Читать онлайн Опасность тьмы бесплатно

Опасность тьмы

Susan Hill

The Risk of Darkness

The Risk of Darkness – Copyright © Susan Hill, 2006

© Orhan Cam / Shutterstock.com

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Сьюзен Хилл пишет уже более пятидесяти лет. Ее книги получили множество призов, в том числе премии Уайтбреда, Джона Луэллина Риса и Сомерсета Моэма; также она была номинирована на Букеровскую премию. В числе ее самых известных романов – Странная встреча, Я в замке король и Добрый человек; ею также были опубликованы автобиографические работы и несколько сборников рассказов. Она является создательницей серии детективных историй о Саймоне Серрэйлере. Пьесы по ее рассказу о привидениях Женщина в черном идут в лондонском Вест-Энде с 1988 года. Она замужем, имеет двух взрослых дочерей и живет в Северном Норфолке.

В Этюде на холме мы знакомимся со старшим инспектором полиции Саймоном Серрэйлером в тот момент, когда он со своей новой сотрудницей, сержантом Фреей Грэффхам, расследует исчезновение женщины – жительницы его родного мирного городка Лаффертона.

Благодаря вмешательству в расследование сестры Саймона, местного доктора Кэт Дирбон, пара вскоре узнает о пугающем мире альтернативной медицины. Но неужели таинственный целитель, известный своим пациентам как Дава, может быть похитителем? Чем больше людей пропадает и чем стремительнее страх охватывает город и его обитателей, тем отчаяннее становятся попытки Фреи и Саймона решить интригующую и сложную задачу, которая встала перед ними: разгадать тайну, кроющуюся за жуткой чередой событий, и проникнуть в сознание убийцы.

В Чистых сердцем Саймон пытается излечить свою страдающую душу, но ему приходится столкнуться с новым неприятным делом: маленького мальчика похитили по дороге в школу. В то время как его сестра-инвалид, Марта, балансирует на грани жизни и смерти, Саймон пытается схватить убийцу и не дать ему похитить еще одного ребенка. Но семья пропавшего мальчика разваливается на части, и, когда пропадает еще один ребенок, все в участке начинают терять надежду…

Этюд на холме и Чистые сердцем доступны во всех крупных книжных сетях.

Тем, кого никогда не забыть

Благодарности

В первую очередь я невероятно благодарна 202-й эскадрилье королевских ВВС по поисково-спасательным операциям за их помощь, предоставленную информацию и за подробные рассказы о проведении стандартных, и стандартно опасных, воздушно-морских операций. Их сайт, www.202squadron.com, – это живое напоминание о том, в каком мы долгу перед этими отважными отрядами.

Я хотела бы поблагодарить судебного психиатра доктора Джейн Юбэнк за множество плодотворных и полезных бесед на тему психологии преступников, а также ее мужа, консультирующего гастроэнтеролога доктора Шона Уивера, за его подсказку по поводу болезни Крейтцфельдта – Якоба.

Один

Ни одной мухи не было – странно. Должны были быть. Такая уж это была комната. Серый линолеум. Замазанные шпаклевкой стены. Столы и стулья с полыми металлическими ножками. В таких местах всегда бывает еще и муха, которая с жужжанием перемещается вверх и вниз вдоль оконной рамы. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх.

Дальняя стена была завешана досками для записей и заметок. Имена. Даты. Места. Затем следовали:

Свидетели (доска была пуста).

Данные вскрытия (доска была пуста).

В обоих случаях.

В переговорной комнате главного управления полиции Северного Йоркшира сидели пять человек, и все они пялились на эти доски уже час. У старшего инспектора было такое чувство, будто он полжизни смотрит на одну из этих фотографий. Светлое юное лицо. Оттопыренные уши. Школьный галстук. Коротко подстриженные волосы. И это выражение. Заинтересованное. Открытое.

Дэвид Ангус. Прошло восемь месяцев с тех пор, как он исчез, сидя у калитки собственного дома в десять минут девятого утра.

Дэвид Ангус.

Саймон подумал, что лучше бы его гипнотизировало жужжание мухи, а не лицо этого маленького мальчика.

Звонок от суперинтенданта Джима Чапмэна прозвучал пару дней назад, чудесным воскресным полднем.

Саймон сидел на скамейке и готовился отбивать мяч за полицию Лаффертона, играющую против Бевхэмской центральной больницы в чемпионате графств по крикету. По очкам они выигрывали двести двадцать восемь к пяти, подавали медики вяло, и Саймон уже думал, что его команда объявит о завершении игры еще до его выхода на поле. Он не был уверен, что это его сильно расстроит. Ему нравилось участвовать, хотя игроком он был средним. Но в такой прекрасный день в таком чудесном месте он чувствовал себя абсолютно счастливым – вне зависимости от того, возьмется он сегодня за биту или нет.

Стрижи парили и кричали в вышине, а ласточки носились вдоль трибун. Последние несколько месяцев он совсем пал духом и чувствовал какое-то постоянное беспокойство без особой причины, а потом – с появлением этих причин – все стало еще хуже, но теперь его настроение значительно подняла хорошая игра и приятная перспектива провести время с коллегами. А потом он пообедает с сестрой и ее детьми. Он вспомнил, что на днях сказал его племянник Сэм, когда они вместе плавали; он остановился на полпути и, выпрыгнув из воды, крикнул:

– Сегодня ХОРОООШИЙ день!

Саймон улыбнулся про себя. Как мало ему было надо.

– Эттттоещщщекааааак?

Но крик был адресован в никуда. Отбивающему совершенно никто не мешал, и он спокойно побежал за своим мячом.

– Дядя Саймон, эй!

– Привет, Сэм.

Его племянник бежал по направлению к скамейке. В руках у него был мобильный телефон, за которым Саймон попросил его присмотреть, пока он готовится к выходу на поле.

– Тут звонят. Это старший суперинтендант Чапмэн из уголовного розыска Северного Йоркшира. – Лицо Сэма нахмурилось от внезапного смущения. – Просто я решил, что мне надо сначала спросить, кто это…

– Нет, ты все правильно сделал. Хорошая работа, Сэм.

Саймон встал и зашел за угол павильона.

– Серрэйлер.

– Джим Чапмэн. Новый сотрудник, да?

– Мой племянник. Я готовлюсь к выходу на поле, буду отбивать.

– Ничего себе. Прошу прощения, что испортил тебе воскресенье. У тебя есть возможность приехать сюда в ближайшие несколько дней?

– Пропавший ребенок?

– Уже три недели, и никаких вестей.

– Я могу выехать завтра рано вечером и посвятить вам вторник и среду, если нужен вам так надолго – надо только договориться.

– Я уже это сделал. Ваш начальник отлично к вам относится.

Зрители разразились радостными криками и мощными аплодисментами.

– Наша очередь, сэр. Мне пора идти.

Сэм ждал, встав в стойку, словно преданный пес, и сразу вытянул руку, чтобы взять мобильный.

– Что мне делать, если он зазвонит, когда ты будешь отбивать?

– Попроси имя и телефон и скажи, что я перезвоню.

– Хорошо, босс.

Саймон нагнулся и поправил ремешок на своих щитках для ног, чтобы спрятать улыбку.

Но когда он шел за битой, тонкие облачка озабоченности уже нависли у него над головой, закрывая собой яркий дневной свет и отравляя его радость. Дело о похищении детей всегда преследовало его, растекаясь темными пятнами по закоулкам сознания. И беда состояла не только в том, что оно было незавершенным, нераскрытым и незакрытым, а в том, что похититель был волен в любой момент нанести новый удар. Никто не любит нераскрытые дела, тем более такие страшные. Звонок Джима Чапмэна снова вернул Саймона к мыслям о деле Ангусов, о полиции, о его службе… И от них – к тому, что он чувствовал по отношению к своей работе последние несколько месяцев. И почему.

Хитрый удар регистратора из кардиологии позволил ему на мгновение сосредоточиться на чем-то другом. Саймон взял первый мяч и побежал.

Ржание коня в стойле разбудило Кэт Дирбон ото сна, длившегося от силы два часа. Она лежала, скрючившись в неудобной позе, и не сразу поняла, где она находится. Ночью ее вызвали к пожилому пациенту, который упал с лестницы и сломал бедро, а по возвращении домой она так хлопнула дверью, что разбудила своего младшего ребенка. Феликс захотел есть, пить и был крайне раздражен, так что в итоге Кэт заснула прямо рядом с его кроваткой.

Она неуклюже поднялась, но его маленькое теплое тельце не шевельнулось. Солнце пробивалось сквозь щелку между занавесками и освещало его лицо.

Было только десять минут седьмого.

* * *

Серый пони стоял у забора и щипал траву. Он заржал, увидев, как Кэт идет к нему с морковкой в руке.

«Как я могу оставить все это?» – подумала она, ощущая, как он тыкается в ее руку теплыми губами. Как любой из нас смог бы вынести расставание с этим домом, этими полями, этой деревней?

В воздухе пахло сладостью, на лощину опускался туман. Зеленый дятел спикировал на один из дубов у дальнего конца забора.

Крис, ее муж, снова трудился без передышки. Он был недоволен работой в общей практике, его злил груз административных обязанностей, которые отвлекали его от пациентов, раздражали лавины новых заданий, проверок и отчетов. В прошлом месяце он несколько раз заговаривал о том, чтобы переехать в Австралию лет на пять – что с тем же успехом могло означать «навсегда», ведь Кэт знала, что временные рамки он указывает только для того, чтобы ее успокоить. Она летала туда однажды, чтобы повидать своего тройняшку, Иво, и ей там жутко не понравилось – единственному человеку на земле, как сказал Крис.

Она вытерла обслюнявленные лошадью руки о свою ночную рубашку, и удовлетворенное животное тихо затопало в другой конец стойла.

Они жили совсем близко от Лаффертона и от работы, от родителей и от Саймона, и от собора, который так много для нее значил. К тому же они находились в самом сердце страны, через дорогу была действующая ферма, где дети могли посмотреть на ягнят и телят и помочь покормить куриц; они любили свою школу, их друзья жили рядом.

Нет, подумала она, когда солнце начало греть ей спину. Нет.

Со стороны дома донесся вой Феликса. Но к нему пойдет Сэм – именно Сэм, его брат и вассал, а не Ханна, которая предпочитала своих пони и стала ревновать к ребенку в первый же год его жизни.

Кэт медленно прошлась вдоль стойла – она знала, что к концу дня будет без сил, но не жалела, что ее разбудили посреди ночи. Приободрить пациента, когда он чувствует себя предельно уязвимым, особенно если он стар и напуган – это была для нее самая большая награда в работе врача общей практики, и у нее не было ни малейшего желания передавать ночные смены какому-нибудь агентству, если с ними будут продолжать заключать контракты. Крис с ней не соглашался. Они уже сломали слишком много копий по этому поводу, так что теперь предпочитали просто избегать этой темы.

Вокруг одной из корявых ветвей яблони обвилась белоснежная свадебная роза, и ее аромат донесся до Кэт, когда она проходила мимо.

Нет, подумала она снова.

Слишком много плохих вещей случилось за последние пару лет, слишком силен был страх и невыносимо напряжение; но сейчас, не считая обычного ее беспокойства за брата, все было нормально – все, кроме вечного недовольства и усталости Криса, его желания все поменять, переехать отсюда, испортить… Ее голые ноги стали влажными от росы.

– Ма-а-а-а-ама-а-а. Тилифо-о-о-о-он.

Ханна слишком сильно высунулась из окна на верхнем этаже.

Кэт побежала в дом.

Это утро люди запомнили – из-за серебристо-голубого чистого неба, рано взошедшего солнца и какой-то особой свежести. Все почувствовали себя спокойно и неожиданно умиротворенно – так, что незнакомцы останавливались поболтать друг с другом на улице.

Натали Кумбс тоже его запомнила.

– Я слышу машину Эдди.

– Нет, не слышишь, это машина мистера Хардисти, и спускайся уже, мы опоздаем.

– Я хочу помахать Эдди.

– Ты можешь помахать отсюда.

– Нет, я…

– СПУСКАЙСЯ УЖЕ.

Волосы Киры спутались на лице после сна, и она была босая.

– Черт, Кира, ты что, сама вообще ничего не можешь сделать?… Где твоя расческа, где ботинки?

Но Кира уже ушла в гостиную, чтобы подглядывать в окно и ждать.

Натали насыпала шоколадных хлопьев в миску. У нее было одиннадцать минут – собрать Киру, привести в порядок собственное лицо, собрать вещи, убедиться, что у чертовой морской свинки есть еда и питье, и выйти. О чем она только думала? «Я хочу сохранить этого ребенка»? Серьезно?

– Вот и Эдди, вот и Эдди…

Натали прекрасно знала, что Кире лучше не мешать. Это происходило каждое утро.

– Пока, Эдди… Эдди… – Кира колотила по стеклу.

Кира помахала, когда увидела, что Эдди оборачивается, заперев за собой дверь. Ей помахали в ответ.

– Пока, Кира…

– Могу я сегодня вечером прийти к тебе, Эдди?

Но машина уже завелась, Кира кричала в воздух.

– Не будь такой приставучей.

– Эдди не против.

– Ты меня слышала. Иди ешь свои хлопья.

Но Кира все еще махала, махала и махала, пока машина Эдди не завернула за угол и не исчезла из виду. Но что такого, черт возьми, в Эдди было? Натали часто задавала себе этот вопрос. Но, как бы то ни было, сегодня это может подарить ей полчаса наедине с собой, если Кира все-таки напросится в дом напротив, чтобы помочь полить цветы или съесть батончик «Марс» перед телевизором Эдди.

– Не расплескивай так молоко, Кира, а теперь слушай…

Кира вздохнула.

Для шестилетки у нее был талант к театральным вздохам, как у настоящей дивы, подумала Натали.

Светило солнце. Люди окрикивали друг дружку, усаживаясь в машины.

– Смотри, смотри, – заговорила Кира, дергая Натали за руку. – Посмотри на окно Эдди, там крутится эта радужная штука, смотри, какие красивые цвета!

Натали захлопнула дверь машины, открыла ее, а потом захлопнула еще раз. Ей всегда приходилось это делать, иначе она не запиралась.

– А мы можем купить такую же штуку, которая делает радугу, для нашего окна? Она как из сказки.

– Черт. – Натали с визгом притормозила на перекрестке. – Смотри, куда едешь, тупоголовая идиотка.

Кира вздохнула и подумала о доме Эдди, где никто никогда не кричал и не ругался. Она подумала, что сегодня вечером зайдет и спросит, могут ли они поделать вместе блинчики.

Макса Джеймсона разбудило солнце, ослепительным бриллиантом засверкавшее в оправе из белоснежных стен, и потоки света, льющиеся сквозь стекло. Он купил лофт из-за света – даже в пасмурный день вся комната заполнялась им до краев. Когда он впервые привел сюда Лиззи, она очень долго восторженно расхаживала по ней.

– Старая фабрика лент, – сказала она. – Но почему?

– Потому что они делали ленты. Лаффертонские ленты были известны на всю страну.

Лиззи сделал несколько шагов, прежде чем исполнить небольшой танец посреди комнаты.

Это был настоящий лофт – одна комната и открытая лестница, ведущая в спальню и ванную. По большому счету, одно большое помещение.

– Тут как на корабле, – сказал она.

Макс закрыл глаза и увидел ее – как она стоит здесь, запрокинув голову, и ее темные волосы ниспадают вниз.

Здесь была целая стена из стекла. Ни штор, ни занавесок. По вечерам на узкой улочке снаружи загорались желтые фонари. За старой фабрикой лент ничего не было, только набережная и потом канал. Второй раз он привел сюда Лиззи ночью. Она сразу пошла к окну.

– Викторианская Англия.

– Глупости какие.

– Нет. Нет, правда так. Здесь есть что-то настоящее.

На стене в дальнем конце комнаты висела ее фотография. Он сам сделал этот снимок Лиззи, когда она стояла одна у озера в свадебном платье. Она так же запрокинула голову – и ее волосы так же ниспадали, только в тот раз в них были вплетены белые цветы. Она смотрела вверх и смеялась. Фотография была увеличена до размеров двенадцати футов в высоту и десяти в ширину. Когда Лиззи впервые увидела ее на белой стене, она не удивилась и не смутилась, а только задумалась.

– Это самое счастливое мое воспоминание, – сказала она в конце концов.

Макс снова открыл глаза, и их ослепил солнечный свет. Он услышал ее.

– Лиззи? – Увидев, что ее нет в постели, он в панике начал скидывать на пол одежду. – Лиззи?…

Она спускалась вниз по лестнице, ее тошнило.

Он попытался помочь ей, довести ее до безопасного места, но ее так шатало, что это давалось ему с трудом, и он боялся, как бы они оба не упали. А потом она уставилась на него расширившимися от ужаса глазами и закричала прямо ему в лицо.

– Лиззи, все хорошо, я здесь, это же я. Я не сделаю тебе больно, я не сделаю тебе больно. Лиззи…

Наконец ему удалось дотащить ее до постели и уложить. Она отвернулась от него и прижала ноги к животу, издавая агрессивные горловые звуки, словно злая кошка. Макс побежал в ванную, обдал холодной водой лицо и шею и быстро почистил зубы, не закрывая дверь. Он видел кровать в зеркале шкафчика на стене. Она больше не шевелилась. Он натянул джинсы и футболку, бегом спустился в сияющую солнцем комнату и включил чайник. Он тяжело дышал и весь трясся от паники, у него потели ладони. В последнее время его преследовало ощущение страха, словно постоянный прогорклый привкус во рту.

Раздался грохот. Он резко развернулся и успел увидеть, как Лиззи, будто в жуткой замедленной съемке, летит с верхней ступеньки лестницы вниз, потом падает, подогнув под себя ногу и вытянув вперед руки, и издает жуткий крик разъяренного ребенка, полный боли и страха.

Из чайника начал валить пар, а стеклянная дверь кухонного шкафа поймала луч солнца, загоревшийся пылающим огнем.

Макс почувствовал, как по его лицу бегут слезы. В чайнике было слишком много воды, и он расплескал ее, пока наливал, и ошпарил себе руки.

У подножья лестницы неподвижно лежала Лиззи, и звуки, которые она издавала, больше походили на вой какого-то животного, чем на ее голос – только не ее, не Лиззи, не его жены.

Кэт Дирбон услышала их, когда подняла телефонную трубку.

– Макс, давайте вы будете говорить немного помедленнее… Что случилось?

Но все, что она смогла разобрать, помимо шума на заднем плане – это несколько бессвязных, утонувших во всхлипываниях слов.

– Макс, ждите… Я сейчас приеду. Держитесь…

Феликс полз по полу в направлении лестницы, и от него пахло грязными пеленками. Она подхватила его и быстро отнесла наверх, в ванную, где в этот момент как раз брился Крис.

– Это был Макс Джеймсон, – сказала она. – Лиззи… Мне нужно ехать. Попроси Ханну тебе помочь.

Застегивая на ходу юбку, она убежала, стараясь не встречаться с ним взглядом.

На улице пахло сеном, и кони галопом носились по загону, размахивая хвостами от удовольствия. Кэт свернула на подъездную дорожку, а потом помчалась вниз по улице, обдумывая, что ей сейчас надо сделать, как ей, наконец, убедить Макса Джеймсона, что он не может и дальше удерживать Лиззи дома, пока она умирает.

Два

Серрэйлер сидел в комнате без мухи. Вместе с ним здесь были самые высокопоставленные сотрудники Уголовного розыска, которые расследовали дело о похищении ребенка.

Старший суперинтендант Джим Чапмэн был назначен старшим следователем. Ему совсем немного оставалось до пенсии, он был дружелюбен, опытен и проницателен, работал полицейским на севере Англии всю свою сознательную жизнь, и большую ее часть – в разных частях Йоркшира. Остальные были заметно моложе. Сержант Салли Нелмс – маленькая, аккуратная и очень бойкая. Констебль Марион Купи – примерно из той же оперы: она только недавно перевелась из полиции долины Темзы. Во время обсуждений она говорила меньше всех, но все ее замечания были разумны и уместны. Еще один йоркширец, Лестер Хикс, был давним коллегой Джима Чапмэна и, по совместительству, его зятем.

