Читать онлайн Юрьевская прорубь бесплатно

Юрьевская прорубь

«Когда душа с собой и с миром дружит…»

Если заходит разговор о далёком прошлом, людям нередко начинает казаться, что всё то, что случилось в давние времена, не просто растворилось в потоке времени, но и происходило как будто в другом измерении. И это можно объяснить, человеку комфортнее жить в настоящем, в котором всё представляется привычным и понятным. Но жизнь так устроена, что всё в ней неразрывно соединяется, поэтому, как заметил главный герой рассказа А. П. Чехова «Студент», «прошлое <…> связано с настоящим непрерывною цепью событий», и достаточно дотронуться до одного конца цепи, чтобы «дрогнул» другой.

Именно такие «цепи» составляют основу исторической прозы, которая давно стала неотъемлемой частью литературы. Но среди писателей, выбравших такую траекторию творческого пути, не так много тех, кто рассказывает о событиях минувшего детям, читателям, нередко даже более требовательным, чем взрослые. Один из таких художников слова – Юрий Петрович Вронский. Он известен как прекрасный переводчик, который познакомил читателя с произведениями поэтов и прозаиков из Норвегии, Дании, Германии, Чехии и других стран. Однажды Юрий Петрович даже стал своего рода «соавтором» Рэя Брэдбери: в переводную версию его «Марсианских хроник» было включено стихотворение Дж. Байрона в переводе Вронского. И что удивительно: этот стихотворный перевод, как космический объект, отделился от текста-корабля и отправился в собственное путешествие в литературном пространстве.

И это было не случайно. Вронский, как никто другой, «чувствовал» чужой текст. В то же время, будучи одарённым человеком, он постоянно расширял свой кругозор, совершенствовался в профессиональной сфере, не ограничивая себя только какой-то темой или художественной формой. Например, посещая семинар детских поэтов и писателей, которым руководил один из самых известных детских авторов Борис Заходер, Вронский создавал произведения не только для детей, но и для взрослых.

Особое место в творчестве писателя занимала именно историческая проза для детей. Для своих произведений Вронский выбрал определение «баллада». Как и в балладах, в основе его художественных текстов лежат легендарные события, однако от поэтической формы автор отказывается, его «баллады» больше напоминают повести. Создавая их, он использовал самый разнообразный материал (фольклорные источники, летописные сведения, данные археологических раскопок, научную литературу и т. д.). Факты истории представали отражёнными в зеркале настоящего, прошлое оживало, и возникал загадочный и колоритный образ Древней Руси.

Например, в «Сказе о Нове-городе» изображён важный период в истории Новгородского княжества, рассказывается о судьбе новгородской «вольницы», а в дилогии «Странствия Кукши за тридевять морей» автор повествует о судьбе мальчика Кукши, попавшего в плен к викингам и прошедшего через множество испытаний. Слово «странствия» в названии появилось не случайно. Вронский очень любил путешествовать и объехал значительную часть нашей страны. Сюжет произведения был столь увлекателен, что привлёк внимание кинематографистов. Так родилась советско-норвежская экранизация, названная «И на камнях растут деревья».

Если история Кукши знакомит нас с событиями, происходившими в дохристианской Руси, то книга «Юрьевская прорубь» посвящена более позднему историческому периоду. Действие происходит в 1472 г. в городе Юрьеве (в настоящее время Тарту) на территории современной Эстонии. Перед читателем разворачивается картина жизни средневекового многонационального города с его противоречиями и бытовыми реалиями, обнажая драматизм человеческих взаимоотношений. Но на фоне вражды, лжи, ненависти и подлости показана дружба двух мальчиков: немца Мартина и русского Николки, изображённых автором с большой симпатией. Нравственная чистота и искренность их отношений противостоят дурным проявлениям человеческой натуры, с которыми им приходится сталкиваться. Но никакие испытания не могут уничтожить свет добра в человеческой душе. Вронский стремится показать читателю те духовные опоры, которые формируют личность: вера, верность, нравственная ответственность за свои поступки. Именно эти качества раскрываются в героях повести в момент трагического выбора, поэтому память о них бессмертна. В одном из переводов Вронского есть строки:

  • Когда душа с собой и с миром дружит…
  • И этот мир хорош, и ты хорош…

В повести «Юрьевская прорубь», несмотря на трагизм изображённых событий, воплощена мысль о победе добра над злом, света над тьмой, о бессмертии души и осмысленности бытия.

Е. Ю. Зубарева,кандидат филологических наук

Вступление

Простёрли руки свои на тех, которые с ними в мире, нарушили союз свой. Сильно толкнули меня, чтобы я упал; но Господь поддержал меня. Господь за меня, не устрашусь: что сделает мне человек? Вот врата Господа; праведные войдут в них. Дорога в очах Господних смерть святых Его!

