Читать онлайн Чужой среди своих 3 бесплатно

Чужой среди своих 3

Пролог

Экзамены мне всё-таки дали сдать, вместе со всеми одноклассниками, теперь уже бывшими, изрядно вымотав перед этим нервы и мне, и родителям. Были бессонные ночи, валерьянка, слёзы, вызовы на педсовет и в ГОРОНО, бесчисленные справки и начальственные кабинеты с клонированными советскими чиновниками.

Толстые, тонкие, с шевелюрами и залысинами, с очками и без, все они шли в комплекте с незримой, но явственной печатью ГОСТа в душе, если она, душа, у них вообще есть. Любой советский обыватель смог бы опознать в них чиновников – хоть в бане, хоть на рыбалке, да и наверное – в гробу.

Сложно объяснить это словами, но по тому, как они одеваются, по костюмам от фабрики «Большевичка» или из 200-й секции ГУМа, по часам и запонкам, папиросам и пепельнице на столе, поведению секретарши в приёмной и массивности двери в кабинете, можно без особого труда разложить их по папочкам. Согласно должности, стажу и реальному влиянию в организации, и конечно же – согласно влиянию организации в колоде советских бюрократических структур.

Выражения лиц у них такие же, ранжированные. Вроде бы, если не присматриваться особо, то один постоянно шутит, второй, мелкий клерк, сидит с видом Атланта, на сутулых плечах которого держится всё Советское Государство, но нет!

Выражения лиц у них согласно должности, а все эти улыбки и морщины будто натянуты на выданную кладовщиком костяную маску. Независимо от внешности, улыбчивости и морщинистости, маска эта всегда проступает через натянутое поверх неё человеческое «Я».

Чёрт его знает… но я столько намотался по кабинетам, столько насиделся в приёмных, не имея ни малейшей возможности занять себя хоть чем-то полезным, что волей-неволей занялся физиогномикой, небезуспешно пытаясь пристегнуть к ней психологию. Насмотрелся, наслушался и проникся – до тошноты, до ненависти, до ледяного безразличия и обесчеловечивания чиновников.

Не люди, а функции. Программы, когда – до сих, человечность, потом – человекообразность.

Брызги информации сверху, долетавших до нас в виде редких оговорок, намёков и слухов, в искажённом виде доносящихся через знакомых, говорили о том, что вся эта история, болезненная для меня и родителей, только часть Большой Игры. Не знаю, как назвать номенклатурные игры советской бюрократии, когда устраивают провокации и подставы соперникам, и часто – опосредованно.

Вот и я… опосредованно. Кто-то там, не слишком высоко, но всё ж таки наверху, решил сыграть на сионизме, воспользовавшись вниманием Государства к проблеме евреев и Израиля.

Всё это оказалось раздуто, искажено и…

… перехвачено.

Кто именно, сказать почти невозможно, брызги противоречивы, а клубок интриг так велик и запутан, что концов и не найти, по крайней мере – не нам. Понятно только, что вся эта нелепая история с молодёжной сионистской организацией в школе, это только малая, а вернее даже – ничтожно малая часть интриги.

Сионизм наш, к слову, тоже замяли, но как водится в Союзе – не до конца. Где-то там, в пыльных шкафах и головах, хранятся личные дела всех участников, и буде придёт такая нужда, папочки достанут и сдуют с них пыль.

Потому и ненавижу! Потому что мы для них – винтики, а наши судьбы – смазка Государственного Механизма, уродливого и безжалостного Молоха, в котором всё приносится в жертву невидимому триединому богу Коммунизма.

Страна-секта, в которой нет прав и свобод, кроме права жить так, как предписывает Партия, и свободы умереть, если тебе это не нравится.

Страна, в которой идеология – это догма, не подлежащая пересмотру, и если действительность вступает в противоречие с идеологией, то тем хуже для действительности!

Страна с личной ответственностью Личности перед Государством, и коллективной безответственностью Государства перед Личностью, в которой ты с рождения – должен.

Страна…

… в которой я не хочу жить, и уж конечно – не хочу и не буду спасать.

Глава 1

Розовый закат

Возле школы уже собираются великовозрастные ученики, ведущие неспешные беседы о плане, рыбалке на прошлых выходных, начавшемся охотничьем сезоне, перспективах «Динамо-Москва» и коликах младшенького. Все курят, как в последний раз, хотя потом, на первой же перемене, всё повторится, а потом снова и снова…

– Здаров… – пожимаю несколько рук, мозолистых, с навеки въевшейся грязью и машинным маслом, и встаю рядом, не говоря лишних слов. Где же… а, вот!

Чуть мятая пачка «Примы», плексигласовый мундштук, коробок спичек, прикуриваю, и, чуть задержав дыхание, выдыхаю через ноздри струйку едкого дыма, раздражающего слизистую.

– Наш, – негромко объясняет Петрович прибившемуся к компании мужику из соседнего цеха, – жидёнка вот, на перевоспитание отдали, в рабочий класс.

