Читать онлайн Свет моих пустых ночей бесплатно

Свет моих пустых ночей

Пролог

Ветер срывает с неба первые тяжёлые капли.

– Значит, это всё? – звучит с надрывом голос дрожащий.

Не поворачиваясь отвечаю:

– Ты же знала, что рано или поздно это произойдёт.

– Да, знала, но я думала…

– Я предупреждал, Слава: не проси невыполнимого.

– Я и не просила, – всхлипывает она.

Я знаю, что сейчас она утрёт нос рукавом, размажет слёзы по лицу, возьмёт себя в руки. Но девушка лишь подходит ближе.

– Я люблю тебя, – тихо шепчет она.

– Не выдумывай, – скрипнув зубами, выдавливаю из себя.

– Я не просила невыполнимого. Знаю, что ты никогда не полюбишь меня, но я люблю, Егор. Я. Люблю. Тебя.

Всё во мне бунтует. Сопротивляется. Оттого, что заставляю себя устоять на месте, оттого, что больше всего хочется стиснуть в руках и никогда не отпускать.

– Это не любовь. Страсть, желание, одиночество… Всё что угодно. Но не любовь.

– Да откуда тебе знать-то? – горько усмехается она. – Ты же хоть что-то почувствовать боишься, всё бежишь и бежишь… А от себя не уйдёшь. Тут как? Либо любишь, либо нет. Третьего не дано. Я люблю. Ты не любишь.

Она уходит. Не оборачиваясь. Спина прямая. Походка от бедра. Чертовски хочется догнать её. Особенно, когда различаю, как рука взмывает вверх и небрежно касается лица. Смахивает слёзы.

Но нет силы, способной сдвинуть меня с места. Даже пустота, развернувшаяся внутри, от лукавого. Я знаю это.

Невозможно любить причину всех своих бед и горестей. Причину всех потерь. Просто невозможно. И я не люблю её. Не люблю.

Заставляю себя отпрянуть от калитки и скрыться в доме. Сметаю женские вещи в коробки, пока обессиленно не опускаюсь на пол прямо посреди спальни.

Вот и всё. Я снова остался один.

1. Она

Меня зовут Слава, – тихо шепчу я мужчине.

Или только так думаю. Бородач внимательно вглядывается в моё лицо и спрашивает снова:

– Как тебя зовут?

Его голос вызывает вибрацию во всём теле, и боль вспыхивает пуще прежнего.

– Сла-ва, – двумя отрывистыми выдохами произношу я, и реальность ускользает.

Окружающий мир теряет краски, погружаясь во мрак. Усталость и боль окончательно побеждают, и сознание предаёт меня, вверяя в полную власть огромному бородатому незнакомцу.

Где-то на подкорках мозга мигает красная лампочка: сейчас не время! Но сил сопротивляться темноте больше нет.

И я надеюсь, что не совершаю свою самую последнюю ошибку, оставаясь без сознания рядом с этим мужчиной, который выглядит гораздо более устрашающе, чем недавние мародёры.

***

Я никогда не знала своих родителей. С самых моих первых воспоминаний в моей жизни был только дедушка. Мы жили в умирающей деревеньке на севере, численность населения которой из года в год всё ближе стремилась к нулю. Молодые жители спешно покидали свои дома, устремляясь в более крупные сёла и города. Очень быстро я осталась единственным ребёнком на шесть жилых дворов опустевшей деревни.

Здесь не было ни школы, ни поликлиники. Даже транспортного сообщения не было. Примерно раз в три недели прилетал вертолёт с провизией, предметами жизненной необходимости и фельдшером, который осматривал стариков.

Именно она, полная женщина с недовольным лицом, поведала мне, восьмилетней девочке, что где-то за пределами непроходимого леса, болот, рек и степи есть жизнь, так отличающаяся от нашей. Там много детей, школа, магазины. И я дала себе слово, что уговорю дедулю уехать из опостылевшей пустой деревни.

– Ох, Славка, – недовольно протянул дед, стоило мне только поднять эту тему. – Мала ты ещё, как устроена жизнь, совсем не знаешь. Чтобы купить дом, нужны деньги. А таких денег у нас нет.

– Но можно же продать этот дом, – пролепетала я. – И купить там, в посёлке, ближе к городу.

Дедушка рассмеялся, мягко потрепав мою лохматую макушку:

– За наш дом, Славка, не выручишь и копейки!

На том все обсуждения лучшей жизни и переезда были закрыты.

Так я и росла единственным ребёнком в деревне. Под присмотром деда и других стариков-земляков. В часы, когда дедушка ходил на охоту или рыбалку, я вела нехитрое хозяйство, выполняла домашние задания по арифметике и письму, которые задавал дед, читала по тридцать страниц в день и делала зарядку. А всё остальное время я мастерила из палок и тряпья кукол и придумывала для них лучшую жизнь в большом городе.

***

К моим семнадцати годам дедушка стал слаб на ноги и мне пришлось овладеть премудростями рыбной ловли. Неподалёку от деревни протекала речушка, и два-три раза в неделю, вне зависимости от погодных условий, я ходила туда с самодельными снастями.

В деревне нас осталось трое. Я, дедушка и наша соседка, бабушка Тома. Вертолёт с провизией давно уже не прилетал, лишь изредка в деревню захаживали егеря да спасатели.

Я никогда не говорила дедушке, но втайне частенько рассматривала старый атлас и запоминала маршрут. Я не была наивной. Знала, что однажды придёт время, и я останусь последним жителем этой богом забытой деревни. Но я не останусь в ней жить.

Читая романы, как, думаю, и все девушки моих лет, я мечтала встретить свою любовь. Лишённая всех радостей детства и юности, в вечном уходе за стариками, которым я не умела отказать, я мечтала однажды вырваться в тот большой мир и найти в нём своё место.

В один из таких дней, после удачной рыбалки, я наварила ухи, отлила полбанки супа и пошла к соседке. А домой принесла плохую весть: бабушка Тома покинула нас.

Тут же кинулась в здание старого телеграфа. Там сохранился единственный на всю некогда богатую промысловую деревню вид связи с большим миром – древняя радиостанция с рацией. Раза четыре в год дедушка ловил волну воинской части, расположенной неподалёку. Так мы и узнавали новости. Так мы и напоминали о себе.

Я пыталась найти нужную частоту несколько часов, но ответом мне была одна тишина.

Мы с дедушкой остались совсем одни. Никому не нужные. Во всём мире не было человека, кто пришёл бы на помощь, случись какая беда.

***

Прошло два года. Каждое утро дед напутствовал меня на случай своей кончины. Стояла середина осени, и он верил, что едва ли дотянет до зимы.

Но случилось непредвиденное. Полуденную тишину разрезал резкий тарахтящий звук моторов. Я выбежала из дому и увидела три странные небольшие машины без верха. Их крупные широкие колёса с лёгкостью преодолевали грязь и другие препятствия. Машины остановились у первого дома на нашей улице. Разномастные мужчины спустились на землю и закурили, шумно переговариваясь.

Выглядывая из-под навеса покосившегося от старости сарая, я прислушивалась к разговорам иноземцев. И эти разговоры мне не нравились.

– Берём всё: монеты, побрякушки, столовые приборы, документы, разный раритетный скарб, – сказал один из них. – Прочешем сначала все уцелевшие дома, следом пройдёмся с металлоискателями по ним же, после переключимся на руины. А в конце посетим кладбище.

Мужчины звонко рассмеялись, словно услышали хорошую шутку. Но ничего смешного я не видела. Зачем им посещать могилы неизвестных людей?

Насвистывая на разные лады, мужчины разделились на две группы и разошлись в разные дома. И начался невообразимый кошмар.

Грохот, звон битых стёкол, отборная матерщина, крики, ор перемежались с частыми глухими ударами моего сердца. Страх сковывал тело онемением, но я заставила себя вернуться в дом.

– Что там, Славка? – прокряхтел дед.

– Там какие-то люди. Мужчины. Их шестеро. По крайней мере, стольких я видела. Возможно, приедут ещё. – выпалила я, хватая вещи, не глядя и засовывая их в старый армейский рюкзак. – Нам нужно идти, дедушка. Я боюсь, что… они хотят ограбить нашу деревню.

Дед приподнялся на локтях и с жаром зашептал:

– Слава, я не смогу уйти, ты же понимаешь?

– Не говори глупостей, – отрезала я. – Ты уйдёшь со мной. Пойдём лесом, до большой реки. И вдоль неё до моря. А там… ты же знаешь, дедушка, там и моряки есть и посёлок при маяке. Там нам помогут. И мы доберёмся до города.

Я и не заметила, как из глаз брызнули слёзы. Бросилась к дедушке, как в детстве, и он утешал меня, словно я снова разбила коленки.

– Славка, времени мало. Ты должна взять вещи, необходимый минимум, одеться потеплее, но практично и удобно. А ещё, там, в серванте, в блюде с крышкой лежит пакет. Забери. Там твоё свидетельство о рождении и кое-какие сбережения. И ты должна уйти. Иначе пропадём мы оба.

– Нет, дедушка! – упёрлась я.

– Они надругаются над тобой, девочка моя. Вот, что страшно. А меня могут и не тронуть. Ты должна спасать себя. А потом найдёшь помощь и вернёшься за мной.

Я смотрела в его сморщенное лицо, запоминая каждую морщинку.

– Дедушка, я люблю тебя! – прошептала я, подозревая, что у меня больше никогда не будет возможности сказать ему об этом.

– Я знаю, тыковка. И я тебя люблю. Но теперь ты должна бежать.

Я быстро собрала остатки вещей, которые могли мне понадобиться в большом мире, схватила документы и замерла на месте, сдерживая дыхание. Звук голосов приближался к нашему порогу.

– Слава, – прошептал дед, – живо полезай в подпол!

А дальше всё было как в тумане. Холодный, сырой подвал, заставленный банками, писк мышей, испугавшихся нежданную гостью, вгоняющие меня в ужас тяжёлые шаги, пыль и труха, осыпающиеся сверху. И я в обнимку со старым армейским рюкзаком. В ватных штанах и камуфлированной куртке. С вязанной шапкой, зажатой между зубами, чтобы не проронить ни звука.

От липкого страха кружилась голова, а спёртый воздух лишал возможности делать глубокие вдохи. Стук сердца шумел в ушах, заглушая все остальные звуки. Но мне запомнились сдавленный крик дедушки и тошнотворный хруст.

Я сильнее стиснула зубами шапку, зажмурила глаза и начала отсчитывать минуты, сжимая руки до побеления в крохотные кулачки, которые не смогли бы меня защитить от этих извергов.

Мне казалось, что прошли долгие сотни минут, прежде чем наступила тишина. Для верности я прождала ещё с полчаса, сосредоточенно прислушиваясь к каждому шороху, но мародёры ушли.

Я тихо отворила подпол, выбралась наружу наперевес с рюкзаком. Не глядя в комнату дедушки, прошла к выходу. Отворила дверь. И лицом к лицу столкнулась с молодым мужчиной.

– О-па! – тихо присвистнул он, делая шаг навстречу. – Вот так сюрприз!

Я отходила спиной назад, пока не упёрлась в стену. А он надвигался на меня.

– И где же ты пряталась, малышка? – спросил незнакомец, хватая пальцами мой подбородок.

От бессилия и страха я уронила тяжёлый рюкзак на пол.

– Т-ш-ш, – недовольно скривился мужчина. – Я тебя нашёл. Не хочу делиться, пока не наиграюсь.

Он отступил немного в сторону, расстёгивая куртку, и в этот момент я побежала в зал. Глупая! На что надеялась? Думала, успею открыть окно и выпрыгнуть на задний двор, но не тут-то было.

Мужчина нагнал меня вмиг и повалил на пол. Попытался стянуть с меня штаны, но туго стянутый на талии пояс не позволял ему так просто сделать это.

Я металась, желая скинусь с себя тело этого подонка. Мой взгляд кружил по комнате, пока не наткнулся на ружьё деда, спрятанное под софой. Я приложила все усилия, дотянулась до него рукой и что есть силы ударила нападавшего прикладом по голове.

Он замер. Его глаза распахнулись в удивлении. А потом он кулем обрушился сверху. Не с первой попытки мне удалось выбраться из-под него. А дальше я не думала. Кинулась к окну. Распахнула нараспашку. Выпрыгнула на улицу. И понеслась в сторону леса.

Я молилась лишь об одном: чтобы меня не бросились догонять. Но судьба оказалась на моей стороне. Мне удалось оторваться по лесу, который я знала, как свои пять пальцев, удалось добежать до большой реки. Я не останавливалась. Бежала-бежала-бежала. Вниз по течению. Огибая кусты, запинаясь, едва не падая. Но не было силы, способной меня остановить.

Зря я так считала.

Я бежала из последних сил. Не чувствуя ног от усталости. Мои лёгкие горели от частых быстрых вздохов. Горло жгло болью от каждого глотка сырого холодного воздуха. Пронизывающий ледяной ветер с Белого моря, казалось, пытался сбить меня с ног. И я была уверена, что в скором времени ему это удастся.

Я услышала неясный шорох. Повернула голову влево, и восклик ужаса застыл на моих губах. Оленёнок. Это всего лишь животное. Которое боялось меня куда больше, чем я его.

С беспокойством обернулась, не притормаживая ни на мгновение. Но тут же вернула взгляд в сторону навострившего уши животного. Оленёнок странно сгруппировался, напрягаясь всем телом, и грациозно скакнул вперёд. А потом помчался, больше не останавливаясь, куда-то в сторону материка.

И мне бы уже тогда подумать, что его поведение неспроста, но мозг отказывался соображать. Сколько я пробежала? С самого утра, а сейчас сумерки уже опускались на землю. Силы были на исходе, но страх гнал меня вперёд.

За спиной я услышала грозный рык. Сначала мне показалось, что это галлюцинации. Я читала, что от усталости такое часто случается. А я устала. Смертельно. Невыносимо. Я бы просто свалилась без ног, если бы не боялась, что они рыскают в поисках меня.

Но рык, леденящий душу сильнее северных ветров, раздался снова. Слева от меня пронёсся тёмный размытый силуэт и замер, преградив мне путь.

Два огромных жёлтых глаза, что уставились на меня, принадлежали огромной лохматой собаке. Её шерсть смешно топорщилась в разные стороны, и я бы рассмеялась, если бы не одно «но». Её пасть, растянутая в дикий, безумный оскал. Острые, как кинжалы, зубы, которые бряцали друг об друга от желания вцепиться в добычу.

И этой добычей оказалась я сама.

Я затормозила. Еле удержала вопль панического ужаса. Собака обнажила клыки, глухо рыча и подбираясь ближе, и я попятилась назад. Опрометчиво повернулась спиной и собралась пуститься наутёк, да только и метра преодолеть не смогла.

Челюсть сомкнулась на мягких тканях бедра, с лёгкостью прокусив насквозь ватные штаны от дедушкиного камуфлированного костюма, и я рухнула оземь.

С пугающей пустотой на душе я взирала на горизонт. В голове билась одна мысль: ради чего мне удалось спастись от рук негодяев? Чтобы меня загрызла до смерти бешеная псина?

Мне было горько и несправедливо от такой судьбы. Из глаз хлынули реки отчаяния. Я выла в голос, и ветер разносил мои вопли на многие километры вокруг.

Мои жалкие попытки отбиться от животного лишь больше его злили. Собака раз за разом терзала мою плоть. Каждый укус вспыхивал адским пламенем боли, и я мечтала поскорее умереть.

Мне показалось, что на горизонте возник некий образ. Возможно, подсознание жестоко обмануло меня, но из последних сил мне удалось поднять руку в воздух и охрипшим голосом крикнуть: «Помогите!».

***

Слышал или нет? Понял ли, что кто-то здесь нуждается в его помощи? Или он – всего-то мираж, галлюцинация, созданная моим подсознанием?

Первые мгновения не происходит ровным счётом ничего, но тут же ветер доносит до меня грубый мужской голос: «Дик, взять!».

С глухим рыком за моей спиной собака отрывается от своей добычи – от меня – и кидается вперёд.

