Читать онлайн Тетушка, которая не умирает бесплатно

Тетушка, которая не умирает

Shirshendu Mukhopadhyay

The Aunt Who Wouldn’t Die

Copyright © Shirshendu Mukhopadhyay 1993

© Алчеев И., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Сомлата

Мужа моего зовут Чакор Митра Чоудхари. Впрочем, «Чоудхари» он убрал – оставил только «Чакор Митра». Когда я вышла за него – мне тогда было восемнадцать, – он пребывал в блаженном состоянии безработного. Зато он лихо стучал на табле[1], сдал экзамены и стал бакалавром искусств. У них в родне вообще никто никогда не работал. Ведь они происходили от заминдаров из Восточной Бенгалии, что особенно проявлялось на свадьбах. Люди говорили, что, хотя состояние их таяло, им, однако же, хватало средств обеспечить безбедное существование своим отпрыскам по гроб жизни. Приготовления к нашей свадебной церемонии в пристройке для прислуги и драгоценности, подаренные мне мужниной родней, также убеждали моих родственников, что это чистая правда.

Знатные семейства, переживающие нелучшие времена, лезут из кожи вон, чтобы только не ударить в грязь лицом. И ни за что не упускают возможности произвести достойное впечатление на окружающих. Глядя же на мелкие ссоры и перепалки в доме моего мужа, после того как мы с ним уже поженились, я поняла, что на нашу свадьбу его родня истратила почти все свои сбережения. Им даже пришлось занимать деньги.

Свекровь моя была славная женщина. Тихая и добрая. Происходила она из бедной благочестивой семьи и не смогла влиться в новообретенное семейство. Однажды она усадила меня рядышком и сказала:

– Так уж судьбе было угодно, чтобы Фучу стал твоим мужем. Он тебе неплохая пара. Однако все, что у нас есть, – одна лишь видимость, а от былых благ ничегошеньки не осталось. Я уговорила его жениться в надежде, что счастливая жена и ему принесет счастье. Ты должна шпынять его каждый божий день. И не потакать ему ни в коем случае. А дашь слабину, он решит, будто ему позволено всю жизнь проваляться в койке. Уж я-то хорошо знаю мужчин из этой семейки. Все до единого лодыри, каких поискать.

Да уж, радости мало. Если после свадьбы удача так и не улыбнется моему мужу, родня его будет думать, что я несу ему одни только беды, а как же иначе?

Свекровь с горечью сказала:

– А знаешь, на что живет эта семейка? На деньги от торговли землей да золотом. Дальше так продолжаться не может. Если тебе хватит ума, приструни Фучу.

– По-вашему, я сумею, ма? – робко проговорила я. – Ведь он всегда так гневается.

Она усмехнулась.

– Не стоит бояться мужского гнева. Пустое дело. Не бери в голову.

– Может, научите, что мне делать?

– Такому не научишь. Ты с виду довольно смышленая. Сама справишься.

С того самого дня мы сроднились со свекровью. До замужества я с ужасом слушала все эти истории про свекровей-мегер и очень обрадовалась, когда оказалось, что моя совсем не такая.

Но какое же семейство без мегеры? Взять, к примеру, мою невестку – жену старшего мужниного брата. Так вот, эта самая невестка была постарше меня. И при всем том ну сущая ведьма. Или вот еще Пиши, сестра моего свекра, овдовевшая еще в отрочестве. На самом деле она-то и верховодила у них в семействе. Старшие и младшие братья души в ней не чаяли, памятуя о трагедии в ее жизни. А она из них веревки вила, да еще как.

Родня моего мужа проживала в Северной Бенгалии – в маленьком, грязном, перенаселенном городке. Тамошняя жизнь не отличалась разнообразием. Дом у них был довольно большой; впрочем, у них было несколько домов побольше с земельным наделом в Пакистане. Их, как было заведено у заминдаров, построил еще отец моего свекра. Настоящие игрушки со множеством комнат, арок и куполов. И недостатка в претендентах на все это не было. Когда земля, на которой стояли эти дома, отошла к Пакистану, родственники нашли убежище в нашем доме. Сперва их приютили, как обездоленных членов семьи. А после они заявили свои права на часть дома, поскольку его построили на деньги фонда недвижимости. Дом был записан на имя отца моего свекра, и наследниками были мои свекор со свекровью, а также старший брат свекра, его дочь и мой муж со своим братом. Во всяком случае, на бумаге. Новопоселенцы же законных прав на дом не имели. Тяжба длилась долго и сопровождалась постоянными ссорами и дрязгами. В особых случаях, будь то свадьбы или похороны, родня объединялась.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять все эти хитросплетения и разобраться в каждой по отдельности. Родственники особенно любили кичиться тем, что у себя на родине они жили, как господа. Мужчины у них в роду не были охочи до службы или предпринимательства. Им куда больше нравился праздный образ жизни. Но к тому времени, когда я вышла замуж, некоторым из них пришлось начать зарабатывать на жизнь, чтобы сводить концы с концами.

