, профессор ботаники в Лондонском университете, занимавший эту должность с 1829 по 1860 год, был особенно возмущен возложенной на него миссией вынести обсуждение растений за пределы гостиной, занявшись этим в лекционном зале, куда путь женщинам был закрыт. Впоследствии он написал книгу «Женская ботаника. Знакомство с изучением естественной системы ботаники» (Ladies’ Botany, Familiar Introduction to the Study of the Natural System of Botany). И в то время, когда Ботаническое общество Лондона, созданное в 1836 году, стало первым научным обществом, активно поощрявшим участие в нем женщин, единственная женщина, представившая в нем свои научные труды, Маргарет «Мета» Хоппер, опубликовалась под фамилией своего мужа. Другие же научные общества стали местом битвы полов. Эти войны тянулись десятилетиями, до тех пор, пока для женщин не был открыт доступ на собрания – не говоря уже о членстве в обществе, – а также не было разрешено заниматься исследованиями, обсуждать и изучать растения наравне с мужчинами, основавшими данные институты.

Но растения выращивают не в лекционных залах, и женщины (по общему признанию, те счастливицы, у которых были деньги и время) продолжили выращивать и коллекционировать растения. Британский ботанический научный истеблишмент перекрыл им кислород, но женщины не сдались. Кто-то сопровождал своих мужей в их экспедициях (тех, кого назначили губернаторами таких недавно колонизированных земель, как Индия и Южная Африка) и посвящал себя поиску растений. Другие же занимались собственными коллекциями или, бросив вызов обществу, создавали свои неповторимые, впечатляющие сады. Они изучали растения, несмотря на то что им разрешено было становиться членами одного только Линнеевского общества. Случилось это за четырнадцать лет до того, как женщины получили право участвовать в выборах.

На протяжении многих веков коллекционирование, наблюдение за растениями и их выращивание были тем занятием, которое рождалось из чувства восхищения, разочарования и отрады ради. Утраты, болезни, скандалы и сердечные раны заставляли нас искать утешения и радости в растениях и садах, вынуждая искать способы обойти препятствия и барьеры, мешавшие нам, даже если это означало проникнуть тайком на рассвете в сады Кью, как это сделала начинающий энтомолог Элеонора Ормерод в 1850-х годах.

Женщины продемонстрировали свой потенциал в качестве садовников, когда посягнули на то пространство, которое прежде было занято мужчинами. Удивительно, но когда Шарлотта Мэрриатт – американка, достаточно серьезная и уверенная в своих силах, чтобы заметить лазейку в правилах Королевского садоводческого общества, не запрещавшего женщинам подавать заявку на членство в нем, стала третьей женщиной, вступившей в него в 1830 году, – овдовела, она потратила оставленное ей мужем наследство на создание уникального сада в соответствии со своими предпочтениями, включавшего даже озеро с двумя островами. Была еще некая леди Дороти, которая, после того как ее в возрасте двадцати лет выдали замуж за пожилого кузена по имени Реджинальд Невилл, проигнорировала представления общества о том, каким должен быть сад, руководствуясь исключительно своими фантастическими замыслами. Иногда это приносило ей неприятности: она попыталась открыть ферму по разведению тутового шелкопряда, а в итоге весь дом оказался наводнен гусеницами.

Век спустя женщины продолжали отвоевывать для себя землю, когда в их жизни появлялся вакуум. Марджери Фиш, бесспорно, любила своего мужа Вальтера, но он занимался садом лишь в хорошую погоду (в то время как Фиш начинала подготавливать землю под цветочные клумбы еще с зимы), имея скверную привычку обрезать отцветшие растения и оставлять Марджери подбирать разбросанные тут и там обрезки стеблей и веток. После его смерти она сделала то, что он ей не позволял, продемонстрировав свой истинный потенциал женщины, готовой при необходимости «орудовать железным ломом», чтобы стимулировать рост самых мелких вьющихся растений даже в неожиданных местах. Среди садоводов она известна как автор книг и первопроходец, человек, расширивший границы понимания того, каким может быть английский загородный сад. Говорят, что, прежде чем стать женой Вальтера, она была его секретарем.