Они очень гостеприимно встретили представителя органов другого региона, хотя могли бы обидеться или проявить недоверие. Они были сфокусированы и энергичны, что Серрэйлер очень впечатлило, но в то же время он сразу заметил зарождающиеся признаки недовольства и разочарования, которые были ему знакомы по работе над делом Дэвида Ангуса с командой в Лаффертоне. Он прекрасно их понимал, но не мог позволить, чтобы его сочувствие как-то усугубило ощущение бессилия или, упаси бог, породило пораженческие настроения.

Ребенок пропал из городка под названием Хервик. Ему было восемь с половиной. В три часа дня, в первый учебный понедельник после летних каникул, Скотт Мерриман вышел из дома и направился к своему двоюродному брату, Льюису Тайлеру, живущему в полумиле от него. У него при себе была сумка с купальными принадлежностями – отец Льюиса собирался свозить их в новый аквапарк в получасе езды от города.

Скотт так и не появился дома у Тайлера. После двадцатиминутного ожидания, Иэн Льюис позвонил домой к Мерриманам и на мобильный самого Скотта. Двенадцатилетняя сестра Скотта Лорен сказала, что Скотт вышел «сто лет назад». Его мобильный был выключен.

Дорога, по которой он шел, была в основном пешеходная, но в одном месте пересекалась с большой трассой, ведущей из города.

Никто не сообщал, что видел мальчика. Тела найдено не было, как и спортивной сумки.

В переговорной на стене висела школьная фотография Скотта Мерримана, примерно в одном футе от изображения Дэвида Ангуса. Они не были похожи, но их лица были отмечены одинаковой свежестью, той открытостью, которая била Серрэйлера в самое сердце. Скотт широко улыбался, демонстрируя щель между передними зубами.

В комнату вошла констебль с подносом чая. Серрэйлер начал подсчитывать, сколько пластиковых чашечек этого чудного напитка он выпил с тех пор, как вступил в органы. А потом вновь поднялся Чампэн. У него что-то случилось с лицом, появилось какое-то новое выражение. Он был уравновешенным и спокойным человеком, но сейчас все его черты будто заострились, сквозь него словно пустили свежий поток энергии. Как бы откликаясь на это его движение, Саймон сел прямо, заметив, что остальные сделали то же самое – расправили плечи, подобрались и встряхнулись.

– Есть кое-что, к чему я еще не прибегал в этом расследовании. Возможно, сейчас самое время это сделать. Саймон, в Лаффертоне по делу Дэвида Ангуса обращались к судебным психологам?

– В смысле, к профайлерам? Нет. Это обсуждалось, но я наложил вето, потому что решил, что им просто-напросто не с чем работать. Все, что они могли нам дать – это общая картина ситуации похищения ребенка, а об этом нам и так все известно.

– Согласен. Но все-таки я думаю, нам надо покрутить эту историю со всех возможных сторон. Так что давайте поиграем в профайлеров. Порассуждаем, что за человек мог забрать кого-нибудь из этих мальчиков, или обоих, – да и других, скорее всего. Вы как полагаете, полезное это будет упражнение?

Салли Налмс постучала ручкой по своим передним зубам.

– Да? – От Чапмэна ничего не ускользало.

– У нас так же не от чего отталкиваться, как и у профайлеров, вот в чем проблема.

– Ну да, не от чего.

– Я думаю, нам нужно выходить в поле, а не выдумывать истории.

– Патрульные и полиция уже работают в поле. Мы все там уже были и обязательно выйдем снова. Это обсуждение, с участием старшего инспектора Серрэйлера, затевалось ради того, чтобы у ключевых членов нашей команды было время отдохнуть и подумать… Подумать как следует, подумать основательно, подумать.

Он сделал паузу.

– ПОДУМАТЬ, – снова сказал он, на этот раз громче. – Подумайте, что случилось. Двух маленьких мальчиков забрали из их домов, их семей, вырвали из привычного окружения, напугали до смерти, вероятно, подвергли насилию и, скорее всего, убили. Две семьи развалились на мелкие кусочки, пережили, и до сих пор переживают, настоящую агонию и ужас, они вымотаны, их воображение не переставая выдает новые и новые образы, они не спят, не едят и вообще не функционируют хоть сколько-нибудь нормально, они не могут полностью положиться ни на кого и ни на что, и они никогда не смогут оправиться, ничто никогда уже не станет для них прежним. Вы знаете это так же хорошо, как и я, но вы вынуждаете меня вам об этом напоминать. Если мы ни к чему не придем и все наши обсуждения и разговоры не дадут нам ничего нового, с чем можно было бы работать, я намерен пригласить стороннего эксперта.

Он сел и выкатился на стуле. Они образовали неправильный полукруг.

– Думайте, – сказал он, – какого рода люди обычно совершают такие вещи.

На секунду повисла тяжелая тишина. Серрэйлер взглянул на старшего суперинтенданта с новым уважением. А затем из полукруга градом посыпались замечания, предложения, описания – одно за другим, бац, бац, бац, словно карты при быстрой игре.

– Педофил.

– Одиночка.

– Мужчина… Сильный мужчина.

– Молодой…

– Не подросток.

– Автомобилист… ну очевидно.

– Работает на себя.

– Водитель грузовика… дальнобойщик, что-то в этом роде…

– С подавленными желаниями… сексуально нездоров…

– Не женат.

– Не обязательно… Почему ты так сказала?

– Не может построить отношения…

– В детстве подвергался насилию…

– Его унижали…

– Это что-то связанное с контролем и властью, да?

– Низкий интеллектуальный уровень… Средняя школа или даже хуже…

– Неопрятный… никакого уважения к себе… Неряшливый…

– Хитрый.

– Ну нет – неосторожный.

– В любом случае безрассудный. Большого о себе мнения.

– Нет, нет, с точностью до наоборот. Неуверенный. Очень неуверенный.

– Скрытный. Хороший лжец. Умеет прятаться…

Они все продолжали и продолжали, карты одна за другой ложились на стол. Чапмэн ничего не говорил, просто переводил взгляд с одного лица на другое, следуя за вырисовывающимся узором. Серрйэлер тоже ничего не говорил и, как и Чампэн, скорее наблюдал, но при этом в нем все сильнее росло чувство беспокойства. Что-то было не так, но он ума не мог приложить, что именно и почему.

Постепенно поток комментариев иссяк. У них на руках не осталось больше карт. Они снова бессильно осели на своих стульях. Сержант Салли Нелмс без конца украдкой кидала в сторону Серрэйлера взгляды – причем не самые дружелюбные.

– Мы довольно неплохо представляем себе, кого ищем, – сказала она.

– Точно представляем? – Марион Купи наклонилась, чтобы подобрать лист бумаги, упавший к ее ногам.

– Ну это довольно известный тип…

На секунду или две возникло ощущение, что между этими двумя женщинами назревает конфликт. Серрэйлер сделал паузу, ожидая какой-то реакции от старшего суперинтенданта, но Джим Чапмэн не проронил ни слова.

– Если вы позволите…

– Саймон?

– Мне кажется, я понимаю, что имеет в виду констебль Купи. Когда все в кругу перекидывались идеями, мне стало не по себе… Проблема в том, что… это просто всем известный «тип»… Сложите все вместе, и вы получите портрет того, каким вы видите среднестатистического похитителя детей.

– А он не такой? – с вызовом спросила Салли Нелмс.

– Возможно. Что-то из этого окажется правдой, наверняка… Меня просто смущает – и смущало всегда, когда за дело брались профайлеры, что мы как будто составляем фоторобот, а потом ищем человека, который на него похож. Очень приятно иметь дело с настоящим фотороботом, когда у нас есть пара человек, которые на самом деле видели преступника. Но это не тот случай. Мне не хотелось бы, чтобы мы зафиксировались на этом «известном типе» и начали исключать всех тех, кто под него не подпадает.

– И что, в Лаффертоне у вас больше материала, с которым можно было бы работать?

Саймон не мог понять, всегда сержант Нелмс такая взвинченная или она просто невзлюбила конкретно его, но он попытался справиться с этой ситуацией так, как справлялся всегда, и по преимуществу успешно. Он обернулся к ней и улыбнулся – чуть заметной, дружеской улыбкой, которая предназначалась как будто бы только для нее.

– Ох, Салли, если бы… – сказал он.

Краем глаза он заметил, что Джим Чапмэн внимательно следит за каждым нюансом этого диалога.

Салли Нелмс заерзала на стуле, а в уголке ее губ мелькнула легкая тень улыбки.

Они сделали перерыв на обед, после которого Серрэйлер и Джим Чапмэн вышли из главного управления – здания 1970-х годов постройки с плоской крышей – чтобы прогуляться по довольно скучной дороге, которая вела в город. В Йоркшире не было солнца и, очевидно, не было лета. Небо было плотным и серым, в воздухе витал странный химический запах.

– Кажется, я не особо помогаю, – сказал Саймон.

– Я должен был удостовериться, что мы ничего не упустили.

– Дело дрянь. Вы сейчас в таком же тупике, как и мы.

– Хотя бы не так долго.

– Такие дела из тебя всю душу вытаскивают.

Они дошли до перекрестка с главной дорогой и повернули назад.

– Моя жена ждет тебя к ужину, кстати.

У Саймона сразу поднялось настроение. Ему нравился Чапмэн, но дело было не только в этом; он больше никого здесь не знал, сам город и его окрестности были ему незнакомы и выглядели крайне недружелюбно, а отель, в котором он поселился, был выполнен в том же стиле, что и главное управление полиции, и чувствовал он себя там примерно так же уютно. Он чуть было не удумал уехать в Лаффертон в конце рабочего дня, вместо того чтобы оставаться тут и ужинать дрянной едой в одиночестве, но приглашение в дом Чапмэна взбодрило его.

– Я хочу отвезти тебя в Хервик. Не знаю, как ты, но я могу получить полное представление о каком-либо месте, только как следует по нему послонявшись. У нас нет никаких свидетелей, ничего… но я просто хочу посмотреть на твою реакцию.

* * *

Серрэйлер и Чапмэн отправились в Хервик вместе с Лестером Хиксом, устроившимся на заднем сиденье. Хикс, настоящий угрюмый йоркширец, был небольшого роста и крепкого телосложения, у него была побрита голова, а также он имел некоторую склонность к шовинизму, которую Саймон и раньше замечал у северян. Несмотря на то что особым воображением он, очевидно, не обладал, он явно был здравомыслящим и уравновешенным человеком.

Хервик располагался на границе равнинного Йорка и развивался как будто бы стихийно. По окраинам города тянулась лента индустриальных районов, строительные склады здесь перемежались с мультиплексами, а центр города кишел комиссионными магазинами и дешевыми забегаловками.

– Что здесь с работой?

– Ее мало… Есть фабрика куриных полуфабрикатов, несколько больших колл-центров, но там сейчас сокращения – они нанимают работников удаленно, из-за границы, так дешевле. Большой цементный завод… а так все безработные. Так, ну вот мы и приехали. Это Пейнсли Роуд… Она пересекается с дорогой, которая потом переходит в шоссе, в паре миль отсюда. – Они медленно поехали дальше, затем свернули налево. – А вот тут дом Тайлера… номер 202…

Это была ничем не примечательная улица. Несколько маленьких домиков и полуразвалившихся коттеджей; ряды коммерческих помещений – магазин с прессой, кафе с едой навынос, букмекерская контора, прачечная; похоронное бюро с зашторенными окнами и здание с плоской крышей прямо за ним.

Тайлер жил через два дома от него. Красный кирпич был аккуратно выложен елочкой на том месте, где раньше располагался сад. Забора тоже не было.

Они замедлили ход.

– Скотт подошел бы к дому с этого конца… Он должен был идти от перекрестка.

Никто не обратил внимания на машину, медленно ползущую вдоль бордюра. Женщина толкала коляску, пожилой мужчина медленно ехал по тротуару в своем инвалидном кресле. На обочине друг дружку обнюхивали две собаки.

– Что за люди? – спросил Серрэйлер.

– Тайлеры? Он сантехник, она работает упаковщицей на курином заводе. Порядочные. Дети вроде тоже ничего.

– И как они?

– Отец ничего особо не говорит, хотя винит себя за то, что не подобрал парня на машине.

– Родители Скотта?

– Готовы глотки друг другу перегрызть… Но, мне кажется, так было всегда. Я так понимаю, что весь груз заботы о семье лег на плечи его сестры.

– И ей…

– Тринадцать, переходящие в тридцать. Здесь Скотт должен был свернуть… эта дорога ведет к его дому. Он в небольшом тупике где-то в двухстах ярдах отсюда, в стороне от главной дороги.

– Его там не видели?

– Его вообще нигде не видели.

Еще одна унылая дорога из домов, скрытых за заборами или неухоженными живыми изгородями. Три огромных многоквартирных дома. Заброшенная баптистская церковь с заколоченными досками дверями и окнами. Движение не плотное, но имеется.

– Сложно поверить, что никто не видел мальчика.

– О, они его видели… Просто не придали значения.

– Значит, это должно было выглядеть нормально, не было никакой борьбы, как и когда забирали Дэвида Ангуса. Никто не упустит из виду, если ребенка будут насильно запихивать в машину.

– Кто-то, кого они оба знали?

– Оба ребенка не могли знать этого человека, это слишком невероятно. Значит, у нас два разных похитителя. Каждый из которых достаточно хорошо знаком ребенку, чтобы… – Саймон осекся. Они оба понимали, что договаривать эту фразу не имеет смысла.

– Это Ричмонд Гроув. Вот номер 7… последний справа.

Дома здесь сгрудились на одном узеньком участке земли. Саймон представил, насколько хорошо пропускают звук эти тонкие стены и насколько крошечные садики у эти людей на заднем дворе.

Чапмэн заглушил двигатель.

– Хочешь выйти?

Он медленно обошел машину. Занавески дома номер 7 были задернуты. Машины не было, как и других признаков жизни. Он задержал взгляд на доме, представляя, как мальчик со щелью между зубов выходит из этих дверей, перекинув сумку для бассейна через плечо, идет в сторону дороги… поворачивает налево… с радостным видом шагает дальше. Он обернулся. Мимо проехал автобус, но нигде поблизости вроде как не было автобусных остановок. Саймон вгляделся в серую дорогу. Насколько далеко ушел Скотт? Кто остановился рядом с ним? Что они сказали, чтобы убедить мальчика сесть к ним?

Он двинулся обратно к машине.

– Обрисуйте мне мальчика… Застенчивый? Смелый? Маленький или взрослый для своего возраста?

– Нахальный. Так про него говорят учителя. Но хороший. Он им нравился. Никогда не доставлял проблем. Много друзей. Немножко заводила. Поклонник футбола, болел за местную команду. Они называют их «Хаггис». Их логотип был у него на сумке, в полосочку.

– Он был из тех, кто мог бы остановиться поболтать с незнакомцем – например, спросившего дорогу?

– Очень похоже на то.

Дэвид Ангус, в свою очередь, был более замкнутым, но тоже мог бы заговорить с незнакомцем в таком случае, потому что это вежливо.

У Хикса зазвонил телефон. Через три минуты они уже неслись обратно в сторону главного управления. Жену Хикса – дочь Чапмэна – увезли в больницу со схватками на две недели раньше срока, к которому они ждали своего первого ребенка.

Серрэйлер провел остаток дня за изучением материалов дела Скотта Мерримана. Один раз он сходил в столовую, чтобы выпить чашку чая. В полседьмого он поехал в свой отель.

Обои и мебель в его номере были бежевыми, с золотистыми вставками. Здесь пахло застарелым сигаретным дымом, а ванная по размеру подходила разве что десятилетнему ребенку. Джим Чапмэн рассыпался в поспешных извинениях, пообещав «поболтать с ним позже»… Он прикидывал, какой вариант будет самым отвратительным – лежать в номере в кровати и маяться, сидеть в одиночестве в баре и маяться или весь вечер провести в дороге в Лаффертон, посреди перегруженного шоссе. Внезапно обрушившийся ливень снял все вопросы. Вести машину в такую погоду Саймону не хотелось.

Он принял душ и надел свежую рубашку.

В баре было пусто, не считая какого-то дельца, сидящего за ноутбуком в самом углу. Мебель была лакированного красного дерева. Коктейльное меню лежало на каждом столе. Саймон взял себе пива.

Обычно его устраивала собственная компания, но неприглядность обстановки и удаленность от всего, что ему было дорого и мило, действовали на него гнетуще, будто выжимая все его жизненные силы. Через пару месяцев ему стукнет тридцать семь. Он чувствовал себя старше. Ему всегда нравилось быть полицейским, но в последнее время что-то в его жизни начало тяготить его. Вокруг было слишком много ограничений, слишком много политкорректных оговорок нужно было сделать, чтобы наконец приступить к настоящей работе. Сделал ли он что-нибудь для кого-то? Изменилась ли хотя бы одна жизнь, даже косвенно, из-за того, что он когда-либо совершил? Он подумал о том, как меняет жизни его сестра Кэт в качестве добросовестного и заботливого врача, как их меняли в свое время его родители. Возможно, они были правы с самого начала и ему надо было пойти в медицину, порадовав отца?

Он тяжело рухнул на блестящую красную банкетку. Бармен включил огоньки на танцполе, но веселее от этого не стало.

Внезапно Саймон понял, что скучал по возбуждению, по всплескам адреналина – таким, какой он испытал два года назад, преследуя серийного убийцу на его же территории, и таким, с которыми он сталкивался постоянно на заре своей карьеры. Старший констебль не один и не два раза намекала ему на то, что ему пора бы уже продвигаться дальше по карьерной лестнице, но, если он станет суперинтендантом или пойдет еще выше, это будет означать, что он еще меньше времени будет проводить за работой, все больше сидеть в офисе, а этого он не хотел. Это всем известная история… не становись директором, если тебе нравится учить детей, не становись главврачом, если тебе нравится ухаживать за пациентами. Если хочешь испытывать живой восторг преследования, оставайся патрульным или констеблем. Но он этого не сделал, и пути назад не было. Может, ему стоит вообще уйти? Он знал, чем он займется, если покинет органы. Несколько его рисунков скоро выставят в Лондонской галерее; экспозиция открывается в ноябре. Он будет путешествовать и рисовать днями напролет, уделяя своим работам столько времени и внимания, сколько они того заслуживают. Он проживет. Деньги для него никогда не были главным. Но он всегда, в том числе и сейчас, сомневался: будет ли он получать то же удовольствие и удовлетворение от творчества, если ему придется зарабатывать им на жизнь? Вероятно, это ему тоже вскоре опостылеет.

Вероятно.

Он поднялся, чтобы взять себе еще пива, но тут же услышал, как кто-то зовет его по имени.

Констебль Купи выглядела совсем иначе в черном летящем платье, длинных сережках и с убранными наверх волосами. Какое-то время Саймон просто смотрел на нее, не узнавая. Но она уверенным шагом направлялась прямо к нему и улыбалась.

– Печальное зрелище, – сказала она. – Ну правда… Пить в одиночестве в такой дыре! Мы можем предложить вам что-то получше. – Она оглянулась. – Где вы сидите?

Саймон замешкался, но потом все же указал на свой столик.

– Хорошо. Возьмите мне тогда, пожалуйста, водку с тоником, а потом я отведу вас в более или менее приличное место. Оно называется Сэйлмейкер. – Она с томным видом пересекла зал и села.

Он был в ярости. У него было чувство, будто его загнали в угол и теперь рассматривают под микроскопом. Внезапно он осознал все очарование этого тихого бара и собственного уединения. Но когда он злился, хорошие манеры включались в нем автоматически. Он купил ей коктейль и отнес его за свой стол.

– А вы не будете?

– Нет, мне завтра рано вставать.

Марион Купи пила свою водку, поглядывая на него поверх стакана. У нее было довольно приятное лицо, на его вкус – не слишком простое и не слишком смазливое, но она носила слишком много макияжа. Он никак не мог соотнести эту женщину с констеблем, которая так осторожно и разумно высказывалась днем в переговорной. Он четко определил ее как строго ориентированного на карьеру человека, только и ждущего, как бы получить повышение.

– Но все же сходим поедим вместе – это не ресторан, клуб, но готовят там очень хорошо. Странно, что вы не слышали о Сэйлмейкере.

– Я тут впервые.