Однако все это лишь предисловие к рассказу про моего мужа. Поскольку был он отпрыском знатного рода, его баловали до крайности с младых ногтей и воспитали сущим бездельником. Поскольку учиться его никто особо не принуждал, к степени бакалавра он продвигался черепашьими шагами. Человек он был по натуре взрывной. Никто не смел прерывать его, когда он стучал на своей табле. А когда его ненароком будили, он впадал в бешенство, потому как предпочитал просыпаться по собственному желанию. Жену свою он никуда с собой не брал, а выслушивать ее советы было для него сущим унижением.

Он был значительно старше меня: когда мы поженились, ему было тридцать два, а мне восемнадцать. Впрочем, против такой разницы в возрасте я ничего не имела, потому как сама хотела выйти за зрелого мужчину. А родители мои были так бедны, что им было все равно, какого возраста жених и чем он занимается. Но, что ни говори, муж мой был хорош и в свои тридцать шесть. Высокий, красивый, стройный, с густой шевелюрой, привлекательной наружности. По одному лишь его виду можно было сказать: настоящая белая кость. Несмотря на нашу разницу в возрасте и его солидность, я обращалась к нему, как водится: «аапни». Эта привычка сохранилась у меня и по сей день.

Через несколько дней после свадьбы, поймав его в добром расположении духа, я сказала:

– Объясни, кому я должна подчиняться в этой семье, а то мне невдомек?

– Что ты имеешь в виду? – изумленно спросил он.

– Хотелось бы знать, кто оплачивает здесь мою еду и проживание?

– Что за вопрос? За нас обоих платит один и тот же человек.

– Только я не могу взять в толк, кто это.

– А зачем тебе знать? Тебя кормят, и все, или тебе этого мало?

Я покачала головой.

– Нет, так не годится. Кто-то платит за все это. Кто же?

Он мог разозлиться, мог меня обругать. По крайней мере, я этого ожидала. Но он не разозлился. А с серьезным, озабоченным видом спросил:

– Ты хочешь сказать, что не знаешь?

Я робко пролепетала:

– Не сердись, просто я слыхала какие-то немыслимые вещи. Мне сказали, будто твоя семья зарабатывает на продаже золота и земли.

Он ничего не подтвердил и не опроверг. Сидя у окна нижнего этажа, он потягивал вечерний чай. За окном, на покрытой обшарпанной штукатуркой стене висела открытая водосточная труба. Комната кишела комарами, а из трубы тянуло жуткой вонью. Вечер был тягостно унылый.

Неспешно допив чай, он поставил чашку на старомодный круглый деревянный стол и, повернувшись ко мне, сказал:

– Верно, я собирался сказать тебе еще кое-что.

Меня обдало волной страха. Вид у мужа был грозный, а голос звучал и того хлеще. Но свекровь предупреждала меня, чтобы я ничего не боялась. И я сказала:

– Фамильное золото, как и семейная земля, – вещь священная. Я слыхала, что негоже разбазаривать ни то, ни другое.

Он был мрачный и беспомощный, о чем можно было судить по его словам. Прокашлявшись, он сказал:

– Ума не приложу, что делать.

Набравшись смелости, я ответила так:

– Видишь ли, золото – штука невечная. Земля, пожалуй, тоже. Надо бы нам быть поосмотрительней, так ведь?

Тогда он без всякой утайки сказал:

– Кому это нам? Тебе и мне, что ли?

– Нет, конечно, – тут же ответила я. – Всем нам, каждому члену семьи.

Он печально проговорил:

– Свадьба – тоже удовольствие не из дешевых. Кстати, а что это ты вдруг так заговорила?

– Сам знаешь, я из бедной семьи. А беднякам приходится в жизни несладко. Твоя родня вряд ли смогла бы смириться с нуждой. Вы же выросли в роскоши.

– Надеюсь, тебя здесь никто не унижал за то, что ты из бедной семьи?

– Никто. Но я всегда чувствую себя неуверенно, оттого что моя родня бедствует.

Тогда он мягко сказал:

– У тебя нет причин для неуверенности. Ведь твоя родня жила открыто. Да и мы знали, что делали. Думаешь, я совсем никудышный?

– Вовсе нет, – поспешно ответила я. – Ты, видно, даже не знаешь, как я тебя уважаю. При чем тут никудышный? Не в этом дело. Ты мог бы запросто зарабатывать на жизнь, если б захотел.

– Но как? Я всего лишь бакалавр. В лучшем случае меня возьмут только клерком. Да и такую работенку еще поди поищи. К тому же я никогда не помышлял о службе.

– Тебе вовсе не обязательно наниматься на работу. Открой свое дело.

– Дело! Такое занятие для торгашей. Такое, пожалуй, не по мне.

Я рассмеялась в ответ.