Я встаю на четвереньки и отползаю назад, пячусь как можно дальше, глядя на огромную тушу, что несётся прямо на меня. Это белый пёс размером с пони. Просто монстр. Его челюсть способна перегрызть меня на пополам. Я никогда прежде не видела таких больших собак. Даже не подозревала об их существовании!

Потрёпанная шавка смотрится рядом с благородным псом щенком. Наверно, поэтому она трусливо поджимает хвост и уши, раздумывает несколько мгновений и бросается наутёк.

Теперь между мной и машиной для убийств нет преграды. Пёс подбегает ко мне на всей скорости. Я закрываю глаза от ужаса, но ничего не происходит.

Горячее тарахтящее дыхание касается моего лица, и я открываю глаза. Пёс рассматривает меня с любопытством, словно какую-то зверушку. Раздумывает, как подступиться? Или это просто игра перед нападением?

Мы смотрим друг на друга, пока в поле моего зрения не возникают грубые мужские сапоги, болоньевые штаны, и низкий, грубый голос не говорит:

– Хороший мальчик. Молодец.

Огромная ладонь ложится на мохнатую макушку, и я судорожно вздыхаю, падая на землю. Но меня тут же подхватывают эти самые огромные ладони.

Пёс глухо рычит, напрягаясь от резкого движения своего хозяина.

– Заглохни, – приказывает тот, помогая мне принять вертикальное положение.

Разглядывает меня. А я его.

Огромный исполин. Богатырь. Самый настоящий. Буравит меня взглядом тёмных глаз. Он гораздо старше меня. Его лицо покрыто густой жёсткой бородой. За ней не видно его губ. Даже если улыбнётся, это будет незаметно. Но он не улыбается. Он хмурый. Слишком серьёзный. Сосредоточенный.

Руки, удерживающие меня всего мгновение назад, исчезают, и я снова обрушиваюсь на землю, падая на колени. Боль в растерзанном собакой бедре кажется мне невыносимой.

– Твою мать! – резюмирует незнакомец, склоняясь надо мной. – Идти ты не можешь.

Смотрю на него, как на идиота. Разве он не видит кровь повсюду? Разве не понимает, что со мной произошло?

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Меня зовут Слава, – тихо шепчу я мужчине.

Или только так думаю. Бородач внимательно вглядывается в моё лицо и спрашивает снова:

– Как тебя зовут?

Его голос вызывает вибрацию во всём теле, и боль вспыхивает пуще прежнего.

– Сла-ва, – двумя отрывистыми выдохами произношу я, и реальность ускользает.

Окружающий мир теряет краски, погружаясь во мрак. Усталость и боль окончательно побеждают, и сознание предаёт меня, вверяя в полную власть огромному бородатому незнакомцу.

Где-то на подкорках мозга мигает красная лампочка: сейчас не время! Но сил сопротивляться темноте больше нет.

И я надеюсь, что не совершаю свою самую последнюю ошибку, оставаясь без сознания рядом с этим мужчиной, который выглядит гораздо более устрашающе, чем недавние мародёры.

Вспышками в моей голове возникают образы. Меня покачивает на волнах. Меня несёт куда-то далеко. И я думаю, что если он просто скинул меня в жадные волны Белого моря? Но я чувствую тепло поблизости. Оно окутывает меня с головы до ног. Я чувствую безопасность.

В данный момент времени я в безопасности рядом с ним. Что ждёт меня дальше? Я не знаю. Мне остаётся лишь предполагать, что этот огромный, пугающий меня незнакомец не бросит попавшую в беду девушку.

2. Он

– Спасибо, что заскочила перед отъездом, – я поднимаюсь с постели, не утруждаясь прикрыться.

Так и иду голый на кухню. Включаю чайник. Морщусь от звука шагов босыми ногами.

– Егор…

Знаю всё, что она хочет мне сказать. Как и она знает, что мне насрать на все её слова.

– Лен, собирайся, а то опоздаешь. Михалыч ждать не будет, ты же знаешь.

– Ты мог бы из вежливости предложить остаться, – упрямо говорит она.

Разворачиваюсь.

– Я хоть раз звал тебя? Нет. Ты всегда приходишь сама. Знаешь прекрасно, что не попрошу остаться, что сам не кинусь догонять. Меня это не интересует. Ты предложила захаживать, как будешь навещать родителей, я не отказался. Я пойму, если ты перестанешь это делать. – Обида так явно читается в её взгляде, что я смягчаюсь. – Правда, понимаю. Но и ты меня пойми. Я никогда и никого не буду просить быть рядом, потому что мне ничего этого не нужно. Я живу в такой непроглядной тьме, и нет никаких надежд, что однажды это изменится.

Лена поджимает губы. Она резко разворачивается на пятках и скрывается в коридоре. Я отслеживаю покуда возможно её обнажённые ягодицы и вздыхаю.

И почему бабам так нравится всё усложнять? Нормально же трахались с периодичностью безудержно в каждый её приезд. Нет, надо было заводить каждый раз свою дурацкую шарманку и звать меня на материк!

– Я не знаю, когда приеду в следующий раз, – слышу за спиной.

– Хорошо.

– До свидания, Егор.

– Удачи, Лен.

Меня утомила эта связь. Чем дольше она длится, тем сложнее мне из неё выпутаться. Почему Лена отказывается принимать мою жизненную позицию? Ах, да. Потому что я должен снова открыть своё сердце для любви.

Её мнение. Не моё. У меня не то, что мнения нет, так и сердца не осталось. Есть какой-то орган, который упрямо продолжает качать кровь. Мне остаётся только удивляться, зачем, с какой целью это продолжает происходить.

Я не прошу ответов у кого-то свыше. Знаю прекрасно, что там никого нет. А Лена твердит, что мне нужно отыскать в своей душе чуточку веры. Глупая, наивная женщина! Во мне и души-то не осталось. Всё разложилось давно под гнётом обстоятельств. Я пуст. Тело продолжает жить, когда сам я давно умер.

Лена просит увидеть свет. Мол, она и есть луч в том тёмном мире, который окружает меня. Я лишь закатываю глаза. Единственный свет, что я способен увидеть, это свет старого маяка. Как и любой зрячий житель посёлка.

Одеваюсь и выхожу из дому. Ветер пахнет влагой. Сегодня-завтра выпадет снег. Суставы ломит на непогоду, но я стараюсь не обращать внимания на такие мелочи жизни. Лишь досадую. Я чувствую, значит, я существую.

Дик при виде меня заходится приветственным лаем. Открываю вольготный вольер, и пёс бросается ко мне.

– Размяться хочешь? Ну пойдём прогуляемся до метеостанции.

Дик весело виляет обрубком хвоста, навостряет купированные уши, но послушно идёт рядом.

– Как дела, Егорушка? – спрашивает соседка.

– Пока не помер, баб Мань, – кричу в ответ.

– Типун тебе на язык! Совсем пацан, на тебе ещё пахать и пахать, а всё туда же. – кряхтит старуха. Пацан, как же! – Женился бы ты на Леночке, страдает девка!

Пропускаю её тираду мимо ушей и продолжаю движение. Дик лениво вышагивает рядом со мной, но я вижу, что он уже совсем засиделся без должной активности.

– Сейчас технику проверим, а завтра засветло сходим и разомнёмся, – обещаю четырёхлапому другу.

***

Метеостанция автоматизированная, но в последнее время электричество в посёлке барахлит. Поэтому я и вызвался периодически захаживать. Поэтому и от смертельной, невыносимой скуки.

В этом месте на краю мира у мужчины вроде меня всего-то три пути: промышлять охотой и рыболовством и сбывать всё это на материковой части, подвязаться с помощью на метеостанции и/или маяке, либо спиться. Можно уехать, вернуться домой. Но этот вариант наиболее бесперспективный.

Раньше я пил до отключки сознания. Теряя человеческий облик. Мечтая о том, что всё это просто закончится. Ибо покончить со всем разом не хватало сил и смелости.

Я всё думал: а что, если ад и рай всё-таки существует? Что, если там, за гранью, в своей загробной жизни, я по глупости не встречусь со своей семьёй?

Дик издаёт глухое тарахтящее рычание и подходит вплотную. Пёс упирается лбом своим деревянным в мой живот. Чувствует, гад. Всё понимает. Жалеет.

Отгоняю мысли мрачные прочь. Покуда не подох, придётся маяться. Ноги стаптывать. Доживать. В моём пустом и беспросветном мире. Здесь, на берегу Белого моря. На северных ветрах. Недалеко от места, где судьба разделила мою жизнь на счастливое до и невыносимое после. И нет ни единого шанса, что когда-либо я смогу стать цельным.

***

Обратный путь до дома проходит в сгущающихся сумерках. Иду длинной дорогой. Мимо дома смотрителя маяка. Иван Никанорович сильно сдал в последнее время, и я негласно шефствую над стариком. Зачем мне это надо? Да чёрт его знает! Видать, совсем скука смертная одолела. Видать, одиночество потихоньку сводит с ума. Но менять что-то? Увольте! От всего в жизни я отказался, лишь бы только не испытывать больше ничего подобного.

Пожрать – что попроще. Секс – доступный, без обязательств. Лишь стравить давление. Выплеснуть семя. Чистая физиология. Ни грана чувств.

Избушка Никанорыча сверкает, чисто новогодняя ёлка. Я отпускаю напряжение и следую дальше.

– Егор! – слышу голос, но делаю вид, что нет. Не хочу говорить. Не в том настроении. – Егор Шамицкий!

Застываю как вкопанный. Разворачиваюсь медленно.

– Здоров, дед Иван!

– Здравствуй, Егорушка. Как ты? Давно тебя не видал.

– Дела закрутили, – неопределённо говорю и развожу руками.

– Знавал я твои дела, – кряхтит дед. – Савельевы Ленку свою уже поедом едят. Что вы должны али жениться, али прекращать ваши любовные игрища.

– Значит, пора прекращать, – серьёзно киваю ему.

– Ох, Егорушка, послушай старика…

– Иван Никанорович, – пресекаю сразу. – Мне это не интересно. Спасибо, но я разберусь как-нибудь сам.

Он недовольно цокает, горбится и уменьшается в размерах. Стареет ещё больше, покуда это возможно.

– Дед Иван, я тебя уважаю, но и ты меня уважь. Не могу я. Да и попросту не хочу. – смягчающе поясняю старику. – Сиди дома, дед. Сегодня я зажгу фонарь.

– Спасибо, Егор.

– Да не за что, – отмахиваюсь.

Не такое уж и великое дело.

– Всегда есть за что, – не соглашается старый смотритель.

Под его внимательным взглядом я тяну Дика в сторону маяка.

Мы преодолеваем восемьсот разбитых ступеней, и вскоре мир вокруг вспыхивает ярким жёлтым светом.

Единственным, что озаряет мою больную душу.

Возле дома меня поджидает сюрприз. Лена. Расхаживает от калитки до крыльца. Туда и обратно.

– Кажется, ты должна быть уже на материке. Дома. – говорю издалека, придерживая Дика.

По немыслимым, необъяснимым причинам моему псу не нравится эта женщина. Алабаи для меня удивительные, тонко чувствующие создания. И я присматриваюсь к поведению Дика чаще, чем к поведению немногочисленных людей в своём окружении.

– Семён Михайлович не дождался. Завтра Шурик с утра отправится на работу и подхватит меня, – оправдывается она.

Словно мне нужны эти оправдания!

– И?

– Я пришла к тебе.

– Ступай к родителям, Лен.

– Мы могли бы провести вместе чудесный вечер… Я приготовлю ужин, посмотрим кино, потом – займёмся любовью… Давай сделаем хоть раз по-человечески, может, тебе да понравится?

– Меня не интересует это всё, ты же знаешь!

– Просто попробуй. Пожалуйста, Егор. Мы топчемся на месте уже два года. Нужно двигаться дальше…

Дальше?! Куда двигаться, если всё, чего я отчаянно желаю, это умереть? Всё, что у меня было, я потерял. Невозможно забыть целую вечность и заменить потерю чем-то другим. Не бывает так в жизни.

– Двигайся дальше, Лен. Я же не держу.

– Ты такой эгоист, Шамицкий! Я думала, тебе нужно время. Я ждала. Я приходила, была любовницей, подстилкой, а ты ни разу даже не предложил задержаться до утра!

– Я предупреждал, Лена. Я сразу предупредил тебя, что мне нечего тебе предложить. Ты думаешь, если бы я нуждался в чём-то большем, я бы не свалил отсюда? Меня устраивает моя жизнь. Я хочу просто скоротать время. Столько, сколько отмерено. Больше мне не нужно ничего.

Она разочарованно смотрит на меня несколько минут, а потом идёт к калитке.

– Если одумаешься, у тебя есть мой адрес. Я забираю родителей на зиму на материк. А весной… даже не знаю, будут ли меня интересовать такие отношения.

Она меня напугать решила, что ли? На понт взять? Качаю головой, подгоняя Дика к вольеру.

На меня не действуют такие штучки. Наивно полагать, что я брошусь перекраивать свою размеренную жизнь из-за её глупого ультиматума.

Мне нравится влачить такое существование. Мне действительно не нужно большего. Больше не нужно. Ведь, когда я всё потерял, меня перестала заботить эта мишура.

Наскоро ужинаю супом, потому что не хочу готовить что-то другое, и возвращаюсь к своему ремонту. Чёрт его знает, зачем затеял, но хочу завершить до зимы.

Отделил часть комнаты под санузел в доме. Новшество для этой глубинки. Жизненная необходимость для суровых зимних условий.

В прошлом году зима была длинная и снежная. В этом – обещают такую же, если не хуже. Вот и решил как-то озаботиться постройкой. Всё лето менял старые трубы. Сам. Поэтому долго. Не имея опыта, приходилось переделывать, и не раз.

Но сейчас я на финишной прямой. Последние приготовления к установке унитаза и душевой кабины.

Выкрою время для поездки на материк, затарюсь продуктами и перезимую по-людски. Впервые с того злополучного дня.

Вожусь до поздней ночи и всё равно не могу уснуть. Сумятица неясная на душе. Словно предчувствие неминуемого. Неужто пришёл мой срок? Или о чём так настойчиво зудит в мозгу?

Так и пялюсь в потолок, считая всполохи жёлтого света маяка, до самой зари. Что-то должно случиться. Сегодня. Я чувствую. Но что, где, когда, с кем? Это мне неведомо.

Едва светает, я собираюсь и иду на маяк. Отключаю систему, навещаю деда Ивана. Завтракаю. А потом собираюсь в путь.

Дик заходится лаем в ожидании и довольно вытягивается при виде ружья. Почему бы не совместить приятное с полезным? Может, поймаем кого.

Сырой, промозглый ветер продувает насквозь, но чего не сделаешь ради близкого друга. Даже если это всего лишь старый пёс, который прошёл вместе с тобой все невзгоды.

Мы огибаем сопку, и я даю ему волю. Шансы встретить других людей здесь минимальны. Потому я не переживаю, когда Дик уносится на добрые сотни метров. Он – охотник. Не комнатная болонка. Ему необходимы частые длительные прогулки.

Раньше я ходил на охоту. Раньше я жил. Сейчас существую. Сейчас я только создаю видимость.

Спустя семь километров делаем привал. Я достаю из рюкзака миску, бутылку воды, бутерброды и пакетик корма. Я отвратительный хозяин. Но пёс с удовольствием чавкает рядом со мной. И мы выдвигаемся дальше.

После очередной сопки Дик напряжённо выпрямляется и устремляет взгляд куда-то вдаль. Пытается резко рвануть, но я приказываю идти рядом. Возможно, это зверь. Не исключено. Но я не тороплюсь исключать и другую вероятность. Это может быть и человек. Вот только добрые люди в этих местах встречаются редко. Поэтому я снимаю с предохранителя ружьё, готовый к любому повороту.

Так мне кажется. Но я абсолютно не готов.

Я понимаю, что мы близко, по поведению Дика. Он тянет меня туда, где чует следы или присутствие того, что вызывает у него нешуточный интерес.