– Я знаю, но слухи о заведениях для геев распространяются быстро.

Он испытал настоящий шок – и от уверенности, прозвучавшей в ее словах, и от допущения, которое за ними скрывалось. К его лицу прилила кровь.

Но Марион Купи только рассмеялась:

– Да ладно, Саймон, вы гей, я лесбиянка. И что дальше? Я подумала, что мы можем приятно провести вечер вместе. Какие-то проблемы?

– Только в том, что вы целиком и полностью ошибаетесь. А мне нужно идти, надо сделать несколько важных звонков.

Он встал.

– Я просто не могу в это поверить… как можно быть настолько старомодным? Теперь это совершенно нормально, вы не в курсе? ЛГБТ, все такое.

– Констебль Купи… – он обратил внимание, что она уже открыла рот, чтобы исправить на «Марион», но вовремя остановилась, уловив его тон. – Я не собираюсь обсуждать с вами мою личную жизнь, но только еще раз повторю, что ваше предположение ошибочно. Я…

Тут в кармане его куртки зазвонил телефон. На экране высветился номер Джима Чапмэна.

– Джим? Хорошие новости?

– Из дома. Стефани родила девочку в четыре часа. Все хорошо.

– Это замечательно. Поздра…

– А в остальном все плохо.

– Что?

– У нас плюс один.

Саймон прикрыл глаза.

– Продолжайте.

– Сегодня днем. Девочка шести лет. Пошла купить мороженое из фургона… кто-то ее схватил и утащил. Только в этот раз были свидетели – у нас есть время, место, описание машины…

– Номер машины?

– Частично… это больше, чем у нас когда-либо было.

– Где это случилось? – Он взглянул на Марион Купи. Выражение ее лица изменилось.

– Поселок под названием Газеринг Бридж, ближе к болотам Северного Йорка.

– Я могу как-то помочь?

– Не откажусь.

Саймон убрал телефон. Марион уже была на ногах.

– Еще один ребенок. Я еду в ваше главное управление.

Он пошел по направлению к выходу, она поспешно последовала за ним. У дверей она остановила его.

– Думаю, мне стоит извиниться, – сказала она.

Он был все еще зол, но работа сейчас заняла все его мысли, и он только слегка покачал головой:

– Сейчас это едва ли важно.

Он пошел к своей машине, шагая впереди нее.

Главное управление полиции гудело. Саймон сразу пошел в оперативный штаб.

– Старший суперинтендант поехал на место происшествия, сэр. Он попросил ввести вас в курс дела.

Доски на стенах были заполнены новой информацией, и с полдюжины полицейских засели за компьютерами.

Серрэйлер подошел к фотографии серебристого «Форда “Мондео”», прикрепленной на одной из стен.

«ИксТиДи или ИксТиО 4…», – было подписано рядом.

– С прессой мы уже работаем?

– Старший суперинтендант проведет с ними брифинг на месте происшествия.

– Что мы имеем?

– Газеринг Бридж – большой населенный пункт… есть старый центр, есть новая застройка… он серьезно вырос за последние десять лет. Милое местечко. Ребенку всего шесть… Эми Садден… живет с родителями и младшей сестрой в тупичке с коттеджами. Пошла купить мороженое из фургончика, припаркованного там же, на углу с главной улицей. Она была последней, кто к нему подошел – водитель уже собирался уезжать, когда она к нему подбежала. Она получила свое мороженое и уже пошла обратно на свою улицу, фургон завелся и начал двигаться, когда с главной дороги съехал автомобиль и остановился рядом с девочкой… водитель высунулся, даже почти вышел из машины, и затащил ребенка внутрь. Как вы понимаете, все произошло мгновенно, словно удар молнии, он сразу же укатил, закрывая дверь прямо на ходу… Водитель фургона остановился и выскочил, но «Мондео» уже уехал… он увидел только первую половину номера… остальное – нет. Парень из фургона начал бегать по улицам и кричать… кто-то вышел из дома… позвонили нам.

– И где «Мондео» теперь?

Констебль закончил выписывать какие-то имена на доске.

– Растворился в воздухе. Его с тех пор не видели.

– Оживленное движение?

– В самом поселке нет, но через пару миль начинается одна из основных трасс, ведущих к побережью. Она довольно загружена.

– И что с номером?

– Мы проверяем…

– Но у вас недостаточно информации.

– Ну да, компьютер выдал уже тысячу имен.

Саймон пошел в столовую, взял себе чая и горячий сэндвич и уселся со всем этим за угловым столом. Ему надо было подумать. Он представил себе серебристый «Мондео», водителя, в панике несущегося по шоссе с ребенком: ему срочно нужно покинуть это место, его сердце колотится в груди, он не может рассуждать здраво. В этот раз все пошло не так, как надо. Он сделал это импульсивно, как и в предыдущих случаях, посреди бела дня, но в этот раз удача его подвела. Его заметили. Похититель наверняка решил, что его номер успели записать полностью и разглядели его как следует, так что его описание уже передано всем полицейским постам поблизости. Поэтому его главным инстинктом будет бежать, двигаться, как можно быстрее и дальше.

В конце концов удача подводит. Обычно. Иногда.

В то же время Саймон не мог отмести и другую вероятность – что этот похититель был кем-то другим, и может выясниться, что он не имеет никакого отношения к двум маленьким мальчикам, которые исчезли с разницей почти что в год. Но он доверял своим инстинктам, и нутро подсказывало ему: это он, это тот самый.

Он почувствовал острое возбуждение. Если они смогут зацепиться за «Мондео», у них есть шанс. Теперь это была не только охота Джима Чапмэна, это была и его охота.

Он подошел к большому столу, чтобы подлить себе еще чая, и чуть не налетел на Марион Купи. На ней были джинсы и пиджак, без сережек. Она с опаской взглянула на него. Он кивнул и вернулся на свое место, у него не было желания с ней разговаривать. Он был бы совсем не против, если бы она заявилась к нему в отель, чтобы предложить провести вместе вечер; в конце концов, это можно было бы воспринять как вполне дружелюбный жест – как своеобразную попытку развлечь коллегу, прибывшего издалека, в незнакомый для него город. Возможно, он даже ответил бы на этот жест с энтузиазмом. Но вот ее предположение – оно его разозлило. Его принимали за гея и раньше, и его это не волновало. Однако этим вечером он мало того что разозлился, он начал обороняться. Он был частным лицом, он хотел, чтобы его личная жизнь была полностью отделена от работы.

«Как она посмела?!» – такой фразой можно было бы описать его эмоции в целом.

Но он очень хорошо умел на время забывать о некоторых вещах, оставляя их на потом, и сейчас он так и сделал. Это все было пошло. Это сейчас не имело значения. А имело значение то, что случилось с шестилетней девочкой из поселка в Йоркшире несколькими часами ранее.

Он быстро допил свой чай и направился в оперативный штаб, перешагивая две бетонные ступеньки за раз.

Три

– Кира, прекрати уже прыгать, сколько можно?

Кира продолжала прыгать. Если она будет делать это достаточно долго, то ее мать вышвырнет ее с кухни и она сможет пойти в дом напротив.

– Я тебя сейчас вышвырну отсюда, если ты будешь продолжать в том же духе! Иди посмотри телевизор. Или собери пазл. Или накрасься моей косметикой – хотя нет, этого делать не надо. Просто прекрати уже прыгать, а!

Натали пробовала новый рецепт. Она постоянно это делала. Готовка была единственным, чем она наслаждалась настолько, что забывала о том, кто она и где. И сейчас она почти забыла, что была совсем одна с Кирой, которая прыгала, прыгала и, мать ее, прыгала не переставая. В ее воображении у нее был собственный ресторан или кейтеринговая компания, обслуживающая званые ужины и свадьбы. Хотя нет, свадьбы нет, ей не хотелось бы готовить какую-нибудь курицу по-королевски на сто персон, ей хотелось бы приготовить вот эту барбадосскую запеченную рыбу с фаршированными перчиками на четверых. Или шестерых. Задачка была довольно трудоемкая, да и рыба была не та – она смогла купить только пикшу, но ей нравилось пробовать готовить что-то, о чем она раньше и не слышала, и смотреть, что из этого выйдет. А потом она все это опишет в своей книге – в такой книге, где она сможет продемонстрировать всем вокруг, на что способна. Когда она уже организует собственный бизнес. «Обалденные обеды».

Она начала вычищать сердцевину из зеленого перца.

Кира продолжала прыгать, пока с полки не упал таймер.

– КИРА!..

Кира воспользовалась моментом и убежала.

Живший в одном из домов по соседству Боб Митчелл мыл свою машину. Он увидел Киру и страшно, страшно медленно стал поворачивать шланг в ее сторону, но она знала, что он не будет на самом деле ее мочить. Она показала ему язык. Мэл запирала калитку дома напротив.

– Здравствуй, Мэл.

– Привет, Кира.

– Ты очень красиво выглядишь.

– Спасибо, детка.

– А у меня новая резинка для волос, смотри, Мэл.

– О, здорово. Ладно, детка, до скорого.

– До скорого.

Мэл было шестнадцать, и она выглядела как модель. Мать Киры говорила, что убила бы за такие ноги.

Машины Эдди на подъездной дорожке не было. Кира прошлась по тропинке, ведущей к передней двери, а потом подумала и обошла дом кругом. Может быть…

Но Эдди не было. На самом деле она и так это знала.

Она постучала в заднюю дверь и подождала – так, на всякий случай – но без толку. Она побрела обратно. Боб Митчелл зашел в дом. На улице никого не было. Даже кота.

Натали поставила завернутую в фольгу рыбу в духовку. Кира просочилась в дверь, словно кусок масла.

– Я же тебе говорила, – сказала Натали. Она взяла с полки таймер в виде яблока, установила его на тридцать пять минут и пошла смотреть новости.

Четыре

– Вы обязаны понять, – говорила Кэт.

– Лиззи никуда не поедет. Все в порядке, я справляюсь.

– Тогда почему вы позвонили мне?

Макс Джеймсон стоял в дальнем конце длинной комнаты и смотрел на фотографию своей жены от пола до потолка. Сама Лиззи свернулась на диване под одеялом и спала после того, как Кэт дала ей седативные.

– Я понимаю, как это тяжело, Макс, поверьте мне. Вам кажется, что вы сдались.

– Нет, не кажется. Я не сдался.

– Ладно, вам кажется, что, если вы отпустите ее в хоспис, значит, вы сдались. Но все плохо, а будет еще хуже.

– Вы мне уже говорили.

– И если есть место, где ей будет житься полегче…

– Она любит это место. Она счастлива здесь, она никогда не была так счастлива.

– Вам действительно кажется, что это до сих пор так? Вы что, не понимаете, как ей здесь страшно? Огромное пространство, эти лестницы, высота, с которой она смотрит из окон спальни… Скользкие полы, блестящий хром на кухне, в ванной. Все яркое и сияющее теперь воспринимается ею болезненно, ей от этого физически больно.

– И они будут держать ее в темноте, да? В этом хосписе? Это как в тюрьме.

Кэт промолчала. Она сидела здесь с Максом Джеймсоном уже сорок минут. Когда она только приехала, он долго рыдал у нее на плече. Лиззи снова было плохо, и она сидела посреди комнаты на полу – там, где и упала – подогнув под себя одну ногу. Удивительно, но у нее был простой шок, никаких серьезных травм.

– И сколько пройдет времени, прежде чем она упадет с этих ступенек головой вниз? Вы хотите, чтобы ее жизнь вот так закончилась?

– Знаете… – Макс повернулся к Кэт и улыбнулся. Он был высоким мужчиной, и когда-то даже весьма привлекательным, но теперь он выглядел одичавшим и осунувшимся из-за постоянных нервов и страха. Его щеки ввалились, а бритая голова начала отливать синевой. – … Я вообще не хочу, чтобы ее жизнь заканчивалась.

– Конечно, нет.

Он медленно пошел к Кэт, но потом резко крутанулся на месте и вернулся к стене с фотографией.

– Вы думаете, что у нее крыша поехала, да?

– Я бы никогда, ни при каких обстоятельствах не стала бы использовать это выражение по отношению к кому-либо.

– Ладно, а что бы вы тогда о ней сказали? – Он начал злиться.

– На текущем этапе болезнь уже поразила ее мозг, и она находится в полном замешательстве, хотя иногда возможны и моменты просветления. Также большую часть времени она очень напугана, страх – это один из симптомов болезни Крейтцфельдта – Якоба на этой стадии. Я хочу, чтобы Лиззи находилась там, где будет в полной безопасности, где поводов для страха будет минимум. Также ей нужен обыкновенный уход. Ее физиологические функции больше ей не подконтрольны. Атаксия [1] будет усугубляться, так что скоро она начнет падать постоянно, ее моторные…

Макс Джеймсон закричал. Это был жуткий вой, полный боли и ярости. Он сжал свою голову ладонями.

Лиззи проснулась и начала плакать, как ребенок, пытаясь сесть. Он продолжал реветь, словно животное.

– Макс, прекратите, – тихо сказала Кэт. Она подошла к Лиззи, взяла ее за руку и снова потихоньку уложила под одеяло. Глаза молодой женщины расширились от страха, а еще от полного недоумения, которые может испытывать только человек, совершенно не понимающий, что происходит, что за люди его окружают и кто он сам. Для которого весь мир – это просто жуткая, пугающая неразбериха.

В комнате стало тихо. Кто-то прошел под окнами, насвистывая.

– Позвольте мне сделать звонок, – сказала Кэт.

После долгой паузы Макс утвердительно кивнул.

Прошло меньше трех месяцев с того дня, как Лиззи Джеймсон появилась у них в приемной. Она ходила слишком осторожно, как будто боялась потерять равновесие, и ее речь казалась чуть замедленной. Кэт помнила, что только однажды встречалась с ней раньше – по поводу контрацепции – и тогда она поразила ее своей сияющей красотой и своим смехом; она едва узнала ее в несчастной молодой женщине, вошедшей к ней в кабинет.

Было несложно определить, что она страдает от тяжелой депрессии, но ни Кэт, ни сама Лиззи не могли понять ее причину. Лиззи говорила, что она очень счастлива и с ее браком тоже никаких проблем нет, как и со всем остальным. С работой тоже все вроде бы было хорошо – она была графическим дизайнером, она обожала свою квартиру на Старой фабрике лент, обожала Лаффертон, не переживала никаких потрясений или тяжелых заболеваний.

– Каждое утро, когда я просыпаюсь, вокруг все становится как будто темнее и темнее. Я словно скатываюсь в глубокую яму.

Тогда она посмотрела на Кэт пустыми глазами, в которых не было слез.

Кэт выписала ей антидепрессанты и попросила приходить раз в неделю на протяжении ближайших шести недель, чтобы понаблюдать за прогрессом.

Прошло больше месяца, и ничего не изменилось. Таблеткам едва удалось коснуться первого слоя ее депрессии. Но во время четвертого посещения Лиззи показала ей жуткий синяк на руке и вывихнутый палец, на который она оперлась при падении. Она просто потеряла равновесие – так она это описала.

– Такое случалось раньше?

– Такое случается постоянно. Я подумала, что это может быть из-за таблеток.

– Хм. Возможно. Они могут вызывать легкую слабость, но она обычно проходит через несколько дней.

Кэт записалась на встречу с неврологом в Бевхэмской центральной. Тем же вечером она поговорила с Крисом.

– Опухоль мозга, – сразу же сказал он. – МРТ покажет более точно.

– Да. Может быть, очень глубоко.

– Паркинсон?

– Мне это приходило в голову.

– Или, может, эти две вещи не связаны… Можно рассматривать депрессию и потерю равновесия отдельно.

Потом они стали говорить о чем-то другом, но уже на следующее утро Крис шел по коридору, решительно направляясь из своего кабинета в кабинет Кэт.

– Лиззи Джеймсон…

– Идеи?

– Что у нее с походкой?

– Нетвердая.

– Я сейчас читал про болезнь Крейтцфельдта – Якоба.

Кэт уставилась на него.

– Очень редкая, – сказала она наконец.

– Да. Никогда не сталкивался.

– Я тоже.

– Но все совпадает.

После того, как ушел ее последний пациент, Кэт сразу же связалась с неврологом Бевхэмской центральной.

Когда Макс Джеймсон встретил Лиззи, он уже пять лет как был вдовцом. Его первая жена умерла от рака груди. Детей не было.

– Я сходил с ума, – говорил он Кэт. – Я просто потерял рассудок. Я хотел умереть. Да я и был мертв, я был ходячим мертвецом. Я просто проживал день за днем, не совсем понимая, зачем вообще даю себе этот труд.

Друзья постоянно приглашали его куда-то, но он нигде не появлялся.

– Я и не собирался идти на ту вечеринку, но кто-то решительно вознамерился вытащить меня – им пришлось буквально физически выволакивать меня из дома. Когда я вошел в ту комнату, я сразу начал искать пути к отступлению и придумывать повод просто развернуться и убежать оттуда. Но потом я увидел Лиззи, стоявшую у камина… вернее, я увидел двух Лиззи, потому что она стояла напротив зеркала.

– Так что вы не развернулись и не убежали.

Он улыбнулся ей, и его лицо осветилось от внезапной радости, которую пробудило в нем это воспоминание. А потом он вспомнил о том, что Кэт пыталась ему сейчас сказать.

– То есть у Лиззи коровье бешенство?

– Это отвратительный термин. Я не стану его использовать. Болезнь Крейтцфельдта – Якоба.

– Ой, не прячьтесь за словами, господи боже мой.

Было невозможно определить, как долго болезнь дремала у нее внутри.

– И это из-за того, что она ела мясо?

– Зараженную говядину, да, но мы понятия не имеем, когда именно. Скорее всего, много лет назад.

– Что теперь будет? – Макс поднялся и уперся руками в ее стол. – Простыми словами. Что Теперь Будет? Как и Когда? Мне нужно это знать.

– Да, – сказала Кэт, – нужно.

И рассказала ему.

Болезнь протекала очень быстро и очень страшно. Помимо депрессии и атаксии, появились и другие ментальные отклонения, с которыми Максу было гораздо тяжелее справляться – резкие перемены настроения, растущая агрессия, паранойя и подозрительность, панические атаки и долгие часы с трудом сдерживаемого страха. Лиззи постоянно падала, у нее появилось недержание мочи, ее периодически тошнило. Макс оставался с ней, ухаживал и следил за ней двадцать четыре часа в сутки. Ее мать дважды приезжала из Сомерсета, но не могла оставаться в лофте надолго из-за недавней операции на бедре. Мать Макса прилетела из Канады, оценила ситуацию и сразу же улетела обратно домой. Макс был сам по себе.

– Все в порядке, – говорил Макс. – Мне никто не нужен. Все в порядке.

Кэт вышла из квартиры, спустилась по непривычного вида кирпичным пролетам, которые все еще напоминали фабричную лестницу, и зашагала вниз по улице, где у нее наконец-то начал ловить телефон. Она решила позволить Максу побыть с Лиззи в тишине.

В хосписе Лаффертона под названием Имоджен Хауз была свободная койка, и Кэт обо всем договорилась. Улица была пуста. В самом конце она загадочно темнела, что намекало на присутствие поблизости воды, хотя канала отсюда видно не было.

Совсем близко прозвонили колокола собора.

– Господи, иногда ты очень усложняешь задачу, – сказала Кэт вслух. Но потом с жаром вознесла молитву – за мужчину в квартире наверху и за женщину, которую скоро увезут оттуда умирать.

Пять

Сигнал мобильного телефона потревожил благочинную тишину, царившую на церковном собрании в соборе.

Дин прервался.

– Если это важно, выйдите с ним на улицу и ответьте.

Преподобная Джейн Фитцрой покраснела до ушей. Она приехала в Лаффертон всего неделю назад, и это было ее первое полноценное собрание.

– Нет, это может подождать. Я прошу прощения.

Она нажала на кнопку выключения, и Дин продолжил неторопливо двигаться по повестке дня.

Прошло больше часа, прежде чем она смогла проверить пропущенные вызовы. Последней звонила ее мать, но, когда она набрала ее номер, сработал автоответчик.

– Мама, извини, я была на церковном собрании. Надеюсь, все нормально. Перезвони, как получишь сообщение.