Он ещё что-то говорит, а я…

… затягиваюсь, стараясь не вслушиваться. Объяснять, что это вообще-то – тоже антисемитизм, бессмысленно, да я и не берусь.

Антисемитизм – это там, в Америке! Одновременно ещё и сионизм, а как это уживается – парторг по методичке объяснит.

Квоты на Западе для негров, евреев и узкоглазых, понимаешь? В университеты! На работу не хотят принимать, гнобят всячески!

У нас? Ты не понимаешь, это другое! В Америке негров линчуют, расизм и апартеид с раздельным обучением! А у нас специально для негров и узкоглазых целый университет построили!

… в общем, это не антисемитизм, понимать надо! Ну и я понимаю… стараюсь, по крайней мере. Хотя скорее – не понимаю, а принимаю, потому что, а куда я, собственно, денусь?

Ну да привык уже. Здесь, в СССР, много такого – когда понимать надо! Правильно понимать, по спущенной сверху методичке, и если она противоречит реальности, то тем хуже для реальности! Подстраиваться надо под методичку, потому как – умные люди писали, не тебе чета…

Вот положено понимать, что у нас – дружба народов, и точка! Умные люди говорят, в ЦК.

При этом отношение к выходцам из Средней Азии или Кавказа – не всегда, но часто – пренебрежительное, как к умственно отсталым. Младшие братья. Дикие совсем. С гор спустились, из пустынь вышли, из лесов – за солью и спичками.

С другой стороны, в Средней Азии или на Кавказе построить карьеру, не будучи представителем «титульной» в республике нации – большая проблема. Особенно, почему-то, для русскоязычных, остальным чуть проще.

А квоты национальных меньшинств для поступления в ВУЗы?

Представитель какого-нибудь малого народа поступает «на раз», едва ли не куда угодно, и уровень знаний при этом – ну совершенно не важен! Тянут до выпуска, зубами скрипят, но выдают дипломы, а потом – пихают, куда угодно, лишь бы вреда не было! Чаще всего – на повышение, до пределов полной некомпетентности.

Хорошая была ведь идея… когда-то, очень давно. А теперь – как это и бывает в СССР, исказилась в кривом зеркале идеологии, став совершеннейшим даже не идиотизмом, а вредительством!

Я, как еврей, могу многое рассказать об антисемитизме, которого в СССР – нет…

… и полагаю, ничуть не меньше мне смогут рассказать о русском национализме узбеки или азербайджанцы, бывающие в России.

У русских, украинцев и белорусов, проживающих, прежде всего, в южных республиках, тоже найдётся много интересного материала о жизни представителей не титульной нации в национальной республике.

Но это всё – привычно, обыденно, многие и не замечают, не понимают, насколько всё криво! По телевизору же говорят о дружбе народов! В телевизоре врать не будут!

А я, со стороны – вижу прекрасно, как это всё может рвануть, в любой момент! И бывает – прорывается, да ещё как… просто говорить об этом не принято.

Потому что так-то – свобода… но могут придти люди, быстро махнуть перед лицом красными корочками, не давая прочитать фамилию и звание, и объяснить, что нельзя клеветать на советский строй и распускать слухи, порочащие советский строй. Но это, конечно, крайности – корочки, я имею в виду. Достаточно профорга или парторга, который и объяснить сумеет, и внушить – премией, пролетевшей мимо носа, или путёвкой, которой теперь – нет, и не будет.

Затягиваюсь, стараясь не вслушиваться в разговор, перетёкший с меня, правильного жидёнка, на тех, которые вообще и неправильные, на израильскую и американскую военщину. Разговор не для моих ушей, а что у меня слух хороший, а у мужиков с «Трёхгорки»[1] севший от работы в шумных цехах, так это мои и только мои проблемы…

– Миша! Пока не забыл! – окликнул меня Петрович, прервав увлекательную (в лучшем стиле РенТВ) беседу о жидомасонах среди нас, – Завтра собрание после работы, будем осуждать попытку контрреволюционного переворота у чехословаков, присутствие обязательно. Понял?

– Бля… – с досадой протянул я, представляя, как мне, после работы по сокращённому для несовершеннолетнего графику, нужно будет к вечеру опять переться на работу и слушать…

… а потом – отвечать на вопросы лектора в зал, потому что я – самый молодой, и вообще – перевоспитываюсь усилиями рабочего коллектива. Положено демонстрировать перевоспитание, вот и…

– Обсуждать, – поправил Петровича незнакомый мне молодой парень с длинными, до плеч, грязноватыми волосами и жидкими усами, начавшими отращиваться в модную «подкову».

– Чего? – не понял Петрович, повернувшись к нему и уставившись совершенно бараньим взглядом исподлобья.

– Обсуждать, а не осуждать, – повторил парень, не понимая невербальных сигналов и нарываясь.