(Из псалмов 54, 115, 117).
Рис.1 Юрьевская прорубь

То, о чём я собираюсь рассказать вам, произошло в 1471–1472 годах, в Юрьеве Ливонском, или Дерпте, как называли этот город в ту пору. Теперь он называется Тарту.

С незапамятных времён здесь жили эсты, нынешние эстонцы. Русские звали их чуди́нами, оттого и озеро, раскинувшееся на границе эстонских и русских земель, называется Чудски́м.

В центре Тарту возвышаются два холма. На одном из них видны величественные развалины древней Домской церкви, холм этот называют Домской горой. Другой холм пуст. Давным-давно, много веков тому назад, на нём росла священная дубрава бога Та́ара, в которого веровали предки эстонцев. В роще находился жертвенный камень, посвящённый богу песни Ванему́йне. Камень этот, круглый, с двумя углублениями, и теперь можно увидеть в парке, что на Домской горе.

В 1030 году сюда пришёл с войском великий русский князь Ярослав, по прозвищу Мудрый. На холме, где была священная роща, он построил крепость и назвал её Юрьевом, по своему христианскому имени. Совсем недавно произошло Крещение Руси, и у многих русских было два имени: одно языческое, другое христианское. Так возник город Юрьев.

Минуло без ма́ла двести лет, и в 1223 году явились немецкие рыцари-крестоносцы с силой несметной и осадили город. В Юрьеве в то время князем был доблестный Вя́чко. Храбро бился он с пришельцами. В войске его было двести русских, остальные чудины. Но держались они друг за друга, как братья. Рыцари предложили Вячку с русскими воинами выйти из города и спасти свою жизнь, а чудинов оставить рыцарям на расправу. Однако Вячко и прочие русские гордо отказались. Они рассудили, что лучше им погибнуть вместе с чудскими братьями, нежели спастись одним.

Когда рыцари, в конце концов, ворвались в крепость, они перебили всех русских воинов, лишь одного пощадили – суздальца, посадили его на быстрого коня и велели скакать на Русь, дабы устрашить своих соплеменников рассказом о поражении Вячко.

На месте разрушенной русской крепости был построен замок епископа, ставшего отныне властителем этого края. Из Германии начали прибывать торговцы и ремесленники, которые селились у подножия холмов, под защитой рыцарей епископа и мощных городских стен. Так Юрьев превратился в немецкий Дерпт.

Но в городе постоянно оставалась слобода, населённая русскими. Называлась она Русский конец. Жители слободы никогда не порывали связи с остальной Русской землёй и считали её своей истинной родиной.

Рис.2 Юрьевская прорубь

Глава первая

В доме Трясоголова

Рис.3 Юрьевская прорубь

Лето близилось к концу, однако дни стояли знойные, не хуже чем в июне. Жара проникла даже в толстостенный каменный дом немецкого купца Гео́рга Фекингу́зена, где всегда бывало сумеречно и прохладно. Давно уже не топили никаких печей, кроме кухонного очага, но обитатели дома изнывали. От духоты кружилась голова, а окон не отворяли, чтоб не налетели мухи. Мух меж тем было видимо-невидимо: они роились над столом, садились то на лоб, то на нос, падали в тарелку, непременно сразу по две, а иные с нескончаемым жужжаньем бились на окнах, навевая дремоту.

После обеда все разбрелись кто куда – кто вниз, в лавку, кто наверх, в спальни. Старый купец отправился вздремнуть в самое прохладное место дома – в подвал, расположенный под лавкой. Там помещался склад товаров и винный погреб. В столовой остался только Ма́ртин, внук купца. Дедушка, как обычно, усадил его после обеда за Священное Писание, ибо считал, что нет ничего полезнее, нежели чтение этой книги.

Положив на стол огромную толстую Библию с позолоченными застёжками, Мартин раскрыл её в том месте, где лежала шёлковая узорчатая закладка. Читать ему приходилось стоя, потому что сидя он утыкался в книгу носом. Дедушка велел Мартину выучить наизусть целый псалом.

«Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…»

Мартин поймал муху, задумчиво оторвал ей голову, тяжело вздохнул и снова углубился в чтение.

«И будет он как дерево, посаженное при потоках вод…»

Мальчику померещился шелест листьев, и он с тоской поглядел в окно, на небо, перечёркнутое множеством свинцовых переплётов. Небо пылало, как бледно-голубое пламя. На замшелой черепичной крыше дома, стоявшего напротив, весело суетились дикие голуби. И Мартин подумал о том, что на свете есть Русский конец, Николкина голубятня, река, луг, а он должен сидеть здесь, в этом мрачном доме, и читать непонятную, бесконечную книгу, которой не одолеешь и за сто лет.