Следующие несколько часов она провела в Имоджен Хауз, где теперь служила капелланом, также являясь главным специалистом по связям с церковью в Бевхэмской центральной больнице. Это работа одновременно позволила ей и окунуться в местное сообщество, и вернуться к своим корням в церкви, где она могла полноценно принимать участие в богослужениях и таинствах.

На данном этапе самой важной частью ее работы было знакомство с разными людьми, которые в свою очередь могли бы приветить ее, чему-то научить и дать совет. Это был насыщенный день, конец которого она провела, сидя рядом с мужчиной под сто, намеренным, как он говорил, «пойти за телеграммой». Он выглядел как птичка, даже скорее как неоперившийся птенец – весь целиком из кожи и хрупких косточек, совсем маленький на широкой белой постели – и кожа у него была цвета сальной свечи, но глаза оставались ясными.

– Я дойду дотуда, юная преподобная, – сказал Уидфред Армер, сжимая руку Джейн. – Я задую все свечки, вот увидите.

Джейн сомневалась, что он проживет даже сутки. Он хотел, чтобы она оставалась с ним и слушала, как он, похрипывая, рассказывает одну историю за другой: о своем детстве, о том, как он рыбачил в канале в Лаффертоне и плавал в реке.

Когда она вышла из хосписа, она снова включила мобильный телефон. Он запищал и показал сообщение. «Джейн? – Голос Магды Фитцрой казался странным и каким-то далеким. – Ты там? Джейн?»

Она нажала кнопку вызова. Ответа не последовало, но и автоответчик в этот раз не включился. Она села под дерево, соображая, что ей теперь делать. Из всех соседей ее матери в Хэмпстеде она знала номер только одного, и он на три месяца уехал в Америку. Дом напротив принадлежал какому-то иностранному бизнесмену, который, кажется, там почти никогда не бывал. Полиция? Больницы? Она колебалась, потому что не хотела драматизировать и прибегать к таким мерам, пока еще сама не была уверена, что что-то не так.

Клиника. Этот номер был у нее в телефоне, тогда как все остальные, может быть, валялись где-то среди ее вещей в нераспакованных коробках, все еще лежащих в садовом сарае за домом регента.

Мимо нее на велосипеде с грохотом проехал мальчишка, выделывая трюки на щебенке. Джейн улыбнулась ему. Он не ответил на улыбку, но, когда проехал чуть дальше, обернулся через плечо. Она к такому привыкла. Так она выглядела – девушка в джинсах и с воротничком. Люди все еще удивлялись.

– Клиника Хитсайд.

– Это Джейн Фитцрой. Моя мать, случайно, не рядом?

Магда Фитцрой все еще принимала нескольких своих пациентов на старом рабочем месте, хотя официально вышла на пенсию уже год назад и теперь, вместе со своим коллегой-детским психиатром – работала над большим научным пособием. Но она скучала по клинике – Джейн это знала, скучала по людям и по своему положению здесь.

– Прошу прощения за ожидание. Сегодня никто доктора Фитцрой не видел, но мы ее сегодня и не ожидали, у нее вообще не было приемов последнюю неделю.

В течение следующего часа Джейн предприняла еще несколько попыток дозвониться до матери. Ничего. Ни ответа, ни автоответчика.

Тогда она пошла к настоятелю. Джоффри Пича на месте не было, и она оставила сообщение. Когда она выехала из Лаффертона и свернула на трассу, уже начал заниматься день.

Движение в Лондоне было плотное, и она застряла на Хаверсток Хилле на двадцать минут, вообще не двигаясь с места. Время от времени она набирала номер матери. Никто не отвечал, и, сворачивая к Хит Плейс, она уже жалела, что сразу не позвонила в полицию.

Когда она притормозила у небольшого георгианского коттеджа, она заметила, что дверь открыта настежь.

На секунду Джейн показалось, что в коридоре все было как обычно. Но потом она заметила, что лампа, которая всегда стояла на столике из орешника, теперь валялась на полу разбитая, а самого столика не было.

– Мама?

Магда проводила много времени в своем кабинете с видом на сад. Джейн любила эту комнату с мягким плюшевым диваном под сливовым покрывалом, заваленную мамиными книгами, которые лежали и на столе, и на стульях, и на полу. В комнате даже пахло по-особенному, во многом потому, что окна большую часть времени были открыты, даже зимой, так что сюда постоянно проникали ароматы из сада, а еще потому, что ее мама иногда курила маленькие сигарки, дым от которых за долгие годы пропитал всю комнату.

Кабинет был полностью разорен. Со стен сняли все картины, с полок – весь фарфор, все ящики рабочего стола и даже маленького комода были выдвинуты и выпотрошены. В воздухе чувствовался отчетливый запах мочи.

Только когда Джейн простояла несколько минут на одном месте, в шоке оглядываясь по сторонам и пытаясь переварить увиденное, она услышала слабый звук, доносящийся с кухни.

Магда лежала на полу рядом с плитой. Одна ее нога была согнута, а на голове засыхала кровь, запачкавшая ей волосы и коркой застывшая у нее на лице. Ее лицо посерело, губы были крепко сжаты.

Джейн упала на колени и взяла ее за руку. Она была холодной, и пульс прослеживался слабо, но ее мать была в сознании.

– Джейн?…

– Ты уже давно здесь? Кто это с тобой сделал? Боже, ты мне звонила, а я даже не поняла…

– Я… я думаю, наверное, с утра? Кто-то позвонил в дверь и… просто… я не смогла снова добраться до телефона… Я… я думала, ты сможешь…

– Милая, я сейчас позвоню в «Скорую» и в полицию. Я принесу одеяло, но двигать я тебя не буду, пусть лучше они сами это сделают… подожди секунду.

Все комнаты, в которые она заглядывала, пока бежала наверх, были перевернуты вверх дном и разгромлены. Ей становилось дурно.

– Так тебе будет теплее. Они скоро будут.

– Я не поеду в больницу…

Но Джейн уже набирала номер.

– Я умру, если поеду в больницу…

– Более вероятно, что ты умрешь, если не поедешь.

Джейн села на пол и взяла свою мать за руку. Магда была высокой, сильной женщиной с седыми волосами, которые она обычно собирала в оригинальный пучок. Сейчас они растрепались и лежали кое-как; ее черты, такие яркие и характерные – острый нос, высокие скулы и лоб – как будто ввалились, так что сейчас она выглядела скорее на восемьдесят, чем на свои шестьдесят восемь. Всего за несколько часов возраст и слабость целиком отразились на ней, изменив до неузнаваемости.

– Тебе больно?

– Ну… сложно сказать… все онемело.

– Что это был за человек? Как это вообще случилось, бог ты мой?

– Двое… молодые… Я услышала машину… Сейчас уже сложно вспомнить.

– Не волнуйся. Я просто злюсь на себя, что не приехала раньше.

И в этот момент на лице Магды Фитцрой появилось старое выражение, с которым Джейн слишком хорошо познакомилась в последние годы. Взгляд Магды на мгновение упал на ее воротничок, и даже сейчас, после всего, что случилось, он выражал презрение и глубокое недоверие.

Магда Фитцрой была атеистом старой школы. Атеистом, социалистом, психиатром, рационалистом, выплавленным в классическом хэмпстэдском котле. Для нее христианская вера дочери, не говоря уже о ее желании быть рукоположенной в священники, стала одновременно поводом для искреннего удивления и для насмешек. Но потом этот взгляд исчез. Ее мать лежала на полу, раненая, напуганная, явно в шоке, и Джейн было ее жаль; она впустила врачей «Скорой» и рассказала им то немногое, что знала сама.

Один из них осмотрел раны на голове у Магды.

– Я Ларри, – сказал он, – а это Эл. Как вас зовут, дорогая?

– Я доктор Магда Фитцрой, и я вам не дорогая.

– Эх, очень жаль, Магда.

– Доктор Фитцрой.

Он взглянул на Джейн.

– Она всегда такая?

– О да. Не обращайте внимания, ради собственного блага.

– Вы в порядке?

Джейн внезапно рухнула на стул, только сейчас полностью осознав, что ее мать ограбили и избили в собственном доме обычным тихим утром буднего дня, пока весь остальной мир спокойно занимался своими делами, и что сейчас она вполне могла бы быть мертва. Она заплакала.

Шесть

Отель Холли Буш был как из фильма ужасов категории Б, подумалось Эдди по дороге на парковку, находившейся на вершине крутого склона. Его уродливые башенки возвышались над большой скоростной трассой, а по ночам их подсвечивали неоном и гирляндами. На Рождество оттуда встречному потоку машин ухмылялся горящий Санта на санях с оленями, контуры которых были очерчены огоньками, гоняющимися друг за другом по кругу. Если долго на такие смотреть, можно заработать мигрень. Но никто так не делал. Ты либо проносился мимо, либо поднимался в горку и заходил внутрь.

Здесь пахло именно так, как обычно пахнет в подобных местах, и при свете дня становилось заметно, насколько все тут отсырело и обветшало. По вечерам свет неоновых огней хотя бы придавал всему этому какую-то томность. Не то чтобы Эдди доводилось бывать здесь вечерами чаще, чем пару раз. У Эдди было правило – не смешивать работу и удовольствие, даже такое никудышное, как пойти выпить в Холли Буш.

– Брайан?

В подсобке кто-то насвистывал. На парковке стоял только один автомобиль. Сейчас было не лучшее время года для тех, кто останавливается на ночь в местах типа Холли Буш – коммивояжеров и предпринимателей самого низкого пошиба. В отеле было пять номеров, куда Эдди заходить не приходилось, три бара, ресторан и игровая комната. Туалеты – единственные помещения, которые Эдди были действительно хорошо знакомы – украшали устрашающие обои с гигантскими голубыми розами и жуткими зелеными лианами.

– БРАЙАН!

Держать себя в руках, вот что сейчас было нужно. Все как обычно, просто работа. И вести себя надо нормально.

Сначала было страшновато, но год назад стало понятно, как надо действовать.

– Бра…

– Да что такое, здесь я, черт побери… О. Это ты. И обязательно было так орать?

– Мне показалось, ты в кладовке. Ладно, тебе что-то нужно?

– А мне откуда знать? Это твое дело – иди и проверь.

– Да, да, сейчас я пройдусь по сортирам. Я имею в виду, еще что-нибудь?

– А что у тебя есть?

Раньше, до того, как все произошло, весь товар хранился в багажнике, но теперь Эдди пришлось переложить коробки на заднее сиденье и прикрыть их старой собачьей подстилкой.

– «Мальборо», «Силк Кат», «Би энд Эйч». А, и еще несколько «Гамлетов».

– Почем?

– Как и в прошлый раз.

– Сколько?

– Могу продать тебе на пять сотен.

– Ладно, давай. Ты там пока разберись в сортирах, а я принесу деньги.

Дверь у Эдди за спиной открылась, и внутрь вошли двое мужчин. Значит, они проходили мимо машины, значит, они могли… Нет. Не могли. Машина была закрыта и заперта, все прикрыто, она выглядела как любой другой автомобиль.

– Ты варишь кофе?

– Только через фильтр.

– Ладно, давай двойной фильтр.

– Тебе как? Эдди?

Да, все правильно, лучше еще немного здесь постоять, поболтать, не показывать виду, что тебе не терпится смыться.

– С молоком, один сахар. Спасибо.

Ассортимент в туалетных автоматах был лаконичный. Два ряда с презервативами, один с тампонами. Еще один, с тонкими колготками, был забит до отказа – особенного спроса на них в Холли Буш не было. Доход с них был небольшой, даже несмотря на то что цены были задраны до небес. Настоящие деньги приносили именно сигареты. Они приезжали в крепко запечатанных коробках от томатного супа.

Один из тех двух мужчин зашел внутрь. Быстро глянул на Эдди. Увидев, как Эдди, опустив голову, складирует стопки пачек в машину, мужчина рассмеялся.

– Что, помогаешь снижать рождаемость?

В баре на стойке уже ждал кофе, вместе с плоской жестяной тарелочкой для мелочи. Второй мужчина сидел в холле, но настолько погрузился в чтение Рэйсинг Пост, что даже не поднял голову. Кофе оказался вполне приличным, да и Брайан ушел в подсобку, так что разговоры были ни к чему.

– До скорого!

В ответ на крик Эдди откуда-то донеслось только невнятное ворчание.

Товар все еще лежал на заднем сиденье. Пока его надо было как следует прикрыть, а потом, наверное, все можно будет сложить обратно в багажник. Потом.

Мысль о том, что находилось в багажнике сейчас, пробежала знакомым, долгожданным электрическим зарядом через все тело Эдди. Когда вот так накрывало, с этим ничто не могло сравниться, ничто так сильно не возбуждало и не могло дать настолько глубокого чувства удовлетворения. Откуда она бралась, эта ни с чем не сравнимая тяга, эта жажда, утолив которую можно было испытать сильнейшее из удовольствий? Для других людей ребенок – это сын или дочь, или милое дитя, прогуливающееся по улице, или вопящий раздражающий фактор; это кто-то, кого надо учить алфавиту и одевать, кто-то вонючий, или сопливый, или прелестный, да и много чего еще. Для Эдди ребенок был всем вышеуказанным. Но еще на Эдди иногда нападала жажда. И, когда это происходило, ребенок становился возможностью.

Машина свернула с дороги на Холли Буш и помчалась по двухполосному шоссе, но в этот момент янтарным светом загорелась лампочка, предупреждающая его о том, что в баке кончается бензин.

– Гадство.

Заправочная станция точно была в Китби. Не надо искушать судьбу, не стоит рисковать, ведь так можно и заглохнуть. Боже, от одной мысли было не по себе. Ладно, нужно замедлиться, можно попробовать растянуть, просто не надо жечь топливо.

До заправки в Китби была целая вечность.

Семь

Саймон Серрэйлер сидел вместе с Джимом Чапмэном в его офисе. Они оба сидели молча и думали. Саймон не вернулся в Лаффертон. Потому что рассчитывал, что основные события будут разворачиваться здесь и завершатся тоже здесь, положив тот или иной конец как его расследованию, так и расследованию полиции Северного Йоркшира. А еще потому, что он воспрял духом и наслаждался возможностью поучаствовать в деле.

Чапмэн сидел, соединив кончики пальцев перед носом, и смотрел на свой стол. Поездка в поселок, где жил похищенный ребенок, была именно так мучительна, как они и ожидали. У Серрэйлера в памяти все еще были свежи воспоминания о родителях Дэвида Ангуса, но они были еще сдержанными по сравнению с Садденсами. Он никогда не видел такой откровенной, неприкрытой скорби, такой ярости и агонии и таких потоков слез. Мать раздирала ногтями собственное лицо, вырывала у себя клоки волос с корнем и кричала на полицейского психолога, находившегося рядом с ними. Люди стояли и смотрели на них округлившимися глазами, с нескрываемой враждебностью, в то же время одним своим присутствием демонстрируя, как они в них нуждались. Обоих мужчин трясло, когда они уезжали оттуда.

В какой-то момент Джим Чапмэн потянулся за телефоном. Каждое его движение казалось продуманным, каждое слово взвешенным. Саймон наблюдал за ним.

– Я хочу, – сказал он, – чтобы каждый серебристый «Мондео», замеченный на любой дороге в нашем регионе, отследили и проверили по документам. Если вы видите номерной знак, на котором первые три – повторяю, три символа – совпадают с упомянутыми, эту машину необходимо остановить, водителя опросить, автомобиль обыскать. И я хочу, чтобы все зарегистрированные в нашем регионе серебристые «Мондео» с этими символами на номерном знаке отыскали, а их владельцев навестили. Повторяю, все серебристые «Мондео».

Он положил трубку и посмотрел на Серрэйлера.

– Что?

– Вот это решение.

– Да, придется потратить ресурс. Люди. Время. Ну и что? – Он встал. – Я хочу еще раз заскочить в больницу, навестить свою дочь. Вы все еще с нами, Саймон?

– А я все еще нужен?

Джим Чапмэн в ответ только приподнял бровь и вышел из кабинета.

– Он пойдет в «Реал Мадрид».

– «Реалу» он не нужен.

– Черта с два, конечно, он им нужен. Он гений.

– Ну не могут же они все идти в «Реал». Я думаю, это будет «Милан».

Констебль Дэйв Хеннесси опустошил банку колы и смял ее до размеров куриного наггетса. Он постоянно делал что-то подобное.

– Карл вот считает, что ему поступит предложение в эту пятницу.

– Непонятно, чего он выделывался. Это вправит ему мозги. Никакой больше качалки по вечерам.

– Не, он же собирается на национальные соревнования. Когда ты на таком уровне тягаешь веса, даже один день пропустить – уже катастрофа.

– Читай по губам: это вправит ему мозги. Ты встречался с Линдой?

– Виделся.

– Да, а я ведь в школу с ней ходил. Жуткая баба. С такой моментально в подкаблучника превратишься.

Ник Патерсон рассмеялся, живо себе это представив. Они стояли на обочине в тени. Он положил ноги на приборную панель и немножко сполз в кресле. Может, у него есть десять минуточек.

– Видел сегодня утром объявление? Видимо, его повесила та женщина из уголовного розыска.

– Не-а.

– Гей-парад в Йорке. Носи форму с гордостью.

Ник презрительно фыркнул.

– Это неправильно. Это есть во внутренних правилах для полицейских. Нельзя присоединяться к политическим акциям, нельзя становиться активистом… Если так хочется ходить на марши для извращенцев, пусть ищут другую работу.

– Нельзя так говорить.

– Я называю извращенцев извращенцами.

– Вон там! – Ник выпрямился. – Видел?

– У меня глаза были закрыты.

– Серебристый «Мондео».

– Да их сотни.

– Видишь водителя? Мужчина, темная куртка, темные волосы? – Ник вставил ключ в зажигание и с ревом съехал со скользкой дороги на двухполосное шоссе.

– Посмотри-ка еще раз, что там за номер.

Но Дэйв уже этим занимался.

* * *

Через две мили, которые они промчались на скорости восемьдесят миль в час, они уперлись в заправку.

– Твою мать. Он там, – крикнул Дэйв.

– Остановись на развязке у Конуэя, подождем его.

– Он может поехать в четырех разных направлениях, мы не можем все перекрыть.

– Вызывай подкрепление.

– Да он к этому времени будет уже на полпути к Шотландии.

– Да это может быть и не он.

Они сбросили скорость до пятидесяти. Впереди, на востоке, сгущались темно-серые грозовые тучи.

– Даже не знаю, – через несколько секунд произнес Ник, – у меня по поводу этого парня какое-то предчувствие.

Он оказался в непростом положении, ведь официально он здесь был никем. Саймон не мог оставаться тут вечно. Если сегодняшний день закончится ничем, завтра утром он будет вынужден вернуться в Лаффертон.

Он зашагал по коридору в сторону уголовного розыска. Что они все думали по поводу него? Может, наблюдали за ним или обсуждали его действия? Полицейские участки были обычными рассадниками сплетен, но сплетничать о чужаке тут доводилось редко. Его это раздражало.

Атмосфера была спокойная, но напряжение ощущалось – они чувствовали, что в этот раз, может быть, есть вероятность, что лед тронется, что найдется зацепка и что все наконец разрешится. Из дальнего конца комнаты на них смотрели лица детей, теперь уже троих.

– Сэр?

Констебль жестом подозвала его к себе. Саймон взял телефон, который она ему передала.

– Серрэйлер.

– Я возвращаюсь, – сказал Джим Чапмэн. – Подберу тебя по пути.

– Куда мы едем?

– Главная дорога на Скарборо. Серебристый «Мондео», превышение скорости. Сейчас у него на хвосте патрульная машина. Водитель пытается оторваться. Номера совпадают. Выходи на стоянку, я ждать не буду.

Саймон бросил трубку и побежал.

В машине, которая едва притормозила, чтобы он успел забраться внутрь, Джим Чапмэн обрисовал ему ситуацию.

– Они его заметили, потом потеряли. Снова увидели на развязке, посигналили, но он не остановился.

Водитель Чапмэна продолжала набирать скорость.

– Описание?

– Полностью совпадает – у водителя темные волосы, он в темной куртке, и у него очень бледная кожа – отличительная черта, которую отметил парень из фургона… нет пассажиров. Сейчас выехало еще несколько машин, чтобы перекрыть ему все пути.