Я вижу размытый силуэт. Для волка слишком мелкий. Собака, – решаю я. Присматриваюсь внимательнее, пытаясь обнаружить признаки бешенства. Чем чёрт не шутит! Мне не хотелось бы потерять друга из-за глупой псины. Которая, к слову, треплет свою добычу.

Думаю даже, дать круг и обойти эту собаку стороной.

Но вдруг в воздух взмывает рука, и я застываю. Ветер доносит до меня нечеловеческий, полный ужаса и страданий крик: «Помогите!».

Я даже и не размышляю ни единого мгновения. Тут же спускаю Дика с привязи и отдаю приказ взять.

Лишь запоздало, пока бегу за Диком, думаю, как бы он не пострадал и как бы это не оказалось хитрой ловушкой.

Но первое переживание смело отбрасываю в сторону, когда шавка сбегает, трусливо поджав хвост. И я внимательно осматриваюсь по сторонам.

За свою жизнь я много кем побывал, но и военная школа за спиной имеется. А там я грыз как орешки одним зубком такие ситуации и обнаруживал засаду по щелчку пальцев. Прислушиваюсь к себе, но не вижу ничего подозрительного. Моя интуиция молчит, и я думаю: что, если я больше не чувствую опасности, потому что в глубине души мечтаю умереть? Или это бессонная ночь напоминает о себе?

Тут же вспоминаются вчерашние мысли и предчувствия. Неужели эта встреча и есть то, чего я ждал?

Бросаю быстрый взгляд в небо и приближаюсь к человеку. Ещё издали вижу камуфлированный костюм. Сейчас таких не носят, но это ничего не значит. Неподалёку есть военный полигон. Наверняка, там ещё много барахла советских лет. Наверняка, пацан оттуда. Дезертир. Сбившаяся шапка натянута до самых бровей. Насупленный взгляд полон испуга. Под слоем пыли и грязи проступает и кожа. Лицо слишком бледное, почти мертвенное.

Один беглый взгляд на пятна крови на пожухлой траве, и я вздыхаю. Потеряет сознание – возись потом с ним! Но я возвышаюсь над юнцом и спрашиваю:

– Как тебя зовут?

Смотрит раздражающе и беззвучно раскрывает губы. Странный малый. Несуразный. Слишком ладный. В армии таких недолюбливают. Поджимаю губы, понимая, что над ним могли и надругаться. Тогда просто вернуть его в часть не получится так просто.

Чёрт, заскучал ты, Егорушка, – думается мне. – Коли решил взвалить на себя миссию по спасению юнца.

Как, скажите на милость, можно кого-то спасти, когда внутри пусто, словно после ядерной войны?

– Как тебя зовут? – настойчиво спрашиваю снова.

По опыту военных лет знаю, что при ранениях и болевом шоке очень важно оставаться в сознании.

– Сла-ва, – тихо произносит юнец и отрубается.

Вот засада! Я окидываю взглядом щуплое тело пацана и с лёгкостью – словно и не весит ничего – подхватываю его на руки. Не бросать же!

Дик весело виляет купированным хвостом, смотрит одобрительно и улыбается во всю собачью пасть. По душе, значит, такое приключение?! Вот же негодник!

Пёс вышагивает с важным видом подле меня. Бросает частые взгляды. Словно всерьёз думает, что я брошу эту странную находку. А стоит мне на секунду остановиться, чтобы перехватить ношу, как он недовольно скалится.

– Порычи ещё, – рявкаю на него.

Так, что от звука моего голоса пацанёнок приходит в движение. Густые ресницы подрагивают. В меня впивается пронзительный голубой взгляд. Ну чисто глубинные воды морские. Надо же!

– У вас есть вода? – хрипло спрашивает у меня.

– Есть. Поставлю тебя, не упадёшь?

– Постараюсь, – после коротких раздумий кивает мне.

Медленно опускаю его на землю, поддерживая под руку. Одной рукой стягиваю лямку рюкзака и достаю термос с чаем. Хоть на травах отвар с заваркой, да сладкий. Питательнее пустой воды.

Пацан жадно пьёт из крышки. Дик расхаживает вокруг да около и принюхивается, но не пытается приблизиться. Но Слава смотрит искоса, опасаясь моего пса. Переминается с ноги на ногу, пока я снова загружаю рюкзак, и бледнеет.

– Болит?

Хмурый кивок.

– Сильно?

– А сами-то как думаете? – огрызается он.

Силёнок-то поприбавилось! Я хмыкаю и отпускаю его локоть. Будто только на нём и держался, он тут же норовит рухнуть на землю. Приходится подхватить.

– Вот что, Славик, – протягиваю, поглядывая на него. – Давай-ка ты наденешь мой рюкзак, а я подхвачу тебя на спину? Так пошустрее доберёмся, раз идти ты не можешь.

– Вы уверены, что это будет удобно? – с сомнением спрашивает малый.

– Другого выбора у нас нет, – вздыхаю я.

– Наверно, – тихо говорит он и смотрит на меня во все глаза.

Чего смотрит? Да не понятно. То ли приглядывается, опасаясь за свою жизнь, то ли ждёт, когда посыплются вопросы. Не вызываю доверия, значит. Это правильно. В наше время доверять первому встречному попустительство и несусветная глупость. Я ему тоже не доверяю.

Хоть малец и выглядит слабым и недокормленным – кто его на службу-то взял?! – однако, никто не мешает ему носить во внутреннем кармане ватника заточку. И вогнать её в меня при первом удобном случае. Поэтому, можно сказать, и я к нему приглядываюсь.

Лицо пацана в испарине. Того и гляди снова сознание потеряет. Нужно торопиться. Осмотреть укусы. Возможно, придётся искать катер, чтобы попасть на материк. Да там его можно и скинуть. В больничке. Или в полиции.

Точно. Так и надо поступить!

– Ну давай, Слава, – приговариваю, помогая тому взвалить на спину рюкзак.

С лёгкостью забрасываю на собственную спину и его самого. Но тут же понимаю всю тщетность задумки – за разорванное бедро не уцепишься!

– Чёрт, – с досадой сплёвываю я. – Придётся вернуть всё обратно.!

Нравится – не нравится, а придётся. Чесать ещё прилично. Хоть и не удобно, а всё же я подхватываю на руки его тело, игнорируя пронзительный ледяной взгляд.

Наверное, что-то нужно сказать. Как-то утешить. Но нет во мне утешения. Невозможно подобрать нужных слов, когда в душе твоей совсем не осталось веры.

Пацан прикрывает глаза, а я диву даюсь. Это ж надо, иметь такие ресницы! Для мужика быть смазливым – проклятие. Только, разве что, бабы клюют. И то не на таких хиляков.

Раньше таких в армии шпыняли. Да и сейчас, мне кажется, недалеко ушло. Могли ли его обидеть настолько, что решился на побег? Конечно. Иногда ценой свободы выбираешь спасение. Иногда просто нет другого выбора.

– А вас как зовут? – спрашивает тихо.

– Егор. Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – отвечает и устало прикрывает глаза.

Я понимаю, что раздирающая боль отнимает все силы. И хочется сказать: отдохни, расслабься, но и мне же хорошо известно, до обработки ранения лучше быть в сознании. Но не тормошить же его! Придётся разговорить:

– Тебе не дашь девятнадцати.

– Я знаю, что выгляжу моложе. А, вообще-то, мне почти двадцать, – обиженно говорит пацан. – А вам?

– А мне – почти сорок, – усмехаюсь я.

– Выглядите старше, – придирчиво смотрит на меня. Да так, что мне не по себе становится. – Борода старит.

И снова обмякает, прикрывая глаза. Ладно, чёрт с ним. Главное, в себе, так что пусть отдыхает. Тащить бездыханное тело в разы возмутительнее. А так… ну отдыхает.

Так и иду с пацанёнком на руках, а Дик весело отплясывает рядом. То убежит на добрую сотню метров, то несётся на меня галопом и заискивающе посматривает в глаза. Уж не считает ли мою ношу добычей? Зверьком лесным?

Я усмехаюсь в густую бороду, и пацан вздрагивает. Его тело бьёт мелкой дрожью. Замёрз? Продрог? Или от боли сводит судорогами? Не спрашиваю, ибо ни помочь, ни ускориться не могу. Далековато от посёлка я его обнаружил. А ему и вовсе повезло, что мы с Диком отправились на прогулку. Иначе псина изголодавшаяся растерзала бы до смерти, и поминай как звали.

Примерно за три километра останавливаюсь перевести дыхание. Смотрю в лицо новому знакомцу и гадаю, что с ним делать. По хорошему счёту, нужно узнать, кто он и откуда взялся. Если догадка верна, то как ни крути, а путь один – свезти в полицию. А там уж они пускай разбираются, от чего бежал служивый.

А если неверна? – настойчиво зудит в голове, и я хмурюсь от собственной мысли. Здесь на полсотни километров поселений раз-два, да обчёлся. И те уже умерли. А вот часть воинская есть. Функционирует. Поэтому в моей голове лишь прочнее укореняется мысль, что паренёк – дезертир и сбежал не от лучшего отношения.

Он снова открывает глаза и внимательно осматривается. Губы дрожат так, что зуб на зуб не приходится.

– Холодно? – решаю всё-таки уточнить.

– Да. – кивает, глядя мне прямо в глаза, и припечатывает: – И больно.

– Что ж, понимаю. Но придётся потерпеть. При благоприятном исходе доберёмся за час-полтора.

Три километра – это фигня. Быстро преодолеем. Основной тяжёлый путь позади, а впереди… Да чёрт его знает, куда заведёт эта дорога.

Для себя я решаю, что первую помощь окажу, на ночь остаться позволю, а наутро свезу на материк. В больницу. А там и в полицию, в зависимости от рассказа пацана.

К концу пути мои силы на исходе. Даже не забочусь о том, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику. Но и Дик, словно понимает всю серьёзность ситуации, важно шагает рядом со мной и не смотрит на зазевавшихся прохожих. Те же, зная мою нелюдимость, не решаются задавать вопросов, хоть и провожают любопытными взглядами нашу странную процессию.

На своей территории за высоким забором я бросаю:

– Дик, место! – а то этот деловой добытчик уже норовит пробраться к крыльцу.

Захожу в дом, сразу в спальню, чтобы было больше места. На большой плоскости кровати удобнее, чем на собранном диванчике. Нужно же оценить для начала причинённый ущерб!

– Самостоятельно разденешься или помочь? – спрашиваю, опуская наконец ношу на пол.

– Совсем? – нерешительно переспрашивает у меня, опешив.

– Надо осмотреть и обработать антисептиком места укусов. Времени прошло слишком много, боюсь, что заражения не избежать в любом случае, но минимизировать последствия мы можем.

– Ла-а-а-дно, – странно протягивает в ответ и отворачивается.

Я даю столь необходимое ему пространство, рыская по дому в поисках того, что может понадобиться, и попутно сбрасывая уличную одежду. Наскоро натягиваю спортивные штаны, которые использую в качестве домашних, и меняю потную футболку на сухую.

– Готов? – захожу в комнату и проглатываю собственный язык.

На месте чумазого паренька в военной униформе застыла ладная фигура незнакомки в груде одежды, небрежно сброшенной у ног. Тёмные волосы практически до самого пояса полностью прикрывают спину. Но руки, неестественно выпрямленные вдоль тела, до запястий окутаны хлопковой тканью тельняшки.

И только изуродованное собачьей пастью правое бедро, хлопковые трусы, изорванные клыками да окровавленные, говорят мне, что так феерично я не обманывался ещё ни разу в жизни!

– Ты не парень, – зачем-то говорю несусветную чушь, и девушка оборачивается.

Не смотри, не смотри, не пялься! – приказываю себе. Но взгляд упрямо очерчивает длинные худые ноги с острыми коленками, плавный изгиб бёдер, тонкую талию, крохотную грудь. Девчонка складывает руки крест-накрест, прикрываясь от моего взгляда, и отвечает:

– Думаю, это очевидно. Я не парень.

– Слава? – с усмешкой бросаю ей.

– Милослава, Слава… Да какая разница?! – голос охриплый, вероятно, накричалась или просто наглоталась холодного воздуха. Вот и не услышал я тоненьких колокольчиков, которые нет-нет, а пробиваются в её взволнованном тоне.

– Никакой, – хмуро киваю ей и подхожу ближе.

На данном этапе мне действительно нет никакой разницы. Да и разве знание, что Слава не парень, не потенциальный дезертир, позволило бы мне просто бросить её на погибель?

3. Она

Я смущена. Взгляд этого огромного мужчины касается моих ног и скользит выше. До самой груди. Которая непривычно наливается вдруг тяжестью и ноет.

Я думаю, это естественная реакция – прикрыться, спрятаться. Поэтому складываю руки крестом у груди. Но не отвожу взгляда.

Он, что же, решил, что я – парень? Из-за имени или из-за дедушкиной военки? Или я настолько непривлекательна для противоположного пола, что он принял меня за юношу?

Он хмурится. Даже сильнее, чем во время нашего долгого пути сюда. Меж тёмных густых бровей пролегает складка, искривлённая и глубокая, и мне хочется стереть её своими пальцами.

Мужчина надвигается на меня. Он раза в три крупнее и раза в два старше. Он сказал: почти сорок. Он сказал: Егор.

Он подаёт мне руку и смотрит выжидательно. Нерешительно вкладываю свою руку в его раскрытую ладонь, и он помогает мне лечь поперёк кровати.

Если бы не его поддержка, мне пришлось бы упасть навзничь. Не уверена, что эта жгучая боль не вспыхнула бы с новой силой. По моим ощущениям чёртова шавка просто откусила добрую половину моей филейной части. Господи, как стыдно-то!

Даже дедушка меня не рассматривал так близко как Егор уже довольно давно. А мужчина устраивается на полу, в считанных сантиметрах от моих бёдер, и рассматривает.

От него исходит жар, от которого внутри меня бушует незнакомое пламя. Он сосредоточенно пыхтит в районе моих… хм… ягодиц. А когда он нерешительно касается меня и – о Боже! – сдвигает мои трусики немного вбок, из моего дурацкого рта вырывается с шумным свистом какой-то звук, тоже непроизносимый ранее до этого момента. И я вынуждена до боли закусить губу, чтобы ничего такого не повторилось.

Я не понимаю реакций своего тела и импульсов, которые посылает мне мозг. Что со мной происходит? Если это благодарность за спасение, то почему всё во мне наливается тяжестью в ответ на каждое аккуратное прикосновение? Почему, вместо расслабления, я чувствую напряжение?

Казалось бы, меня должен пугать этот мужчина. Но он меня не пугает. Разве действительно злой человек станет тащить на руках несколько часов кряду незнакомца? Разве приведёт его в своей дом? Поможет?

Поэтому я не испытываю страха в классическом его понимании. Нет той невыносимой жути, которая охватила меня при встрече с собакой. Или ранее, когда мародёр распластал на полу. Или когда они убили дедулю.

Я взволнована. Да, думаю, это подходящее название.

Предложение Егора раздеться не испугало меня. Взволновало. Щеки обожгло румянцем. Сердце сделало кульбит. Мне не было тревожно, что этот исполин надругается надо мной. Но осознание интимности сложившейся ситуации взволновало меня.

По понятным причинам у меня не было опыта общения с противоположным полом, кроме дедушки и других стариков, пока те ещё были живы. Но что-то мне подсказывает, что этот мужчина не смотрит сквозь призму тесного родства или доброго соседства. И почему-то мне хочется, чтобы он видел меня привлекательной девушкой, а не покусанным жалкой псиной парнем.

И если с очевидным всё и так ясно, то как понять, что нравишься мужчине, я не знаю.

– Милослава, – моё имя звучит незнакомо на устах Егора. – Сейчас я полью антисептиком. Тебе будет больно.

Он предупредительно заглядывает мне в лицо, прежде чем начать. И я киваю, глядя в его серьёзные тёмные глаза.