Ещё совсем недавно Мартин и Николка даже не подозревали о существовании друг друга. Мартин родился и вырос в знаменитом торговом городе Любеке, а сюда, в Дерпт, или Юрьев, как его называют русские, приехал лишь в этом году. Здесь всё не так, как было в Любеке. Дом дедушки, у которого он теперь живёт, во много раз богаче, чем их любекский дом. Зато жить здесь тоскливо.

Родителей у Мартина нет. Отец осенью прошлого года утонул вместе с кораблём, вёзшим товары из Нарвы. А мать заболела от горя и, проболев недолгое время, умерла. Мартин знал, что ещё до его рождения отец поссорился с дедушкой и уехал в Любек. Там он служил приказчиком у богатого купца. Отец и погиб, везя его товары. Мать стала чахнуть, лицо её пожелтело, вокруг глаз появились тёмные коричневые круги. Когда она перестала вставать, их кормили добрые люди. В последние дни мать беззвучно плакала, глядя на Мартина, сидевшего у её постели, и говорила, как это хорошо, что она умирает, – дедушка позаботится о внуке, а она была бы только помехой. Умерла она в тот самый день, когда пришло письмо от дедушки, в котором он писал, что забирает внука к себе, а «эта», как он называл невестку, пусть делает, что ей угодно.

Мартину казалось, будто он когда-то где-то слышал разговор о том, что дедушка не разрешал своему сыну жениться на матери Мартина, потому что она «ненемка» – так называли ливонские немцы местных жительниц, – а ещё потому, что ничего хорошего не получается, если служанка из какого-нибудь дома становится в этом доме хозяйкой.

Дедушка был весьма уважаемый в городе человек – один из городских старейшин, представитель старинного купеческого рода Фекингузенов, – однако за глаза его обычно называли Трясоголовом. Прозвище это он получил лет десять тому назад. С того дня как он выгнал из дому непокорного сына, на которого раньше возлагал все надежды, у него стала почти постоянно трястись голова, и никакой лекарь уже не смог его от этого избавить.

Сперва у Мартина в Дерпте не было друзей. Немецкие мальчишки, жившие в той же части города, что и он, не желали иметь с ним дела, потому что его мать была эстонка.

Первое время они ограничивались тем, что, завидев его вдалеке, кидали в него гнилой брюквой и выкрикивали оскорбления. Раз Мартин слышал, как один из мальчишек сказал:

– Перестань! Если он пожалуется Трясоголову, с нас шкуру спустят.

Действительно, пожалуйся Мартин дедушке – мальчишек взгрели бы. Но дедушки своего он боялся ещё больше, чем мальчишек. И они, словно чувствуя это, становились раз от разу наглее. Они тоже были сыновья и внуки бюргеров – купцов или богатых ремесленников, у них было в обычае хвастаться друг перед другом богатством своих родителей и благородством происхождения. А несколько мальчишек презирали всех остальных, потому что перед фамилиями их родителей стояло словечко «фон». Это словечко означало, что они дворянского происхождения.

Как-то раз один из этих «фонов», желая повеселить приятелей, оседлал Мартина, обхватив его руками за шею, и стал кричать и погонять его, как будто сидит на лошади:

– Но! Поехали, кляча несчастная!

Рис.4 Юрьевская прорубь

Один мальчишка крикнул:

– Отпусти его! Он задохнётся!

Другой возразил:

– Ничего ему не сделается! А если и сдохнет – невелик убыток!

Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы один из глумившихся над Мартином не подставил ему ножку. Мартин упал, но вместе с ним упал и сидевший на нём мучитель. При этом мучитель расквасил нос. Брызгая кровью и задыхаясь от ярости, он бросился на того, кто подставил Мартину ножку.

Мартин не стал дожидаться, кто из них окажется победителем в этой схватке. Он вскочил и пустился наутёк.

А был ещё такой случай. Один из мальчишек, остановив его на улице, стал забавляться, давая ему пощёчины то правой рукой, то левой. Бил он не очень сильно, но Мартин не стерпел унижения и дал ему в ухо. Тогда остальные кинулись бить Мартина. На этот раз он так рассвирепел, что, несмотря на робкий нрав и непривычку к драке, успел съездить по морде двоим или троим, прежде чем его сбили с ног.