– Сперва обсуждать, а потом осуждать, – отмахнулся от него мой наставник, не желая вдаваться в частности, и развернувшись было к приятелям.

– Это не одно и то же… – не унимается парень, и я, хмыкнув беззвучно, погасил папиросу и спрятал бычок обратно в пачку – для отчётности перед самим собой. Курю я только вот так, с народом… ибо, ети его, магический ритуал, опознавательный сигнал «свой-чужой», а я и так – чужее некуда! Если ещё и портвейн перестану пить в компании – вообще хана!

– … обсуждение не предполагает…

– На хер пошёл! – услышал я, уже будучи в дверях, и там, за моей спиной, начал набирать силу монолог – с матом, повышенными тонами и нотками праведного гнева на сраного умника, который (сопля зелёная!) старших учить вздумал!

А здесь это – ого! Возраст в споре – реальный довод, и, к примеру, то, что я с мужиками за руку здороваюсь, для нормального советского подростка в этом времени и в этом срезе общества – нешуточный повод для гордости. За мужика держат, взрослым считают! Признали!

– Да ну нахер, – проговариваю одними губами и усмехаюсь, ускоряя шаги, чтобы меня не зацепило брызгами ссоры. Если меня не видно и не слышно, то и не прилетит потом – за компанию, как бывало не раз.

Петрович так-то мужик неплохой, и как наставник – не самый худший вариант, но – тиран и самодур, что вместе с привычкой (не осуждаемой в этом времени) распускать руки, делает наше с ним общение несколько более сложным, чем мне хотелось бы. Хорошо ещё, они с отцом нашли общий язык, а так бы, наверное, ещё сложнее было бы.

– Елизавета Антоновна, здравствуйте! – увидев пожилую «химичку» я искренне обрадовался, заторопившись навстречу ей, на ходу вытаскивая из рюкзака учебник химии с пометками, – Вот, посмотрите, я тут…

– Миша? – близоруко прищурилась та, поправляя очки, сползшие на кончик длинного, породистого носа, – Здравствуй! Что там у тебя? Я много времени не могу уделить, к докладу материалы готовить надо, о контрреволюции в Чехословакии.

– Две минуты! – прошу я, открывая нужные страницы и скороговоркой вываливая на неё информацию. Играть вот так, обманывая хорошего человека, неловко, но… а куда деваться?

Зато как искренне она радуется моим успехам! Советует что-то, достала вот недавно замечательный ВУЗовский учебник – старенький, списанный уже, но вполне годный, и даже пометки на полях – в тему, а не о сиськах-письках.

Не все такие. Очень не все. Но в целом, конечно, педагоги здесь куда как лучше, чем в моём времени – и по «классности», и по человеческим качествам.

Ну и опять же – зарплата. Она и так-то вполне приличная по здешним меркам считается, так ещё, если школа «подшефная», педагоги получают доплату от предприятия, и ишачить на две ставки нет необходимости.

Опять же – путёвки. Не только от ГОРОНО, но и от завода, в данном случае – от «Трёхгорки», так что отдача – соответствующая!

Ну и вечерняя школа, опять же – своя специфика. Здесь не прикрикнешь на ученика, авторитетом не надавишь, а непонятное, если кому надо, переспросят не по разу, так что и объяснять умеют.

– … понял? – переспросила учительница, – Вот здесь…

Она зашелестела страницами учебника.

– … посмотришь, хорошо? Да! В понедельник напомни мне, наша группа собирается у однокурсника на даче, юбилей у него, я о тебе расскажу, может, посоветуют чего, или книги отдадут. Списанные, но тебе ведь всё равно, верно?

– Конечно-конечно, Елизавета Антоновна, – закивал я так, что заболела шея, – мне ж не на полочку поставить!

– Ладно, ступай, – попрощалась она, и вздохнула, покосившись на висящую на стене наглядную агитацию, состоящую из пенопласта и плохо скомпилированных цитат – что-то там про радостный труд на заводах и фабриках, в лучшем стиле (и в худшем вкусе) тридцатых годов.

Я машинально покосился туда же и тоже – вздохнул… Не УЖАС, но – ужасающее уродство!

В прежней моей школе агитация тоже была, но поскольку в ней училось и учится много детей из не самых простых семей, то и уровень – соответствующий. С агитацией там не учителя напрягались, а ученики с художественной школой за плечами, а нередко, и их родители.

На уровне класса всякое бывало, но на уровне школы, в школьных коридорах и тем паче вестибюле, попадались и поделки членов Союза Художников, иногда – вполне себе лауреатов! Расплата за выбитые отпрысками окна, курение (о ужас!) в школьном туалете, драку на школьном вечере или вызывающее поведение, заключающееся, как правило, в «неуставной» причёске и одежде.