– Ладно, – сказала я, – не бери в голову. Тебе пора прогуляться. Мы еще поговорим об этом и что-нибудь придумаем, хорошо? Ты же не обидишься?

Он ушел с озабоченным видом, ничего не сказав в ответ. Может, здорово расстроился и попросту не обратил внимания на мои слова.

Жизнь в маленьком городке была тоскливая. Сходить в гости было не к кому, а из развлечений только кино, и то одни лишь старые фильмы. Единственное, чем можно было себя потешить, так это сплетнями с соседями. Но в этой семье даже это занятие было под запретом, потому как общаться с простолюдинами у них считалось зазорным. В результате вечерами было и впрямь тягостно и уныло. Хоть плачь. Понятно, я скучала по родителям. Мужчины еще могли выходить из дому, беседовать с соседями или играть в карты, а женщинам и этого не позволялось. Свекровь тешила себя вечерней медитацией и молитвами. Невестка терпеть меня не могла. И мне было очень одиноко.

Жили мы в южной половине дома. Наша часть состояла из десяти комнат, помещавшихся на трех этажах. Другие претенденты на собственность занимали не то семь, не то восемь комнат в северной половине. С нами соседствовало еще несколько человек. У старшего брата мужа детей не было, они с женой проживали в двух комнатах второго этажа. Старший брат свекра тоже размещался в двух комнатах. Мы с мужем располагались в одной комнате нижнего этажа, а свекор со свекровью – в двух других. Пиши жила на втором этаже. Я все удивлялась, к чему ей столько комнат. И по возможности старалась обходить ее стороной. От одного ее взгляда у меня кровь стыла в жилах. Если с ней что-нибудь случалось, она так визжала из своего уединенного убежища, что ее визг разносился по всему дому. Мне еще никогда не случалось слышать, чтобы так кричали. Как-то раз после нашей свадьбы она послала за мной и повесила мне на шею толстое золотое ожерелье. До поры меж нами все ладилось. Но однажды она так рассерчала на меня, что от унижения мне даже захотелось расплакаться. Другая, будь она храбрее, сняла бы с себя ожерелье и вернула его. А я не смогла. Она намекнула, что ей мало радости оттого, что племянник ее взял себе в жены нищенку. И что жизнь в роскоши вскружила мне голову. Она корила свекровь за то, что та приветила в их доме невесту без гроша за душой, хотя, с другой стороны, чего уж там говорить: ведь она сама была без роду без племени. Так-то вот.

Я часто жалела, что не могла днем или вечером взобраться на крышу. Мне казалось, что мрачные комнаты уж больно походили на затхлые пещеры с привидениями, и долго находиться там было просто невмоготу. А на крыше, по крайней мере, можно было подышать свежим воздухом. Там можно было прогуливаться, тихонько напевая себе под нос. Поскольку крыша была общая, другие обитатели туда все же поднимались. Это были три или четыре моих сверстницы, с которыми мне случалось поболтать. Но из-за Пиши я не смела лазать на крышу вместе с ними. Она сидела сиднем в своей в комнате напротив открытой двери, выходившей на лестницу, и могла заметить меня, если бы я прошла мимо.

Но в тот день мне было так тоскливо у себя в комнате, что я забыла про страх, какой нагоняла на меня Пиши, и решила тайком прокрасться на крышу. Я была вся на нервах и в тревоге дрожала как лист. Похоже, мне не было суждено испытать той радости, какую другие женщины ощущают, когда выходят замуж. Замужество оказалось для меня тяжким бременем – оно явно было мне не по плечу.

Поднималась я тихо-тихо – на цыпочках. Комната Пиши располагалась аккурат напротив лестницы. Там горел свет. Я глянула, не сидит ли она по обыкновению лицом к лестнице. Белолицая, с глазищами, как будто пожирающими все вокруг. Когда-то она была красавица. Но эта красота никому не внушала благоговения – не привлекала ни одного мужчину, и юность ее прошла даром. Я знала: жизнь ее была сплошной чередой сожалений. Впрочем, гневаться на судьбу, общество или страну тут было бесполезно. И свою злость она срывала на безвинном существе. А я хоть и боялась ее, но ненависти к ней не питала.

Поднявшись на несколько ступеней, я застыла как вкопанная. Одна лишь мысль, что придется пройти мимо нее, и впрямь ввергала меня в ужас. Заглянув еще разок в ее комнату, я малость удивилась. Пиши сидела неподвижно, как обычно. Глаза у нее были открыты и не мигали. Челюсть отвалилась. У меня отчего-то ёкнуло сердце. Что-то здесь было не так.

Я одолела последние ступеньки и вошла в ее комнату.

– Пишима! Эй, Пишима!

Ни ответа, ни привета. Она сидела на большущем плетеном табурете, припав спиной к стене. Я с опаской дотронулась до нее, поднесла пальцы к ее ноздрям. И тут руки и ноги у меня похолодели. Пишима, похоже, умерла.