Мартин возненавидел ту часть города, в которой жил, и уходил бродить туда, где его никто не знал. Но однажды и вдали от дома он всё-таки повстречался со своими мучителями. Он увидел мальчишек издалека и быстро зашагал прочь, полагая, что они его не заметили. Но вот мимо него пролетел камень, следом ещё один, и ещё. Тогда Мартин побежал. За ним с гиканьем и свистом помчались мальчишки. Скоро Мартин оказался в незнакомом месте, непохожем на остальной город. Он увидел обширное бревенчатое строение без окон и дверей – Русский торговый двор, как он узнал впоследствии, – и побежал вокруг него, надеясь обмануть преследователей. Но они угадали его намерение. Когда он выскочил с другой стороны, собираясь припуститься обратно, он наткнулся на троих мальчишек. Они захохотали отвратительным глумливым хохотом. Мартин оглянулся кругом, как загнанный зверёныш. Бежать было некуда. Впереди эти трое, сзади приближается топот остальных преследователей. Возле единственного проулка, в который можно было бы юркнуть, стоит мальчишка с луком в руках и стрелой, положенной на тетиву. И в душе Мартина вдруг вспыхнула такая злоба, какой он ещё никогда не испытывал. Он бросился вперёд к троим хохочущим мальчишкам и с разбегу ударил самого большого. Тот упал. Вместо того чтобы задать тягу, воспользовавшись замешательством врагов, Мартин неожиданно для самого себя ударил другого, потом третьего. Тем временем подоспели остальные и ринулись на него. Мартин оказался у стены. Ему разбили губу, и он чувствовал во рту неприятный солоноватый вкус крови. Но это было уже не важно. Мартин сделал открытие. Оказывается, если стоять спиной к стене, которая мешает врагам зайти сзади, можно держаться одному против нескольких. И как только возле него появлялась одна из этих ненавистных рож, он бил по ней кулаком.

Накануне того дня Николка изготовил себе лук из вересины, которая давно уже сушилась у него на голубятне. Всё было сделано как следует. На тетиву Николка украл у отца воловью жилу. Берестяной колчан, красиво прошитый берестяным же лыком, был наполнен длинными оперёнными стрелами. Никаких особых наконечников Николка на свои стрелы не надевал – просто обжёг на огне для пущей крепости заострённые концы. На другой день он пошёл к Торговому двору охотиться на ворон. Здесь он увидел, как несколько немецких мальчишек напали на одного и как этот один, вместо того чтобы удрать, когда представился удобный миг, вступил в бой со всей оравой. Николку всегда подмывало вмешаться, если он видел, как несколько человек нападают на одного, а тут он был к тому же взволнован отчаянной храбростью незнакомого мальчишки.

Николка натянул лук до отказа, и стрела, предназначенная для вороны на князьке [1] крыши, полетела в толпу дерущихся. Раздался пронзительный вопль. Стрела отскочила от ягодицы одного из мальчишек и упала в пыль. Следующему пришлось хуже. Когда он побежал, вопя чуть не на весь Юрьев, стрела болталась у него в спине. Николка в третий раз зарядил лук и выстрелил. Снова послышался крик, и вся орава бросилась наутёк. Вдогонку бегущим полетела ещё одна стрела…

– Ты чей? – спросил Николка незнакомца.

Тот ответил по-немецки, что не понимает: Мартин тогда не знал ещё ни слова по-русски. Николка заговорил с ним по-немецки – он вырос в Юрьеве и знал ненецкий язык не хуже, чем родной.

Так они познакомились.

Пострадавшие бюргерские сынки пожаловались родителям. Те, в свою очередь, потребовали от Николкиного отца, серебреника [2] Варфоломея Платонова, чтобы стрелок был наказан. Отец сломал Николкин лук, хорошенько отмочил в ушате с водой пучок розог и выпорол Николку так, что он не мог после того сидеть целую неделю. При этом отец внушал, что никогда не следует встревать не в своё дело.

Для Мартина этот случай имел более счастливый исход: преследователи наконец оставили его в покое.

Приходя к Николке, Мартин приносил сахар – невиданную в семье Платоновых роскошь. Мартину хотелось чем-нибудь скрасить жизнь своего друга, с которым так жестоко обошлись. Впрочем, он скоро убедился, сколь мало огорчают Николку такие вещи, как порка. И на отца он ничуть не обижался. Чего ж, мол, обижаться, коли встрял не в своё дело! Ведь сказано: не встревай! Николка объяснил, что Мартин боится розги только потому, что его ни разу не пороли. Сам он, не имея возможности сидеть после порки, преспокойно лежал на животе, грыз кусок сахара и рассказывал сказки и разные смешные или страшные случаи.

Мартин отвернулся от окна и попытался читать дальше.

«Не так нечестивые; но они – как прах, возметаемый ветром…»

Тут ему вспомнилось, как перед грозой ветер вдруг подхватывает дорожную пыль, завивает её белым крутящимся столбом и быстро-быстро гонит по дороге, а потом – раз! – и пыльный столб исчез, как будто ничего и не было.