Симпатично смотрелось. Понятно, что агиточки, часто тупенькие и никак не бьющиеся с реальностью, но оформление – на самом высоком уровне! Глаза, по крайней мере, не резало, и сознание воспринимало это как попытку украшения – вроде бабушкиного ковра на стене, повешенного не только и даже не столько для красоты, сколько ради того, чтобы от стены холодом не тянуло.

А здесь… проблема даже не в том, что это вечерняя школа. Вечерняя она, собственно, по вечерам, а так-то – вполне обычная, но контингент…

Наверное, здесь учатся не самые плохие ребята и девчонки, но скажем так… пролетариат. Потомственный. Не в каждом классе есть хоть один ученик, который параллельно посещает художественную или музыкальную школу, хотя не сказать, что их туда не тянут – тянут, да ещё как! Просто… ну, не складывается у местных школьников с искусством.

Лауреатов среди родителей тоже как-то… не очень, и делают наглядную агитацию либо учителя – в качестве бесплатной нагрузки, либо ученики, у которых с искусством – не складывается. И хотя всё это, на самом деле, решаемо, но – есть ещё и руководство, у которого – вкусы!

Нравится руководству такой китч, от которого у меня мозги наизнанку выворачиваются, и поделать с эти ничего нельзя – потому что оно, руководство, сформировалось в эпоху агиток, сельских клубов и «Даёш!», и перестроиться, в силу возраста и заскорузлости мышление – не хочет, да наверное, и не желает.

– Да, агитация… – соглашаюсь я, и, сделав несколько шагов дальше по коридору, выпаливаю, оборачиваясь, и уже заранее жалея, – А давайте я вам помогу, Елизавета Антоновна? В четыре руки, а?

– Ой, Миша… – покачала головой учительница, улыбаясь тепло, – спасибо, но когда этим будешь заниматься?

– Ну, так… – пожимаю плечами, – найду время! Если у вас срочного ничего нет, так почему бы и не да?

– Почему бы и не да, – повторила она, рассмеявшись, – прелестный одессизм! Но всё-таки, Миша, нет, ты и так очень сильно загружен!

– Елизавета Антоновна! – я забежал вперёд, озарённый идеей, – Это ж можно как шефскую помощь от Трёхгорки провести! Ну или как что-то там… культурно-массовое! Не знаю, вам видней! Меня ведь и так, как самого молодого, на заводе всякими общественными поручениями начали грузить! Так я лучше здесь, при школе! Оно ведь и по возрасту, и вообще…

– Ох, Миша… – снова засмеялась она, – хитрец! Но ты прав, в самом деле – мне иногда времени на всё это не хватает, а поручать эту работу другим ученикам не всегда удобно. Взрослые, работающие люди, почти все – семейные, ну куда их ещё и общественной работой нагружать?

– Вот! – киваю часто-часто, – А я разика три-четыре в неделю спокойно выделю на такое! На заводе ж всё равно нагрузят, но здесь, с вами, интересней, да и…

Сделав вид, что смущаюсь и договариваю:

– … всегда можно будет спросить у вас, если что-то непонятное в книгах попадётся! Не только по химии, но и вообще.

Вот сейчас я почти не лукавлю, учительница открыла мне несколько советских писателей, о которых я либо вообще не слышал, либо не читал, и сейчас открываю для себя не то чтобы новый мир, но скажем так – новые грани. А ещё – классика, которая, оказывается, не исчерпывается школьной программой, и не то чтобы я этого не знал…

… но тем не менее!

– Хитрец! – с удовольствием повторила она, сделав шаг ко мне и ероша волосы, Но ведь и правда, ты здорово придумал! Наставник твой сегодня в школу пришёл?

– Да, Елизавета Антоновна, – обрадовался я, – на крыльце курит, с мужиками.

– Ох, куряги… – вздохнула она, поправив очки, сползшие к кончику потного носа, – Ну ты иди, иди! Я сама с ним поговорю.

– Спасибо!

Настроение взлетает вверх, и, отбивая на ходу чечётку, я влетел в класс и закружился в танце, бросив рюкзак на парту.

– Во даёт! – бесхитростно восхитился Сашка, простоватый и малость недалёкий, но очень надёжный деревенский парень. С двенадцати лет он подменял на тракторе отца, а с четырнадцати пришлось работать «за мужика», вытягивая младших вместо провалившегося под лёд отца.

В «вечерке» он уже третий год, и, полагаю, десять классов он окончит года за три-четыре, потому что работа, семья, дети… Но тем не менее, в планах у него – ВУЗ, и то, что Сашка окончит его лет в тридцать с гаком, парня особо не смущает.

Учиться он собирается по направлению от Завода, а значит – будут тянуть всеми силами, и почти наверняка – вытянут! Какой из него при этом будет специалист, вопрос отдельный.

Но человек, тем не менее, хороший… хотя это, разумеется, не специальность!

– Они все такие, – не сразу отозвался из своего угла неопрятный парень, прекратив на время грызть ногти, – лишь бы не работать нормально.