Я уж было кинулась вниз. И вдруг услышала за спиной ее голос.

– Стой! С этим можно обождать.

Я вздрогнула и оглянулась назад. Может, она все же не умерла? Но она сидела в той же позе. Глаза навыкате, рот открыт. Губы не шевелились. И тут я совершенно четко услышала, как она проговорила:

– Да, я мертвая, ты не ошиблась. Страдалица наконец умерла.

Я перепугалась не на шутку. Думала, у меня душа уходит в пятки.

– Вам всем полюбился третий этаж, так ведь? Вы спите и видите, когда я помру, чтобы поскорей перебраться сюда. Да поделить меж собой драгоценности и деньги. И думать забудьте. Ну, чего стоишь? Иди сюда. Подойди ближе.

Слова ее действовали как магнит. И я медленно двинулась к ней.

– И куда же ты эдак спешила?

Я ничего не ответила. У меня голос осекся. И я безмолвно уставилась на нее. А Пиши вперилась в меня своими безжизненными глазами.

– Сними ключи с оборки моего сари[2]. И ступай в северную комнату. Увидишь там большой сервант с запертым ящиком. Отопрешь его. Внутри найдешь деревянную шкатулку, завернутую в альпаковую тряпицу. Возьмешь ее и спрячешь у себя. Да так, чтоб ни она душа не прознала. По-твоему, я завещаю ее тебе? И думать забудь! Просто они все, как стервятники, слетятся, как только узнают, что меня больше нет. Потому-то мне и угодно от нее избавиться. Спрячь ее получше. Там хранятся мои любимые украшения: я не надевала их с тех пор, как овдовела. А ежели узнаю, что ты посмела навесить их на себя, сверну тебе шею. Не вздумай и прикасаться к ним. Ступай!

Даже не знаю, как я смогла снять ключи с сари почившей женщины и достать ту шкатулку с драгоценностями. Я вообще мало что помню. Ведь я не отдавала себе отчет, что делаю.

Когда я выходила со шкатулкой, которую спрятала у себя под сари, меня видели двое. В том числе Бандана, моя невестка. Она стояла у лестницы и что-то наказывала Бхаджахари, нашему прислужнику. Я прошмыгнула мимо. Завидев меня и не отводя глаза в сторону, она спросила Бхаджахари:

– Это кто, замужняя женщина или лошадь? Может, она живет на дереве?

Бхаджахари, давая мне проход, вжался в стену. Он тоже видел меня.

– А что это она там прячет? – спросила с верхней площадки моя невестка, по-прежнему обращаясь к Бхаджахари.

– Похоже, коробку, – ответил Бхаджахари.

– Коробку! Какую еще коробку?

Вот и все, что я расслышала. Закрывшись у себя в комнате, я спрятала шкатулку в своем новеньком сундуке и заперла его на замок. Я даже не поняла, когда спускалась по лестнице, что шкатулка такая тяжелая. Сообразила только потом, ночью, когда у меня разболелась рука.

Надо ли рассказать всем, что Пишимы не стало? Но как я могла? У меня так колотилось сердце, что трудно было дышать. Я совсем сбилась с толку и решила на минутку прилечь. Мне казалось, что ничего такого на самом деле не было, а если и было, то что именно?

За весь вечер Пишима так и не притронулась к своей еде – молоку с хои, – которую принимала у себя. Запасы хои хранились наверху, а чашку горячего молока ей принес Наанда Гхошал, наш повар.

Он-то, спустившись вниз, и сказал во всеуслышание:

– Пишитхакрун выглядит как-то чудно. Это не к добру.

Свекровь поднялась наверх. И через некоторое время крикнула Бхаджахари:

– Кликни мужчин. И пошли за доктором. Она не дышит.

Смерть Пишимы никого не опечалила. Никто не проронил ни слезинки. Мужчины не очень-то спешили домой. Доктор молча поднялся наверх и уже через четверть часа вернулся.

Услыхав, что Пишима умерла, я так и не пошла наверх, и это выглядело ужасно. Но у меня не было сил. Я лежала на кровати и плакала.

В таком положении меня и застал муж. Премного удивившись, он спросил:

– Что с тобой? Почему ты плачешь? Из-за Пишимы? Чудно!

Чудно, конечно. Ведь в их родне больше никто даже не всплакнул. Я же плакала вовсе не потому, что скорбела по умершей. А потому, что не находила себе места от страха. И за что только судьба уготовила мне весь этот кошмар?

Муж был удивлен. Наверное, растрогался, решив, что я оплакиваю Пишиму. Он сказал:

– Очень хорошо, что она умерла. Какая от нее была радость? Заняла три комнаты на втором этаже и сторожила свое логово. Все дни напролет чахла над своими драгоценностями. Никакой другой радости, ни утешения не знала. А вот что ты так убиваешься, ведь она тебе никто?

