Читать онлайн Кофе для Яны бесплатно

Кофе для Яны

Я открыла окно. Теплый ветер простужено плакал.

На сиреневом небе сгущалась дождливая мгла.

А горящий костер над горой огневого заката

Вдалеке распластал два своих красно-рыжих крыла.

Звезды дружно попрятались в облачном мареве ночи.

Им сегодня так трудно судьбу предсказать для меня.

Я еще не решила. Я думаю. Я, между прочим,

Все решаю сама. И предсказывать буду сама.

Что предсказывать? Как? Я одна. Я сейчас на распутьи.

Даже звезды трусливо попрятались где-то и ждут.

А вокруг не советчики даже, а грозные судьи.

Ненароком не только осудят, еще проклянут.

Я, конечно, сгущаю. С чего бы? Кому интересно?

Я себе не хозяйка, не то, чтобы грозной судьбе.

Знаю – будет непросто, что скажут другие – мне тоже известно.

Но я сделала выбор, и он меня манит к тебе.

2012 Ольга Томашевская (Sun Cat)

Глава 1 Решение

Сегодня жаркий день. Такой жаркий, что хочется распластаться на траве до полного изнеможения конечностей и ощущать на коже обжигающие волны солнечного безумия, раскинуть руки и впитывать в себя это тепло, которое испепеляет, иссушает, истончает кожу, наполняет тебя и опорожняет всю энергию без остатка. Хочется.

Настолько хочется, что становится очень приятно просто хотеть, и хочется хотеть еще и еще. А еще – испытывать свой предел. Вот сейчас, прямо сейчас, встать, и пойти навстречу этим своим желаниям. Таким простым, и от того еще более желанным. Прямо в этом офисе – душном и бездушном. Встать. Оглядеться. «девочки, я обедать!» И исчезнуть. Кто хватится? Вот сейчас встану и скажу. Еще секунду. Набрать дыхания. Улыбочка. Нет, ее не надо. Просто. Набрать дыхания. Нет. Не могу. Если только и правда обедать.

Никуда ведь не пойду. Буду сидеть, слегка раскачиваясь на стуле и сосредоточенно рисовать пальцем уличной пылью на подоконнике. И вдыхать жаркий аромат проходящего лета через щель между шторой и окном, через которую можно любоваться тоненькой веточкой плакучей березы и тихо завидовать ей. Она такая красивая. Такая легкая. Беззаботная. Слушает пение птиц и питается энергией солнца. И радует. За это ей спасибо.

На прошлой неделе горели торфяники. Горели плотно, жарко, душно – так, что весь город, безразлично вдыхая терпкий знакомый запах, качал головой и причитал. Некоторые даже ходили в медицинских масках, создавая ощущение полного понимания ситуации и контроля над ней. Это смешно. И страшно. Когда горят торфяники, невозможно это контролировать, невозможно отрешиться от этого, не думать. Можно только вдыхать масляный дымный запах и делать вид, что ты тоже озабочен ситуацией. Что может быть проще, если от тебя уж точно ничего не зависит?

В эти моменты, когда ощущаешь себя частицей потока, персонажем массовки, чтобы не потерять себя, важно иметь хотя бы иллюзию того, что ты можешь что-то решать.

Вот сегодня именно такой день, когда очень хочется что-то решить.

Что-то глобальное. Например, развестись. Или уволиться. И снять все деньги со счета – какие накоплены за последний год – и уехать одной куда-нибудь, где очень круто и дорого, и, возможно, незачем, – вот что-то такое судьбоносное.

И настолько захотелось что-то такое сделать, что хоть плачь, хоть визжи, и ощущение потерянного времени, возможностей, да что говорить – всей жизни, – накрыло с головой Янино жаждущее действий и эмоций маленькое женское существо – что нельзя было просто от него отмахнуться.

Решение пришло само собой, очень женское и настоящее, полное подмены понятий и смысла – подстригусь!