Оставив это высказывание без ответа (но настроение, м-мать его, качнулось чуть вниз), сел за парту, принявшись разбирать рюкзак.

– Сделал? – с напряжённым видом поинтересовался Вадим, сидящий с приятелем через парту позади от меня.

– Угум.

– Дай! – Он не попросил, а потребовал, но ссориться я не стал, чёрт с ним!

Почти вырвав тетрадь у меня из рук, он вернулся к себе и принялся судорожно переписывать домашку. Класс, тем временем, наполняется учениками и запахами – табака, машинного масла, пота и перегара.

Дело не в культуре, а скорее – в инфраструктуре. Душевые имеются не на каждом предприятии, а после работы парней ждёт общага, где душ один на этаж, и часто – просто не работает.

Ну и так… выпить на работе за большой грех не считается, и насколько я помню, считаться не будет. С утра «поправить здоровье», в обед – как не выпить рабочему человеку? Ну а вечером – то день рождения у кого, то «копытца» новорожденного обмывают, то день в календаре красным цветом отмечен.

Пьют! Статистику не знаю, не интересовался, но по ощущениям – много больше, чем полвека спустя.

В моём классе в основном молодёжь, в девятых-десятых редко можно встретить людей возрастных, ибо – ну на хрена?! Если у кого-то из-за войны или в силу иных причин не вышло окончить среднюю школу, то да, его пихают учиться от работы, но – строго до восьмого класса, а дальше – по желанию.

Ну и какое будет желание у сорокалетнего мужика, вполне состоявшегося как профессионал, или напротив – смирившегося с жизненной неудачей? Учиться до упора, чтобы поступить в ВУЗ или техникум? Х-ха!

Домой! По дороге пивка взять или водочки, а дома поесть картошечки жареной с капусткой квашеной, бахнуть стопочку, и – во двор, в домино с мужиками! Ну или в телевизор воткнуться, у кого он, телевизор, есть.

Какая там, к чёртовой матери, школа? Какие домашние задания?!

По несколько лет в одном классе сидят, годами. При отчаянной помощи благожелательных педагогов и коллектива родного предприятия, доползают до восьмого, и баста! Финиш.

Облегчённый выдох человека, выполнившего тяжёлую миссию, и – домой, в родную коммуналку или общагу, к телевизору и домино. Большинство если и продолжит что-то читать, то разве что вывески магазинов и газету «Советский спорт». Да может быть, на больничном и в скучном санатории, позабытый кем-то журнал или детектив.

Поэтому – молодой класс, что и логично, но…

… не хватает порой пары-тройки взрослых, за сорок, но ещё крепких и авторитетных мужиков. Как Петрович – чтобы авторитет возраста, профессионализма и кулаков, которыми сваи забивать можно.

Потому как возраст у моих одноклассников – тот самый, с которым на танцы подраться, с дрекольем в соседнюю деревню, и – померяться уровнем тестостерона! В залупу лезут по поводу и без, потому как – пролетариат, возраст соответствующий, да ещё и класс – свеженабранный, с не устоявшимися рангами в обезьяньей стае.

Девчонки, а вернее – женщины, у нас есть, но мало, и погоды они не делают. Одна, Тонька, ищет себе нового мужика, а ребёнку – отца, и она вся – в поиске!

Предыдущий оказался, как бабы говорят, «лётчиком», и надув малолетке пузо, испарился, оставив романтическое послевкусие, несколько писем и единственную фотографию. Сыну, если я правильно понимаю разговоры Тоньки, будет рассказано о «секретном космонавте» или ещё что-то в этом духе. Дама она не великого ума, и в школу, не особо скрывая, пришла в поисках мужа – трудолюбивого, перспективного и не слишком избалованного.

Я к такому поиску отношусь скептически, но это СССР, и при определённых обстоятельствах она может затолкать в ЗАГС мужика, который отчаянно этого не хочет. Даже если пуза нет, но обстоятельства есть, то – пойдёт как миленький, или как вариант, уедет к чёртовой матери на комсомольскую стройку, потому что здесь ему нормальной жизни – не будет.

Партком, профком, рабочий коллектив… и образуется новая ячейка общества, в которой муж смотрит на супругу волком, и сразу понятно – будет бить! А она, соответственно – пилить, скандалить, жаловаться во все инстанции…

… и это, по мнению многих, нормально, все так живут! Ведь главное – семья, верно ведь? Чтоб у ребёночка отец был! А как иначе-то?!

Одни мои одноклассники от Тоньки шарахаются, другие играют в своеобразную «русскую рулетку», потому что с одной стороны точно известно, что она – «даёт»! В подробностях известно – кому, как, где и сколько раз.

А с другой… ну да взрослые люди, даже если только по паспорту.

Четверо других женщин, детные и замужние, встречаемые после школы мужьями, в лучших традициях Северного Кавказа, держатся своей компанией, дистанцируясь от парней. Потому что иначе – слухи, иначе – разборки, иначе – неприятности!