Теперь они ехали по двухполосному шоссе, и Чапмэн тут же связался с патрульной машиной, следовавшей за «Мондео». Саймон вновь испытывал знакомые ощущения, как будто все внутренности сводит от напряжения, это был мощнейший прилив адреналина. Что-то подсказывало ему, что это – оно. Их машина жала уже больше ста, картинки с головокружительной скоростью проносились за окном. Лицо за стеклом автомобиля, водитель, напуганный их скоростью, и еще один, и вот уже никого. Грузовик, прижавшийся к обочине, чтобы их пропустить. Размытое красное пятно. Фура. Оглушительные сигналы. И снова никого. Снаружи шел дождь, небо впереди было цвета серы.

Сто пять миль в час, не снижая.

А потом, прямо впереди, они увидели голубые огни патрульной машины.

– С моря надвигается буря, – сказал Чапмэн. – Ты когда-нибудь ездил по этой дороге?

– У меня есть фотография, где я сижу на ослике в Скарборо. – Серрэйлер посмотрел за окно и увидел вторую патрульную машину.

Чапмэн снова был на телефоне. Серебристый «Мондео» продолжал двигаться вперед, на восток.

Они врезались в стену дождя и дальше понеслись сквозь нее.

Восемь

Дерьмовый способ зарабатывать на жизнь. Дерьмовая жизнь. Заполнять вендинговые автоматы презервативами и тампонами, торговать палеными сигаретами… Зачем все это? Должно же быть что-то еще.

И что-то еще было.

Машина могла вполне сносно ехать, когда от нее это требовалась, проглатывая милю за милей блестящей мокрой дороги.

Что бы он сказал? Или она, раз уж на то пошло? Мы ожидали, что ты станешь лучше. Мы хотели для тебя чего-то большего. Плаксивые, помятые лица, его водянистые голубые глаза. Такие жалкие.

Слабость. Никогда нельзя поддаваться слабости.

Было одно темное место. Дыра. Оно было концом, и оно не имело значения. Значение имело только начало. Момент пробуждения. Неуловимая тень тени.

Укол предельного ужаса.

Дождь лил с неба, и капли ударялись о капот. Насколько далеко теперь дом? Слишком далеко. Значит, не будет больше веселых вечеров с Кирой. Лицо Киры возникло посреди грозы, высветились ее сияющие глаза. Кира. Другая. Забавно это. Кира была синонимом безопасности. Как дом. С Кирой никогда бы не случилось ничего дурного. Это было приятно осознавать. Приятной была сама эта уверенность. Кире нравилось приходить, сбегая из собственного дома, где ей недоставало внимания и где на нее постоянно кричали, давили и ругались. Кира заслуживала большего – кого-то, кто бы ее слушал, играл с ней, веселился, придумывал бы разные занятия. Кира.

Почему Кира была другая?

Это озадачивало Эдди.

Они были прямо сзади. Они отстали на какое-то время, но теперь снова были сзади. Белые полоски, голубые мигалки. Мать их. Трасса была гладкая, скоростная, но дождь не облегчал задачу. Тем не менее хорошо было знать, что ждет впереди, а не бездумно ехать вслепую, надеясь оторваться и удрать.

Последний раз, когда Кира заходила, она нашла коробку с фотографиями, и там было несколько из Скарборо. Они ей понравились. Ослики. Крепость. Потом Эдди на ослике. Эдди с ведром и лопатой. А еще открытка с набережной в гирляндах.

– Хотелось бы мне туда съездить. Съездим туда как-нибудь вместе? Ты отвезешь меня в Скарборо, Эдди?

Почему нет? Натали, наверное, запрыгает от радости, получив возможность передохнуть. А там будут и ослики, и мороженое с ярким красителем в высоких стеклянных стаканах в прибрежном кафе, и игра с молоточками на ярмарке, и продавец сахарной ваты, за которым можно понаблюдать, а потом почувствовать во рту теплую сладость, которая медленно тает на языке; потом лавочка с безделушками прямо в скале; и песок – у променада он мягкий как шелк и лежит целыми кучами, а ближе к воде он гладкий, темный и тягучий, словно мед. Сумасшедший гольф. Лабиринт. Горные тропинки, которые то спускаются вниз, то поднимаются вверх.

Скалы. Пещеры. Горные озера. Крабы и морские звезды. Кире бы там все понравилось. Это ребенок, которому стоит показывать волшебство, с которым можно смеяться. Лицо у Киры – любопытное, заинтересованное, полное надежды. Кира будет вне опасности. Кира и была вне опасности. Кира никогда не будет лежать связанная в багажнике машины с закрытыми глазами, еле дыша.

Горные озера. Теперь то, что отражалось в них, просвечивало сквозь дождь и лобовое стекло – чистая вода и где-то в глубине странные создания, баламутящие песок.

Озера.

Скалы.

Пещеры.

Скала.

Пещера.

Озеро.

Места, где можно спрятаться.

Девять

– Мне приснилось, что твой отец вернулся. Что он сидит за пианино и играет Скотта Джоплина. Ерунда какая.

– Ну он играл Скотта Джоплина.

– Разумеется, но почему мне приснилось, как он играет его, именно сейчас?

Магда Фитцрой раздраженно заерзала на своих подушках. Она выглядела очень бледной, ее глаза впали, а порезы и раны на голове превратились в твердые коричневые корки, похожие на куски вяленого мяса.

В палате было шесть коек, и Магда занимала место у окна, но видно из него было только ошметки облаков и стену соседнего здания.

– Это было удивительно, знаешь, он все это играл без нот, просто на слух.

– Ты сейчас много о нем думаешь?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

Такие у них были разговоры – осторожные, неоднозначные беседы, которые требовали от Джейн особого терпения и напоминали, почему она вынуждена была уехать из Лондона и начать дышать другим воздухом – скорее в переносном смысле, чем в буквальном. Магде нравились споры, столкновения, моменты агрессивной конфронтации. Это сводило ее миролюбивого мужа с ума.

Для Джейн лучшим решением было сразу оборвать нить разговора. Но когда она это делала, ей приходилось вить новую.

– Ты не можешь вернуться домой и оставаться там в одиночестве после того, что случилось. Наверное, нам стоит поговорить об этом.

Ее мать отвернулась и стала смотреть в другую сторону. В другом конце палаты храпела пожилая женщина; она лежала под одеялом, завалившись на бок и запрокинув голову. Магда раздраженно втянула в себя воздух. Джейн ждала. Но ее мать очень хорошо умела игнорировать темы, которые у нее не было желания обсуждать.

В палату заехала тележка, распространяя запах чая и кипятка.

– А вот и я, Вайолет, дорогая, поднимайся.

Джейн подошла к тележке.

– Я могу вам помочь?

У женщины были седые волосы, собранные в конский хвост, и недовольное выражение лица.

– Моя мать пьет без молока и без сахара.

– Что, просто черный? Я такое вообще не перевариваю!

– Я тоже. – Джейн улыбнулась. Ответной улыбки не последовало.

– Может, поедем вместе ко мне? – сказала она, ставя чашку с блюдцем на тумбочку. «Боже, – подумала Джейн, – помоги мне найти способ все разрешить. Она уже старая. Ты должна любить ее, ты должна стараться». Но сложно было забыть о годах, полных откровенной неприязни, особенно о самых последних, в которые ей пришлось выслушать жуткое количество обидных слов и жестких насмешек.

Магда посмотрела на нее.

– Ты выдержишь не дольше, чем я. Я хочу оставаться в собственном доме. Они не вернутся, они забрали, что хотели.

– Ты не можешь быть в этом уверена.

– Лучше бы это было так.

– Я позвонила в охранное агентство, они осмотрят твой дом завтра утром. Это обеспечит тебе хоть какую-то безопасность.

– Да ничего это не обеспечит. Эти чертовы сигнализации орут каждую ночь – людям там, наверное, глотки режут, но всем наплевать. Уж полиция туда точно не приезжает. Так что не надо транжирить мои деньги.

– Мама, я не могу просто уехать и оставить тебя, я буду…

– Что? Ты будешь делать то же, что обычно. Молиться и петь.

– И волноваться за тебя.

– Я думала, ты этот вопрос уже закрыла. Уповай на Господа и тому подобное.

– Побудь в Лаффертоне хотя бы несколько дней… Посмотришь на город, он замечательный. Посмотришь, как я живу.

– Как феечка.

– Что?

– В глубине чьего-то сада, да? Но тебе вполне подходит.

Когда-нибудь я, наверное, ее ударю. Когда-нибудь я, наверное, ее убью. Когда-нибудь… Но она это уже проходила, много лет назад, когда возвращалась каждый день из школы и тряслась от едва сдерживаемой ярости, если ее мать оказывалась дома; спокойно она могла себя почувствовать, только если она была в клинике, или читала лекции, или, в самом лучшем случае, уезжала за границу. Иногда Джейн с отцом оставались вдвоем на несколько недель. Они смотрели друг на друга через обеденный стол и никогда не произносили этого вслух, но каждый из них ловил другого на том, что тот подсчитывает, сколько еще свободных и мирных дней им осталось. Они читали это друг у друга в глазах.

Но сейчас Магда была слаба, подумала Джейн, слаба, и напугана, и смущена. И, когда с ней это случилось, она позвонила ей. О чем-то это ведь говорит?

– Мне нужно написать статью для Джорнал, и Элспет ждет, пока я просмотрю нашу последнюю главу. Мне нужно закончить ее, Джейн. Мне еще много чего нужно успеть сделать перед смертью. – Она говорила об этом как о простом очевидном факте. Она действительно имела это в виду.

– Я знаю. Ты еще многое можешь дать людям.

– Как сентиментально.

– Но это правда.

– Ты помнишь Чарли Голда? Сына Морис Голд?

– Боже милостивый… да, помню… Я в него даже была влюблена какое-то время. А что?

– Тут пришло приглашение на его свадьбу, где-то в загородном доме. Кажется, в следующее воскресенье. Я хотела бы пойти.

– Чарли Голд. – Она представила его лицо, его темные волосы, оливковую кожу, густые брови. Боже.

– Кто невеста?

Ее мать пожала плечами.

– Ненавижу синагоги. Последний раз ходила туда, когда умер твой отец. Но была бы не против умереть на еврейской свадьбе.

– Я думаю, много кто был бы не против… Танцуешь, наворачиваешь так, будто тебе снова двадцать, и тут – бац!

Джейн вспомнила все ссоры, которые ей доводилось слышать из своей комнаты, потоки обвинений и отчаяние в голосе ее отца. Он достаточно пострадал за то, что женился не только на нееврейке, но на неверующей, рационалистке, марксистке, на женщине, которая рассмеялась ему в лицо, когда он предложил хотя бы иногда приходить к его родителям на пятничный ужин.

Когда Магда уезжала, вместо нее с ним туда ходила Джейн. Воспоминания о церемонии, о еде, о молитвах, об атмосфере сокровенной близости и сплоченности были для нее драгоценны. Она никогда не говорила об этом своей матери, и, когда ее дедушка с бабушкой умерли с разницей в полгода, все как будто бы разом прекратилось, все ее связи с собственным еврейством были резко обрублены. А потом умер ее отец. Все это почти улетучилось из ее памяти, но иногда новости типа этой – про людей, кого она когда-то знала – возвращали все назад, и вокруг нее будто образовывалось густое ароматное облако, словно дым от кадила.

– Как ты думаешь, те молодчики знали меня? – спросила ее мать. Всего на секунду в ее глазах мелькнуло беспокойство.

– Нет… Им просто понравилось, как выглядит дом, и они решили, что их там ждет богатый улов. Они думали, что в доме никого нет, а там оказалась ты, и им снесло крышу. Как они могли тебя знать? Ты же их не узнала.

– А могли они следить?

– Маловероятно. В Хэмпстеде есть дома и пошикарнее.

– Это правда. Ну ладно, иди уже в свою церковь. Уверена, им ты нужна больше, чем мне.

– Не сейчас точно. И в любом случае я еще должна встретиться с полицией. Они осмотрели дом, но им нужно мое заявление.

– Какой в этом может быть прок? Тебя там даже не было. Скажи им, чтобы приходили ко мне. Ты вообще ничего не знаешь о том, что произошло. Завтра утром я собираюсь выписаться и поехать домой. И я не хочу, чтобы в это время ты тут мешалась под ногами.

Джейн поднялась. Чувство юмора. Уже очень давно она поняла, что чувство юмора работает. Иногда. Но в этот момент ничего даже приблизительно смешного не пришло ей в голову.

* * *

Когда она выезжала из Лондона, уже опускались сумерки. Она свернула на запад и увидела, как черничные облака большим пернатым крылом закрыли небо. В ее CD-плеере играл Скотт Джоплин. Она встретилась с полицией, прибралась в доме, как смогла, купила продукты и букетик душистых левкоев, чтобы вдохнуть свежую жизнь в дом, который казался запятнанным. Она старалась не думать о том, что ее мать снова будет сидеть здесь одна и как ни в чем не бывало работать в своем кабинете окнами в сад среди гор бумаг и сигаретного пепла. С ней все будет в порядке. Она сильная женщина. Было даже удивительно, что какому-то грабителю удалось ее одолеть. Ее мать…

Но ее мать, впервые за всю ее жизнь, показала себя уязвимой, и сама мысль об этом заставила Джейн задуматься и занервничать, и одна ее часть испугалась, а другая – разозлилась. Как она посмела? – подумала она, выезжая на центральную полосу и набирая скорость. Как она посмела сделать это со мной?

Пианисты выстукивали свой джаз – безошибочно и уверенно. Воспоминания об отце застлали ей глаза внезапными слезами.

Десять

– Она меня видит?

Сестра явно сомневалась.

– Она меня слышит?

– Может быть… Слух у нее… Да, может быть.

– Слух у нее что? Что?

На ее лице промелькнул страх.

Макс Джеймсон кричал. Он был зол. Он говорил с ней так, как будто это была ее вина, а это была неправда, но извиниться он был не в состоянии.

– Что? Пожалуйста, не обманывайте меня.

– Слух у нее откажет последним, вот и все, что я хотела сказать. Так что она, может быть, вас слышит… всегда считайте, что это так. Самая лучшая стратегия.

Но когда он взглянул на Лиззи, которая могла слышать его, а могла и не слышать, он не смог придумать, что ему сказать.

Лиззи. Только это была уже не Лиззи.

Он заметил, с какой добротой, с какой заботой смотрит на него медсестра, и ему захотелось положить голову ей на грудь, найти утешение. Она вытерла лоб Лиззи смоченным в холодной воде полотенцем.

– Она это чувствует?

– Я не знаю.

– Мне нужно выйти на воздух. Я могу пойти в сад?

– Конечно. Там прекрасно. Так спокойно.

– Мне не нужен покой.

Он стоял посреди душной маленькой комнаты, где умирал человек, и пытался что-то сказать, но из его груди вырвался только глухой вздох. Он попятился к двери.

Прошло уже три дня и три ночи, и смотреть на это было невыносимо, но его жена все не умирала. Лиззи.

Он сел на скамейку. Было бы лучше, если бы он курил. У него была бы уважительная причина. «Мне нужно выйти, чтобы выкурить сигаретку», а не: «Мне нужно сбежать, чтобы не видеть, как она умирает».

На улице больше никого не было. Справа виднелось недавно достроенное новое крыло, в окнах которого еще не было стекол, и они выглядели как пустые глазницы.

«Может ли она видеть?»

Максу пришло в голову, что, если бы он мог знать будущее, то убил бы ее сразу, как только болезнь началась. Что убийство было бы милосерднее. Он так сильно любил ее, что мог бы сделать это.

Воздух был сладким от запаха земли и мокрой холодной травы, но через секунду он наполнился сигаретным дымом. К нему подошел и сел рядом мужчина. Он протянул ему пачку.

– Нет, спасибо, – сказал Макс.

– Нет. Я бы тоже отказался. Бросил много лет назад. Но, знаешь, стоит только дорваться, и ты уже без них не можешь.

Не разговаривай со мной, твердил про себя Макс, ни о чем не спрашивай и ничего не рассказывай.

– Это самое тяжелое, да? Ждать. Ты чувствуешь себя виноватым, как будто… ждешь этого. Но и боишься до ужаса.

На него внезапно накатила волна… чего? Облегчения? Страха?

– Это как-то неправильно. Сначала ты делаешь для них все, а потом, внезапно, ты вообще не можешь ни хрена сделать.

– Да.

– Твоя мать или кто?

Макс смотрел на темную землю у себя под ногами. Его губы онемели и не желали разлепляться.

– Жена, – услышал он собственный голос. – Моя жена. Лиззи.

– Хреново.

– Точно.

– Дочь, у меня. Двое очаровательных детишек – только для них и живешь. Я бы лег в эту постель и умер вместо нее, если бы мог.

– Да, – сказал Макс.

– Рак?

– Нет.

– Понятно. Просто обычно он.

– Да.

Мужчина быстро положил руку на плечо Максу и поднялся. Ничего не сказал. Ушел.

Лучше бы он никогда не встречался с Лиззи, не любил бы ее, не был бы счастлив.

Лучше бы…

Он знал, что должен вернуться к ней.

Он продолжил сидеть в одиночестве на садовой скамейке.

Одиннадцать

Кэт Дирбон включила свой фонарик. В доме были бетонные лестничные пролеты, но некоторые лампочки перегорели. Та же ситуация была в межквартирных коридорах. Ей довольно давно не поступало отсюда ночных вызовов. В окнах горели огни телевизоров и музыкальных систем, оттуда звучали громкие голоса, но попадались и островки темноты и тишины, как будто люди там затаились в ожидании бури.

Квартира 188 была именно такая. С улицы было видно, что на кухне не горит свет, за дверью со стеклянной панелью тоже было темно. Где-то вдалеке проехал поезд.

Кэт погремела почтовым ящиком, подождала, а потом стала стучать по стеклу. Дальше по коридору послышался собачий лай – громогласный, угрожающий. Кэт могла представить, что там была за собака.

К двери никто не подошел.

Звонок поступил от пожилого мужчины. У него был хриплый, встревоженный голос, и даже через телефонную трубку Кэт услышала резкий свист у него в бронхах. Она снова погремела почтовым ящиком, покричала, а потом попробовала подергать дверную ручку, но дверь была заперта. Она прошла дальше по коридору, встала под одной из лампочек и достала свой телефон. В этот момент она услышала тихое шарканье, шуршание подошв, и все – чьи-то руки сзади схватили ее за шею, ее запястья вывернули за спину, а телефон вырвали. Кэт яростно ругалась и пиналась, но, когда она попыталась выбраться, то ощутила сильный удар в поясницу, который уложил ее лицом на бетонный пол. Мягкие, легкие шаги умчались вниз по лестнице.

Собачий лай перешел в истерику.

Она не знала, сколько времени осторожно пыталась сесть, стараясь определить все болезненные ощущения при движении; но у нее были только ушибы и сильный озноб, так что она встала и схватилась за перила, чтобы удержаться.

На лестнице снова послышались шаги, но на этот раз это был чеканный, уверенный стук высоких каблуков.

Кэт подала голос.

Через десять минут она сидела на кожаном диване перед газовым камином, пытаясь удержать чашку чая в трясущихся руках. Полиция и «Скорая помощь» были уже в пути.

– Не стоит вам приезжать сюда на ночные вызовы в одиночку, доктор, вам повезло, что это был всего лишь телефон. Чертово быдло.

Кэт не знала эту женщину с бордовым маникюром, которая возвращалась домой с ночной смены в супермаркете, но она была благодарна ей почти до слез.

– А к кому вы вообще приехали?

– Он живет в 188-й квартире… Мистер Самнер.

– Со слуховым аппаратом?

– Понятия не имею. Кажется, я его никогда не видела.

– Ну в любом случае по имени или там фамилии я бы его все равно не узнала, тут люди не знакомятся. Ну молодежь иногда, и еще мамочки с маленькими детьми, они как будто всегда стараются держаться вместе, но все остальные только приходят сюда ночевать. Как вот я сейчас, да? Вы точно достаточно согрелись? Вы можете заболеть из-за шока, я читала об этом.

Кэт не собиралась говорить, что ей было слишком жарко, а чай был настолько сладким, что она с трудом могла его пить. Это не имело значения. Да какое это могло иметь значение?!