Что тут говорить. Я крепко прижалась к нему и все же проговорила:

– Только не ходи в крематорий. Я тоже не пойду. Боюсь.

Он присел рядышком, погладил меня по голове и сказал:

– Не знал, что ты такая сердобольная. Ты и правда очень добрая.

Потом меня позвала свекровь.

– Где же ты, невестушка? Иди-ка сюда. Побудь рядом.

За мной пришел Бхаджахари. И мне, в конце концов, пришлось пойти на третий этаж. Муж помог мне подняться по лестнице. Все премного удивились, увидев меня в слезах.

Свекровь не удержалась и спросила:

– Что это с тобой? Почему ты рыдаешь?

Невестка моя ничего не сказала, хотя, как я успела заметить, не сводила с меня глаз. Ведь она видела, как я спускалась по лестнице со шкатулкой.

Пишима лежала на циновке на верхней площадке. Вокруг нее собрались все домашние. Вместе с толпой соседей. И все же мне было страшно находиться возле покойницы. Что если она подглядывала за мной?

Процессия выдвинулась в крематорий поздним вечером. Вняв моей просьбе, муж не пошел с остальными под предлогом того, что неважно себя чувствует. Но никому до него не было никакого дела.

Я все не решалась рассказать ему о том, что случилось. Он бы все равно не поверил. Ведь я появилась здесь недавно. И он меня мог неправильно понять. А еще я беспокоилась оттого, что Пишима наказала мне беречь шкатулку с драгоценностями как зеницу ока. Так что лучше было никому ничего не рассказывать.

Елеосвящение Пишимы закончилось. Народ возвратился из крематория. Взошло солнце.

Родня собралась утром в комнате старшего брата свекра. Меня не позвали. С колотящимся в груди сердцем я сидела у себя и ждала. Ясное дело, они говорили про драгоценности Пишимы и про то, кому отойдет по наследству третий этаж.

Через час я поняла, что они пошли на третий этаж.

А я даже не могла вспомнить, куда подевала ключи Пишимы. Помнила только, что не прицепила их обратно к оборке ее сари.

Муж спустился через час, сердитый-сердитый. От одного его вида сердце у меня затрепетало от неведомого страха. Помолчав какое-то время, он сказал:

– Шкатулка с драгоценностями Пишимы пропала.

Кровь бросилась мне в голову.

– Шкатулка с драгоценностями? – дрожащим голосом переспросила я.

– Да. Дело нешуточное. На сотню бхори золотом. Не считая сорока-пятидесяти гиней чистого золота. Приданое Пишимы.

Я пришла в изумление, ведь это было больше килограмма золота. И как я только ухитрилась перенести вниз такую тяжелую шкатулку?

С крайне взволнованным видом муж сказал:

– Буди рассказывает странные вещи. Она уверяет, что ей известно, кто все это прибрал. Но называть имя не станет. А Баба говорит, что это наверняка дело рук Нанды Гхошала. Ведь он чаще других наведывался к Пишиме.

– Быть того не может, – прервала его я. – Нанда Гхошал живет здесь уже много лет.

– Верно. И за все это время ничего не стащил.

Я дала робкий совет:

– Не тревожься о драгоценностях Пишимы. Нам-то с тобой какое до них дело?

Он поглядел на меня с изумлением.

– Неужели тебе совсем не хочется золота?

Я снова обрела дар речи.

– Людей без желаний не бывает. Они есть у всех, от простых смертных до святых. Даже сам бог желает, чтобы люди почитали его.

Муж уставился на меня с едва скрываемым удивлением. Он как будто понял меня.

– Чудесно! – сказал он. – Но куда все же подевалась шкатулка?

– Пусть это заботит других. Дурной глаз Пишимы всегда будет приглядывать за ее драгоценностями. Эти украшения нам ни к чему.

Муж, похоже, согласился. А потом сказал:

– Мама велит нам прибраться на втором этаже и перебираться наверх.

Я испуганно проговорила:

– Зачем? Нам и здесь хорошо.

– Не очень. Здесь, на нижнем этаже, темно и полно комаров. А там, наверху, и светлее, и воздуха побольше. Да и просторней как-то. Потом папа с Буди не станут подниматься наверх. Родители мои не оставят нижний этаж, ведь у отца сердце пошаливает. А брат отца живет один как перст, и три комнаты ему ни к чему. Так что, ежели мы не переберемся туда, целый этаж будет пустовать.

– Ну и пусть себе пустует. Боюсь я жить там.

Муж улыбнулся. Улыбка была ему очень даже к лицу. И я загляделась на него. А он сказал:

– После смерти от человека ничего не остается. Так чего же тебе бояться?

Я ответила так:

– Ты знаешь больше моего. Но, по моему разумению, после смерти от человека все равно что-то остается. Не хочу я жить на втором этаже, и не проси.

Тогда он с сожалением признался:

– Мне давно хотелось переселиться на третий этаж после смерти Пишимы.