Мартину до смерти захотелось свободы. Дедушка любит говорить, что свобода – это мешок, набитый золотом. Однако у Мартина о ней своё представление. Свобода – это ветер, облака, птицы… и дорожная пыль. И пойти в Русский конец к Николке – тоже свобода. Конечно, чем дольше он не возвращается домой, тем сильнее его мучает страх розги, но свобода от этого кажется только слаще!

Поглядев ещё раз в окно, Мартин закрыл книгу, подошёл к двери и прислушался, не поднимается ли кто-нибудь по лестнице. Скрипучие деревянные ступени молчали. Мартин подошёл к огромному тёмному буфету. Ему показалось, что где-то наверху хлопнула дверь. Он затаил дыхание, но не услышал ничего, кроме стука собственного сердца.

Отворив дверцу буфета, Мартин торопливо сунул за пазуху несколько кусков сахару и тихонько прикрыл дверцу. По лестнице он спустился своим способом, так, что скрипучая старая лестница ни разу не скрипнула. Способ состоял в том, чтобы, держась за перила, идти не по ступеням, а по боковой плахе, в которую они врезаны. Ни в прихожей, ни на крыльце он никого не встретил.

Рис.5 Юрьевская прорубь

Глава вторая

В городе Юрьеве

Рис.6 Юрьевская прорубь

Дедушкин дом стоял на углу двух улиц, Ивановской и Лавочной, неподалёку от подножия холма, на котором возвышался замок Дерптского епископа, властителя здешнего края. Замок был окутан зловещей тайной. Говорили, что за два с лишним века его существования в нём было замучено бесчисленное множество людей. Мартин не мог смотреть без робости на эти угрюмые стены и башни.

Сейчас ему, правда, замок виден не был. Он шагал по тесной Ивановской улице, с которой можно было увидеть только небо, если задрать голову. Вдоль улицы вплотную друг к другу стояли каменные амбары, мастерские и дома с узкими фасадами и высокими фронтонами. Окна в домах шли в два яруса, если не считать маленьких окошек, украшавших фронтоны.

Солнце освещало только верхние окна. Внизу царил душный сумрак. Пахло перекисшей капустой, тухлой рыбой и гнилыми яблоками – горожане выплёскивали помои из окон прямо на улицу. Кое-где в воздухе плавала особенно тошнотворная сладковатая вонь выгребных ям. Среди гниющих отбросов копошились дети городской бедноты. Иногда попадались высокие тощие свиньи, которые бродили где хотели. Мартин слышал, что свиньи в городе нередко пожирают детей.

Рис.7 Юрьевская прорубь

Он миновал ратушу, которая стояла на площади, застроенной длинными каменными зданиями – торговыми рядами. Это место называлось Большой рынок. Здесь два раза в год, весной и зимой, бывала ярмарка. Каждая ярмарка длилась три недели, и в это время здесь можно было увидеть и местных купцов, и псковичей с новгородцами, и купцов из Нарвы, Ревеля [3], Риги и из более дальних городов – Гданьска, Ростока, Любека и бог знает откуда.

Пройдя ещё немного, Мартин оказался на перекрёстке, с которого был хорошо виден Домский собор. Стоял он на большом холме, и холм этот назывался Домской горой. Собор был огромен и великолепен; два его высоких стройных шпиля были словно из кружева. А издалека эти шпили казались иглами, вонзёнными в небо. В городе Юрьеве не было ничего выше их.

Собор, как и замок, всегда приковывал внимание Мартина – о соборе тоже ходили зловещие и загадочные слухи.

По мере того как Мартин уходил всё дальше от дедушкиного дома, его всё сильнее охватывало чувство свободы. Его так и подмывало запеть или побежать вприпрыжку.

Наконец он увидел маленькую церковь – куда меньше Домского собора! – белую, с куполом, покрытым деревянной чешуёй. Это был православный Никольский храм, отсюда начинался Русский конец.

Босоногая женщина в заношенном сарафане доставала воду из колодца. Колодезный журавль скрипел, будто настоящий живой журавль на болоте. Возле колодца голые ребятишки вымазывались грязью и осыпали самих себя и друг друга горячей белой пылью.

А вот и изба Платоновых с двумя крохотными окошками на улицу, с бревенчатым забором и калиткой. За забором, в глубине, виднеется хлев с множеством голубей на крыше – там, на чердаке хлева, Николкина голубятня.

Николки дома не оказалось, и Мартин помчался к Омо́вже [4].

Рис.8 Юрьевская прорубь

Глава третья

На Омовже

Рис.9 Юрьевская прорубь

Николка сидел в лодке с удочкой у противоположного берега. Не клевало, словно и рыбу разморило от сегодняшней духоты. Николке надоело смотреть на неподвижный поплавок, и от скуки он озирался по сторонам.