Когда Сара Ли осталась вдовой в свои пятьдесят лет – ее состоятельный муж-промышленник неожиданно скончался спустя неделю после того, как они отметили двадцатилетие супружеской жизни, – чтобы отвлечься от грустных мыслей, все силы она направила на улучшение Олдема – города, который сделал ее покойного супруга богатым. Но помимо финансирования школ и больниц эта женщина также верила в силу зеленых пространств. Ли основала общество, целью которого было преображение уродливого промышленного города за счет создания парков, открытых пространств и цветочных клумб. Она активно экспериментировала, проверяя, какие растения выживут в условиях смога, и организовывала цветочные выставки и конкурсы на звание «лучшего сада» в городе, чтобы познакомить как можно больше людей с преимуществами выращивания растений в городе. В начале двадцатого века Ли проявила не меньшую решительность, участвуя в движении суфражисток, призывая женщин помнить о своих правах.

Горе подтолкнуло незамужнюю викторианку-ботаника Марианну Норт к изучению мира. Смерть матери подвигла ее сопровождать отца в его путешествиях. Когда и он умер, лишив ее единственного компаньона в поездках, с которым ей было комфортно, она продолжила путешествовать в одиночку. Норт, прирожденная феминистка, наблюдала, как живут в браке ее сестры, и решила, что замужество не для нее, назвав его «ужасным экспериментом», превращавшим женщин в «своего рода старшую прислугу». И сейчас результаты ее жизненных трудов можно увидеть в садах Кью. Аккуратное краснокирпичное здание скрывает внутри настоящие сокровища: восемьсот картин, представленные словно фотографии в альбоме и висящие на тех же самых местах, что и при жизни художницы. Это сравнительно маленькая галерея, но весьма калейдоскопичная, напоминающая шкатулку с драгоценностями.

Норт начала свои путешествия в одиночку в возрасте тридцати восьми лет и подходила к ним разборчиво. Она не утруждала себя изысканными платьями или посольскими зваными ужинами, которые позволяли ей ее семейные связи и что могло сделать ее многолетние путешествия намного комфортнее. Но она пошла своим путем, объявив: «Я – дикая птичка, и мне нравится свобода». Она странствовала по планете в соответствии с географией и временем года – восемнадцать месяцев скиталась по Индии, тринадцать – в Бразилии – и написала в итоге сотни пейзажей с мангровыми лесами, которые до нее еще никто не рисовал и которые уже начинали претерпевать изменения.

Сохранив уникальные растения в сотнях своих картин, вместо того чтобы выкапывать их и привозить в Соединенное Королевство, Норт создала визуальную временную капсулу ландшафтов, которым суждено было исчезнуть годы спустя.

Оставшись без родителей, незамужняя Эллен Уиллмотт решила пожертвовать свое немалое наследство на финансирование научных ботанических экспедиций, садов в Англии, Франции и Италии и десятков садоводов. Список растений, которые вырастила сама Уиллмотт, впечатляющ и в равной степени экстравагантен: 100 000 видов, включая разные сорта картофеля, которые она выращивала в течение года, чтобы определить самый вкусный. Но еще примечательнее тот факт, что ее знания сочли достаточно убедительным основанием, чтобы вручить ей первую памятную медаль Виктории, которую еще ни разу не присуждали женщинам. Этой медалью на тот момент были награждены всего две женщины наряду с пятьюдесятью восемью мужчинами.

Второй стала Гертруда Джекилл. Она родилась в 1843 году, начала коллекционировать растения в возрасте двадцати лет и была настолько влиятельна в вопросах садового дизайна и истории садоводства, что ее известную многим биографию вряд ли стоит повторять в очередной раз. Но для непосвященных скажу, что Джекилл занималась садоводством, потому что любила рисовать, а когда зрение стало подводить, она использовала вместо красок цветы, оставив столь яркий след вдохновения, что приводит в трепет и сегодня. Но наиболее сильный отклик в моей душе находит тот факт, что Джекилл не имела формального образования в области садоводства. И тем не менее, когда ей было около пятидесяти лет, она начала писать статьи о растениях для журнала The Garden, а десятилетие спустя опубликовала свою первую книгу «Дерево и сад: Заметки и мысли, практичные и критические, работающего любителя» (Wood and Garden: Notes and Thoughts, Practical and Critical, of a Working Amateur). Этот «работающий любитель» был состоятельной женщиной, зарабатывавшей деньги садоводством. Своим примером она проторила дорогу для других непрофессиональных, но горящих желанием и талантливых женщин, призывая их следовать за собой.