Сейчас только середина сентября, а уже один из мужей приходил в школу – разбираться. Обошлось без драки, но «общительному» парню «поставили на вид» с занесением информации руководству школы и в профком, и казановы притихли, а дамы сепарировались от нас почти до полного игнорирования.

– Забери! – и тут же в затылок, сбивая мысли, прилетела тетрадка, упавшая на пол. Один из парней, проходя мимо, нечаянно на неё наступил, сминая и разрывая страницу.

Нечаянный виновник, чертыхнувшись походя, извинился и забыл об инциденте.

– Га… – с вызовом сказал Вадим, оскалившись металлическими зубами, – какой я неловкий!

Парочка дружков хохотнула, остальные же не обратили внимания на рядовую, в общем-то, сценку. В здешней иерархии я – самое слабое звено.

А иерархия здесь… мне лично приходит в голову сравнение со стаей бабуинов. Понятно, что утрированно, понятно, что это личное восприятие… но тем не менее, ассоциация такая есть, и не сказать, что она вовсе уж беспочвенная.

Возраст и тестостерон, да ещё и в новом коллективе, это на бессознательном уровне работает! Да ещё и – пролетариат, и последнее – не диагноз, а констатация факта.

Парни они, в большинстве, неплохие, и, в общем, не самые глупые. Но среда, в которой выросли и состоялись мои одноклассники, весьма агрессивная, с жёсткими поведенческими паттернами – и на «свой-чужой», и на возраст, и, чего уж греха таить – на национальность.

Почти всем я пока неинтересен просто в силу возраста. Но некоторых, помимо возраста, аж коротит от того, что они в одном классе с малолеткой – как постоянное напоминание, что они – не самые успешные, не самые умные…

Ну и национальность, она тоже сказывается! Большинству, полагаю, на мою нацию плевать, если антисемитизм и просачивается, то он почти «домашний», можно даже сказать – «ламповый», не осознаваемый таковым.

Но последнее не в моём случае. Не знаю, специально так вышло, или вернее всего, случайно, но о «сионизме» народ в курсе, и хотя толком ничего не знает, но на всякий случай сторожится – по разным причинам…

Полагаю, через месяц-другой я вольюсь в коллектив, и хотя вряд ли стану душой компании, но буду более или менее своим, хотя и чуть наособицу. А пока – так…

… пока – проверка на прочность от дурака, и на этот раз – не получится съехать на улыбочках и шуточках, на этот раз – надо отвечать!

– После школы поговорим, – обещаю ему и отворачиваюсь.

– Слышь… – срывается тот со своего мечта, и тут же садится назад.

– Здравствуйте, Валентин Ильич! – недружным хором приветствуем вошедшего учителя физики и математики. Среднего роста, крепкий, уже немолодой, в старящих его роговых очках, с намечающейся залысиной… и той уверенностью в себе, которая искупает любые недостатки внешности, делая их малозначимыми.

– Садитесь, – коротко велел он, открывая журнал и быстро сверяясь со списком присутствующих и внешним видом.

– Сразу – кто не готов и почему в этот раз? – суховато поинтересовался он, обведя класс острым взглядом.

– Колики у младшего, Валентин Ильич, – тут же ответил Сашка, – Учил, вроде знаю – но сам чувствую, что слабо, и не выспался, поплыть могу.

– Ясно, – кивнул педагог, мельком глянув на того, – ещё кто?

Призналось ещё несколько одноклассников, но судя по всему, Валентин Ильич не все причины счёл уважительными, и, устроив блиц-опрос, покачал головой и сделал пометки в журнале. Спорить, впрочем, с ним никто не стал – авторитет педагога в этом времени вполне весом, а в случае Валентина Ильича это ещё и авторитет фронтовика, прошедшего от границы до Москвы, а потом и обратно.

Медалей и орденов… достойно, и даже более чем. Да не юбилейных, а боевых! А ранений – ещё больше…

… и всё это – в войсках НКВД.

А там – и в прорыв бросали, и в тылах действующей армии – в качестве заградотрядов, и – исполнение приговоров…

Потом – Западная Украина и Литва, и только потом – демобилизация. Стройка… и вечерняя школа, завод… и вечерний ВУЗ.

Сложный человек. Неоднозначный. Но… интересный, не без этого.

В СССР вообще много такого – неоднозначного. Вот так вот если, со стороны, то… как его оценить?

Все шаблоны в голове рвутся, и нельзя даже сказать про время, которое было «другим», или про то, что нужно отпустить прошлое.

Время, оно и сейчас… недалеко ушло, и может, если надо, вернуться!

Да и прошлое… вот, ходят по улицам такие, как Валентин Ильич, готовые, если надо – снова! В безнадёжную атаку или приговоры исполнять – как Партия прикажет! Не задумываясь.

А по тем же улицам – власовцы бывшие. Лесные братья… и прочие – проигравшие, отсидевшие, искупившие… но далеко не всегда – смирившиеся!