Отсюда был виден весь Юрьев. За прибрежным лугом, на котором паслась скотина горожан, тянулась светло-серая городская стена с толстыми башнями. В каждой из башен зияли ворота. Из-за стены выглядывали черепичные крыши и церковные шпили, а за ними возвышались два зелёных холма. На одном стоял епископов замок, на другом – Домский собор.

У подножия городской стены виднелись кузницы, литейные и гончарные мастерские. Там же, возле Русских ворот, была кузница Николкиного отца. В самом городе не разрешалось заниматься никакими ремёслами, связанными с огнём, из-за опасности пожаров.

Николка увидел бегущего со стороны Русских ворот мальчишку. Он узнал Мартина и повеселел. С первого дня их знакомства он почувствовал к этому «бедному богачу» дружеское расположение, смешанное с жалостью, и стал относиться к нему как старший к младшему, хотя они были ровесники. Николка смотал удочку и быстро поплыл к своему берегу.

Покатавшись на лодке, мальчики стали купаться. Они грелись на солнце, били слепней, вскакивали и носились друг за другом, кидаясь травой и землёй. Потом, грязные, снова прыгали в воду.

А всё вокруг пребывало в оцепенении. Воздух был горяч и недвижен. По белёсому знойному небу не плыло ни облачка. Коровы и те перестали бродить по лугу и улеглись в тени ольшаника или ракиты.

Тут и там, поодиночке и скопом, замерли овцы, и казалось, будто луг усеян множеством валунов.

Мало-помалу угомонились и мальчики. На них тоже напала лень, и они развалились на траве.

За рекой над полем звенела, то поднимаясь, то опускаясь, бесконечная песня невидимого жаворонка.

Вверх по реке на вёслах прошла стройная ладья. Безжизненно висевший парус колыхался в лад весельным взмахам.

Николка долго глядел вслед уплывающей ладье.

– В дальные страны охота! – сказал он наконец.

– В какие? – спросил Мартин.

– В заморские: в Индию, в Эфиопию, в Тапробану [5], в Сину… А больше всего хочется в Индию. Вот где чудеса-то!

– Чудеса? – лениво переспросил Мартин.

– Ага. Народу там видимо-невидимо! И никто из тамошних земцев на нас не похож. Вовсе не такие, как мы.

Рис.10 Юрьевская прорубь

– А какие же?

– Разные. В одном краю рогатые, в другом – трёхногие, а иные девяти сажен [6] росту, зовутся великаны. Есть четырёхрукие, есть шестирукие…

– Господи! И они тоже люди?

– А кто ж? Да это ещё что! Там в одной земле такой народ живёт: верх кошачий, а низ человечий. А есть земля, где у людей и рты и глаза – на груди! Есть с птичьими головами, с собачьими, а у иных ноги с копытами.

– Неужто правда?

– Истинная правда! Вот те крест! – И Николка перекрестился. – А какие там звери! Первым делом, конечно, слон. Ростом он будет – если сложить наших сто быков, а то и поболе. Только сам-то похож не на быка, а на свинью. А нос у него длинный-предлинный! Он этим носом своим, как рукою, хватает всё, что ему надо. Захочет – и в мешок и в корзину залезет!.. – Видя удивление Мартина, Николка продолжал рассказывать с ещё большим воодушевлением: – Потом верблюд. Вроде лошади, только горбатый. Может год не пить, не есть: у него в горбах всего запасено. А то ещё – крокодил. Этого словом и не описать. Про него одно могу сказать – весьма лютый зверь! Если плюнет, к примеру, на дерево, дерево в сей же час огнём сгорит!

Мартин слушал, широко раскрыв глаза, а Николка продолжал:

– Есть в том царстве петухи, на которых люди верхом ездят. Есть птица великан – на пятнадцати дубах гнездо себе вьёт. Ещё птица Феникс: свивает гнездо, как только народится молодой месяц; потом берёт огня от солнца и сама зажигает своё гнездо! Ну и, конечно, тут же сгорает. А в том пепле зарождается червь, обрастает перьями и – глядь! – та же самая птица снова явилась! Птица Феникс более всех прочих, а живёт пятьсот лет!

Много ещё чудесного рассказывал Николка о далёком Индийском царстве, а закончил свой рассказ так:

– И нету в той земле ни татя [7], ни разбойника, ни завистлива человека, потому что та земля полна всякого богатства!

Мартин долго молчал, размышляя о прекрасной далёкой Индии, наконец спросил:

– Откуда про эту землю известно? Там разве бывал кто?