Тонкая холодная струйка касается голой кожи и спускается на места разрывов мягких тканей. От того, как жжётся моя плоть, как образуется в местах разрывов мягких тканей адское пекло боли, перед глазами начинают плясать чёрные мушки. Кажется, я всхлипываю и плачу.

А он всё льёт и льёт лекарство, промывая раны. Только теперь мужчина дует на меня. Что? Я максимально поворачиваю голову назад, чтобы увидеть, как этот богатырь складывает губы трубочкой и раз за разом выпускает струйки воздуха, пытаясь облегчить мою боль.

Огромный ком образуется в груди и не даёт дышать. Он поднимается к моему горлу и вырывается каким-то жутким воем.

Наваливается всё сразу: появление незнакомцев, происшествие в доме, усталость от длительного побега, изнемождённость от встречи с собакой. Меня сотрясает в рыданиях. Стыдно. Очень стыдно. Но прямо сейчас, рядом с ним, с Егором, я чувствую себя под защитой, в безопасности, слабой, и даю волю слезам.

– Чёрт, – бормочет мужчина, откладывая бутылочку с антисептиком и садится рядом. – Мила, Мила… Не плачь. Я знаю, что больно, но… Всё пройдёт.

Всё пройдёт. Всегда, независимо от обстоятельств, всё всегда проходит. Но прямо сейчас я нуждаюсь в этой слабости. Так и рыдаю в чужую подушку, пока огромная горячая рука незнакомца гладит меня по голове.

Он гладит, гладит, гладит, путая сознание, и я проваливаюсь в небытие.

***

Мне кажется, в доме начался пожар. Иначе почему тело моё объято пламенем? Болит каждая клеточка. Болит и нуждается в утешении. Но собственных сил не хватает даже оторваться от подушки.

Я прихожу в себя на короткие мгновения и тут же проваливаюсь в запределье, где царят хаос, пустота и мрачные картинки недавнего прошлого.

Иногда по моей коже пробегается что-то холодное, мягкое и мокрое, и мне становится чуть легче. Иногда мне кажется, что кто-то пытается облегчить моё состояние, но тут же задаюсь вопросом, зачем ему это надо? Что потребует взамен?

Но темнота снова подступает, и мне становится не до размышлений.

На границе сознания я различаю голоса, чувствую, что со мной что-то делают, но сил сопротивляться нет. Даже сил открыть глаза нет. Чувствую себя беспомощной, словно младенец. И лишь уповаю на то, что Егор не воспользуется положением и не сотворит со мной всякого.

Позже – я не знаю, сколько проходит времени, – мне становится чуть легче. Ровно настолько, чтобы снова вернуться в сознание, вынырнуть из темноты. Открыть наконец глаза.

Я осматриваюсь. Сейчас я нахожусь в той же комнате, куда меня принёс странный спаситель. Мою кожу покалывает. Мышцы ломит. Бедро – так просто горит.

Мир вокруг меня наполнен запахом мужчины. Он слишком яркий, тяжёлый. От него непривычно покалывает в носу, а рот наполняется вязкой слюной. А может, это вовсе не имеет отношения к этому запаху, и я просто испытываю жажду.

Я веду взглядом по интерьеру – холостяцкому и довольно обыкновенному – и натыкаюсь на внимательные глаза.

– Очнулась? Ну слава богу! – Мужчина пересекает комнату и замирает передо мной. – Три дня температура под сорок стояла.

– А сейчас? – хрипло спрашиваю.

– Держится, – недовольно цокает он. – В районе тридцати восьми градусов стоит, зараза, и никак не сбивается. Спадёт на пару часов после укола и тут же начинает снова расти ввысь.

– Вы… уколы мне делаете? – удивляюсь я.

Ни разу в жизни не болела, и вот, нате вам! Неужели он прав, и у меня началось какое-то заражение из-за укуса собаки?

– Ну, конечно, Мила. Не бросать же тебя на произвол судьбы было? – он кривовато усмехается, но его взгляд при этом остаётся серьёзным.

– Спасибо, только… – я хочу попросить, чтобы он не называл меня так. Мила. Имя звучит непривычно, мило. Я не милая. Наверно. Откуда мне знать, если круг моего общения был скуден и ограничен, да ещё и сокращался из года в год? Но неожиданно я понимаю, что мне нравится.

– Только – что? – торопит меня мужчина.

– Вы не могли бы дать мне попить? – говорю вместо протеста.

– И попить, и поесть, – говорит загадкой Егор и скрывается из вида.

Возвращается с кружкой чего-то горячего и ароматного в одной руке и пиалой – в другой.

– Куриный бульон – лучшее лекарство от всех болезней, – поясняет он. – Сухарики тоже погрызи с бульоном. Тяжёлого пока есть не стоит, а вот жиденького надо.

В этот момент с улицы доносится громкий лай, и мужчина вручает мне кружку, ставит на кровать пиалу и снова выходит из комнаты.

Я делаю мелкие глотки, обжигая язык. Не берусь думать о причинах такой заботы со стороны незнакомца. Моя первоочередная задача – встать на ноги. И не попасть в плохую историю до этого момента. Потом я непременно разберусь, что делать дальше. Потом я решу, могу ли доверять Егору настолько, чтобы попросить его вернуться в мой дом за вещами и документами, или нет. А сейчас я просто расслабляюсь и попиваю бульон, отогреваясь внутри и излечиваясь снаружи.

Пол за дверью скрипит, и я приглаживаю волосы, готовясь к возвращению хозяина дома. Но вместо него входит незнакомец.

Крупный мужчина. Светловолосый. Гладковыбритый. Наверное, его можно назвать красивым. Холодной, пугающей меня красотой.

Он окидывает меня взглядом и ухмыляется:

– Очнулась, голубушка? Вот и славненько. Откинь-ка в сторону одеяло…

И надвигается прямо на меня.

Я пячусь по кровати к изголовью, к самой стене, подтягивая одеяло выше. Не понимаю, чего и зачем добивается этот мужчина и куда делся хозяин этого дома. Почему Егор так просто позволил незнакомцу войти в дом, войти ко мне в комнату?

– Не подходите! – выкрикиваю я, но получается лишь какой-то жалобный писк.

– Что? – притормаживает он наконец.

Его внимательный взгляд наполнен непониманием.

– Не подходите, – повторяю я мужчине уже спокойнее. – Не подходите ко мне.

– Та-а-ак! – протягивает тот и кричит: – Егор!

И на зов приходит хозяин.

– Случилось чего?

– Да вот, девушка твоя не хочет мне раны боевые показывать. Видимо, кто-то забыл предупредить больную о визите врача!

Егор переводит взгляд на меня:

– Слава, это Николай Владимирович, доктор с материка, он должен осмотреть тебя. Будь умницей, ладно? У меня телефонный разговор, я закончу и сразу приду.

– Хорошо, – выдыхаю я.

От животного ужаса, сковавшего внутренности, кажется, и не дышала вовсе. В голове яркой вспышкой пронеслась картина нависшего надо мной мародёра, одного из тех ублюдков, от рук которых погиб мой дедушка, но я заставляю себя успокоиться, перестать паниковать. Егор не даст меня в обиду, верно?

Николай Владимирович подходит ко мне под бдительным взглядом Егора. Хозяин убеждается, что я иду на контакт и только потом снова покидает спальню.

Врач снимает пластыри, фиксирующие бинт, осматривает раны и хмурится.

– Всё плохо? – спрашиваю у него.

– Нет, – качает он головой. – В пределах нормы. Мне не нравится, как срастаются края тканей. Останутся сильные неровности на коже. Когда начнут подсыхать и заживать, рубцеваться, нужно будет накладывать мазь, чтобы шрамы истончились. Название я Егору запишу, уверен, он сможет достать.

Врач усмехается, но я не понимаю, почему. Смотрю на него во все глаза, пока он снова накладывает повязку.

– Вы были тут? Ставили мне уколы?

– Я осмотрел в первый день после того, как тебя покусала собака. Ты была в лихорадке, и Егор переполошил всех, чтобы меня доставили к нему.

Сюда тяжело добираться? Мы пришли пешком, но я не помню дорог. Да и машин не видела. Но все вопросы я держу в голове, не торопясь озвучивать.

– Открой рот, – просит врач, и я послушно выполняю.

Он светит мне на горло небольшим фонариком, заглядывая внутрь. Именно так нас и застаёт хмурый хозяин.

Застывает в дверях, смущая меня своим пронизывающим взглядом. Хочется прикрыться одеялом, но оно слишком далеко в ногах. Не дотянуться. Так и сижу в трусах и тельняшке в комнате с двумя мужчинами. Кошмар.

Николай Владимирович заканчивает смотреть, велит закрыть рот, щупает мою шею. Снова недовольно поджимает губы.

– Миндалины воспалены. Температура, скорее всего, из-за этого. Может, и не связана она с укусами, – говорит он, глядя на меня, но я понимаю, что каждое слово предназначено для хозяина.

– Под повязкой всё нормально? – спрашивает Егор.

– Да, в достаточной степени.

– Отлично.

Врач протягивает мне что-то. Я смотрю на диковинную штучку, не решаясь взять в руки. Эта вещь напоминает по форме градусник, но на ней есть небольшое окошко и кнопочка, на которую тут же нажимает палец врача. Раздаётся писк. И он проворно подносит эту вещицу к моим губам.

Я интуитивно понимаю, чего от меня требуется, и беру кончик в рот. Но мои глаза, вероятно, распахиваются в немом изумлении, и Николай Владимирович поясняет:

– Это электронный термометр. Куда удобнее возить по городам и весям. – Он усмехается и бросает за спину: – Такая дикарка! И где ты такую откопал, дружище?

Егор сжимает губы, поигрывая желваками, но никак не комментирует эту фразу.

Через несколько секунд раздаётся новый писк, и доктор тянет на себя градусник.

– Тридцать восемь и семь. Пока без изменений.

– Понял.

На этом визит врача закончен. Мужчины оставляют меня в одиночестве, и я устраиваюсь поудобнее на подушках. Но вдруг понимаю, что очень хочу в туалет.

Где-то в памяти всплывает воспоминание, что здесь есть уборная. Прямо в доме. Настоящий туалет. И я там уже была. Если, конечно, мне это не приснилось. И тут же по телу проходит волна дрожи. Если я там была, значит, кто-то меня туда водил. Помогал. Ведь сама я была попросту не в состоянии. Какой ужас! Просто стыдобища!

Я выползаю из кровати и иду по памяти. Как мне кажется. Или не кажется.

Но застываю в коридоре в нерешительности пойти дальше.

– Я тебя ещё раз спрашиваю, – тихо говорит Егор где-то совсем близко, – Коль, когда ты сможешь забрать её в больницу? Сколько мне ещё терпеть её в своём доме?

Рассеянно озираюсь по сторонам. И что мне теперь делать?! Словно я напрашивалась к нему в приживалки! Горечь разливается внутри меня, и я пожёвываю нижнюю губу, совершенно не понимая, как лучше поступить в этой ситуации.

– Тебе полезно, – смеётся Николай Владимирович после короткой паузы. – Что смотришь? Полезно ведь. Давно у тебя не было хорошей встряски, а тут такое милое приключеньице.

– Я не нуждаюсь ни в каких приключениях, Коль, – спокойно возражает Егор. – Ты же знаешь, всё, что мне нужно, это тишина, покой и уединение. А не вот это вот всё.

– Ты так считаешь, но людям свойственно ошибаться. Знаешь, что я вижу? Я вижу, как мой давний друг снова наполняется эмоциями…

– Перестань! Какие, к чёрту, эмоции? Сопереживание не столь великое чувство!

– Гораздо более великое, чем сидение в одиночестве с глупым псом.

– Дик вовсе не глупый пёс. И я сопереживал и раньше.

– Это кому, например? Уж не Ленке ли? – смеётся доктор.

– Никанорычу.

– Старик не в счёт. Он же тебе почти как родственник. Всю жизнь бок о бок с отцом проработал, знает тебя с младых ногтей. А тут…

– А тут ребёнок. Чей-то ребёнок, Коль. Который свалился на меня как снег на голову, и я абсолютно не знаю, что с ней делать.

– Хорош ребёночек, – снова смеётся доктор. – Ты думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь?

Невольно я подаюсь ближе в неясном желании услышать ответ хмурого хозяина этого дома.

– Да ну, глупость, ей-богу! – тихо говорит он. – Ты же понимаешь, что это ненормально, когда в нашем возрасте даже закрадывается шальная мысль… Бред, короче. Сам-то посуди, Слава – ровесница моей дочери. С твоей стороны просто нелепо предполагать, что…

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, – вставляет Николай Владимирович. – Да и выбора у тебя нет. Транспортировать её в таком состоянии нельзя.

– Ты понимаешь, подо что меня подписал? – обречённо спрашивает мужчина.

– Егорушка, подписал ты себя сам, когда притащил это чудо в свой дом.

– Словно у меня был другой выбор!

– Судьба не разбрасывается такими подарками, – успокаивающим тоном продолжает врач. – И я считаю, что тебе стоит разобраться, с какой целью в твоей жизни появилась молоденькая и красивая женщина.

В голосе Егора слышится усмешка:

– Птенец неоперившийся! А ты заладил – женщина, женщина!

Знаю, что некрасиво подслушивать. Знаю, что зачастую подслушанное приходится не по вкусу. Так и сейчас, стою, а словно ушат ледяной воды на голову вылили.

Делаю неосторожный шаг назад, отступая, и несдержанно вскрикиваю от боли, которая простреливает в бедре.

В коридоре моментально появляется Егор.

– Мила, ты чего встала? – строго спрашивает.

Я всхлипываю:

– В туалет захотела, вот и встала.

– Больно? – проницательно смотрит мужчина в мои глаза.

– Очень.

Я знаю, что он имеет в виду лишь боль в ноге, но отвечаю я за всё сразу. Мысль о том, что он не воспринимает меня иначе, чем ребёнком, злит. Потому что я помню его жадный взгляд. Тогда. В самый первый день. Когда он принёс меня в свою спальню и велел раздеваться. Так на детей не смотрят. От его взгляда тело наполнялось жаром. И вовсе не из-за температуры. Не могло же мне это привидеться, почудиться? Или могло?

За спиной Егора вырастает доктор:

– Если больше ничего срочного, то мне уже пора.

– Думаю, мы справимся до следующего визита, да, Слава? – спрашивает у меня хозяин, и мне не остаётся ничего, кроме как кивнуть. – Через три дня?

– Даст бог, ничего непредвиденного не случится, – неоднозначно отвечает Николай Владимирович и прощается с нами, покидая дом.

А мы так и стоим посреди коридора, буравя друг друга изучающими взглядами.

Егор отмирает первым. Проходит мимо меня в опасной близости. Так близко, что слышу едва различимый запах пота и чувствую тепло его тела. Эта смесь тянется шлейфом за мужчиной и оседает на мне. И чудится, словно я и сама пахну им.

– Туалет здесь, на улицу ходить не придётся, – говорит хозяин, открывая одну из дверей и щёлкая выключателем. Я не двигаюсь с места. – Идти сама можешь?

– Могу… наверное… – тихо говорю в ответ и делаю шажок. Маленький, осторожный. Нерешительный. Боли вроде бы нет, и я ступаю уже уверенней.

Дохожу до Егора, что придерживает для меня дверь, и смущаюсь:

– Я сама… дальше…

Прохожу внутрь маленькой комнатушки с унитазом, раковиной и душем. Серая шторка сдвинута к стене, на металлической полукруглой трубе, отражая свет покачивающейся лампы, блестят крупные серебряные кольца, не очень большой поддон сияет белизной.

Кому рассказать – не поверят! Мне почти двадцать, а я впервые в жизни вижу настоящий душ! Впрочем, унитаз тоже. Ну, в осознанном состоянии. Медленно поворачиваюсь к хозяину:

– Уверена, я справлюсь, – и протягиваю руку к двери, потому что по какой-то непонятной причине сам мужчина не закрывает дверь.

Егор кивает и отступает, но мне не слышно шагов. Интересно, здесь просто хорошая звукоизоляция или же он так и будет стоять за дверью?