В две тысячи двадцатых всё это было далёким прошлым, а сейчас оно – совсем недалёкое…

– Савелов! – голос учителя ожёг меня кипятком, – К уроку готов?

– Да, Валентин Ильич! – вскакиваю я, вытягиваясь в струнку. Сухой кивок в ответ, и следующие несколько минут меня гоняют по теме вдоль и поперёк, а потом – дополнительные вопросы.

– Садись! – и ни оценки в журнале, ни просто – оценки. Одна из тех мелочей, на которые невозможно реагировать однозначно.

Придирки? Антисемитизм? Весьма вероятно, ибо Валентин Ильич и «Дело врачей» успел застать, да и до этого «иудейский вопрос» в СССР, а тем более в органах, стоял достаточно остро.

Не могу сказать, что вовсе уж на ровном месте…

… но тема эта сложная, а у меня сейчас и возможности покопаться в архивах никакой, и – ломка мировоззрения под национальность, я сам понимаю – с перехлёстом иногда проходит.

Обыденные вещи – когда ты русский, и они же – когда ты еврей, это очень разная обыденность! Да и национальный вопрос, он в обе стороны работает.

Но спрашивает Валентин Ильич всегда по делу, предельно корректен в общении и весьма неплохо подмечает «узкие» места моих математических познаний. Так что расцениваю это как тренировку перед выпускными, и если повезёт – вступительными экзаменами.

А мимика и мелкая невербалка… да и чёрт с ними. Не самая большая проблема, на самом-то деле.

Наконец прозвенел звонок, учитель, собравшись и дав домашнее задание, вышел из класса, и одноклассники разом загомонили, как прорвало!

– Сучёныш! – прошипел Вадим, проходя мимо…

… и от подзатыльника я почти успел увернуться, но – хватило! Нокдаун, мать его… полноценный нокдаун!

– Вадим! – басовито рявкнул староста, заметив конфликт.

– Панков! – прозвучало возмущённое контральто Натальи, самой «взрослой» из наших женщин, и самой притом красивой, – Ты что творишь?!

… а я, с ещё гудящей головой и озлившийся так, что ещё чуть – и вовсе тормоза откажут, уже вскакиваю из-за парты, и, вкладывая вес всего тела, бью прошедшего мимо Вадима по почкам.

Краем глаза заметив мясистый кулак Вадимова приятеля, по широкой дуге несущийся к голове, пригибаюсь, чувствуя, как ерошат волосы костяшки, и бью коленом в солнечное сплетение, рванув за рубашку навстречу.

Секунда… две? Не знаю! Но, снова развернувшись к Вадиму, нелепо выгнувшемуся, с искажённым от боли лицом, и бью основанием ладони в затылок.

– С-сучёнышь?! – выплёвываю при ударе, – Маму мою?

… и уже не обращая внимания за сползающего по парте мужика, шагаю к третьему из этой компании. Но тот, отшатнувшись, запутался в ногах и упал на жопу…

– Стоять! – негромко рявкнул староста, останавливая даже не меня, а начавшийся хаос, – А ну тихо все! Не гомонить, я кому сказал!

– Наталья! – он уставился на женщину, – Знаешь, в каком классе его наставник?

– Ясно, – коротко ответила та, и только дверь хлопнула.

– Ты… – он уставился на меня, а я – в ответ… На меня эта «бычка» ещё в той жизни перестала действовать, классу к восьмому. Своеобразный у меня был класс, из серии «пацаны ваще ребята», и чуть не полкласса сразу после школу к «успеху» пошло, но «фортануло», как легко догадаться, не только лишь всем.

– С тобой я потом поговорю, – коротко пообещал староста, многозначительно, как он считает, нахмурив брови.

– Этих, – коротко показал он на побитых, – подхватили под руки, и на улицу! В школе ещё не хватало… Ну, пошли! Поговорим…

– Комсорг сраный! – выплёвывает Петрович, отодвинув меня за спину и хищно растопырившись всей фигурой, – Порядок в классе обеспечить не можешь, а туда же – цитатами, как козырями, швыряться! Заучить, оно и попка может, который дурак, а ты, сопля, делом докажи!

Иван повёл напрягшейся шеей, побагровел и шагнул было вперёд – не то для драки, не то для доходчивости выражений, которые нужно говорить непременно в лицо оппоненту, и чем ближе, тем лучше – желательно придерживая того за грудки.

– Ну? – подначил его Петрович, и хотя я не вижу его лица, но представить могу очень живо, и скорее всего – не ошибусь, – Давай, давай…

Выдохнув, староста усмехнулся и шагнул назад, не став ругаться. Не думаю, что он боится: не трус, да и габариты у них с Петровичем примерно одинаковые, разве что Иван несколько рыхловат, что с возрастом скажется и на фигуре, и на фактуре, и на здоровье.