– А как же! – с жаром отозвался Николка. – Конечно, бывали люди – вот хоть греческий купец Козьма Индикоплов! [8] Ему и прозвище такое дали – Индикоплов, потому что он в Индию плавал!

– А ты откуда про всё это знаешь?

– Да я же к батюшке отцу Исидору хожу учиться грамоте! Это наш священник. Он нам, ученикам, всё рассказывает, про что в книгах написано. Книг у него – видимо-невидимо!

Мартин с содроганием вспомнил невыученный псалом и возможные розги, но постарался отогнать от себя эти мысли.

– Неужто на свете есть такие чудесные книги? – тихо промолвил он.

– А как же! – отозвался Николка. – Этот Козьма Индикоплов всю землю объехал и всё, что видел, в книге описал. Эх, мне бы корабль, отправился бы и я в те земли! И тебя бы с собой взял! Ты бы поплыл со мной?

Мартин благодарно кивнул, и Николка продолжал мечтать:

– И захватили бы мы с собой моих голубей, моих сизых гонцов. И как приплыли в какую землю – сейчас голубя с вестью домой! Так, мол, и так. Приплыли в землю, где люди с собачьими головами. Мартин стал дразнить их, и один тамошний земец укусил его за ногу!..

Мартин, вздохнув, сказал:

– Да!.. Только где взять корабль!

Время от времени со стороны города доносился глухой отдалённый грохот, как будто где-то сбрасывают с телеги пустые бочки.

Вдруг по недвижной, точно уснувшей поверхности реки прошла полоса ряби, и зашумела, низко пригибаясь к земле, прибрежная трава. На мальчиков пахнуло сыростью и холодом, как из погреба.

– Смотри, какая туча! – закричал Мартин.

Из-за города быстро надвигалась иссиня-чёрная туча. Серая городская стена теперь казалась белой. Тучу расколола молния, и было похоже на трещину в печи, сквозь которую виден огонь. Через мгновение послышался треск, словно разодрали полотно.

Мальчики вскочили и натянули рубахи. У Мартина были ещё башмаки, но он не стал обуваться, а схватил их, и оба что есть духу помчались к дороге.

Налетел порыв ветра, и на дороге возник белый крутящийся столб пыли. Он понёсся им навстречу, но за несколько шагов до них вдруг рассыпался, будто его и не было.

Упали в пыль первые капли, и то тут, то там на дороге появились маленькие дымки, словно в пыль падали не дождинки, а капли расплавленного свинца. Послышалось шуршание, оно стало нарастать и скоро перешло в сплошной шум. На мальчиков обрушился ливень.

То и дело вспыхивали молнии, и почти одновременно раздавался оглушительный треск, от которого всё сжималось в груди и в животе.

Мальчики добежали до Русской башни и укрылись под сводом ворот. И вовремя, потому что начался град. Полчища крупных градин скакали по дороге как бесноватые, и через несколько мгновений дорога стала белой. Некоторые градины залетали в проём ворот, прыгали здесь по сухой земле и, уже совершенно неопасные, подкатывались к ногам. Николке и Мартину оставалось только радоваться, глядя из укрытия на неистовство стихии. Время от времени они что-нибудь отрывисто кричали, и каменный свод отзывался их же голосами. Они всегда так делали, проходя через городские ворота.

Но мальчики были мокрые, а по проёму гулял сквозной ветер. Скоро им стало холодно, и они, не дожидаясь, когда кончится дождь, едва только перестал сыпать град, припустились к Николкиному дому, благо он был недалеко.

Рис.11 Юрьевская прорубь

Глава четвёртая

Трифон Аристов

Рис.12 Юрьевская прорубь

Убранство в доме Платоновых было самое простое, чтобы не сказать бедное: стол под образами, лавки, кованый сундук, возле печи ещё один стол, небольшой, для готовки, а над ним полка с глиняной, деревянной и медной посудой. Ничто в доме не напоминало, что его хозяин создаёт для храмов божьих и для жилищ знатных людей великолепные украшения из серебра и золота.

У Платоновых был гость – старинный приятель Варфоломея псковско́й купец Трифон Аристов. Варфоломей и Трифон сидели за столом. Возле них на лавке стоял бочонок с пивом, из которого они время от времени черпали деревянными ковшами.

В другом углу избы Николкина мать чинила рубаху. На полу перед большим комком воска, не обращая ни на кого внимания, сидел Саввушка, трехлетний Николкин брат. Он был поглощён своим любимым делом – лепил из воска собак, лошадок, голубей и кошек.

Николка с Мартином лежали на печи, высунув головы из-под занавески.