Джекилл и Уиллмотт тесно дружили и обе занимались садоводством до конца жизни. Когда Джекилл полностью ослепла, она все равно могла различать растения по запаху и на ощупь. Когда из банка пришло письмо, извещавшее Уиллмотт о восстановлении ее в правах на владение Уорли, ее любимого дома и садов, она вышла на улицу и разрыдалась. Но, пожалуй, больше о ней расскажет оставленное ею растениеводческое наследство. «Призрак мисс Уиллмотт», также известный как синеголовник гигантский, по легенде, получил свое название из-за того, что у Уиллмотт была привычка хранить семена этого растения в кармане, чтобы потом тайно разбрасывать их в садах своих друзей. Женщины не только пытались «пробить» стеклянный потолок сферы садоводства, но также преодолевали любые препятствия, повсеместно добиваясь равенства полов. 8 февраля 1913 года суфражистки ворвались в столь обожаемые многими теплицы с орхидеями садов Кью, разбили около сорока стекол и повредили сами бесценные растения. Сады Кью были в 1913 году не менее популярным туристическим объектом, чем сейчас, – в том году в период с июня по сентябрь их посетило приблизительно 3,8 миллиона человек, – и директор садов получил предупреждение о планируемой атаке участниц движения. Женщины действовали ранним утром, и им удалось уйти непойманными, но прежде они совершили романтический жест, оставив на месте преступления платок и конверт с надписью «Право голоса для женщин».

Новости об инциденте попали в заголовки ведущих мировых средств массовой информации и привлекли большое внимание к движению суфражисток. Вероятно, под влиянием нашумевшего эпизода с вандализмом двенадцать дней спустя две суфражистки были схвачены в разгар налета с поджогом на чайный домик Кью. Олив Уорри, двадцати шести лет (хотя, по ее утверждению, на тот момент ей было двадцать три года) и Лилиан Лентон, двадцати двух лет, оставили на месте пожара свои визитки с подписью «Две лишенные права голоса женщины». В судебных отчетах описываются две резкие в суждениях, бесстрашные женщины – Лентон даже не побоялась бросить бумаги и книгу в работников суда в процессе зачитывания ей приговора. Они грозились в случае, если им назначат тюремный срок, объявить голодовку и сдержали свое обещание. Лентон была выпущена на свободу, когда после принудительного кормления у нее развился плеврит, а Уорри продержалась без еды целых тридцать два дня.

Два года спустя женщины-садовники были приглашены в Кью, чтобы заменить ушедших на войну мужчин. После возвращения последних домой пресса настаивала на том, чтобы называть их «кьютис».

Элис Уокер посвятила саду своей матери книгу «В поисках садов наших матерей» (In Search of Our Mothers’ Gardens). Именно поиску, потому что в книге она привела доказательство того, чего могла бы добиться ее мать – не будь она черной, жившей в начале двадцатого века, матерью восьмерых детей, бравшей на стороне заказы как портниха, а главное – будучи испольщиком. Мать Уокер, «находившаяся в таких затруднительных и стесненных обстоятельствах», все равно смогла посадить «изысканные сады, насчитывавшие свыше пятидесяти разновидностей растений, которые обильно цвели с начала марта до конца ноября. Она занималась садом на рассвете, до начала работы в поле, и после возвращения, «пока не наступала ночь и уже ничего нельзя было разглядеть». Ее цветы лишь подтверждают, что «воспоминания Уокер о бедности просматриваются через призму ярких красок цветения», так что и сейчас «идеальные незнакомцы и неидеальные незнакомцы» останавливаются, чтобы восхититься тем, что она называет искусством своей матери.

1 Британская организация, основная роль которой заключается в управлении процессом подачи заявок в университеты Британии.
Продолжить чтение