Полиция и медики приехали вместе и застучали ботинками по коридору, всполошив всех жильцов и собак по соседству.

Женщина пошла за Кэт и вместе с ней подождала, пока вскроют дверь квартиры 188. В квартире было темно и неприятно пахло. Один из медиков чуть не поскользнулся на луже рвоты. Они нашли Артура Самнера, пациента Кэт, лежащего в туалете мертвым.

– Подбросить вас домой, док?

– Не надо, я в порядке.

«В порядке», – думала она, пока благодарила женщину с бордовым маникюром, а также сотрудников полиции и «Скорой помощи», и пока спускалась по бетонной лестнице, а потом шла вдоль двора к своей машине. В порядке. Где-то минуту она просто сидела, опустив голову на руль. Она позвонит Крису, расскажет ему, что случилось. А потом она вспомнила, что ее телефон забрали, что завтра она должна будет пойти в участок и подать заявление, купить новый телефон и заполнить документы по Артуру Самнеру. «Со слуховым аппаратом?» Она даже не знала.

Домой. Сейчас же. Она завела двигатель и дала задний ход. Когда она разворачивалась, она заметила двух парней, которые пялились на нее, смеялись и показывали неприличные жесты. Даже не думайте заболеть, когда я буду рядом, подумала она, не вызывайте меня, не попадайте в аварии, не…

Это надо отпустить. Она ехала слишком быстро.

Дорога из Дульчи увела ее на съезд, после которого она просвистела ряд улиц и приехала к Холму. Омерзение, которое она не ощущала уже несколько месяцев, вместе со страхом вновь поднялись в ней и как будто заполнили ее рот горечью. Она не хотела приближаться к Холму, где на двух женщин напали и с такой легкостью и профессионализмом убили. Темное пятно, которое легло на это место, уже никогда не сотрется из сознания Лаффертона. Кто-то написал книгу об этом деле, кто-то еще сейчас снимает о нем документальный фильм. Они продлевают ему жизнь, не дают ранам затянуться.

Она сделала крюк через Тенбьюри Парк. Хоспис был в самом конце этой улицы. Сквозь задернутые шторы проникал мягкий свет; спереди была припаркована пара машин. Кэт свернула ко входу и притормозила рядом с ними.

Двенадцать

– Чапмэн.

– Шеф, только что поступил звонок. Натали Кумбс, двадцать шесть лет, проживает в Фиммингхэме. Сообщает, что у жильца из дома напротив серебристый «Мондео» с номером Икс Ти… что-то там. Она резко запаниковала, потому что ее шестилетняя дочь, как я понял, проводит там довольно много времени.

– Ребенок что-нибудь говорил?

– Насколько я знаю, нет.

– Имя жильца?

– Эдди Слайтхолм.

– Пошли туда кого-нибудь. Сейчас.

– Шеф.

Водитель что-то озабоченно пробормотала, и Чапмэн посмотрел вперед.

– Проклятье.

Патрульная машина свернула с двухполосного шоссе налево и стала преследовать «Мондео» по более узкой дороге.

– Он едет не в Скорборо.

– А куда тогда?

– Не уверен…

Дождь потихоньку ослабевал, но тучи по-прежнему были темными, и ближе к морю их становилось больше. Перспектива ехать по проселочной дороге казалась угрожающей.

– Ладно, Кэти, давай не будем устраивать столпотворение.

– Сэр… – Водитель расслабилась и сбавила ход, но патрульная машина перед ними продолжала нестись за «Мондео», разбрызгивая во все стороны жидкую грязь.

– Забавно, не правда ли? – сказал Чапмэн, спокойно и расслабленно откидываясь на спинку кресла. – Дай им веревку – и они сами на ней повесятся… Если бы он не запаниковал, когда ребята на него наткнулись, он бы не вызвал никакого интереса. А теперь только посмотри на него.

– У вас достаточно оснований, чтобы арестовать его? – спросил Саймон.

– Ровно столько, чтобы отвезти его на допрос.

– Господи. – Саймон закрыл глаза. Он открыл их и снова увидел перед собой пустую дорогу. Машины уже съехали на другую, еще более узкую. Молния расколола небо и ударила в море. «Мондео» несся прямо навстречу ей.

Через двадцать минут они были у побережья и остановились на поросшей травой полянке, когда дорога закончилась.

Они выскочили из автомобиля. Патрульная машина остановилась. «Мондео» резко развернулся на месте и встал, водитель вывалился из него и со всех ног побежал к краю обрыва.

– Черт возьми.

– Он собирается убить себя, – пробормотал Чапмэн.

– Ну уж нет, сейчас я с ним что-то сделаю, и ни черта у него не получится.

Что-то заставило Серрэйлера побежать. Что-то, что давно назревало в нем, как буря, и теперь ударило его под дых взрывом ярости. Патрульные уже бежали через высокую траву, но слишком медленно – один из них был достаточно полный, а у другого, видимо, были проблемы с обувью. Саймон обогнал их, он бежал легко и уверенно. Скорость ему дарила железобетонная, непоколебимая уверенность, что он преследует убийцу Дэвида Ангуса, Скотта Мерримана, Эми Садден… Ему нужно было поймать этого человека до того, как он окажется у края скалы и сбросится с него прямо на острые камни.

Но как только он подобрался к нему совсем близко, он увидел, что там была тропинка. Он не оглянулся назад, чтобы проследить, пойдут ли за ним остальные. Теперь он был сам по себе, это была его погоня и его арест.

Мужчина испарился.

Саймон встал на краю обрыва и, глянув ниже, остановился. Тропинка была очень узкая и отвесная, она была буквально высечена в скале, вдоль нее не было никаких перил и даже углублений, чтобы держаться, но этот человек, очевидно, знал, куда идет и что делает, когда ринулся вниз.

Но Саймон не стал колебаться.

Мощный ветер стал для него неожиданностью и чуть не сбил с ног; дождь хлестал его по лицу. Небо приобрело багрово-черный цвет, его разрезали молнии, хоть и вдалеке. Он прикинул, что у них было еще какое-то время до того, как гроза начнет представлять реальную опасность, и к этому моменту он намеревался вернуться наверх и быть в машине.

Он поскользнулся, но быстро восстановил дыхание и попытался схватиться за выступ в скале, однако камни раскрошились, высыпались у него из рук и покатились вниз по склону, стремительно набирая скорость. Человек, которого он преследовал, был словно обезьяна – он ловко, уверенно взбирался на уступы и карабкался вниз. Под ними, далеко под ними, виднелась темная полоска песка, усыпанная камнями. Впереди ревело и вздымалось море, набирали высоту волны. Саймон обернулся. Он прошел дольше, чем ему казалось. Казалось, что фигуры, наблюдающие за ним с вершины скалы, уже в нескольких милях от него. Но он никогда не боялся высоты и теперь ступал твердым шагом, несмотря на то что дождь смывал ему на голову обломки камней, а его руки скользили по уступам, когда он пытался за них держаться. С нижним участком тропинки пришлось сложнее всего – камни здесь потрескались, в них была уйма углублений, и к тому же все они были в склизких зеленых водорослях. Несколько раз он чуть не сорвался, а в какой-то момент, спасаясь от падения, сильно порезал руку об острый выступ. А потом они оказались внизу, и он начал преследование. Его ноги утопали в мокром гладком песке. Мужчина пытался бежать, но они оба замедлялись. Ветер дул им навстречу уже в полную силу, грозу принесло на побережье; в небе сверкали молнии, и через две секунды за ними следовал гром. Но Саймона беспокоила не гроза. Это был прилив, который стремительно набирал скорость и бурлящими волнами приближался к ним.

Впереди мужчина запрыгнул на высокий камень и стал карабкаться по скале.

Саймон был уже совсем близко.

А потом он увидел вход в пещеру – беззубый зев у самого основания скалы, охраняемый каменным Цербером.

Через секунду он оказался рядом с ним. Из пещеры пахло давно сгнившей рыбой и морской солью.

На секунду он подумал, что это может быть проход в какое-то безопасное место, где можно укрыться от прилива, где-то очень глубоко в скале, но, когда он нагнулся, чтобы пройти внутрь, он увидел, что пещера уходит не так далеко, а камни нависают так низко над головой, что он едва ли сможет встать там прямо. Света не было. Фонарик у него тоже был не с собой. Позади в унисон с громом ревели волны.

– Беги отсюда, идиот, выбирайся обратно наружу, прилив может затопить тут все в любую секунду!

И тишина. А потом – голос, который ввел его в полный ступор.

– Боже. О боже, это не та пещера. Тебе надо выйти. Ты меня блокируешь. Шевелись!

Голос перешел в истерический крик.

– Беги отсюда! – крикнула женщина.

Серрэйлер начал медленно пятиться назад, держась за камни, за стены пещеры… Когда он выбрался на воздух, позеленевший из-за бушующей бури, он увидел, что вариант выбраться только один – забраться на широкий выступ в скале примерно в двенадцати футах в высоту, от которого его отделяли три или четыре приличных прыжка. Прилив бурлил и пенился уже в ярде от него.

– Выходите и лезьте за мной… Вы можете это сделать?

Он обернулся. Из пещеры вышла женщина. Короткие темные волосы. Темная куртка. Черные джинсы. Бледное, испуганное лицо. Темные запавшие глаза.

Забудь о том, кто это, сконцентрируйся, сфокусируйся.

– Давайте… Делайте один шаг за раз, повторяйте все за мной… Делайте, как вам говорят, ладно?

– Хорошо… Господи, помогите мне…

– Мы сможем туда забраться. Не паникуйте. Сделайте глубокий вдох. Хорошо, я поднимаюсь. Следуйте прямо за мной.

Ему казалось, что его голос звучит достаточно уверенно, даже авторитарно. Она должна поверить, что он точно знает, что делает. Он дотянулся до первой удобной выемки в скале, схватился за нее рукой и подтянулся, осторожно пытаясь нащупать ногами твердую поверхность для упора.

Снизу он слышал сбивчивое, жалобное дыхание женщины.

– Все в порядке. Подождите. Теперь дальше.

Прошли будто сотни лет. Прошли две минуты. Один раз камень отломился прямо у него в руке, и он чуть не полетел вместе с ним вниз, но успел откинуться на бок и ухватиться за другой, на этот раз крепкий, кусок скалы.

Саймон добрался до выступа, осторожно забрался на него, а потом лег на живот и протянул вниз руку, чтобы вытащить женщину.

Морская вода накрыла полоску песка, горы камней, залила пещеру. Небо было все еще грозного серного цвета, но молнии пока прекратились.

– Упритесь спиной в скалу. Так вас не сдует.

Она моментально сделала, что ей сказали, хотя все еще плакала от страха, ее руки были в крови, а лицо посерело.

Саймон подождал, пока она усядется рядом с ним, уперевшись в скалу. Она вжалась в нее так сильно, будто рассчитывала, что та раскроется и примет ее в свои объятия.

Он взглянул на нее.

Обычная. Не привлекательная но и не дурнушка, ни высокая, ни низкая, ни толстая, ни худая. Средняя маленькая женщина с короткой стрижкой. Обычная.

– Я старший инспектор Саймон Серрэйлер из полиции Лаффертона. Ваше имя?

Она уставилась на него, разинув рот, как будто он говорил на иностранном языке.

– Как вас зовут? – Он повысил голос, перекрикивая грохот и шум разбивающихся внизу волн.

Наконец, она что-то выдавила, ее губы двигались как-то странно, рот словно съехал набок, как после удара.

– Эдди.

– Это что еще за имя?

– Эдвина. Эдвина Слайтхолм.

Она посмотрела на него.

– Что теперь?

– Вы будете вызваны на допрос в связи с похищением Эми Садден.

– Нет, сейчас, господи, сейчас. Что нам делать теперь, сейчас?

Она съежилась и опустила голову. Он слышал, как она всхлипывает от страха.

Он не мог ни увидеть, что происходит наверху, ни обернуться, чтобы посмотреть. В какой-то момент ему показалось, что он слышит крик, но его унес шум моря.

Он был удивительно спокоен. Он был здесь один, с этой женщиной. Но на вершине скалы были его люди, и они уже наверняка вызвали подмогу; он понятия не имел, сколько времени пройдет, прежде чем он сможет отсюда уйти. Когда уходит прилив?

Эдди Слайтхолм неожиданно зашевелилась, пододвигая свое тело к самому краю.

– Только не глупите.

– Мне можно, мне можно.

– Почему?

Все ее тело тряслось.

Саймон подождал ответа, а потом сказал:

– Довольно паршивая смерть.

– А кому не наплевать?

– Не имею ни малейшего представления. Вы замужем?

Легкое покачивание головой.

– Родители живы?

Тишина. Потом снова еле уловимое движение, на несколько сантиметров ближе к краю.

– Друзья?

Ему было противно даже представить это. Но семья и друзья наверняка не знают. Это всегда так. Она могла забрать и убить всех этих детей, и еще полдюжины других, но у нее по-прежнему могли быть хорошие друзья, возлюбленные, люди, которым она дорога, просто потому что они не знали.

Она что-то сказала.

– Что?

Опять.

– Я вас не слышу.

Он думал, что гроза кончилась, ушла с моря. Но сейчас молния сверкнула настолько близко от них, что Саймон подумал, не ударила ли она прямо в скалу, в каких-нибудь нескольких футах от них. Раскат грома заставил его пригнуть голову. Она попятилась назад, снова прижавшись к скале, и вцепилась в его руку с такой силой, что Саймон испугался, не утянет ли она его вниз за собой.

– Все хорошо, – сказал он, сохраняя спокойствие в голосе. – С нами все будет хорошо. В нас молния не попадет, камень пошлет заряд в землю.

Он не имел ни малейшего представления, так ли это, но понял, что прозвучал достаточно убедительно, когда она ослабила хватку.

– Я не… знала об этом…

– Но это только до тех пор, пока мы касаемся спинами скалы. Просто не теряйте контакт с поверхностью камня ни на секунду.

Он повернулся и понял, что она поверила ему. Она так сильно вжалась спиной в скалу, как будто от этого зависела ее жизнь. Ее глаза были крепко зажмурены.

Саймон заставил себя отвернуться от нее и подумать о чем-то другом, о других вещах, других местах… Он представил себе своего племянника Сэма, стоящего у калитки, с поднятым, возбужденным лицом глядящего на подающего. Лучи солнца пробивались сквозь листья тополей у края поля. Он почувствовал во рту вкус домашнего пива. Он продолжал рисовать в воображении картины, приводил их в движение, заставлял пленку крутиться, а крикетный матч – продолжаться. Все, что угодно, лишь бы не думать о том, кто сидел сейчас рядом с ним на этом узком выступе, всего в нескольких дюймах, и почему, а главное, что она почти наверняка сделала. Он знал, что если он подумает об этом, то ему наверняка придет в голову сделать одно-единственное легкое движение и сбросить ее со скалы.

Он представлял, как Сэм поднимает биту, выражая зрителям благодарность за аплодисменты после пятидесятого очка, когда внезапно услышал какой-то звук, в котором через секунду распознал сигнал своего телефона, лежащего у него во внутреннем кармане.

– Саймон? Какого черта ты делаешь? – на линии слышался треск, голос прерывался.

Саймон в паре слов обрисовал Джиму Чапмэну ситуацию. Он почувствовал, как напряглась спина женщины, когда он говорил.

– Тебе чертовски повезло, что ты живой.

– Да.

– Ладно, мы оповестили береговую охрану, их начальник только что вернулся и сказал, что 202-я спасательная эскадрилья организовала вертолет, чтобы вам помочь. Они уже в пути.

– Слава тебе, господи.

– Травмы есть?

– Ничего серьезного… Я держу себя в руках.

– Отлично, продолжай в том же духе, нам преступник нужен целым.

– Прекрасно вас понимаю. Что там наверху?

Повисла секундная пауза. А потом Чапмэн выпалил:

– Ты получишь полный отчет позже, – и отключился.

Саймон находился в непосредственной близости с опасными преступниками достаточно часто – сталкивался и с убийцами, и с теми, кто бил своих жен – надевал на них наручники, соприкасался с ними кожей, которую потом ему хотелось с себя снять. Но это было другое. Сейчас он обладал абсолютным превосходством, абсолютной властью над Эдвиной Слайтхолм, не считая того факта, что она все еще могла предпринять внезапную попытку сброситься со скалы, чтобы покончить с жизнью. Но он не думал, что она это сделает. Страх уже парализовал ее.

Он не знал, сколько им еще придется здесь сидеть до прибытия самолета и сможет ли он проявить достаточную выдержку, чтобы спокойно побеседовать с ней. Если это было вопросом нескольких минут, то в этом не было смысла, но если им предстоит провести здесь много часов, то ему нужно будет с ней говорить, чтобы она оставалась в сознании и не засыпала.

Он посмотрел на ее ноги в черных джинсах, на шапку темных волос, упавших ей на колени. Действительно ли она забрала тех детей и убила их? Как такое возможно? Их портрет преступника был полностью ошибочен. Это должен был быть мужчина.

Если она была невиновна, то что помешало ей остановиться по просьбе патрульных и зачем ей потребовалось рисковать своей и его головой, чтобы спуститься на этот берег? Что еще могло заставить ее ринуться вниз по отвесной скалистой тропе в попытке убежать от них, если не чувство вины и страх перед арестом?

Сидеть на выступе было очень холодно, его спина ныла. У него свело руки, порез на ладони горячо пульсировал.

Гроза громыхала уже где-то вдалеке, и небо над морем просветлело, став бледно-серым. Снова начался дождь – сначала он был легким, его вместе с морскими брызгами приносил ветер, но потом тяжелые капли дождя стали прибивать их к скале, словно гвозди. Но Саймон был сосредоточен на чем-то внутри себя, по чему он давно тосковал, на чем-то, что однажды было ему хорошо знакомо, но с чем он почти потерял связь. Он был напряжен и взвинчен, но держал все под контролем, бушевавшая вокруг стихия не давала ему расфокусироваться.

– Меня сейчас стошнит.

– Не наклоняйтесь вперед, откиньтесь назад. Закройте глаза.

– От этого только хуже.

– Посмотрите на осколок камня прямо перед вами.

– Мне до чертиков страшно.

Он мог бы ухватиться за эту фразу и атаковать, спросить, как ей это нравится, и понимает ли она, что те дети чувствовали себя так же, только хуже, в тысячу раз хуже. Он хотел провести ее через все круги ада, описать ей, какими они видели их в полицейском участке, на фотографиях на стене, их светлые, веселые, полные надежд юные лица, рассказать ей о том, что это сделало с их родителями…

Он ничего не сказал. У него снова зазвонил телефон.

– Ожидаемое время прибытия вертолета с поисково-спасательным отрядом – пятнадцать минут. Вы там держитесь?

– Да.

– Хочешь хорошие новости?

– Что такое?

– Ребенок живой.

– Где?

– Лежала связанная в багажнике.

Саймон не смотрел на Эдвину Слайтхолм. Он наверняка бы толкнул ее с края выступа прямо на камни.

– Вертолет доставит вас до больницы в Скарборо. Мы подъедем сразу же, как его увидим. Не отпускай его от себя.

– О, об этом не беспокойтесь.

– Мы арестуем его сразу после того, как его отпустят доктора.

– Какая жалость.

– У тебя еще будет возможность с ним пообщаться.

– Только есть один момент.

– Какой?

– Эдди – сокращенно Эдвина.

На другом конце он услышал глубокий вдох.

Саймон украдкой взглянул на ее обувь – черные мокасины на плоской подошве с короткой золотой цепочкой спереди. Это была не мужская обувь, как не были мужскими и ее руки: у нее были тонкие, мягкие, изящные руки с аккуратно подстриженными овальными ногтями. Волосы, пропущенные через ее пальцы, блестели от солнца и были черные, как тюленья спина.

Он часто смотрел на убийц и сразу понимал, что заставляло срабатывать их скрытые механизмы, видел, как тяга к насилию растет внутри них, видел, как загораются дикой яростью глаза на их обезумевших лицах. Один или два раза он бывал в замешательстве. Серийный убийца из Лаффертона был психопатом, не способным к эмпатии или каким-либо эмоциям, полностью сосредоточенным на себе и собственных скрытых мотивах. Но сейчас, сидя рядом с этой перепуганной, выбившейся из сил, съежившейся под дождем и ветром маленькой хрупкой фигуркой, он чувствовал себя совершенно сбитым с толку. На этот раз он не мог найти никакого объяснения, никакой связи между ней и похищениями, пытками и убийствами маленьких детей. Это просто никак не укладывалось у него в голове.