По Трифону было заметно, что он уже давно начал утолять жажду: у него было красное лоснящееся лицо и осоловелый взгляд. Он рассказывал:

– Ну, думаем, пришёл наш последний час. Бросили мы вёсла, легли на дно – лежим молимся. А ветер в снастях стонет-завывает, сердце рвёт, будто мы уже покойники. Посудина моя скрипит, того и гляди, развалится. С каждой новой волной думаю: теперь конец. А сам лежу по горло в воде и – веришь, Варфоломей? – плачу. Да, лежу и, как дитя, плачу…

Трифон зачерпнул из бочонка и выпил. Это был плечистый мужчина с короткой чёрной бородой. На нём была чистая белая рубаха с чёрно-золотой вышивкой у ворота, схваченная в стане жгутом, тоже из чёрной и золотой пряжи.

Николка попробовал представить себе Трифона плачущим и не смог. Мальчик кривил лицо, думал о жалостном, сам чуть не расплакался, но лицо Трифона в воображении его оставалось медно-красным, лоснящимся и сонным от хмеля.

Меж тем Трифон продолжал свой рассказ:

– Да… Лежу и плачу. Вспомнил обиды, какие причинил жене своей безответной, безропотной… Вспомнил малых своих детушек – тоже и перед ними я оказался не безгрешен!.. Вспомнил, кого когда обмерил-обвесил. Кого словом неласковым ушиб, кого – кулаком, а кого – кистенём… Да… Много в жизни было всякого, Варфоломей! Больше, конечно, просто кулаком. Вот этим!

И он поднял крепко стиснутый пудовый кулак и поднёс его близко к глазам, отчего глаза его немного скосились к носу и лицо приняло как бы недоумевающее выражение. Разжав пальцы и уронив ладонь на стол, он продолжал:

– Всех вспомнил. И помолился я в сердце своём: Никола-угодник, смилуйся! Как же мне умирать, не заслужив перед людьми великие вины свои? С какими глазами предстану я перед Спасителем нашим и перед Матерью его Пречистой, заступницей нашей?.. Да… А сам плачу. Вдруг меня словно кто толкнул и посветлело будто. Поднял я голову и – веришь, Варфоломей? – вижу: идёт к нашему судну Никола-угодник. Да… Совсем такой, как на иконе. Волосы и бородка курчавая белеют, что пена морская. Облачения не подбирает – не боится, значит, полы замочить. Идёт себе по волнам, как по горочкам. Да…

Рис.13 Юрьевская прорубь

Слушатели затаили дыхание. В это время избу потряс сильный удар грома. Все перекрестились. Трифон сказал:

– Вот и Илья-пророк подтверждает, что всё так и было! Ведь сам себе не верю порой, Варфоломей! Да… Ступил он на корму, весь светлый, как бы серебряный. Гляжу: а полы-то и правда не замочил! И говорит он мне: «Трифон! Что это вы вёсла побросали и лежите вповалку, как мешки с солью?» А я отвечаю: «Отчаялись мы, Никола-угодник, настал, дескать, наш последний час – лежим, Богу молимся!» А он мне и говорит: «Ну-ка, говорит, беритесь за вёсла! Кто сам себе помогает, тому и Бог помогает! А молиться за вас буду я». Ну мне, сам понимаешь, два раза повторять не надо. Он молиться начал, а я кричу работникам: «А ну, ребята, навались!» И сам первый схватился за весло. А их тоже уговаривать не надо. Встрепенулись мои молодцы, навалились! Тут вроде и буря помаленьку стихать стала, и вой в снастях уже не такой заупокойный. Глядь – а на корме никого нет! Посмотрел на нос – тоже нет! Взглянул на своих ребят – работают что есть мочи, ничего не примечают… Тут-то я и дал обет: коли прибуду живой и невредимый в Юрьев, закажу Варфоломею лампаду серебряную, чтобы к празднику, к Николину дню, зажглась она в храме, пред его, Николы-угодника, образом. Да…

Трифон с Варфоломеем зачерпнули ещё по ковшу и выпили. Голос Трифона становился всё громче. Он кричал:

– Верю, Варфоломей! Сделаешь! Верю! Но сделай, чтобы моя лампада не хуже была, чем в Колывани [9], в тамошнем Никольском храме! Бывал в Колывани, видал? То-то! А за деньгами я не постою! Вот задаток!

И он бросил на стол горсть гульденов. Серебряные монеты засияли на тёмном некрашеном столе, точно маленькие луны. Один гульден покатился по столу, со звоном спрыгнул на лавку, с лавки – на пол и докатился до Саввушки. Саввушка поднял гульден, некоторое время рассматривал изображённого на нём бородатого человека, а потом снова положил монету на пол.

Мальчики утратили интерес к разговору захмелевших мужчин, опустили занавеску и оказались одни в тёплой уютной темноте, словно отгороженные от всего остального мира. Они начали шептаться.