– Но ведь нам и здесь неплохо, – возразила я, чуть не плача, – разве не так?

Он больше не настаивал.

Между тем вокруг шкатулки с драгоценностями разгорелся нешуточный спор. Мне было удивительно только, что в нем не участвовала моя невестка. А свекров брат даже собрался заявить в полицию.

После обеда невестка моя послала Бхаджахари передать мне, что ей хочется, чтобы я пришла к ней на террасу. Стояла осень, но денек, помню, выдался на редкость солнечный.

Пронзив меня взглядом, невестка сказала:

– Ну что, все еще не избавилась от драгоценностей?

– Ты это о чем? – мягко спросила я.

– Не строй из себя оскорбленную невинность. Разве не ты задушила ее? Впредь с тобой надо держать ухо востро. Какой ужас!

Невестка моя была не красива и не дурна собой. Но сейчас, раздобрев, она потеряла всякую привлекательность. У нее было чувственное лицо, не лишенное, впрочем, бездушия, что особенно ярко проявилось теперь.

Она сказала:

– Я пока никому не говорила, что ты сделала. Да и ни к чему. Знаю, у Пишимы было больше сотни бхори золотом.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – притворилась я простачкой.

– Не прикидывайся дурочкой. Не то сообщу в полицию. Братец твоего свекра, поди, уже выкладывает им все начистоту. Они схватят тебя и заберут по обвинению в убийстве и воровстве.

– Но ведь я ничего такого не сделала, – испуганно проговорила я.

– Мы перероем у тебя все вверх дном и тогда поглядим, ежели ты, конечно, не успела избавиться от драгоценностей. Еще никогда не встречала опасной женщины вроде тебя. Ты же ходячий ужас! Надо бы предупредить Тхакурпо.

У меня на глаза навернулись слезы. Разве я могла кому-то все объяснить? Да и кто мне поверил бы?

Невестка сказала:

– И не пытайся разжалобить меня слезами. Послушай, раз уж ты все украла, у тебя нет выхода. Я хочу половину. Пятьдесят бхори, ни больше ни меньше. У меня есть верный ювелир. Он разделит все поровну. Никто не узнает. Сейчас в доме ни души. Поделим все у меня в комнате. Идет?

Я ничего не ответила.

Через некоторое время она сказала:

– Значит, хочешь оставить все себе?

На раскаленной под солнцем крыше ступни у меня пошли волдырями. Невестка была в тапочках. А я босая. Но, не обращая внимания на ожоги, я сказала:

– Ты, верно, думаешь на меня потому, что я родом из бедной семьи.

– Ничего я не думаю. Я все видела. Своими собственными глазами. Ты не просто бедная, ты еще и плохо воспитанная. И тебя, предупреждаю, ждут большие неприятности, если откажешься от моего предложения.

Разволновавшись, я решила во всем признаться. Снять, по крайней мере, тяжелый камень с души. Впрочем, она могла мне не поверить. Ну и что?

Вдруг на другом конце огромной крыши я увидела женщину в простеньком белом вдовьем сари: она снимала платье, развешанное для просушки. Женщина повернулась ко мне.

Я похолодела, несмотря на нестерпимый зной. Это была Пишима.

Тут на террасу выскочила подсушить волосы одна из девчушек, живших с нами в доме. Она села напротив Пишимы и даже поглядела на нее. Но выражение ее лица при этом ничуть не изменилось. Я поняла, что она не видит Пишиму.

– Что это ты вдруг так побледнела? – полюбопытствовала невестка. – Испугалась? То-то. Потому как, если б ты не испугалась, у тебя и впрямь были бы неприятности. А поделишься драгоценностями, тебе и вовсе нечего будет бояться. Я никому ни слова не скажу.

– Я ничего не знаю, – сказала я. – Делай, что хочешь.

Я спустилась вниз. У меня так колотилось сердце при виде Пишимы, что я чуть не упала в обморок у себя в комнате. В это время дня муж мой обычно отдыхал. Сегодня он тоже спал. Он бы премного удивился, если бы увидел меня в таком состоянии.

Я тихонько примостилась у окошка. Из водосточной трубы тянуло смрадом. Сердце у меня стучало глухо-глухо.

Вот и день прошел.

Я пошла на кухню заварить чаю мужу – он должен был вот-вот проснуться. И тут я услыхала, как кто-то бежит вниз по лестнице со второго этажа и как мой деверь зовет мужа, который тут же кинулся наверх.

Вскоре после этого Бхаджахари отправился за доктором Рудрой.

Я молча стояла на нижней площадке лестницы.

Бхаджахари, спускаясь вниз, сказал мне:

– Буди! Ты не поверишь. БароБуди потеряла дар речи.

– Потеряла дар речи! Как это?

– Она не в силах выговорить ни слова. Только тычет пальцем куда-то да стонет.

Я вздохнула с облегчением. На кого же невестка моя тыкала пальцем?