Они услышали шум задолго до того, как увидели желтую птицу, выплывающую из серой массы воды и облаков. Лезвия пропеллера взбивали облака и, казалось, сейчас начнут их отсекать и метать в них, словно влажные комья земли.

Слайтхолм внезапно поднялась на ноги.

– Сядьте. Даже не думайте дергаться.

– Я не собираюсь лезть в эту чертову штуковину, я спрыгну раньше. – По ее лицу текла вода, но рот был крепко сжат, а глаза дико бегали из стороны в сторону.

– Даже не ДУМАЙТЕ.

Она бросилась на Серрэйлера без предупреждения и вцепилась ему в плечо, и он покачнулся, отчаянно стараясь удержать на ногах их обоих. Шум вертолета прямо над ними, казалось, порвал его барабанные перепонки и проник прямо в череп. Она снова занесла над ним руку, растопырив пальцы, словно когти. Он поймал ее за запястье и заломил руку ей за спину с такой силой, что увидел, как от боли распахнулся ее рот. Ему нужны были наручники, а их не было.

Вдруг вертолет начал отдаляться, шум его лопастей снова начал тонуть в гряде облаков.

– Что, мать твою, происходит? – закричал он.

Через секунду у него зазвонил телефон. Одной рукой он держал женщину, и ладони у него были скользкие, так что он чуть его не уронил.

– Да?

– Они сдали назад, потому что им надо понять, будет ли она представлять опасность, если они поднимут ее на борт. Есть какое-либо оружие или то, что может послужить оружием?

– Откуда мне, на хрен, знать?

– Ну спроси ее, черт побери! Зажигалка или даже ручка…

– В таком случае лучше предполагать, что есть.

– Ладно. Они видели борьбу… Нам вас отсюда не рассмотреть. Эта правда?

– Ничего серьезного. Просто скажите им, чтобы забрали нас с этого чертова выступа.

– Они не примут никого, кто может представлять опасность для команды или пилота. Ты ручаешься за то, что эта женщина ее не представляет?

Серрэйлер колебался. Ручаться он не мог. Эдди была женщиной, причем некрупной и ослабевшей, ее легко было побороть, но в то же время она была обозлена и напугана, и ей нечего было терять. Он знал, что ему не следует давать никаких гарантий, но если он этого не сделает, что тогда? Никакого другого варианта выбраться отсюда и оказаться в безопасности у них не было. Придется ждать еще несколько часов, прежде чем вода уйдет и они смогут слезть вниз, на песок.

Он отключил телефон и повернулся к женщине.

– Послушайте. Мне нужно гарантировать им, что у вас нет оружия и что вы не совершите ничего, что может поставить под угрозу чью-либо безопасность – мою или экипажа этого вертолета. Я, наверное, окончательно свихнулся, но прошу вас пообещать мне это.

– А если вы этого не сделаете? Если я этого не сделаю? – Она посмотрела на него, и он заметил злобную тень в ее глазах. Раньше ее там не было.

– Если вы откажетесь сотрудничать?

Она кивнула.

– Тогда я вас вырублю.

Она моргнула.

– Или они могут забрать меня и оставить вас.

– Да они не посмеют.

– О да, еще как посмеют. Об этом речь и идет. Ну так что?

Он видел, как она судорожно размышляет. Смотрит вниз с обрыва. Размышляет. Смотрит на него. И размышляет.

– Ладно.

– Что?

– Я сказала «ладно».

Он задумался. Придется удовлетвориться этим. Довериться ей. Боже. Он позвонил Чапмэну.

– Можете попросить пилота поговорить со мной?

– Отключайся. Сейчас спрошу.

Дождь со шквалистым ветром били по скалам, они были уже насквозь мокрыми.

Прошло несколько минут, прежде чем зазвонил телефон.

– Старший сержант Кафф, 202-я эскадрилья по поисково-спасательным операциям.

– Старший инспектор полиции Серрэйлер. Я понимаю вашу озабоченность, сержант. Все будет в порядке.

– Вы берете на себя полную ответственность? Это ваш задержанный, старший инспектор.

– Да.

– Вы не видите никакой опасности для моего экипажа?

– Нет.

Прошла доля секунды.

– Хорошо. Мы возвращаемся. Мы отправим к вам лебедчика. Но я не могу подлететь ближе чем на пятнадцать футов, и условия непростые. Это может занять некоторое время. Он спустится на выступ, и вас свяжут стропами вместе – мы не будем рисковать и брать вашего подопечного отдельно. Травмы есть?

– Только минимальные.

– Ладно. Ждите.

С Серрэйлером такое уже было. Когда помощь была уже в пути, когда он оказывался уже почти в безопасности, напряжение никогда не ослабевало, а, наоборот, возрастало. Время, которое потребовалось, чтобы вертолет подлетел достаточно близко к скале и лебедчик смог спуститься вниз, показалось ему гораздо более долгим, чем то, что они провели на этом выступе. Вертолет сначала завис в воздухе, обдувая их потоками холодного воздуха, потом поднялся выше и отлетел, чтобы снова приблизиться под другим углом, слегка развернулся, отдалился опять. Теперь женщина с Серрэйлером стояли пригнувшись, он держал ее за запястье. Ее рука вяло повисла, выражение лица стало пустым и усталым. Волосы из-за дождя плотно облепили ей голову, словно шапочка для плавания.

– Они что, не могут до нас добраться?

– Доберутся.

Вертолет снова подлетел к ним – на этот раз он был чуточку ниже – и развернулся против ветра. Завис в воздухе. Застыл неподвижно. Затем открылась дверь. Лебедчик поставил ноги на выступ и развернулся с поднятой вверх рукой. Лебедка повисла свободнее. Он наклонился вперед и начал жестикулировать. Налетел мощный порыв ветра и чуть не сбил его с ног, и ему понадобилось еще несколько минут, прежде чем он смог дойти до Серрэйлера со Слайтхолм и надежно скрепить их друг с другом.

Через считаные минуты их уже сняли с выступа и затащили в кабину вертолета. Саймон помнил, какие просторные у спасателей вертолеты – здесь было достаточно места для десятка кейсов с носилками, а также для медиков и целой команды. Было очень шумно, вертолет пугающе кренился и раскачивался.

Эдвина Слайтхолм тяжело рухнула на сиденье, повесила голову и уставилась в пол.

Лебедчик вернулся, захлопнул за собой дверь и надежно ее запер.

– Мы доставим вас в больницу. Там вас встретит старший суперинтендант Чапмэн. Ожидаемое время прибытия – пятнадцать минут.

– Спасибо. Господи. Я серьезно – спасибо.

– Да нет проблем. На минуту засомневался, что мы сможем подлететь достаточно близко. Дайте посмотреть вашу руку.

– Да все в порядке.

Они оба взглянули на женщину, которая, сгорбившись, сидела перед ними. Саймон покачал головой, а затем, в приступе внезапного отвращения, отвернулся от Слайтхолм и стал смотреть из окна вертолета на пенящееся море и облака.

Тринадцать

– Я в порядке, – сказала Кэт Дирбон. – Я в порядке. Надо бы научиться справляться с мелкими хулиганами типа этого…

Сестра Нокс забрала у нее чашку с чаем, пока она не успела выпасть из трясущихся рук Кэт и оказаться на полу.

Что-то случилось, стоило ей переступить порог Имоджен Хауз, погруженного в ночную тишину. Кости и мускулы в ее ногах как будто начали плавиться, и только вовремя подоспевшая медсестра спасла ее от падения. А теперь она сидела у Пенни Нокс в комнате и чувствовала себя полной дурой.

– Да что же со мной такое, господи?! Я справлялась с вещами гораздо страшнее, чем эта.

– Шок – это странная вещь.

– Но я закаленная.

– Мы разве не все такие? А потом, ни с того ни с сего, нас выбивает из колеи какая-то мелочь. Со мной такое случается. Смерть за смертью, и все мучительные – бывают молодые люди, бывает боль, которую мы не можем контролировать, или чей-то жуткий страх… И я совершенно спокойна. Потом возвращаюсь домой, вижу мертвую мышь на коврике – и я в слезах. Попробуйте на этот раз управиться с чаем.

Рука Кэт стала тверже.

– Что сказала полиция?

Кэт пожала плечами. Какой-то случайный пацан из Дульчи, который стянул у нее телефон, пнул и убежал? Она практически слышала снисходительный вздох Саймона.

– Как Лиззи Джеймсон? – спросила она, ставя свою чашку на место.

Сестра Нокс подняла на нее взгляд. Настольная лампа отбрасывала тень на ее лицо, но Кэт легко умела улавливать мимолетные выражения.

– Паршиво, – сказала Кэт. – Я сейчас пойду проведаю ее. Макс здесь?

– Да, здесь. Он часто ходит в сад… гуляет по нему… сидит на скамейке. Ему понадобится мощная поддержка, когда все закончится, Кэт.

– А он не такой человек, которому просто помогать. Очень упрямый, очень гордый.

– Он зол.

– Как и я. Это первый случай, с которым я столкнулась, и я зла, потому что его можно было предотвратить. Все случаи болезни Крейтцфельдта-Якоба можно было бы предотвратить, все это из-за жадности… из-за чертовых жадных фермеров.

– Фермеры могут быть и не в курсе.

– Не надо быть столь всепрощающей, в данный момент я совсем не настроена на прощение. – Она встала. – И еще я не знаю, что сейчас скажу Максу.

– Да ладно, вы всегда знаете. Это же ваш конек.

– Хм.

В коридоре Кэт ощутила непередаваемую атмосферу хосписа, эту немыслимую, незамутненную неподвижность, которая заставляла ее чувствовать себя вне времени. Такого никогда не могло быть ни в одной больнице – там всегда что-то звенело и лязгало, отовсюду слышались голоса и шаги, все надо было срочно, сейчас. Здесь этого не было. Здесь ничего не имело значения, кроме отдельных пациентов; а им нужно было, чтобы за ними ухаживали, спасали от боли и дискомфорта и внимательно выслушивали то, что они хотят сказать. «В спокойной точке вращенья мира…» [2], – всегда вспоминалось Кэт, когда она приходила сюда.

Она открыла дверь в палату Лиззи.

И на долю секунды время остановилось. Макс Джеймсон стоял рядом с постелью, держа руку жены в своих, и смотрел вниз с застывшим выражением недоверия и ужаса на лице. Сестра, стоявшая напротив Лиззи, взглянула на Кэт, и по выражению ее глаз все стало понятно. Здесь царили глубочайшие тишина и неподвижность. Комната превратилась в холст, люди застыли, а глаза мертвой женщины – все еще открытые, но уже пустые – смотрели в потолок.

А потом картина рассыпалась, разлетелась на тысячу осколков, и они своими острыми краями разрезали тишину, когда Макс Джейсон издал звук, который Кэт слышала только несколько раз в своей жизни. В этом диком вое смешались боль и скорбь, ярость и страх. А потом он пронесся мимо Кэт, оттолкнув ее, и побежал прочь из комнаты, вниз по коридору и в холл, и его рыданья тянулись вслед за ним, словно кровавый след по полу.

Кэт подошла к постели и осторожно накрыла рукой глаза Лиззи. В них уже был тот самый взгляд, хорошо знакомый Кэт – странный, глубокий и отстраненный взгляд мертвеца, погрузившегося в особый сон, который уносил его далеко за пределы досягаемости. Но, освободившись от груза борьбы и страха, Лиззи снова стала очень красивой и помолодела на несколько лет; как будто бы в момент смерти время для нее начало двигаться вспять.

– Бедная девочка.

– Это было тяжело для них обоих.

– Жестокое испытание.

– Я боюсь за него, доктор Дирбон. Я сегодня наблюдала за ним. У него внутри будто бьет горячий ключ, и он держал крышку закрытой только ради нее.

– Я схожу проведать его. – Кэт подняла руки Лиззи и осторожно положила одну поверх другой. – Но не сегодня. – Она развернулась к двери. – На сегодня с меня хватит.

Единственное, что она могла сделать, чтобы не потерять концентрацию и доехать до дома без происшествий, – это открыть окно и включить ночные новости.

«Полиция Северного Йоркшира арестовала тридцативосьмилетнюю женщину в связи с похищением шестилетней девочки, Эми Садден, неподалеку от ее дома в поселке Газеринг Бридж. Женщину доставили в больницу Скарборо, где старший следователь по этому делу, старший суперинтендант полиции северного округа, пообщался с репортерами».

Кэт свернула на съезд. Здесь почти не было машин, так что она могла сбавить скорость, не вызывая ни у кого раздражения.

Из приемника зазвучал голос с сильным йоркширским акцентом, который говорил в обычной роботизированной официальной манере:

– Я хотел бы подтвердить, что сегодня днем офицеры полиции Северного Йоркшира начали преследование машины, направляющейся в сторону побережья, и что шестилетняя девочка была найдена в багажнике этой машины сразу после того, как та была брошена на проселочной дороге у скал в нескольких милях к северу от Скарборо. Девочку на «Скорой помощи» доставили в больницу Скорборо, где она прошла медицинское обследование. Несмотря на шок и сильное обезвоживание, она почти не пострадала, так как не получила серьезных травм, и через пару дней она сможет отправиться домой. Я также могу подтвердить, что полиция организовала преследование и впоследствии арестовала водителя машины, и этим вечером тридцативосьмилетняя женщина была отправлена под стражу. Это все, что я могу сказать на текущий момент.

– Суперинтендант, можете ли вы прокомментировать полученную нами информацию о том, что обвинения также могут быть предъявлены в связи с исчезновением двух маленьких мальчиков, одного в Северном Йоркшире и второго на юге Англии?

– Прошу меня извинить, на текущий момент мне нечего больше сказать.

– Можете ли вы подтвердить, что старший офицер полиции другого региона работает с вами в связи с этими двумя делами о предполагаемом похищении?

– Нет, не могу.

Кэт выключила радио и быстрее поехала домой.

В их загородном доме все еще горел свет, но на кухне никого не было. Сверху она услышала, как ее старший сын громко воет жутким голосом.

– Я не знал, что так получится, извини, папа, я не знал…

Кэт уронила свою сумку и бросилась наверх.

– Что происходит?

Крис, Сэм и Феликс были в ванной комнате, Феликс лежал в ванне.

– Мама, я не виноват, не виноват, я не знал, что…

– Сэм, замолкни. Прекрати ныть. Чем дальше ты продолжаешь, тем больше я злюсь, так что просто замолкни.

Крис очень редко говорил с детьми настолько резко.

– Что случилось?

– Сэм думал, что маркерной ручкой у него получится сделать Феликсу отличные татуировки, и теперь я никак не могу отмыть эту хрень.

Кэт села на ящик для белья и расхохоталась.

– Забавная сторона этой истории уже давно перестала меня смешить. Феликс, хватит извиваться.

– Ты ничего не добьешься, как бы ни тер, Крис, оно просто должно сойти само. Сэм, а тебе стоило сначала подумать. Боже мой, уже так поздно? Где Ханна?

– Спит. Это мужские проблемы.

Крис впервые за все время посмотрел на Кэт.

– Привет.

– Привет. Я бы не отказалась от бокала вина.

– Боже, а мы тут возимся, как выводок щенят.

– А вот снаружи бродят голодные волки.

– Что случилось?

– Потом расскажу.

Кэт забрала своего младшего сына из ванны.

– У него пальцы стали морщинистыми, – сказал Сэм. – Как у пришельца.

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю о пришельцах.

– Наверное, потому что ты один из них.

Сэм весело прыснул.

Через двадцать минут дети заснули и Кэт пошла на поиски бокала вина, которого на кухне так и не нашлось. Зато там лежал на диване Крис.

– Спят?

– Да. – Она пихнула его. – Убери ноги.

Крис открыл глаза.

– Так не может больше продолжаться, – сказал он. – Я хочу виски.

Кэт знала, что обижаться бесполезно. На Криса в последнее время часто нападало такое настроение. Ей казалось, что она знает, как с этим справляться.

– Я чертовски зол.

– Сэм просто не подумал. Это не конец света.

– Не на Сэма, хотя он уже слишком взрослый, чтобы быть настолько глупым, ему нужно начинать время от времени думать. Но я злюсь не из-за этого, а, черт возьми, из-за всего! У меня сегодня был просто отвратный день: три экстренных вызова, потом я должен был заполнить кучу бумажек, а еще сходить на встречу с Фондом первичного медико-санитарного обслуживания, на которой должна была быть ты. Я пришел домой, ожидая, что ты вернешься в течение часа, а ты пропала на полночи. Ну зато я сказал Фонду, что ни я, ни ты не будем выходить на ночные дежурства и что это же касается половины врачей общей практики в нашем округе. Пусть платят втридорога врачам из агентств, может, это приведет их в чувство.

– Что ты сделал? Крис, ты, может быть, и не готов выходить на ночные дежурства, тем более сейчас, когда с нами заключили новый контракт – это твое дело, – но мне кажется, ты неправ. Почему наши пациенты должны страдать из-за того, что ты и твои приятели хотите набрать какие-то политические очки?

– Пациенты не будут страдать.

– Ну я продолжу выходить на ночные дежурства так же, как и всегда.

– Ладно, так где ты была?

– Не надо так делать, Крис, – просто игнорировать, что я сказала, и менять тему разговора, это чертовски снисходительно. Завтра я ясно дам понять людям из Фонда, что абсолютно все сказанное тобою относится только к тебе, а не ко мне.

– Таким образом раскалывая врачей на два лагеря. Это мне очень поможет, спасибо.

– Не будь ребенком! – Она встала. Вино, которое она выпила слишком быстро, ударило ей в голову, словно молотком, и она покачнулась от усталости. – Мне нужно поспать.

– Ты так и не сказала, где ты была.

– У меня отобрали телефон и сбили с ног в подъезде в Дульчи, после чего врачи из «Скорой» нашли пациента, на вызов которого я приехала, мертвым на унитазе. Потом я поехала в хоспис, и там при мне умерла Лиззи Джеймсон, а Макс убежал в ночь с безумными криками. Потом я поехала домой. И по пути услышала в новостях, что полиция Северного Йоркшира кого-то арестовала – причем женщину, господи! Она похитила маленькую девочку, и она может быть ответственна и за Дэвида Ангуса тоже… Слишком много для одной ночи.

Она поднялась наверх, села на край кровати и начала всхлипывать. Через секунду Крис был уже рядом с ней.

– Боже, мне так жаль… Прости меня, я свинья.

– Да.

– Нам это все не нужно. – Он крепко обнял ее. – Никому из нас этого всего не нужно. Просто представь нас никому и ничем не обязанными.

– Пожалуйста, – сказала Кэт, – пожалуйста, не надо сейчас про Австралию. Я сейчас правда к этому не готова.

– Ну что-то должно произойти, Кэт. Большие изменения.

– Боже…

– Слушай, пригласи няню на воскресенье. Я хочу провести где-нибудь вечер вместе. Я хочу нормально поговорить. Сможешь?

– Я не хочу портить приятный ужин разговорами про Австралию, – промямлила Кэт. – У меня нет сил раздеться.

– Да! Ты посмотри на себя… посмотри на нас. Ты пришла домой после того, как тебя ограбили в каком-то вшивом спальном районе, я весь день сражался с бюрократами, вместо того чтобы лечить пациентов, а потом поссорился с детьми из-за того, что был уставшим и раздраженным… Почему так? Как мы до этого докатились?

Она была на грани того, чтобы заснуть прямо в одежде, но после этой речи Кэт выпрямилась, словно через ее мозг и тело пропустили электричество.

– Почему ты кричишь на меня? Мы так не делаем, Крис, мы не кричим.

– Вот именно! Вот именно.

– Тогда не будет тянуть с этим до какого-то неопределенного момента, когда сядем за стол в ресторане. Теперь я не усну, пока мы не закроем вопрос. И это касается не только выхода на ночные дежурства.