Лет через десять из него выйдет этакая классическая расплывшаяся чугунина «маде ин Совок» с залысинами, язвой и геморроем, вросшая в начальственное кресло…

… если, разумеется, он не споткнётся в самом начале Пути!

А он жёстко нацелен на карьеру в партийных органах, и скорее всего – всё у него получиться!

Система уже подгнивает, и дети чиновников, за редким исключением, делают карьеру чиновников, но разумеется – сугубо за счёт собственных талантов. Всё, собственно, как всегда…

Социальные лифты пока работают, хотя уже – со скрипом. Но тем не менее – работают, и не могу не признать, много лучше, чем в моём времени.

К лозунгам уже относятся скорее скептически, а к некоторым и без «скорее», но карьерный рост, хотя бы на примере отдельных представителей народа, это то немногое, что не должно вызывать сомнений.

Хороший хозяйственник или инженер-производственник, обладающий при этом должной моральной гибкостью, ценится. Карьера для них не то чтобы обеспечена, но – возможна.

А есть – плакатные Герои, с правильными биографиями и желательно – внешностью. Не арийской, а той самой – чугуниевой, проглядывающей из самого нутра и ценящейся в структурах Партии.

Иван как раз из таких – бывший комсорг школы в родном колхозе и комсорг роты – в армии, грамоты за участие, социалистические соревнования, благодарности и поощрения за всё хорошее и против всего плохого. Наверное, если покопаться, можно найти открытку от нянечки из детского сада, в которой та хвалит Ванечку за умение ходить на горшок и кушать кашу.

Он прекрасно умеет говорить языком плакатным и народным, не замечать чего-то, чего замечать не полагается, и подмечать, а потом бичевать и клеймить любые мелочи, если так – Надо. Хороший ли из него получился бы политик в обычной европейской стране, я не знаю, а вот партийный деятель выйдет прямо-таки эталонный! Притом, как мне кажется, совершенно неважно, как именно будет называть Партия – КПСС или совсем даже наоборот…

… лишь бы она была Правящей.

Но последнее, разумеется, сугубо мои домыслы, а ещё – есть у меня странные мысли, что с биографией и происхождением у него не всё так гладко, как написано в анкетах. У меня и самого не всё так просто с анкетами и биографией, и здесь, в этом времени в этой… хм, национальности, вещи такого рода я привык улавливать по мельчайшим признакам, по косвенным данным, по оговоркам и вилянию взгляда.

А что там… вот честно, не знаю и понять не могу. Может, у него дедушка из наших, с интересной судьбой, репрессированный без права на реабилитацию. А может – всё наоборот, и у него папа – из пленных…

В СССР ни одно, ни второе, не является особой редкостью, но да… карьеру может попортить знатно! И такие, с пятном, обычно праведнее Папы Римского, по крайней мере – в вопросах идеологических.

– … пиздюка три долбоёба гнобят, а ты что, каждый раз в сторону смотрел? – продолжает отчитывать старосту Петрович.

Его ничуть не смущает, что… хм, пиздюк отоварил двоих взрослых мужиков, и что рост, да и телосложение, у нас в общем-то одинаковые. Вешу я, в силу возраста, поменьше, но не намного, и притом жилистый и поджарый. А Вадим – худой, длинноногий и длиннорукий, но при этом с отчётливым животиком, очень его не красящим.

– В самом деле! – поддакнул Валентиныч, крепко поддающий (но знающий свою норму!) токарь, самый возрастной в классе Петровича, воспринимающий школу скорее как клуб по интересам и хорошую компанию, – Не дело! Надо будет, мы нашему жидёнку сами ухи накрутим и лещей насыпем полную пазуху, но то – мы! Он, тля, наш жидёнок! Понял?!

– Точно! – загомонили мужики, дополняя друг друга, – И батя у него хоть и еврей, но наш, советский! Мужик! Ладони – во! Мозоля!

Глаза защипало… дурацкий возраст! Вот какого чёрта… а всё равно здорово, когда ты – свой!

Чёрт… до меня внезапно дошло и дурацкое умиление с щипание в глазах схлынуло, как и не было.

«– Свой-чужой, – мрачно констатирую я, вслушиваясь в свару, – проблема не в том, что взрослые до подростка доколупались и «строить» пытались – в меру своего скотского понимания. Петрович, Валентиныч и прочие авторитетные и возрастные мужики возмущены прежде всего тем, что какие-то (тля!) посторонние парни пытаются воспитывать их (!) жидёнка.

Они – право имеют, и бывает – пользуются, хотя палку, в общем-то, не перегибают. А какие-то, тля, посторонние, да ещё и сопляки, поперёд старших?! Крушение, тля, основ бытия!

А то, что я отоварил этих долбаков с Хлебозавода, так это нормально и правильно, и вообще – я ж с Трёхгорки, да с такими наставниками! Как иначе-то?»

1 1936–2020 – «Трёхгорная мануфактура имени Ф. Э. Дзержинского»
Продолжить чтение