С детства носившая косу, что называется, «в пол», и такие же тяжелые устаревшие принципы морали, задиравшая нос кверху поэтому поводу, чтобы поменьше заглядываться и завидовать людям с более легкими представлениями о жизни, такой была всегда Яна. Такой чувствовала себя. Или хотела казаться. А еще – высшее экономическое образование с легким налетом пренебрежения ко всему экономическому, с красным дипломом, который лежит себе в коробке где-то в шкафу. Его единственное предназначение – поставить точку для родителей, что они довели свою дочь до какой-то финишной прямой, после которой можно о ней больше не заботиться.

Хотя об этом, наверное, не очень интересно всем знать. Хочется чего-то менее банального.

И вот Яна, с небанальной фразой «я обедать», выходит из офиса. Да, вот так вот, посреди дня. И идет. И никто не увязался.

Ноги несут ее прямо по Пушкарской улице в соседний двор, где несколько дней назад появился салон со странным названием «Грива». Так как Яна, все же, не совсем была готова к переменам, она внутренне загадала для себя – если на двери будет колокольчик, который известит сотрудников о ее присутствии, значит, переменам быть. Не будет колокольчика – ознакомлюсь с ценами для вида и пойду восвояси. Так вот загадала, так решила. И внутренне очень надеялась, что не будет там никакого колокольчика.

Вывеска «Гривы» была несколько тяжеловата для куцей двери, которая вела внутрь. Всей кожей головы Яна чувствовала привычную тяжесть волос, коса оттягивала назад, словно бы просила – не надо, пойдем дальше, что ты тут забыла, с детства не была, поздно и начинать. Яна прямо-таки слышала ее мольбу, и сама внутренне взмолилась – пусть там не будет колокольчика… Все-таки мы одно целое и должны быть заодно. Зажмурившись, сосчитать до пяти, потянуть тяжелую дверь на себя. Колокольчик. Такой свежий и чистый звон, наполнивший мысли смыслом – переменам быть, да! Коса обреченно расслабилась и потяжелела. Яна вошла в помещение.

Зал не отличался помпезностью, но был одновременно уютен и элегантен, – высокие зеркала в пол в стильных рамах, аккуратные молочного цвета кресла и относительный порядок на рабочем месте мастера – обстановка немного сняла тревогу.

Одиноко процокав каблуками к стойке администратора, Яна решила не звать никого и спокойно ознакомиться с перечнем услуг. Для храбрости, так сказать. В большой папке с красивыми картинками вариантов было немного, – стрижка, окраска, укладка, но она внимательно вчитывалась в строки, впитывая в себя новый мир своих будущих образов.

Ее отвлек удивленный возглас девушки, вышедшей, видимо, из подсобки. Несомненно, они были знакомы, но очень давно не виделись. Словно мираж из детства, предо глазами Яны предстала Ирка – одноклассница из средней школы, которая сразу ее узнала.

– Яна?

– Ирка! Иронька!!!

Так странно. Иронька когда-то была ее одноклассницей. Это было словно в какой-то прошлой жизни, где все было хорошо, даже если и было плохо. И люди из такой прошлой жизни обычно особенно нас радуют.

Иронька была маленького роста, худенькая, но всегда была такая милая, такая звонкая, такая открыто-настоящая, что назвать ее Ирой было банально, Иркой – грубовато. Все вокруг, как сговорившись, окрестили ее Иронькой, что ей несомненно подходило. Они не дружили и не общались особенно никогда, но почему-то именно она сейчас оказалась именно тем человеком, которого Яна безумно рада была видеть. Очень неожиданно для себя. Ей захотелось подскочить к ней, обнять, рассказать все-все, что накопилось в душе за последние годы. Похвастаться достижениями, поведать о неудачах… Почему ей? Ну вот такое у нее настроение сегодня. Так сильно захотелось, что на глаза навернулись слезы от понимания того, что так точно делать не нужно.

– Подстрижешь? – спросила Яна и постаралась улыбнуться.

Иронька понимающе посмотрела на Яну, очень внимательно оглядела тяжеленную косу, гордость всей жизни, с сомнением покачала головой. Почему-то вопросительно посмотрела на Яну, но слова не шли. Она вздохнула тяжело, словно бы сама прощалась с эдаким богатством, ободряюще улыбнулась и ответила

– Конечно, дорогая. Не жалко? -дежурный вопрос.

– Жалко. Режь скорее, пока не передумала!

– Тогда садись! Наступило время перемен!