В тот вечер из дома никто не выходил. Вид у всех был мрачный. Домашние были потрясены сперва смертью Пишимы, а теперь вот БароБуди внезапно лишилась дара речи.

Муж, спустившись вниз, сказал:

– Лата, может, проведаешь Буди? А то мы никак не поймем, с чего это вдруг она потеряла дар речи.

– Она не любит меня, – прошептала я. – Но если хочешь, я пойду.

Завидев, как я возникла в дверях ее комнаты, невестка моя резко вскочила с постели и, застонав в голос, стала тыкать на меня пальцем. Я поняла, что она силится указать на вора. Но ее никто не понял.

Деверь мой, Чаток Митра, был славный малый и к тому же писаный красавец в сравнении с моим мужем. От страха и тревоги черты лица у него заострились. Он беспомощно спросил меня:

– Как думаешь, Боума, что это с ней? Почему она так себя ведет?

– Наверное, пытается что-то сказать, – спокойно ответствовала я.

– Что сказать? Может, знаешь?

Я покачала головой.

– Нет. Но, может, она сама расскажет, как только оправится.

Даже доктор не смог сказать, что с нею стряслось так внезапно. Язык у нее прямо одеревенел. Я никогда не слыхала, чтобы с языком могло случиться такое.

Невестка таращилась на меня и все показывала в мою сторону пальцем, тщась привлечь ко мне внимание своего мужа. У меня поджилки затряслись.

Деверь мой был человек мирный и безобидный и в присутствии своей грозной женушки всякий раз как будто съеживался. Он редко покидал свою комнату – выходил разве что по вечерам, чтобы встретиться с друзьями. Мужчины у них в семье были большей частью никчемными бездельниками, привыкшими спать и днем. И когда случалась какая-нибудь напасть, они становились совершенно беспомощными. Лень притупила все их способности. Деверь мой совсем оторопел, видя, какая беда приключилась с его женой, и все никак не мог взять в толк, что же за знаки она ему подавала.

Хотя невестка моя лишилась языка, она могла бы общаться каким-нибудь другим способом. К примеру, писать. Но пока что ей это было невдомек: у нее, верно, отнялась не только речь, но и смекалка. Впрочем, она наверняка скоро все поймет. И тогда уж мне несдобровать.

Тут деверь взял с письменного стола листок бумаги и протянул мне.

– На вот, прочти. Может, что разберешь?

Все, что там можно было разобрать, так это пару букв алфавита – «Дж». Остальное больше походило на закорючки и черточки.

Деверь сказал:

– Она пытается сообщить что-то важное. Она пробовала написать, но у нее не вышло. Я тут ничего не разберу. Только буквы «Дж».

Он не разобрал – зато я все поняла.

– У нее и рука отнялась? – спросила я.

– Нет, с рукой все в порядке. Просто она не может писать.

Я изобразила на лице сочувствие и так и стояла. На самом же деле мне было ее совсем не жаль. Просто я здорово струхнула. Потому как понятия не имела, что случилось и почему. Но что-то определенно случилось.

Деверь сказал:

– Побудь с ней минутку. А я пока схожу куплю каких-нибудь снадобий.

Невестка, заслышав его, как будто еще больше испугалась и в сильном волнении снова застонала. Казалось, она просила мужа не уходить. Тогда он повернулся к ней и сказал:

– Не беспокойся, Лата побудет с тобой. Я скоро вернусь.

И он ушел.

Раньше я никогда не видела такого ужаса, какой исказил лицо моей невестки. Глаза у нее, казалось, готовы были вылезти из орбит, рот широко раскрылся, дыхание сделалось частым-частым. Я спешно подошла к ней и сказала:

– Да что с тобой, Диди? Все будет хорошо, ничего не бойся.

От страха она вся сжалась в комок. Отпрянув назад и опершись спиной на переднюю спинку кровати, она надрывно проговорила:

– Не убивай меня. Не убивай. Я никому не скажу про драгоценности. Богом клянусь. Не нужно мне никакой доли. Ты ведьма, ты заколдовала меня – отняла язык. Обещаю, я не скажу никому ни слова. Заклинаю, избавь меня от заклятья…

Видя, как она заговорила, хотя у нее отнялся язык, я снова удивилась. И некоторое время глядела на нее в полном недоумении. А она все причитала и молила меня. Руки у нее тряслись беспрестанно. Она давилась слезами и слюной. Попросив служанку, занятую у нас неполный рабочий день, побыть с ней, я спустилась обратно к себе.

Ближе к вечеру нагрянули полицейские и принялись опрашивать свидетелей. Бхаджахари, когда ему учинили допрос, мямлил что-то невнятное. А потом вдруг побледнел и совсем запнулся. И полицейские забрали его вместе с Нандой Гхошалом как подозреваемых.