Жар приливает к щекам. Мне очень неловко. Оттого, что он, вероятно, ожидает по ту сторону стены, пока я закончу с делами. Он… опасается, что я могу здесь что-то сломать?..

Я поворачиваю кран с красной отметкой, подставляю руки и…

– Ай! – несдержанный вскрик срывается с губ, когда тонкую кожу ошпаривает кипятком.

Егор распахивает дверь и шумно вваливается в тесное пространство.

– Мила?

– Всё в порядке, – тороплюсь успокоить его. – Не ожидала, что вода окажется настолько горячей.

– Ах, это, – с явным облегчением выдыхает мужчина, – в доме довольно мощный водонагреватель, поэтому лучше подождать несколько секунд, потом разбавить холодной водой и лишь потом уже мыть руки. Впрочем, это касается и душа.

Он стоит у меня за спиной. Мне жаль, что тут нет зеркала. Я бы хотела бросить в него взгляд, чтобы убедиться, что права. Что этот хмурый хозяин смотрит мне в спину. Ведь его глаза прожигают между лопаток дыру.

– Я учту, спасибо, – мой голос дрожит.

А сконцентрированный жар спускается по позвоночнику вниз, пока не достигает кромки моей тельняшки, доходящей до середины бедра.

Я разбавляю кипяток холодной водой. Набираю полную пригоршню. Наклоняюсь, чтобы с наслаждением умыться.

Из-за спины разносится шипящий свист. Так спускает велосипедную шину, когда наскочишь на острый камень. Так выходит воздух из лопнувшего мяча. За моей спиной нет ни мячей, ни велосипедов. Лишь мужчина. Но я не знаю, что означает этот звук касаемо их.

– Мил, – говорит он бесцветным голосом, – Мила, если ты хочешь принять душ, я нашёл для тебя подходящие вещи на смену.

Резко оборачиваюсь, в изумлении переводя взгляд с блестящего хрома, висящего на стене, на хозяина.

– Да, если позволите. Хочется смыть с себя болезни.

Он хмуро кивает и удаляется, оставляя меня одну. Я не понимаю, нужно ли мне дождаться его или я могу уже приступать? Проходит минута, две, пять, но Егора всё нет, и я решаю, что он наконец дал мне некую свободу.

Мне нужна свобода. Потому что от смущения я не знаю, куда себя деть. Сердце отплясывает в груди чечётку. Я настраиваю воду в душе, скидываю одежду, задвигаю шторку.

Какое наслаждение просто стоять под льющейся из-под самого потолка водой! Это вам не в перекошенной баньке поливать себя из ковшика!

Я тянусь рукой до полки, где видела шампунь. Шторка прилипает к мокрому телу, словно вторая кожа, и я сдвигаю её в сторону, торопясь избавиться от неприятных ощущений.

И в этот самый момент, конечно же, открывается дверь, а я натыкаюсь на взгляд карих глаз.

4. Он

Кровь отливает от мозга и резко устремляется вниз. К паху. Пока я осоловевшим взглядом веду по худосочному женскому телу в собственной ванной, обнажённому, манящему и, я даже не сомневаюсь, сладкому, причина моего моментального каменного стояка мучительно медленно задёргивает шторку.

– Вы чего это? – пищит моя маленькая гостья.

Ей почти двадцать. Соберись, Егор!

– Прости, Слава, – бросаю, отворачиваясь к двери. Мне срочно нужен свежий воздух! – Я просто оставлю все эти вещи на крышке унитаза, ладно? Надень, что подойдёт, и выходи, когда закончишь. В общем, сама…

Чёрт! Вроде и не сопливый пацан, а несу какой-то бред, заикаясь и подбирая слова. А перед глазами стоит белёсая кожа груди с острыми камушками сосков цвета пыльной розы.

Убираюсь подальше от долбанного душа. От долбанного искушения. От тёмных желаний. Неправильных. Порочных. Грязных.

Убираюсь из дома. Хапаю жадно стылый воздух. Открываю вольер. Цепляю Дика на поводок. И бегу.

Чувствую себя мудаком. Слышал же шум воды, почему не постучал? Какую игру затеял? Зачем? Кому проще будет? Легче – кому?

Как чувствовал, что девчонку надо на материк отправлять. В больничку. Нечего ей делать в моём доме. Ни к чему мне дразнить разум да раззадоривать волю. Негоже столь юным и свежим особам в доме холостых мужланов прелестями сверкать.

От малейшего воспоминания хочется скрипнуть зубами так, чтобы в крошку рассыпались. Только бы стереть эту картинку, что в голову втемяшилась и преследует.

Проверяю метеостанцию и бреду длинной дорогой обратно к дому, постепенно успокаиваясь. Хоть плоть моя, колом вздыбленная, теперь не скоро покой отыщет, разум уже может мыслить относительно здраво.

Избавляться надо от гостьи. Причём в самые кратчайшие сроки. Иначе быть беде.

В спускающихся сумерках вижу сгорбленную фигуру старика Никаноровича, семенящего в сторону маяка, и догоняю. Со своей гостьей я совсем не справлялся о здоровье старика. Не захворал ли?

– Эй, дед Иван! – окликаю старого.

Он останавливается, поджидая меня.

– Здравствуй, Егорушка.

Мы обмениваемся рукопожатиями.

– Как ты, дед?

– Как видишь, пока посыпаю землю песком, – он криво усмехается и проницательно заглядывает мне в глаза: – А ты как, Егорушка?

Раздумываю, как бы ёмко и кратко ответить на сей простой вопрос.

– Слыхал, у тебя гостья появилась, брешут?

– Ну, а коли слыхал, чего глупости спрашиваешь? – раздражаюсь я.

– Да вот как-то не верится мне, Егор, что ты кого-то на побывку пустил в свой дом, вот и думаю, что брешут. А раз свиделись, чай не спросить?

– И то верно, – вздыхаю в ответ. – Появилась, Никанорович. Но это ненадолго.

– Отчего же?

– В больницу свезу на днях. Нечего ей в моём доме околачиваться. И потом, у неё же наверняка есть родня. Ищут, поди.

– А если нет?

– Ну не с Луны же она свалилась, дед! – усмехаюсь, закатывая глаза.

– А откуда взялась? – любопытничает смотритель маяка.

– А тебе, Никанорыч, всё скажи.

– Тебе, Егорушка, второй шанс был ниспослан свыше, а ты отталкиваешь.

– Эх, дед, и ты туда же? – с долей обиды спрашиваю у старика, и тот усмехается:

– Дело-то молодое…

И тело молодое. Не для такого, как я. Хоть мошонка и сжимается от её близости, да только не место такому, как я, ни в её постели, ни в её жизни.

– Не гони, дед. Девчонка совсем. Лизки моей ровесница.

Дед удивлённо вскидывает брови, и я осекаюсь.

Ну точно сам не свой! Эк меня прибило, что совершенно не соображаю, чего несу.

Мы идём в сторону маяка и больше не обсуждаем этот бред.

Да только я уже не могу отыскать в себе былого спокойствия. И не смогу, пока не отправлю девчонку как можно дальше от себя.

Вглядываюсь в тёмный горизонт, пока старик проверяет исправность приборов. Здесь, на маяке, всё иначе. Словно ты прикасаешься к чему-то большему, постигаешь тайный смысл бытия, отодвигаешь границы разума. Так всегда было. Теперь же я силюсь понять, как справиться с ниспосланным испытанием моих убеждений.

– Скажи, дед Иван, ты действительно веришь в судьбу и знаки?

– А это с какой стороны посмотреть, Егорушка, – кряхтит Никанорович за спиной. – Однажды мы с твоим отцом вышли в море на лодке, порыбачить, значит. Часа три прошло, я ему и говорю: «Гена, глянь-ка, мне кажется или на небе два солнца?». Отец отмахнулся: «Паргелий», но буквально через пару мгновений повернул голову в сторону солнца и сказал: «Домой надо, Иван. Танька моя рожает.».

Старик переключает тумблеры, зажигая фонарь – так мы с детства кличем маяк, – и продолжает:

– Так и случилось. В тот день вы с Русланом родились. Был ли это знак? Судьба? Провидение? И что бы произошло, если бы отец не распознал? – я вздрагиваю. – Хочешь – верь, хочешь – не верь, но так оно и было. Два солнца на небе светило в день, когда вы с братом появились на свет. И только они подсказали отцу, что надо торопиться.

Никанорыч подходит и становится подле меня.

– А ты, Егор, разве не чувствовал ничего… тогда? – тихо спрашивает у меня.

Мне нечего ему ответить. Даже под страхом смерти я не хочу возвращаться в день, перечеркнувший мою жизнь жирной чертой.

«До» было счастливым. Я любил. У меня была семья.

«После» я лишь мечтал сдохнуть побыстрее, но тот, веру в кого я потерял в злосчастный день из далёкого прошлого, не торопился прибрать меня к рукам.

– А сейчас ты что-то чувствуешь? – спрашивает дед Иван.

Помимо тяжести в паху?

Я задумываюсь. Чувствую, что не к добру такое соседство. Чувствую, что от девчонки нужно избавиться. Да только…

– Не торопись, Егор. Обдумай всё взвешенно. Беда с ней приключилась, Егор. Поэтому и не ищет никто. Возможно, что и некому. Возможно, и податься ей некуда. Дай ей прийти в себя, разузнай всё обстоятельно, а потом решай. Девочке нужна была помощь, и судьба привела к ней тебя. Но и тебе нужна помощь, сынок. Как знать, может, судьба просто столкнула вместе тех, кто может помочь друг другу?

Мне не нужна помощь. Ни помощь, ни компания. Но я не хочу в очередной раз доказывать что-то старику. Или кому-то другому.

– Ладно, – хмуро говорю деду. – Разузнаю что к чему, а там видно будет. Свезти её на материк всегда успею.

– Вот и хорошо, – потирает руки Иван Никанорович. – Вот и славно.

Путь домой я выбираю длинный. Где-то на задворках сознания отчётливо понимаю, что выбора у меня, по сути, и нет. В тот момент, когда я принял решение спасти Славу, я в какой-то степени взял ответственность за чужую жизнь и судьбу на себя. Так разве честно бросать на полпути?

Да, пусть он, точнее, она оказалась девушкой, ладной и складной, рождающей неправильные желания в моей голове, но что ж я с самим собой совладать не смогу?

Приняв подобие решения, я выдыхаю спокойнее. А там уже и не до раздумий – мы с Диком входим на свою территорию. Свет в доме горит, и я поджимаю губы. Встреча неминуема, но, главное, помнить обо всех установках и не сорваться к чертям.

– Давай, дружище, – говорю псу, указывая на вольер. – В дом тебе пока нельзя. Слава может испугаться.

Дик смотрит в ответ с грустинкой, но послушно семенит в свой загон, и я запираю алабая внутри.

В доме… пахнет едой. Едва скинув одежду, я прохожу на кухню и изучаю сковороду. Жареная картошка, золотистая, румяная, мгновенно наполняет рот слюной, и я вспоминаю, что ел крайний раз с утра.

В холодильнике стоит вскрытая банка маринованных огурцов, которые однажды притащила Ленка. Но я её не вскрывал. Значит, Слава похозяйничала.

Тихо прохожу по коридору до спальни и заглядываю внутрь. Гостья моя спит поверх одеяла, лёжа на животе, и я прохожу, стараясь не обращать внимание на тонкий халат, задравшийся кверху, на белёсые бёдра, на рваные раны.

Беззвучно опускаюсь на корточки. Тяну край одеяла, накрывая девушку. Она хмурится. Мне кажется, сейчас она откроет глаза, но, поворочавшись немного, она всё также крепко спит.

Я не свожу взгляда с её лица. Ну что мне с тобой делать?!

Так и не найдя ответа на данный вопрос, я неспешно ужинаю, извлекаю из подсобки коробку с зеркалом и вешаю над раковиной в ванной. Будь я один, нескоро бы руки дошли, а теперь вожусь лишь ради своей гостьи. Закончив работу, критически осматриваю со всех сторон и даже надавливаю для верности. Не хватало ещё, чтобы свалилось невзначай прямо на голову Милы! Убедившись, что всё надёжно прикручено и никто не пострадает при эксплуатации, с тяжестью на душе отправляюсь спать.

Мне снится какая-то муть. Синие-синие глаза в обрамлении пушистых ресниц так близко к моему лицу, что мне кажется, я чувствую горячее дыхание. Оно пахнет ванилью и мятой. И если мятный аромат ему придала зубная паста, то ваниль… это её аромат. Настолько сладкий, что сводит зубы.

Я склоняюсь ниже и касаюсь губами её губ. Лёгкий стон срывается в мой рот, и я отчаянно хочу большего. Обхватываю её упругие ягодицы, отрывая от пола, ныряю пальцами к горячей промежности, проводя вдоль шва тесных брючек…

– Егооооор, – чувственно пропевает Мила в порыве страсти. – Егооооор!

Она откидывает голову назад, и я припадаю к лебединой шее. Целую и покусываю тонкую кожу. И после каждого укуса слизываю боль языком. По которому мгновенно расползается вкус ванили. Сводит меня с ума. Как она сводит меня с ума!

Прижимаю её к зудящему стволу, и дрожь удовольствия протекает по девичьему телу. Я и сам уже дрожу от страсти.

– Егооооор! – я наслаждаюсь звучанием своего имени на её устах. – Егооооор!

Она запускает руку в мои волосы, скользит пальцами по моему лицу, гладит бороду…

– Егор, – тихо зовёт Мила. – Егор, пожалуйста.

– Сейчас, сейчас, – бормочу в ответ, скользя руками по её телу. Тяну наверх тонкую маечку, высвобождая красивую грудь. Которую тут же намерен поцеловать.

– Егор, пожалуйста. Мне очень неудобно вас беспокоить, но у меня не останавливается кровь. Я уже всю постель запачкала.

Доброе утро, Егорушка. И хорошего дня!

Открываю глаза и вижу перед собой взволнованное лицо Славы.

– Простите, Егор, я не хотела вас будить, – тихо говорит она, и я с досадой вздыхаю.

– Что там у тебя? – охрипшим со сна голосом спрашиваю у девушки.

– Вот.

Она выпрямляется и задирает халатик. Оголяет чёртову задницу прямо перед моим лицом.

Сконцентрируйся, идиот!

– Видимо, спала неудачно, видите? Снова разошлись края, я всё отстираю, вот.

– Не тараторь, – прошу её, потирая лицо ладонью. – Давай посмотрю.

Свешиваю ноги на холодный пол, тщательно контролируя, чтобы одеяло прикрывало утренний стояк, и аккуратно берусь за её бёдра, притягивая к себе.

Сдвигаю сильнее в сторону трусики. В этом нет нужды. Там уже почти зажили мелкие ранки. Роскошные полушария ягодиц практически не пострадали. Самый ужас начинается ниже.

Я взираю на раскуроченную кожу. Кровь сочится, не затихая, накапливается в одном месте и стекает неровными дорожками по ноге. Дурак! Конечно, от воды начавшая было образовываться корка размякла. Одно неловкое движение, и края рваной раны снова расползлись до первоначальных размеров.

– Я не хотела пачкать ваши вещи, – говорит Слава. – Я всё постираю.

– Угомонись. Ты ни в чём не виновата. Это мне следовало вчера всё обработать и хорошенько зафиксировать, но я закрутился… – желая побыть подальше от тебя.

– Я понимаю, что у вас есть свои дела. Вы вовсе не обязаны сидеть возле меня.

Но и бросать вот так не должен. Это моя ошибка. Я поступил как жалкий трус и эгоист, а девчонка теперь терзается.

– Слава, ступай в ванную, я сейчас натяну штаны и помогу тебе привести себя в порядок.

Стоит ей только скрыться в коридоре, как я отбрасываю в сторону одеяло, облачаясь в спортивные штаны и футболку. Кидаю быстрый взгляд в зеркало: сильно видно? Ну, заметно, конечно, если прямо присматриваться, но мне всё равно никуда не деться от эрекции. Не после дурманящего сна.