– Нет. Тут гораздо больше всего. Я пытался найти для себя какие-то решения…

– Не обсуждая это со мной?

– Мы никогда не остаемся вдвоем достаточно надолго.

– Что за чушь!

У нее было чувство, что ее со всех сторон атакует отвратительное существо, пляшущее вокруг нее злобный, издевательский танец. И после этого она с ужасом осознала, что именно это случилось с Карин МакКафферти: вот она бежит домой, чтобы сообщить мужу о том, что ее снимки чисты, что рак ушел, а вот она уже стоит лицом к лицу с человеком, который бросает ее, чтобы уехать жить с другой женщиной в Нью-Йорке.

– Она даже не моложе, – сказала она вслух. – Я не знаю, почему это было бы лучше, но было бы. Но она старше. Женщина, старше ее, бог ты мой!

Крис смотрел на нее непонимающим взглядом.

– Карин МакКафферти, – уныло пояснила она. – От нее так ушел Майк.

– Какое это имеет отношение вообще к чему-либо?

– А разве не имеет?

Повисла пауза, после которой Крис закрыл глаза.

– О господи. – Он взял ее руки в свои. – Все это имеет отношение только к тому, что я устал, и мне тошно, и я выгорел почти дотла. Это имеет отношение ко мне, к тому, что я больше не хочу этим заниматься. Я не хочу быть тем, кем сейчас являюсь.

– Кем именно? Мужем? Отцом?

– Нет, конечно, не мужем и не отцом. Врачом общей практики. Я больше не хочу быть врачом общей практики.

– Но ты доктор до мозга костей, ты…

– Я не сказал «доктором». Я сказал – врачом общей практики. Вот этого с меня хватит. Ты до сих пор это любишь. А я начинаю это ненавидеть, а когда я это не ненавижу, я это презираю. Профессия изменилась, меня доводит бюрократия… но дело не только в этом… Я не хочу этим больше заниматься. Если я продолжу, я стану плохим доктором.

– Нам нужен отпуск, вот и все.

– Нет, не все. У нас был отпуск, и я не почувствовал себя лучше. Слушай, я не готов обсуждать эту гигантскую проблему сейчас, посреди ночи, когда мы оба валимся с ног.

– Чего ты на самом деле хочешь?

– Переквалифицироваться… ну в каком-то смысле. Я хочу вернуться к психиатрии.

– Мне кажется, я сейчас расплачусь. Или меня вырвет.

– Шок?

– Облегчение. Не Австралия, не другая женщина.

– Насчет Австралии я сдался, а какая другая женщина меня такого возьмет? – Он направился в ванную. – А что это за история с арестованной женщиной?

Четырнадцать

– Отец на Небесах, даруй им утешение в страданиях. В страхе дай им отвагу, в муках даруй им терпение, в унынии принеси им надежду; в покинутых всели веру в молитву и в помощь всех Твоих святых, через Господа Нашего Иисуса Христа.

Пламя свечей слегка подрагивало, и светильники превращали часовню Христа Исцелителя в сияющую пещеру. Огромное пространство собора за спиной у Джейн Фитцрой рельефно выступало из темноты. Она в одиночестве преклонила колени перед маленьким алтарем с нарочито современным золотым крестом.

Она любила произносить последнюю молитву здесь, в одиночестве. Этим вечером она пришла помолиться за двух пациентов, умерших сегодня в Имоджен Хауз, и за других, которые, вероятно, должны были умереть через несколько часов. Ночная тишина в соборе не казалась глухой или пустой, она была наполнена веками молитв. Она знала, насколько люди могут отдаваться монашеской жизни.

Она еще немного постояла, преклонив голову и вверяя себя Богу, но в этот момент внезапный звук заставил ее остановиться. Ей показалось, что она слышала, как дверь, открываясь, зашуршала по каменному полу. Она подождала. Ничего. Снова тишина.

Она склонила голову.

Вдоль бокового прохода зазвучали шаги. Это был кто-то в обуви с мягкой подошвой.

Главные двери уже были закрыты на замок, но боковую дверь доверили закрывать ей, когда она уходит на ночь.

Она поднялась.

– Здесь кто-то есть?

Шаги остановились.

– Ау? – Пламя свечей оставалось неподвижным, а вот ее голос слегка дрожал. – Я могу вам помочь?

Ничего. Она задумалась, стоит ли спокойно пойти шагам навстречу или немного подождать. Шаги зазвучали ближе.

– Собор на самом деле уже закрыт, но если вы пришли помолиться, то можете побыть здесь недолго, мне еще нужно кое-что сделать перед уходом.

В раскрытых воротцах часовни стоял мужчина. Внутрь он не заходил. На обеих щеках и на голове у него отросла двухдневная щетина, на нем было укороченное темно-синее пальто и красный шарф. Она выдохнула. Не сумасшедший, не вор, не пьяница, и – она улыбнулась про себя, вспомнив это слово – не опустившийся.

– Макс, – сказала она.

Он казался потерянным, как будто не до конца понимал, где находится и почему. Потом он произнес:

– Лиззи.

– Макс, мне так жаль. – Джейн встала и пошла к нему, коснувшись его руки. Он посмотрел на нее так, как будто туда только что высадились инопланетяне. – Я возносила вечерние молитвы. Не хотите посидеть тут немного в тишине?

– Зачем?

– Вы выглядите уставшим.

– Я гулял. Я не могу пойти домой. Я не могу туда вернуться.

– Это очень тяжело.

Он сделал несколько шагов внутрь часовни. Джейн ждала. Они с Максом Джеймсоном встречались только однажды, когда она приходила к Лиззи в Имоджен Хауз. Тогда он был с ней довольно резок и сказал, что она здесь не нужна. Она ушла, поняв ситуацию, но потом вернулась, чтобы дать уже спящей Лиззи свое благословение.

– Ненавижу это место.

– Собор?

Он обвел взглядом пространство вокруг себя.

– Она заставила меня привести ее сюда. В самом начале. Я бы ее отвел куда угодно. Я бы ее на спине дотащил… Это называлось служба исцеления. – Он коротко и холодно рассмеялся. – Я стоял тут на коленях. Тоже молился. Это могло сработать, а я бы сделал все, чего бы она ни захотела. Она верила, что это помогло. Она так сказала.

– Может, вы хотели бы, чтобы я произнесла молитву сейчас? Или помолилась с вами?

– Нет. В этом нет никакого смысла.

– Я думаю, что есть.

– Ну конечно, вы так думаете.

– Я помолюсь. А вы просто сидите.

– Почему Лиззи умерла? Даже животное нельзя заставлять через такое проходить. Кто бы смог это сделать? Что это за злая шутка?

– Ну, пойдемте… Почему бы вам не зайти ко мне, и я сделаю нам кофе… можете поговорить со мной, если хотите, или не разговаривать, если у вас нет такого желания. Вам не стоит шататься по улицам, вам нужна компания.

– Мне нужна Лиззи.

– Я знаю, Макс. Если бы я могла подарить ее вам, я бы это сделала. Но я знаю, что теперь она будет с вами всегда, в вашей душе.

– Эти слова для меня ничего не значат.

– Возможно, скоро станут.

Тут он сказал:

– Вы похожи на нее.

– Нет. – Джейн улыбнулась. – У Лиззи были такие красивые длинные волосы… прямые и гладкие… – Ее собственные волосы были темно-рыжие и торчали в разные стороны так, что их совершенно невозможно было укротить.

– Вы молоды, красивы… Такая же, какой была она.

– Пойдемте, Макс… Пойдемте со мной.

– Вы, правда, живая – вот в чем вся разница – а Лиззи мертвая. Почему все остальные не мертвы? Почему вы не мертвы?

Джейн взяла его под руку, и он позволил ей повести себя – сначала через двери часовни, а потом по боковому проходу пустого собора. Он казался растерянным, как будто не знал, как и куда ему идти дальше. Она боялась за него, его скорбь и боль были слишком сокрушительными, они ломали и физически, и эмоционально.

– Когда вы последний раз что-нибудь ели? – спросила она, пока они шли по тихому церковному двору.

– Я не знаю.

– Я могу сделать для вас что-нибудь… Как захотите. К вам приедет на похороны кто-то из семьи?

– Я не хочу похорон. Похороны будут значить конец Лиззи, они будут значить, что Лиззи мертва. Вы разве не понимаете?

– Да. Но Лиззи действительно мертва. Ее тело умерло, – сказала она мягко.

– Нет.

– Мы сейчас пойдем через вон те боковые ворота. Потом сразу загорится подсветка. – Она взяла его за руку, как ребенка, и повела через сад у дома регента по дорожке, огороженной шпалерой, к своему небольшому домику. Где-то в кустах послышалась возня кота или лисицы, и в черноте ночи на секунду зажглись огоньки глаз.

В маленьком коридоре все еще царил беспорядок. Джейн зажгла свет в своем кабинете, включила газовое отопление и протянула руки, предлагая забрать пальто Макса.

– Я не знаю, что мне делать, – сказал он.

– Присядьте здесь. Я сварю кофе… или чай? И сделаю сэндвичи, я сама пока ничего не ела. Просто отдыхайте, Макс.

Он стал разглядывать комнату: книги Джейн, ее рабочий стол, распятие и две свечи на небольшой тумбочке. Она зашторила окна, за которыми уже спустилась ночь, и пошла на кухню, оставив его сидеть в кабинете. У нее на телефоне мигала лампочка автоответчика.

«Джейн? Они отправляют меня домой завтра утром. Ко мне должна будет приходить районная медсестра, хотя она мне не понадобится. Я позвоню тебе… Может, получится поймать тебя в перерыве между церковными делами. До свидания».

Она улыбнулась про себя, очередной раз убеждаясь, что ее мать уже ничто не сможет изменить, и отказываясь переживать по этому поводу. Мысль о ее возвращении в дом, разоренный грабителями и преступниками, была неприятной, но она сделала что могла. К тому же Магда никогда не постесняется попросить, если ей что-то от кого-то понадобится. В этом ей не было равных. Она поставила чайник и достала буханку из хлебницы.

Когда она подошла к холодильнику, она услышала шаги, и чья-то кисть схватила ее за горло сзади, не сдавливая настолько, чтобы придушить, но достаточно, чтобы она не могла двигаться.

– Макс… – только и смогла она произнести. – Что…

– Как ты можешь быть здесь? Как ты можешь быть здесь, резать хлеб, заваривать чай, когда Лиззи лежит там мертвая? Что Лиззи сделала? Почему твой бог убил Лиззи? Ты не должна быть живой, я не могу позволить тебе жить, не после того, что случилось. Ты слишком похожа на нее. Ты не должна быть живой. – Он говорил странным, тихим голосом, как будто слово в слово повторял то, что уже говорил, учил наизусть, специально для этого момента, для этого места.

– Макс, пожалуйста, отпустите свою руку.

К ее удивлению, он так и сделал. Он отпустил ее, а потом толкнул в сторону кабинета. Когда они оказались внутри, он закрыл дверь.

И тогда, внезапно, Джейн стало страшно. Макс обезумел от горя, и люди в таком состоянии могут действовать иррационально и импульсивно. Он был зол. Она не знала, в какой форме его злость может выплеснуться.

«Помоги мне, – молилась она, – помоги мне». Других слов у нее не было, кроме: «Помоги ему».

– Садись, – сказал Макс.

Она подчинилась. Сейчас это казалось лучшим вариантом – не спорить, ни о чем не просить. Оставаться спокойной.

– Что вы хотите, Макс?

– О, вечные вопросы? Давайте сначала зададим один простой. С простым ответом. У вас такие должны быть, разве нет?

– На самом деле, нет. Я и сама задаю много вопросов. Постоянно.

– За это вам не платят.

Она улыбнулась.

– Я должен получить ответы.

– Это тяжело, я знаю…

Он рванулся с места и навис над ней, так что она откинулась на стуле.

– Как ты смеешь мне это говорить? Как ты смеешь говорить, что знаешь, как это тяжело. Откуда тебе знать? Это с тобой случалось?

– Нет, – сказала Джейн. – Если вы имеете в виду, умирал ли кто-нибудь, в кого я была влюблена или за кем была замужем, то нет.

– Тогда не надо меня поучать.

– Тогда не надо, пожалуйста, мне угрожать.

– Ты веришь в это? Правда в это веришь? Ты готова умереть за это?

– Вы имеете в виду христианство? Я верю в это, да. Готова ли я за это умереть… Я не знаю, насколько я смелая. Но множество людей погибли за свою веру. И до сих пор погибают.

– Ты веришь, что Иисус воскрес из мертвых?

– Да.

– А молитвы?

– Я не верю, что молитвы – это какое-то магическое заклинание. Мы всегда получаем ответ, но не всегда тот, который хотим.

– Отличная отмазка.

– Так это звучит? Ну просто я не считаю, что молитва – это как письмо Санта Клаусу… «Я хочу… Пожалуйста, можно мне?…»

– Почему Лиззи умерла? Ты можешь на это ответить?

– Нет. Я не знаю… это кажется жестоким, чудовищным, бессмысленным… каким часто кажется весь мир. Каким и является. Я знаю, что мы в состоянии примириться со всем, что с нами происходит, и когда случаются ужасные вещи, Бог всегда с нами посреди этого хаоса.

– Извините, я как-то не заметил. Глупо с моей стороны.

– Давайте я доделаю чай, а потом отвезу вас домой.

– Нет.

– Вам нужна передышка, Макс.

– Я никуда не поеду. Как и ты. До тех пор, пока ваш бог не вернет Лиззи обратно к жизни.

– Он этого не сделает. В нашем разговоре сейчас нет никакого смысла, вы не в том состоянии.

– До тех пор, пока ты не объяснишь мне, почему моя жена умерла, и пока твои молитвы не смогут вернуть ее мне, ты, священница, будешь оставаться здесь, и я буду оставаться здесь. Может быть, всю ночь, может быть, и завтра… Может, пока мы не умрем.

– О чем вы говорите?

– Ни о чем.

– Позвольте мне отвезти вас домой. Если вы хотите что-нибудь мне сказать, выплеснуть свои чувства, что угодно – хорошо, но только не сегодня. Вы не помните себя от горя, а я очень устала. Приходите, и поговорим завтра.

– Я хочу, чтобы ты закрыла дверь… Здесь только одна дверь?

Джейн не знала, что ей делать.

– ОТВЕЧАЙ МНЕ!

– Да. Одна дверь.

– Иди и запри ее. Я буду за тобой смотреть.

– Пожалуйста, успокойтесь.

Он сидел совершенно неподвижно, как будто еле дыша, очень напряженно и сфокусированно.

Она встала.

Он взял ее за руку и повел в сторону двери с такой силой, что сопротивляться было бы бесполезно. Она повернула ключ. Дверь была массивная, без стекла, со старым, тяжелым замком. Был еще и второй засов. Она медленно повернула вниз медную ручку.

– Где твой телефон?

– В кабинете, и есть еще один, в спальне.

– Выключи их из розеток. А сначала дай мне свой мобильный.

Он был в кармане сутаны. Она подумала, как бы ей набрать номер, пока она будет доставать его. Но, прежде чем она смогла это сделать, Макс схватил ее за запястье, а другой рукой отыскал в кармане телефон, достал его и выключил.

– Теперь остальные.

Они пошли в кабинет, потом к розетке рядом с ее кроватью.

– На окнах есть замки?

– Изнутри они запираются, да.

– Они сейчас заперты?

– Да.

– А теперь я бы хотел выпить чаю, пожалуйста. И чего-нибудь перекусить. Ты мне обещала.

– Хорошо, Макс, но, пожалуйста, вы этим ничего не достигнете, это…

Он молча стоял и ждал. Она пошла вперед, на кухню, он последовал за ней. Потом он закрыл дверь, придвинул к ней стул и сел на него. Она вспомнила, что случилось с ее матерью – как они забрали все и стукнули ее по голове. Она посмотрела на Макса Джеймсона. Нет, это было не то. Тут было нечто другое.

– Я должна вам кое-что рассказать. – Она услышала, что ее собственный голос стал хриплым, будто у нее встало что-то поперек горла. Это был страх. – Недавно мне пришлось срочно поехать в Лондон… Мне позвонила моя мать… Она детский психиатр, живет одна. Когда я до нее доехала, то обнаружила, что дом перевернут вверх дном, многое украдено… а моя мать лежит на полу в луже собственной крови. Она застала их врасплох. Они думали, что дом пустой. Мне тогда стало очень, очень страшно. Я… Я до сих пор не могу выкинуть это из головы. А теперь вы. Это…

– Я не грабитель. Мне здесь ничего не нужно.

– Я не понимаю, что вам нужно.

– Ответы.

– Простых ответов у меня нет, Макс.

– Чудеса.

– Если бы я могла вернуть вам Лиззи, я бы так и сделала… Я не могу. Это так не работает. Бог так не работает. Это сложно.

Она сама удивлялась тому, что говорит. Она всегда ощущала, что, совсем наоборот, все не сложно, а просто. Не легко, никогда не легко, но невероятно просто. Теперь она как будто ничего не знала наверняка. В ее голове все смешалось.

Не говори ничего. Не говори ничего. Просто делай.

Да.

Она подожгла газ, поставила чайник, открыла шкаф, чтобы достать чашки, и холодильник – чтобы взять молоко. Не думай ни о чем. Не говори ничего. Просто делай.

Макс сидел и молчал, сгорбившись на деревяном стуле, и смотрел на нее.

Ее охватило странное чувство спокойствия и нереальности происходящего, будто она ходила во сне, но к ней нельзя было прикоснуться, она была недосягаема. Она нарезала хлеб, порезала ломтиками помидоры и сыр, нашла фруктовый пирог, который кто-то оставил для нее в день ее приезда. Чайник закипел.

Когда он поест и допьет свой чай, он наконец поймет, как казалось Джейн, где он находится, и все снова встанет на свои места. Она отвезет его домой и обязательно удостоверится, что он в полной безопасности. Это было словно присматривать за ребенком.

– Пожалуйста, подойдите, поешьте, – сказала она.

Она ждала, пока он это сделает. Ждала, пока все снова вернется в норму. Ждала.

Он наблюдал. Макс наблюдал.

Она была как Лиззи. Ее руки, которыми она нарезала хлеб и брала чайник. Ее глаза. Лиззи.

Он знал, что это была не Лиззи, но он слишком устал, чтобы разбираться в этой путанице, которая кидала его из стороны в сторону: Лиззи, не Лиззи, Лиззи жива, Лиззи мертва, Лиззи/Джейн, Джейн/Лиззи.

Он периодически оглядывался вокруг себя, не понимая, почему он сидит в незнакомом доме, с непривычно маленькими комнатами. Здесь было темнее, чем он привык, слишком много предметов, книг, мебели и странных изображений. А потом он вспоминал. Его разум прояснялся, как будто через него пропускали струю чистой ледяной воды, и его намерение вновь становилось для него вполне конкретным и очевидным.

Но он чувствовал себя настолько измотанным, что ему хотелось просто лечь на пол и заснуть. Заснуть навсегда. Никак иначе он не сможет быть с Лиззи. А потом он увидел ее, какой он видел ее последний раз – с широко раскрытыми, пустыми глазами, выражение которых невозможно было разгадать, потому что оно каждый раз ускользало от него, когда он смотрел в этот иной, темный, пустой и тихий мир.

Когда умерла Нина, его рядом не было. Она лежала в больнице, спрятанная под масками и трубками, подключенными к разным машинам, желтая, худая и уродливая. Ей была как будто сотня лет, боль вытянула из нее всю жизнь и красоту. Он спал, потому что был не в состоянии на это смотреть и до ужаса боялся момента ее смерти. К тому времени, когда он решился увидеть ее, она уже была кем-то другим – неподвижной восковой фигурой в маленькой часовне, где тошнотворно пахло химической цветочной отдушкой, маскирующей запах дезинфицированной больничной смерти.

Он не ожидал, что ему придется наблюдать, как и вторая его жена умирает. Жена, которая была подарена ему, словно чудо, и которую он любил жадно и отчаянно.

Он поднял глаза. На столе стоял чайник с чаем и тарелка с едой.

1 Атаксия – расстройство координации движений; одно из часто наблюдаемых нарушений моторики.
2 Томас Стернз Элиот. «Четыре квартета» (1936–1942)
Продолжить чтение