Муж мой с родственниками начали судить да рядить, кто же украл драгоценности. Как я поняла, они очень рассчитывали прибрать к рукам сокровища Пишимы после ее смерти и пополнить оскудевшие семейные запасы золота. Так эти бездельники надеялись прожить в достатке еще не один год, не ударив при этом палец о палец.

Я родом из бедной семьи. И даже во сне не могла себе представить, что на меня свалится целая сотня бхори золотом. По силам ли мне эдакое бремя богатства? Минуло несколько дней, а спокойнее на душе у меня не стало: я чувствовала себя совсем разбитой. И ума не могла приложить, что же делать. Поделись я с кем-нибудь своей тайной, мне бы, может, и полегчало. Да только тайна моя была настолько опасная, что я не осмеливалась.

В отсутствие Нанды Гхошала мне пришлось готовить на всю семью. Невестка моя была не в себе и не выходила из своей комнаты. Свекровь была старовата. Да и прислуга для этого не годилась. Так что я воспользовалась представившейся возможностью и с радостью взялась за стряпню. По крайней мере, теперь мне было чем заняться. Для меня это было средством от скуки – своего рода развлечением.

Как-то вечером я готовила на всех баранину. Стряпала я неплохо, за что домочадцы меня очень ценили. Не успела я достать ступку с пестиком, чтобы растолочь пряности, как вдруг заметила за дверью краешек белого сари. Там кто-то стоял. Вдов в доме больше не было. Я оцепенела от страха. Тело мое превратилось в камень.

Тут я расслышала вздох. Вне всякого сомнения, то был голос Пишимы, хоть и сдавленный.

– Баранину готовишь?

У меня сердце затрепыхалось. Поскольку такое было для меня не внове, я нашла-таки в себе силы ответить:

– Да.

– Пахнет божественно!

Я молча села.

– Как же давно это было! Я уже и вкус успела позабыть. Ты хорошо кухарничаешь?

– Не знаю, – пролепетала я, запинаясь.

– Должно быть, получится вкуснятина. Только ты соли забыла положить. Сыпь – не жалей.

Засим белое сари удалилось. Мне хотелось бежать из кухни к себе, но усилием воли я заставила себя остаться. Наверное, такова была моя участь. Я добавила соли, хотя мне казалось, что я это уже сделала.

В тот вечер все нахваливали мою баранину, хотя заметили, что она пересоленная. Да так, что ее невозможно было взять в рот. Я была вне себя.

Ночью я спросила мужа:

– Ты веришь в привидения?

Не скрывая удивления, он сказал:

– Нет. А что?

– Ничего.

Бошон

Вечером, после пикника, над горами взошла огромная луна. Такой большой луны никто из нас не видывал. Горные вершины, лес, река, каменистые тропинки и песчаные отмели – все преобразилось и выглядело точно в сказке. Какой чудесный выдался вечерок! Многие из наших затянули любимые песни. Сперва тихо-тихо, потом все громче, а после хором.

Повара с помощниками занимались тем, что укладывали в грузовик кастрюли со сковородками. Впрочем, домой мы пока не торопились. Мы, девчонки, взявшись за руки и распевая песни, разбрелись в разные стороны.

Учительницы кричали нам вслед:

– Не уходите слишком далеко. Через полчаса уезжаем.

Но кто их слушал? Такой вечерок еще нескоро повторится. Да и кому хотелось покинуть такое дивное место под великолепной луной, зависшей над заливом?

Мы держались друг за дружку. Группа у нас была большая – она неизбежно должна была разбиться на кучки поменьше. Так оно и вышло. Четверо из нас пошли прогуляться вдоль горного ручья. Мы гуляли там и днем, но тогда не было луны – лунный свет не отражался в воде, и все вокруг не казалось таким сказочным. Надо же, в какую далищу этот слабый поток уволок все эти глыбины, смыв их с гор. Стояла зима, и течение было не особенно сильным. Зато вода была такая холодная и чистая!

Мы вчетвером расселись кто где, двое примостились на камне. Какое-то время мы дружно пели рабиндрасангиты[3], благо в большинстве из них как раз воспевалась луна. Но потом гармония нарушилась, да и со словами мы напутали. «Ерунда какая-то!» – рассмеялись мы.

Прити сидела рядом со мной. Суприя с Симантини расположились на другом валуне. Мы радостно болтали.

Было холодно. Впрочем, вполне себе терпимо, хотя северный ветер пронизывал до костей. Ледяной ветер поднялся на заходе солнца. Он продувал нас сквозь шерстяные кофты и шарфы и впивался острыми иглами в кожу. Лично я чувствовала его всем нутром. И все же, как чудесно было сидеть там просто так!

1 Табла – индийский ударный музыкальный инструмент.
2 Сари – традиционная индийская женская одежда, представляющая собой ткань, особым образом обёрнутую вокруг тела.
3 Рабиндрасангиты – песни, сочиненные индийским поэтом, писателем, композитором и художником Рабиндранатом Тагором (1861–1941) на основе бенгальской музыки.
Продолжить чтение