Не тогда, когда причина моей эрекции расхаживает по дому в тонком халатике и чёртовых трусиках, которые запросто можно сдвинуть в сторону. Коснуться девственных складок. Приласкать до первого в жизни оргазма. Насладиться сладостью молодого тела. Ворваться и совершать фрикции до долбанных искр из глаз. До умопомрачения. Как желал того в своём сне и как права не имею желать в реальной жизни.

Вхожу в тесное помещение ванной, как на каторгу. Нужно просто покончить с этим побыстрее. Чем меньше я буду анализировать и думать, тем больше вероятности не сорваться к чертям собачьим.

Как же это непросто, когда она стоит, цепляясь пальцами в края раковины, кусает нижнюю губу, смущённо краснея, изучает моё лицо через зеркальную поверхность. Так же, как и я – её.

Слава вздрагивает, когда я смачиваю полотенце и задираю халатик. Морщится, стоит коснуться влажной тканью её воспалённой кожи. Я очищаю от крови и обрабатываю разорванное бедро, накладываю мазь с антибиотиком и фиксирую края раны пластырем.

Полощу полотенце от крови и веду им по стройным ногам девушки, убирая красные кривоватые дорожки. Пробегаюсь сверху вниз и обратно по всей длине. Касаюсь внутренней стороны ноги, провожу полотенцем от щиколотки до бедра. От центра её расставленных на ширину плеч ног исходит жар. Я ощущаю его короткое мгновение самыми кончиками пальцев. Этой пары секунд хватает, чтобы накалить мои нервы до предела. Я вынужден, стиснув зубы, бороться со слепым желанием расправиться с жалким клочком ткани, скрывающим сокровенную плоть.

И мне не легче от сдержанного, тщательного контролируемого дыхания самой Славы. От этих тяжёлых вздохов грудь девушки поднимается и опадает, открывая мне великолепный вид на плавные очертания полушарий и их острых вершинок под никчёмным халатом. Кажется, потяни полы в разные стороны, разверни девушку к себе лицом и раскатай на языке эти плотные тёмно-розовые бусинки… Чего уж проще? Но я поспешно убираю от женского тела свои руки и мобилизую все внутренние силы.

– Всё готово, можешь идти переодеваться, – говорю, не глядя на неё. – Потом позавтракаем и займёмся стиркой. Думаю, если прокипятить постельное бельё, кровь должна отойти.

– Да, наверно, – она поворачивается ко мне.

Румянец на белоснежной коже лица – ну чисто клубника под сливками! И самым бессовестным образом мне хочется слизывать эти сливки своим языком!

– Мне правда неудобно, что так вышло с вашей одеждой.

– Не бери в голову. Старое, никому не нужное тряпьё, которое давно нужно было отправить на свалку, да всё руки не доходили. Вот и сгодилось.

– Это очень красивая одежда, – говорит девчонка. – Та, которую вы мне дали. У меня никогда такой не было.

– Хочешь, забирай себе, – безразлично пожимаю плечами. – На чердаке хранится несколько коробок, спущу, выберешь, что подойдёт.

– Спасибо. – Она топчется на месте. – Ну, я пойду?

– Да, конечно, – смотрю в бездонные синие глаза и тону.

Не понимаю, зачем она стоит и смотрит в ответ. Не сводит внимательного взгляда широко распахнутых глаз. Просто два ледяных озера. Глубоких, полноводных. Сжирающих разум, волю, самообладание…

– Я не могу, – улыбается она застенчиво.

Лицо преображается до невообразимости. Как же она прекрасна! Как первые лучики солнца весной. Греют душу после беспросветной, какой-то нескончаемой зимы.

Слава подаётся вперёд. Кладёт ладошку в центр моей груди. Горячее пламя расползается по венам. Хочется сжать тонкую талию, стиснуть ладонями ягодицы, прижаться лицом к груди, но я не шевелюсь. Боюсь, что малейшее движение запустит механизм невозвратных действий.

– Егор, я не могу пройти, – смеётся Слава. Мои глаза отслеживают натяжение ткани на округлостях груди. – Вы загораживаете проход.

Резко разворачиваясь, покидаю ванную. Освобождаю проход.

Идиот. Просто фееричный идиот! Молодец, Егорушка!

Долго её нет. Заскучал я за готовкой. Когда все мыслимые и немыслимые сроки выходят, я иду по коридору и нерешительно стучу костяшками пальцев в приоткрытую дверь спальни. Не хочется снова застать девушку врасплох. Обнажённой.

– Заходите, – пыхтит Слава.

Открываю. И тут же влетаю, испытывая раздражение. Нет, она не раздета. А лучше бы была! Эта упрямая девица решила самостоятельно расправиться с перепачканным бельём и теперь копошится с пододеяльником. Который я моментально вырываю из её рук.

– Вы чего это? – сопит она, закусывая губу.

– Того это! Тебе что врач сказал? Постельный режим соблюдать. Хочешь, чтобы рана начала затягиваться? Или пусть от постоянного напряжения вечно кровит, пока воспаление жуткое не начнётся, да, Слава?

– Я аккуратненько, – краснеет она. – Не цепляла, не напрягала!

– Однако, кровь пошла снова! – рычу в ответ.

От неожиданности она выпускает одеяло, которое я тяну на себя, шмякается на пол, прямо на свою роскошную задницу, и смотрит удивлёнными глазами. Морщится от боли, осознав, что произошло, но, вопреки моим ожиданием, Слава не плачет. Вздыхает так тихонечко и еле слышно шелестит:

– Я всё отстираю.

– Тьфу ты, глупая! Разве ж дело в перепачканных тряпках? – с досадой выплёвываю я. –  Ты вообще слыхала что-нибудь о сепсисе, о гангрене?

По глазам вижу – не слыхала. Да и о бешенстве со столбняком, судя по всему, тоже. Протягиваю ей руку, помогая подняться на ноги. Заканчиваю с постельным бельём и собираюсь уже поднять кипу с пола, как девчонка подаётся вперёд.

– Не надо, – просит жалобно. – Я сама.

– Ты всегда такая упрямая? – всё-таки поднимаю кучку грязного белья с пола.

Всё, да не всё. Из пальцев выскальзывает что-то мелкое. И я смотрю вниз. Её трусики. С самым невозмутимым видом поднимаю потерю, всовывая в центр груды тряпья.

– В пору пришлось? – спрашиваю, намекая на то, что я ей выдал с другой одеждой.

– Низ – да, – смущённо отвечает она.

– Хорошо. Ступай за мной, переклею пластырь.

Не хочу размышлять, какие чувства испытываю от знания, что Слава носит вещи моей жены. То ли из-за этого сорвать хочется, то ли – по другому поводу. Но другой одежды у неё нет, а ходить голой она не может.

Так и идём. Я впереди с горой стирки, Слава, прихрамывая на правую сторону, за мной. В ванной снова проворачиваю ту же процедуру, что и получасом ранее, перевязывая для надёжности бинтом поверх пластырей.

– Не чуди больше, Слава, – предупреждаю я. – Тебе поправляться надо, а если будешь постоянно кровить, то и заживать не будет.

– Я постараюсь. Знаю, что уже загостилась у вас.

Она краснеет и отводит смущённый взгляд в сторону. А я сдерживаю очередное ругательство, что на языке вертится. С ней я вообще чрезвычайно сдержанный. Хоть и мысли дурные голову наполняют. Покоя не дают. Начисто лишают воли. Подчиняют. Порабощают.

– Идём завтракать, – хмуро бросаю ей. – Мне по делам надо отойти, а ты отдыхай. Телевизор посмотри или книгу почитай.

– Телевизор?! – благоговейно произносит она. Вот дикая же!

– Каналов немного, в основном, федеральные, – поясняю малость раздражённо. Разве ж может кто-то на самом деле радоваться коробке с проводами?

– Можно я попробую? – Слава поворачивается ко мне, сверкая улыбкой.

Сердце глухо стучит о рёбра, ускоряясь и подлетая к самому горлу. Милая, наивная девочка, для которой телевизор целое сокровище, смотрит доверчиво. Искренняя, тщательно сдерживаемая улыбка выдаёт внезапную радость. В синих глазах сияют искорки восторга, как у маленького ребёнка, нашедшего подарок под ёлкой.

И почему-то мне до зубовного скрежета хочется стать долбанным дедом морозом.

5. Она

В моей голове роится множество вопросов. Во-первых, мне очень интересно откуда у Егора все эти красивые вещи. Я никогда не носила таких мягких и красивых платьев. Когда-то давно у меня было платье. На пару размеров больше, из грубой ткани некрасивой расцветки. Оно мне не нравилось, но я знала, что другого всё равно не будет. Поэтому и носила то, что дала мне одна из соседок. Но она была женщиной. В доме Егора нет ни единого следа женщины. Откуда у него все эти вещи? И главное, откуда у него нижнее бельё?

Эти вопросы не дают мне покоя за завтраком, и я смущённо ковыряюсь ложкой в каше.

– Тебе нужно хорошо питаться, чтобы скорее поправиться, – говорит Егор, и я вздрагиваю.

Сколько не пытаюсь, не могу перестать бояться его звучного голоса с хрипотцой. От этого звучания моя кожа покрывается мурашками, а внутри, в самой душе, разливается холод. Который, впрочем, быстро разрастается в пожар, и мне кажется, что моя кожа горит. Уверена, я становлюсь пунцовой как помидор!

– Хорошо, – бросаю на мужчину быстрый взгляд и снова утыкаюсь в тарелку.

Он заканчивает трапезу, но продолжает сидеть за столом, словно и не торопится никуда. И я ускоряюсь. Мне и так жутко неудобно, что заняла его комнату, что вообще живу в его доме. Хоть мне и некуда податься, но глупо полагать, что это моё конечное пристанище. Вот только мне бы вернуться домой – за вещами и документами, и я попробую устроиться в новой жизни. Одной.

Осознание того, что вдруг осталась совсем одна, как-то неожиданно накатывает, и глаза обжигает слезами. Хозяин хмурится, наблюдая молчаливо, как я размазываю горячую влагу по лицу. Так же молча протягивает вафельное полотенце.

– Болит?

– Нет.

– А чего сырость тогда разводишь?

– У меня нет одежды… – говорю глухо, и он удивлённо вскидывает брови.

– Разве тебе мало того, что я дал? У меня же ещё есть, вернусь и достану с чердака.

– У меня нет документов… – всхлипываю я громче, и он сводит насупленные брови вместе.

– Это тоже не проблема. Найдём решение, не реви.

– У меня нет денег… И родных у меня нет… – завываю я в голос. – У меня вообще больше никого нет!

Закрываю глаза ладонями и плачу, жалея себя. Егор тяжело вздыхает, подсаживается ближе.

– Мила, Мил, – тихо зовёт меня. Крупные слёзы скатываются по носу, образуя на его кончике каплю, которая, срываясь от тяжести собственного веса, падает вниз. Прямо в мою тарелку. – Давай пока ты пустишь все свои силы на скорейшее выздоровление, ладно? А потом мы всё решим. Я помогу, чем смогу, обещаю тебе. Не брошу тебя на произвол судьбы, хорошо?

Я затихаю. Шумно сглатываю вязкую слюну и поднимаю заплаканный взор на него. Лицо мужчины дрожит от слёз, но я вижу его спокойную улыбку, его прямой и честный взгляд и успокаиваюсь.

– Я никогда не была в больнице, – говорю ему.

– Если ты будешь послушной девочкой, то тебе вовсе не обязательно туда ехать, – говорит мне, а сам морщится. На долю секунды на его лицо набегает тень, но я успеваю заметить.

– Могу я попросить? – нерешительно спрашиваю.

– Конечно.

– Не обещайте мне невыполнимого.

Егор внимательно смотрит, обдумывая мои слова. Или свой ответ на них. Я не уверена.

– Не переживай, я никогда не даю ложной надежды и не бросаю слов на ветер. Не такой я человек.

А какой же ты человек? – хочется спросить мне, но время упущено. Да и не решилась бы.

Егор резко поднимается из-за стола, забирая у меня тарелку, и я замечаю, как мелкой дрожью бьёт его руки.

– Можно я тоже кое о чём попрошу тебя, Слава? – внезапно спрашивает хозяин, сосредотачивая свой взгляд на моих глазах.

– Да, конечно.

– Не проси у меня невыполнимого, – грубо говорит он, отворачиваясь и отдаляясь.

И что это должно значить?

Егор перемывает посуду, а я не смею шевельнуться. Нехорошее предчувствие скользким ужом извивается внутри. Интересно, неужели Егору совсем не интересно узнать ничего о своей странной гостье? Может, здесь, в “большом” мире так принято – пускать в дом абы кого и не узнавать подробностей?

Он покидает кухню, а возвращается в другой одежде. Собрался, значит.

– Пойдём, я покажу тебе, как работает телек, – бросает хмуро.

Ни малейшего признака добродушного человека с мягкой улыбкой не осталось.

Неловко поднимаюсь под его насупленным взглядом и иду, разглядывая широкую спину. В этой комнате, куда меня приводит мрачный хозяин этого дома, мне ещё не доводилось побывать. Я смущённо топчусь на месте, когда он поправляет расправленную постель – вот, значит, где он спит! – иду к разобранному дивану, стоит мужчине кивнуть в направлении него, беру в руки коробочку с кнопками.

– Красная – включение или выключение, стрелки вниз и вверх листают каналы, вправо и влево – регулируют уровень громкости. Остальными можно не пользоваться, – говорит мне. – Попробуй.

Я нерешительно жму на красную круглую кнопку. Под пальцем она плавно опускается вниз и утопает в жёстком пластике, а на плоском чёрном экране – совсем как зеркало! – вдруг загорается картинка, а следом появляется звук.

Я делаю сначала громче, потом тише, нажимаю на кнопку со стрелочкой вверх и возвращаюсь, нажимая на кнопку со стрелкой вниз. Всё это время Егор наблюдает за мной. А когда я останавливаю свой выбор на цветных картинках с котом и мышонком, которые часто мелькаю на экране под забавную музыку, мужчина подходит ко мне, протягивая очередную коробочку. В этот раз плоскую и с таким же ярким экраном, что и на его телевизоре.

– Мы находимся здесь, – показывает он мне, и я с удивлением обнаруживаю изображение карты. Хозяин проводит пальцем по экрану, сдвигая картинку. – Встретились мы тут. Ты можешь показать свой дом?

Аккуратно беру в руки прохладную вещицу, повторяю его движение – веду по экрану, отслеживая собственный путь в обратном направлении: от места, где мы встретились по степи до реки, вверх по течению, через небольшой лесок… И судорожно ловлю ртом воздух, когда вижу крыши домов родной деревушки. Отсчитываю четвёртый на самой дальней улице и протягиваю обратно мужчине.

– Вот мой дом.

Егор разглядывает экран, что-то нажимая пальцами. То сводит их вместе, то снова разводит в разные стороны. Он хмурится и шевелит губами, словно беззвучно говорит. Переводит озадаченный взгляд на меня:

– Ты уверена? Насколько мне известно, там давно никто не живёт.

В его голосе звучит искреннее удивление, и мне хочется смеяться. Я не никто. Я жила там всю свою жизнь!

– Там никто не живёт всего-то несколько дней, – говорю ему тихо. – С того дня, как мы встретились. Все мои вещи остались в доме, когда я сбежала.

– Ты жила там одна?

– Нет, я жила там с дедушкой. Около двух лет назад скончалась наша соседка, и мы остались с ним вдвоём. В тот день… – я поднимаю взгляд на Егора. – В деревню приехали чужие люди. Они рыскали по домам в поисках чего-нибудь ценного. Дедушка сказал, что это мародёры, что они всегда так делают. Я пряталась, когда они зашли в наш дом, не успела уйти.

– А дедушка?

– И дедушка не успел… – всхлипываю я. – Они… Егор, они убили его!

Мужчина садится рядом и сжимает мою руку.

– Мне жаль, что тебе пришлось такое пережить.

– Он так и остался лежать… там, в доме… Мне пришлось оставить его. Тот мужчина… Он повалил меня на пол… – бормочу тихо-тихо, словно, скажи я чуть громче, всё вернётся. – Он хотел сделать кое-что ужасное, понимаете? У меня просто не было выбора, – Егор так сильно сжимает мою руку, что мне больно. – Я ударила его прикладом дедушкиного ружья и выпрыгнула в окно. Я даже не уверена, что не убила его…

Громадные слезинки скатываются по моему лицу, но я не моргая смотрю на мужчину. Точнее, на его ожесточённое лицо. Я ничего не знаю ни о нём, ни об этом “большом” мире, но чувствую, как огромный груз из боли и вины спадает с моих хрупких плеч.

Егор мрачнеет, глядя на меня. Наверняка вообще жалеет, что помог! Что спас!

– Не реви, – снова говорит он, но разве можно так просто успокоиться? – Я разузнаю, что там к чему, а потом поеду и всё проверю.

От неожиданности я перестаю рыдать и, громко икнув, вытираю лицо ладонью.

– Я поеду с вами.

– Не прямо сейчас, – уточняет он. – Когда поправишься. По крайней мере, не ранее, чем я подготовлюсь к этой поездке.

– Хорошо. Другого выбора у меня всё равно нет.

– Не будь так пессимистически настроена. В твоей жизни приключилось настоящее дерьмо, но тебе просто необходимо жить дальше.

Я удивлённо смотрю на него, и он по-мальчишески усмехается. Задорно так. Почти весело. Интересно, почему?

– Я попробую, – серьёзно заявляю ему. – Не так-то это просто, когда у тебя нет ни дома, ни денег, ни документов, ни близких.

– Давай решать проблемы по мере поступления, ладно?

– Ладно.

– Вот и хорошо. Значит, ты отдыхаешь, а я пошёл. Постараюсь не задерживаться к обеду, но, если проголодаешься, поешь сама.

Я сдержанно киваю, и он уходит.

Смотрю телевизор, но спутанные мысли в моей голове никак не дают по-настоящему насладиться этим зрелищем.

Что имел в виду Егор, когда сказал, что узнает про мой дом? Узнает, что случилось в день нашей встречи? Или узнает, почему давно считалось, что в деревне никто не живёт?

Я знаю, что случилось. Но мне интересно знать, почему перестали доставлять продовольствия, почему дедушка никогда не стремился покинуть свой дом, даже когда стало ясно, что люди просто позабыли о нашем существовании.

Эти вопросы не дают покоя. Тревожат меня. Неожиданно мне начинает казаться, что за всем этим скрывается какая-то страшная тайна. И, пожалуй, впервые в жизни я задумываюсь над тем, кто я такая.

Дедушка никогда не рассказывал мне о родителях или других родственниках. Априори считалось, что нас только двое. Из года в год стареющий дед и его маленькая внучка Славка. Он обучал меня читать, писать и считать; нехитрым премудростям готовки, уборки и примитивного шитья – заштопать дырку на колготках или носках, поправить расползающийся шов на брюках или рубахе. Дедушка научил меня охотиться и рыбачить. Я разбираюсь в лесных ягодах и грибах, умею выращивать овощи, сушить их и мариновать. Но я абсолютно никакого понятия не имею о том, как выживать в мире людей. Как держаться в этом “большом” мире.

Что, если у меня не получится? Не так-то просто освоиться, зная, что никому нет до тебя дела. Дедушка говорил, что здесь нужно всегда помнить о том, что каждый человек может причинить мне вред, обмануть, воспользоваться наивностью. А теперь я осталась совершенно одна в условиях, когда мне приходится положиться на странного незнакомца, который волнует меня вовсе не из-за страха.

Когда мне надоедает гонять из пустого в порожнее свои мысли, я выключаю телевизор и иду на кухоньку. Знаю, что обещала Егору отдыхать, но ничего не могу поделать: мне кажется неправильным, что хозяин дома взвалил на себя заботу обо мне, так ещё и вернётся в дом, где толком ничего не приготовлено.

Инспектирую каждую полку шкафов и холодильника, стеллажи с банками и ящики с овощами. Запасы у мужчины весьма скудные, в основном, рыбные консервы, крупы, картофель, морковь, лук.

Варганю самый простенький рыбный суп с рисом и снова нажариваю сковороду картошки. Немного поразмыслив, ставлю простенькое тесто для лукового пирога. Дедушка очень любил его, и я думаю, что Егору тоже придётся по вкусу.

Ставлю пирог в духовку, перемываю посуду и вздыхаю, заслышав громкий лай огромного пса.

Мысленно готовлюсь к нагоняю от хозяина, но тут раздаётся громкий стук в дверь.

Странно, зачем Егору стучать?

Звук раздаётся снова, и я боязливо подхожу к двери.

Проворачиваю щеколду. Опускаю ручку.

В приоткрывшейся щели вижу красивую женщину, что изумлённо смотрит в ответ.

Женщина уверенно толкает дверь на себя и входит в дом. При этом она изучающе смотрит на меня. На платье с красивым цветочным принтом. На скрученные в плотный узел волосы. На дрожащие руки. Я не знаю, куда их деть, поэтому сплетаю пальцы в замок и бесконечно тереблю их.

Не разуваясь женщина проходит по коридору, толкает дверь спальни и кривится. Потом идёт на кухню, инспектирует кастрюлю с супом и сковородку с картошкой. Даже заглядывает в духовку!

От смущения я не знаю, куда себя деть. Так и хожу за ней, чувствуя тянущую боль в бедре, что разгорается медленным огнём.

Когда с инспекцией кухни покончено, женщина снова переводит взгляд на меня. Внимательно всматривается в черты лица, скользит взглядом по фигуре и останавливается на босых ногах.

– Кто ты такая? – поджимая губы, спрашивает она. – Впрочем, неважно. Егор вечно тянет в дом сирых и убогих.

Во мне поднимается волна негодования:

– Это вы кто такая? Ворвались сюда, как к себе домой, а Егор ничего не говорил… – запальчиво начинаю, но теряюсь под её насмешливым взглядом. – Вы его жена, да? Это ваши вещи?

Это простое осознание словно под дых ударяет. Гнев поднимается к самому горлу. Мне хочется закричать, и я пугаюсь этих незнакомых чувств. Что со мной? Почему одна крохотная мысль, что красивая незнакомка имеет отношение к хозяину этого дома, подобна яду? Скручивает содержимое желудка, переворачивает всю еду, и желчь взмывает кверху.

Хочу, чтобы она ушла. Чтобы пришёл Егор и выгнал эту женщину. Мне не нравится её взгляд. Её присутствие здесь. Словно она чужая. Не имеет права здесь находиться, хотя она, вероятно, имеет. В отличие от меня.

– Я думаю, что вам лучше уйти, – неуверенно говорю ей. – И вернуться, когда Егор придёт домой. Вне зависимости от того, кем вы ему приходитесь.

– Ты считаешь, что имеешь право голоса? – усмехается она, подходя ближе. Вплотную. Сжимает пальцами моё плечо и шипит мне в лицо: – Не знаю, что ты замыслила, девочка, но Егор мой. Ты можешь сколько угодно строить перед ним сиротку, я же вижу тебя насквозь!..

Заслышав шум из коридора, она замолкает и отпускает меня.

– Слава, ты что, выходила на улицу? Дверь не закрыта, – приближается голос Егора. – Я тебе витаминов принёс. Фрукты, овощи. И мазь, про которую Колян говорил.

Я поворачиваюсь к дверному проёму и вижу, как он входит в кухню. Окидывает меня взглядом. Удовлетворённо хмыкает. И тут же замечает застывшую посреди помещения гостью.

– Лена? – в его голосе звучит искреннее удивление, и плотный узел напряжения внутри моего живота расслабляется. – Ты чего здесь..? А-а-а, я понял. Тебя Николай прислал?

Мужчина раскладывает по местам покупки из сетчатой сумки. Я слежу за тем, куда и что отправляется с его подачи. Он, кажется, никак не обеспокоен визитом, который жутко нервирует меня.

– Только он сказал, что проверит пациентку дня через три, – закончив с продуктами, Егор протягивает мне коробочку с мазью, и я беру. – У нас всё хорошо.

Его голос звучит немного рассеянно. Невпопад. Я вдруг так ясно понимаю, почему она пришла, что мне хочется рассмеяться. Неужели он не понимает..?

– Я приехала по другим вопросам, Егор. Зашла домой, а тут – ну надо же! – такой сюрприз!

Та, которую зовут Леной, проходит мимо, становится, загораживая спиной обзор, и продолжает:

– Если пациентке действительно лучше, думаю, я заберу её в больницу. Так будет удобнее всем.

Молчание раздражает. Я подаюсь в сторону, выискивая взглядом Егора. Он угрюмо смотрит в пол. Меж густых бровей пролегла глубокая складка, словно он сосредоточенно обдумывает наилучший вариант.

Мужчина поднимает глаза, натыкаясь на мой взгляд, и медленно кивает.

– Да, ты права… – глухо говорит он, и я понимаю, что это конец. – Да, ты права, – медленно повторяет Егор, – пациентке действительно стало лучше, но ни в какую больницу она не поедет.

Что?! Я ослышалась? Перехватываю его взгляд, и мужчина мне подмигивает. Он мне подмигивает!

– Господи, да почему, Егор? – спрашивает женщина. Её голос звучит визгливо, истерично, и я морщусь.

– Кризис миновал, я не думаю, что будут осложнения. Николай предупреждал о таком развитии событий. – Егор пожимает плечами.

– О каком ещё таком развитии событий?!

– Что госпитализация может и вовсе не понадобиться. Лен, ну ты же медик, почему я должен объяснять тебе прописные истины?

– Прописные истины, Егор? – её голос взлетает на несколько октав.

– Слава, будь добра, – обращается ко мне мужчина, – оставь нас, пожалуйста, наедине.

Я лишь киваю. Ни жива ни мертва от страха выхожу из кухни и припадаю спиной к стене. Сердце колотится у самого горла, отдаваясь глухим стуком в ушах. За его биением я с трудом различаю речь.

– Зачем ты пришла, Лена?

– Медсёстры судачили, что у тебя поселилась какая-то девчонка…

– Тебя это не касается.

– Егор, я… – она говорит всё тише и тише, и я не могу разобрать ни слова.

– Лен, это не твоё грёбанное дело, – Егор повышает голос.

Дальше раздаётся неразборчивый бубнёж, и Егор громогласно заявляет:

– Ты с ума сошла?! Сколько, по-твоему, ей лет?

И снова бубнёж. Ну неужели так сложно говорить поразборчивее?!

– Это всё равно ничего не изменит. – отрезает мужчина. Женский голос возражает, и он добавляет: – Как знаешь. Дело твоё.

Слышу шум шагов и торопливо скрываюсь за ближайшей дверью. Судя по звукам, женщина уходит. Егор закрывает за ней дверь, возвращается на кухню. По пути он громко зовёт меня:

– Слава! Ступай обедать! – И я тихо выныриваю из укрытия.

Подойдя к мужчине, заглядываю через плечо. Он режет хлеб неровными ломтями. Глядит на меня с хитрой улыбкой.

– Наливай суп, хозяюшка моя, да будем садиться за стол.

Я подчиняюсь просьбе. Жар приливает к щекам от его слов. Уверена, что я вся красная, как перезрелая рябина! Хорошо, что он возвращается к своему занятию и не смотрит мне в лицо!

Едим мы молча. Он – с большим аппетитом, я же еле заставляю себя глотать.

– Вкусно. Спасибо! – громогласно говорит Егор с сытой, довольной улыбкой. – Ты отлично готовишь.

– Не стоит благодарности. Это меньшее, что я могу для вас сделать в ответ на вашу доброту.

– Ты о больнице? – хмурится он. – Брось. Я же обещал, что не отправлю тебя туда. Главное правило, помнится, было: что ты будешь хорошо питаться и поправляться.

Я быстрее работаю ложкой, вызывая сдержанный смех. Удивлённо смотрю на мужчину и вижу, что он и сам крайне удивлён чужеродному звуку, исходящему из самой глубины его души. Скрипучий, лающий смех ласкает слух, наполняет моё тело теплом, и я улыбаюсь в ответ.

– Я отойду ненадолго, Слава. Помочь нужно хорошему человеку. Посуду не трогай, вернусь и всё помою сам.

– Да ну, глупости. Я справлюсь, – отмахиваюсь от его слов.

– Ну как знаешь, – не спорит он, оставляя меня одну.

До самого глубокого вечера я не знаю, чем себя занять. И где только Егор? Мне беспокойно быть одной. Словно все мои кошмары вернутся: те мужчины ворвутся сюда и завершат начатое.

Мои нервы натянуты до предела, и я решаю прилечь. Кажется, только на минутку смыкаю веки, а просыпаюсь уже в непроглядной тьме.

Лишь изредка вспыхивает жёлтыми всполохами свет маяка.

В доме стоит тишина. Егор вернулся или ещё нет? Непонятно. Но я решаю проверить. Иначе страх съест живьём.

Крадучись добираюсь до комнаты, где спит Егор. Еле сдерживаю вопль ужаса, вглядываясь в темень. Но вот глаза привыкают, и я различаю в центре зала две фигуры.

Крупная мужская, подобно изваянию мраморному, стоит, уперев руку в бок. Вторая же рука покоится… на женской голове… путаясь пальцами в волосах.

Другая фигура, женская, стоит перед ним на коленях.

Мужчина тихо стонет, стягивая волосы в кулак, и поднимает свой взгляд прямо на меня.

– Слава, иди сюда, – напряжённо говорит мне Егор.

Словно кролик перед удавом, я нервно вытягиваюсь и, часто надсадно дыша, иду на звук его голоса.

– Разбудили? – как ни в чём не бывало спрашивает мужчина, и с моих губ срывается нервный смешок. Но я продолжаю молчать. Не издаю ни звука, кроме свистящего дыхания, которого не хватает. Словно я надышаться не могу! – Извини, я не хотел побеспокоить тебя. Посвети, пожалуйста.

От страха я даже не сразу понимаю, что между ними тускло светит фонарик. Именно его и протягивает мне хозяин дома.

Я беру согретый его жаром металлический предмет и направляю луч света примерно в том же направлении, куда он и светил. И смущённо ахаю.

Егор стоит со спущенными штанами, а его бёдра покрыты ожогами!

– Так лучше? – хмуро спрашивает он у Лены, которая сидит на полу. Рядом с раскрытой аптечкой.

– Просто супер, – её голос сочится ядом.

Она промакивает свежие раны бинтом, местами отрывает куски кожи, где-то вытирает сочащуюся кровь.

Неожиданно Егор снова грубо за волосы оттаскивает женщину.

– Ну я же просил! – шипит он. – Не надо срывать ошмётки. Просто обработай и нанеси послеожоговую мазь!

– Не веди себя как неандерталец! – цедит сквозь зубы Лена. – То, что ты придерживаешь мне волосы, чтобы не попали в твои же раны, не значит, что ты можешь тягать меня за них!

– Просто делай, как я велю. – предупреждает её тихо, но моё тело покрывается мурашками от ужаса.

– Что случилось? – дрожащим голосом спрашиваю у него.

– Авария на подстанции. Трансформатор загорелся…

– А тебе ведь больше всех надо, – недовольно говорит Лена.

– Я, по-твоему, Ивана Никаноровича должен был туда отправить? Ты не хуже меня знаешь: не потуши я вовремя, всё выгорело бы дотла.

– Вы могли пострадать, – вырывается у меня.

Признаться честно, от сердца отлегает. А то придумала не бог весть что! Лена – медик. Егор пострадал при аварии. Она просто помогает ему обработать раны!

– Эй, – зовёт меня Егор. – Не о чем волноваться. Всё позади.

Наверно, он прав. Волноваться не о чем. Знаю, что некрасиво так думать, но я почти счастлива, что они здесь, в полной темноте, заняты всего лишь перевязкой, а не чем-то очень личным.

– Из-за аварии нет света? – спрашиваю спокойнее.

– Да, сегодня только маяк и остался. Во всём посёлке вырубило электричество, – поясняет мужчина.

– Ясно.

– Всё, – оповещает Лена и поднимается на ноги. – Ну, я пошла..?

Она заискивающе смотрит на Егора, и мне хочется ударить её по голове фонариком.

– Да, спасибо, Лен. – говорит хозяин дома, не оправдывая её надежд. – Извини, проводить сегодня не смогу даже до калитки.

– Уж до дома я дорогу знаю, – усмехается она с лёгкой грустью. – Давай фонарь, девочка.

Она уходит не прощаясь, оставляет нас в темноте. Я остаюсь на месте, переминаясь с ноги на ногу, и не знаю, куда себя деть.

– А ты чего вскочила-то? – спрашивает Егор. – Вроде, мы особо и не шумели. Только начали, и ты тут как тут.

– Я темноты боюсь, – говорю еле слышно.

Уверена, что краснею. Хорошо, что в доме так темно, и он не может увидеть этого.

– И почему я не удивлён? – хмыкает Егор.

Он достаёт из стенки толстую свечу на блюдце и поджигает. Оранжевое пламя танцует от каждого движения мужчины.

Он садится на диван и хлопает рядом с собой.

– Ну, садись, красавица. Побуду твоим рыцарем.

6. Он

Милослава неуклюже плюхается рядом со мной. Платье задирается кверху, до неприличия оголяя белёсые бёдра. Ладная девочка. Складная. Красивая до невозможности.

Мой взгляд с трудом переходит от созерцания красивых женских ног выше. К не менее красивой, крепкой и высокой груди девушки.

Под тонким хлопком цветастой ткани отчётливо виднеются бусины сосков. Мой рот непроизвольно наполняется слюной, а жар приливает к паху, моментально делая меня твёрдым. Каменная плоть причиняет неудобство и дискомфорт, но я не подаю виду. Незачем неискушённой барышне вдаваться в разного рода нюансы.

С трудом отрываю взгляд от вожделенных частей тела и поднимаюсь выше. Очерчиваю мысленно пальцем контур пухлых губ, надавливаю чуть сильнее и попадаю в горячий влажный рот. Мила издаёт крошечный стон, посасывая палец. Чёрт! Так и в трусы кончить недолго! Вот это бы случился конфуз!

– Всё в порядке? – спрашивает Слава с улыбкой. – Мне показалось, вы чем-то обеспокоены. Что вас гложет? Ожоги? Случившийся пожар? Авария?

Твоя близость.

– С чего ты взяла?

– У вас было такое спокойное и расслабленное лицо, а потом между бровями пролегла глубокая складка, вы нахмурились, напряглись, – бесхитростно выдаёт девчонка. – Словом, как будто вас что-то внезапно обеспокоило. Так бывает, когда вдруг вспоминается нечто плохое. У меня обычно это ночные кошмары или дурные моменты из жизни.

– И часто тебе снятся кошмары? – перевожу я тему. – Много дурного в жизни успела повидать?

Даже смотрю на неё с интересом. Ну действительно, что там дурного-то могло происходить, за исключением разбойного нападения на их дом и убийства деда?

– В нашей деревушке никто не хотел жить. Все молодые уезжали, и вскоре остались одни старики. Я была единственным ребёнком. Из года в год население сокращалось, я бывала на похоронах более пятидесяти раз. А потом нас осталось вообще трое на всю деревню. – Она замолкает, смещается чуть в сторону – в мою сторону! – видимо, начинает болеть нога. – Вы можете себе представить ребёнка, который ни разу не видел свадьбу, но бывал так много на похоронах?

Слава смотрит в упор. Хмурится. Её ресницы дрожат. Глаза темнеют и увлажняются.

– Нет, не представляю. – честно говорю ей.

– Так вот, я так росла. – быстро облизнув губы, продолжает она. – А когда я выросла, нас осталось трое: я, дедушка и соседка. Мне было семнадцать, когда её не стало. Я побежала на почту, там ещё осталась рация или как там называется эта штука… Не помню. Да это, в общем-то, и неважно. Важно другое: про нас просто все забыли. Вы представляете? Вычеркнули, словно нас и не было вовсе!

– Это ужасно бесчеловечно, – соглашаюсь я.

– А потом эти нелюди, – вздрагивает девушка.

Трясётся, как осиновый лист на ветру. Ничего не могу поделать с желанием, даже нет, острой нуждой, обнимаю её плечи и прижимаю к себе.

Слава делает глубокий вдох, проглатывая мой запах. Я опускаю голову ниже, касаясь носом волос на её макушке.

Как же сладко она пахнет! Амброзия. Пища богов.

Слава пахнет чистотой, невинностью, женственностью. Мне нравится её аромат.

Слава чуть смещает голову, поднимает лицо, заглядывая мне в прямо глаза.

Её губы призывно приоткрыты. Такие сладкие. Такие манящие.

Можно подмять её под себя. Прямо сейчас. Сорвать с её губ первый поцелуй. Запустить пальцы под чёртовы трусики и коснуться девственных лепестков… А можно хотя бы раз в жизни перестать быть долбанным эгоистом и придурком. И я выбираю именно этот вариант!

Неловко отстраняюсь, и девчонка еле заметно качает головой, прикусывая губу.

– Постарайся не думать о том, что чуть было не произошло, – говорю ей. – Я знаю, что порой невозможно выкинуть из головы самые ужасные воспоминания, но если ты будешь постоянно на них зацикливаться, то не сможешь двигаться дальше.

Чёрт! Как же это лицемерно – говорить ей то, во что сам свято не верил все эти годы! Но будет невозможно жаль, если такая славная девчушка погрязнет в жалости к себе и страхе перед миром из-за этого нелицеприятного эпизода.

– И ещё, Слава, всегда помни: в том, что произошло нет твоей вины.

Ещё одно лживое убеждение! Невозможно избавиться от самоистязания, когда всё внутри вопит и сопротивляется.

– Но я же виновата, – шепчет она. – Если бы я не оставила дедушку, не спряталась, не послушалась, возможно, они не убили бы его…

До смачного хруста сжимаю челюсть, клацая зубами.

– Если бы ты не спряталась, они бы истязали тебя часами, вероятнее всего, прямо на глазах у деда. Если бы ты не послушалась его, твоему дедушке пришлось бы умирать, глядя на то, как убивают тебя. Поверь на слово, твоя смерть была бы мучительной, болезненной и унизительной. Ты всё сделала правильно. Ты сильная и храбрая девочка. Уверен, дедушка очень гордился бы тобой!

Слава всхлипывает, припадая к моей груди. Глажу неуклюжими огромными руками её хрупкую спину, не позволяя себе заехать ниже допустимого уровня. Невидимой запретной границы, за которой моя воля может дать сбой.

Она плачет так долго, так горько, что я начинаю переживать. Это точно нормально? Откуда в человеке столько слёз?! Но вот она постепенно затихает, перестаёт вздрагивать и шмыгать носом. Тело обмякает, и вскоре я понимаю, что девушка спит, уткнувшись в меня лицом.

Кое-как подтягиваю одеяло, накрывая Славу, и опускаюсь на подушку, обнимая тонкие плечи обеими руками.

Девчонка вздыхает, устраивается поудобнее, а я не мигая смотрю на её лицо, мокрое и припухшее от слёз. И даже сейчас сложно сходу вспомнить женщину краше!

Полный смятения, зарываюсь лицом в пушистые волосы, прикрываю глаза… и просыпаюсь буквально в следующее мгновение, стоит лишь почувствовать, как она осторожно перебирается через меня.

Открываю глаза, а за окном танцует тусклый свет.

– С добрым утром! – с румянцем смущения говорит мне Слава, зависшая над моими ногами.

Она. Сверху. Чертовски будоражащая картина!

– Доброе утро, – хмурюсь я.

Девушка поспешно скатывается на пол, поправляет платье. Я заставляю себя не смотреть на бесконечные стройные ноги с худыми коленками, на крошечные босые ступни, на острые сливочные грудки с чёртовыми вишенками на вершинах, на яремную впадину, на выпирающие ключицы, на плавный изгиб шеи, на мягкие губы. Но снова и снова терплю поражение.

– Я пойду в душ, – ничуть не помогает мне Мила. – Я позову вас на перевязку?

– Хорошо.

– Если хотите, я обработаю ваши ожоги. Уверена, в этом нет ничего сложного, – смущённо произносит она. – Вам необязательно дожидаться эту женщину.

Мне чудится, или в её голосе звучит недовольство? Интересно! Смотрю на неё с лёгкой улыбкой, и она смущается ещё больше.

– Я пойду..? – Слава мнётся на месте.

– Конечно. Ступай.

Ступай. А я приложу все усилия, чтобы не представлять твоё стройное, упругое тело под горячими струями душа.

За завтраком девушка мнётся, явно что-то спросить желает, да не решается. Спешу на выручку, начиная издалека:

– Сегодня буду делать заказ продуктов с материка, чем тебя порадовать? Пока человек по делам поплывёт, надо пользоваться моментом.

– Мне ничего не нужно, – поспешно отвечает Слава. И краснеет. Её румянец поднимает мне давление и ускоряет частоту сердцебиения. – Разве только… – продолжает, окончательно смутившись, и добавляет еле слышно: – Апельсинов?..

– Хорошо, – киваю, сохраняя спокойствие.

Девчонка жила в богом забытом месте на подножном корму, а ты, Егорушка, о ерунде всякой спрашиваешь!

Решено, значит. Нужно заказать побольше свежих овощей и фруктов. А ещё печенье и шоколад – куда же без них воздушным нимфам, вроде Милославы?

– Что-то ещё нужно? – спрашиваю, понимая, что не попросит, даже если нужно. Придётся мозгами пораскинуть самостоятельно.

– Нет, что вы. Мне ничего не нужно. Спасибо.

– Хорошо, – киваю ей. – Я понял, тебе совсем ничего не надо.

– Вообще-то… – решается она, – я хотела подышать свежим воздухом, но мои вещи…

Всё ещё в безобразном состоянии, да. Лежат на крыльце бесформенной кучей, а у меня никак не дойдут руки привести их в божеский вид.

– … я не могу их найти, – заканчивает девушка.

– Справишься с посудой? – Конечно, справится, идиот! Она же не немощная! Аккуратная, хозяйственная… Слишком уютная. До ломоты в зубах. – Давай ты доешь и приберёшь здесь, а я залезу на чердак и достану ещё вещи, идёт? Всё по-честному?

– Конечно, я буду очень вам признательна! – её губы расплываются в улыбке, и Слава накрывает мою руку своей крохотной ладонью. Маленькая льдинка, не иначе, но от места её прикосновения под кожей разливается пламя. – Спасибо, вы так много делаете для меня.

Смотрит огромными сияющими озёрами глаз, выворачивая душу наизнанку. Я слишком хорошо знаю, каково это – остаться один на один с целым миром. Но у меня был и есть брат. А у этой девочки не осталось никого. Наверное. Может, всё-таки и есть кто на просторах Необъятной?

– Я бы могла готовить и прибираться, – тихо говорит Слава, – пока живу в вашем доме.

– Это вовсе не обязательно.

– Да, но… в качестве благодарности. Мне будет совсем не сложно помочь вам в быту. Разве вам не будет приятно, что кто-то немного позаботится о вас?

Тонкие пальцы, нежные, как лепестки роз, мелко дрожат. Вибрации растекаются по венам, шумят в ушах, странным образом волнуют меня. Синие глаза смотрят пытливо, умоляюще. Почему же ей так важно моё согласие?

– Как знаешь, Слава, – решаюсь я. Признайся же, Егор, тебе просто любопытно, что из этого выйдет! – Настаивать не стану, всё же ты моя гостья, но я и не запрещаю, коли тебе от скуки заняться чем-то надобно.

– Спасибо! – выдыхает девчонка, коротко сжимает мою руку и тут же убирает свою.

Неловко поднимается, позабыв доесть завтрак, и я вдруг думаю: что, если ей моя стряпня не по вкусу, вот и упросила допустить до быта? А я уж было решил…

– У меня совсем нет аппетита, – словно читает она мои мысли. – Может, это из-за болезни или из-за того, что я постоянно думаю о доме?

– Ну, ничего. Скоро появится.

– Вот я и решила немного погулять, – признаётся она. – Развеяться.

– Аппетит нагулять, – поддакиваю ей. Пусть уж лучше приходит в себя скорее. Нечего предаваться самобичеванию.

– Хотя бы просто на некоторое время отключить поток мыслей в моей голове. Никак не могу перестать думать о дедушке…

Я поднимаюсь, не зная, как она воспримет новость. Не хотел давать ей ложных обещаний, не будучи уверенным на все сто, но сейчас понимаю: глупо держать её в неведении.

– Кстати, о дедушке, – тихо говорю ей. – Я договорился со знакомыми спасателями, чтобы его тело доставили сюда для похорон. Там этим заниматься некому, да и сюда с материка тебе будет проще добираться… когда ты уедешь. Прости, что решил без твоего ведома, но…

Слава не даёт мне договорить. Бросается на шею. Повисает, отрывая ноги от деревянных половиц. Утыкается лицом куда-то в бороду и плачет.

Нерешительно обхватываю руками талию, контролируя себя с особой тщательностью. Не время для моих дурных мыслей. Не сейчас. И никогда.

***

Нерешительно стучу в дверь костяшками пальцев. Всё ли перемерила? Подошло ли что-то?

– Заходите!

Заглядываю внутрь и осматриваю девушку. Спортивные брючки и толстовка из утеплённого мягкого трикотажа сели идеально. На кровати лежат ровными стопочками и другие шмотки моей жены, кажется, приобретшие новую хозяйку. Конечно, на Славе вещи смотрятся несколько иначе, но… Тем не менее она не будет стеснена первое время, а там видно будет.

Первое время? Эк тебя, Егорушка, понесло не в те дебри. Уж не решил ли себе оставить?..

– Кажется, нормально, – девушка крутится у зеркала, показывая мне свой выбор. – После прогулки посмотрю дальше. Не хочу вас задерживать.

– Не торопись. Я никуда не опаздываю.

Но Слава подхватывает из другой коробки меховые угги, берёт с кровати парку и идёт в мою сторону.

Зря я это затеял. Чую, сейчас пойдут судачить направо и налево, кого это выгуливает Егорушка.

– Я уже готова. – улыбается она.

Лицо, опухшее от слёз. Смущённый румянец. Мне остаётся только взирать со стороны, как она обувается, натягивает и застёгивает куртку и нетерпеливо оборачивается ко мне.

Мы одновременно тянемся к ручке двери, и наши руки врезаются.

– Ой, – Слава резко убирает руку. – Простите!

– Ничего страшного. – заверяю её.

Касаться оголённой прохладной кожи всё равно, что касаться шелковистых лепестков розы. Нежная, хрупкая… Того и гляди, сожмёшь неловко пальцы, переломается, пойдёт трещинами. Не для таких мужланов вылеплена, одним словом.

Стоит ступить на порог, как Дик заходится лаем.

– Придётся взять его с собой, не испугаешься?

Внимательно смотрю на её лицо, пытаясь уловить хоть малейшие нотки страха, но ничего такого нет и в помине.

– Я не боюсь собак, – говорит Слава.

Да, только темноты.

Подхватываю Дика на поводок, и он сразу кидается к девушке. Она вздрагивает, вызывая у меня добрую усмешку.

– Дик, нельзя! Не пугай Славу, – подтягиваю поводок на себя.

Но девчонка смело шагает вперёд, беспечно кладёт ладонь на мохнатую голову и гладит. Я застываю в напряжении, готовый в любой момент оттянуть пса. Но этот предатель только подставляет свой влажный нос для внезапной ласки.

– У нас тоже раньше была собака. Не очень крупная дворняга. Всегда бегал со мной на рыбалку, за грибами и ягодами. – рассказывает Слава, начёсывая моего пса. – Рексу очень нравилось, когда я вот так его чухала! Вот и вашему красавцу очень нравится, да, Дикуля? Нравится тебе, хороший мальчик?

Продолжить чтение