Несколько решительных движений за ее спиной, неприятный режущий звук, и Яна лишилась тяжелой косы, что сопровождала ее с детства. Ощущение непонятной легкости накрыло Яну, словно невесомость. Голова была как одуванчик, пушистый и воздушный, хотелось взлететь, Яне показалось, что теперь она легка как перышко и может прыгать, петь, и мыслям стало как будто бы очень ясно и свежо от этих ощущений.

– На, держи на память, – протянула ей отстриженную косу Иронька. Она предусмотрительно перетянула ее сверху резинкой, и теперь коса лежала у Яны на коленях, как змея, свернувшаяся в кольцо. Яна осторожно погладила пальцем холодный гладкий бок того, что некогда было ее частью.. «что в ней такого красивого?» – вдруг шевельнулось в голове. Затылку вдруг стало как-то холодно и неуютно.

– Забери, – сказала Яна. К чему она мне?

– Оставь. Мне не надо. А ты оставь. Сувенир из прошлого, – ответила Иронька и как-то загадочно улыбнулась, приподняв бровь, что Яне стало не по себе.

Они свернули косу и спрятали в пакет, и Иронька начала свою магию. Она аккуратно разделила волосы на пряди, ее пальцы двигались легко и ловко, закручивая мокрые локоны в смешные ощипанные жгуты и закрепляя их какими-то железными заколками. Яна завороженно смотрела в зеркало и не понимала, что из этого получится, напоминая себе мокрую курицу, сбежавшую из птичника, смешную и несуразную. Мокрые волосы, отчесанные набок и заколотые на макушке, получили форму гребешка, а острый нос, которого она всегда немного стеснялась, словно бы еще более заострился. Словом, она уже пожалела о содеянном, но покорно молчала. Ведь вернуть назад уже, конечно, ничего было нельзя.

Они разговаривали обо всяких глупостях, почему-то обходя важные вопросы – обсудили, какие стрижки в моде, пора ли, зачем и как закрашивать седину, вспоминали некоторых давних знакомых, о которых никто из них толком ничего и не знал, вспомнили Викторию Викторовну – элегантную учительницу музыки, пожилую, милую пианистку, так ничему не научившую их разгильдяйский класс за год, но самую нежную и приветливую. Вспомнили, как мальчишки курили под партой на уроке химии и как врывались перед физкультурой в женскую раздевалку. Это отвлекло Яну от грустных мыслей о навсегда потерянных красивых волосах и мыслей «о, что я наделала»

Пальцы Ирки, тем временем, неуловимо быстрыми волшебными движениями, как маленькие птички, вились вокруг Яниного затылка. Истинная магия случилась, когда она взяла в руки фен и начала укладывать волосы. Растрепанная ощипанная голова запышнела, загордилась, стала приподниматься над худенькими плечами и вдруг приобрела удивительно симпатичные пропорции. Неожиданно симпатичные. Яна раньше и не догадывалась, насколько ей не идет коса. Знаете, ведь когда у тебя волосы до попы, и все детство тебе все только и твердили вокруг – не смей подстригать!!! – само по себе это вроде и богатство, и, наверное, очень мило это где-то в спальне распустить и завернуться, как в кокон. Но факт остается фактом, что на улицу, кроме как с косой не выйдешь. Ну, или с несколькими вариантами кос, которые надо долго и нудно плести.

Теперь она увидела, что и нос у нее не такой уж длинный, и щеки не такие большие, а глаза на фоне аккуратной каштановой челки очень даже завлекательно блестят.

– Иронька, ты волшебница, – пробормотала Яна, вглядываясь в себя новую, – это же просто магия какая-то.

– Да не. Это просто фокус, – улыбнулась она довольно.

– Что? Нет. Фокус – это обман. А тут где обман?

– Знаешь, – улыбаясь, ответила она, – Мы, парикмахеры, наверное, самые большие обманщики в мире. Когда человеку хочется перемен, он идет к нам. И мы даем ему иллюзию перемен. И он уходит, довольный, хотя, по сути, ничего ведь не изменилось в его жизни. Такой вот фокус. Но главное, что все знают, что это обман, поэтому все по-честному.

Яна открыла было рот, чтобы возразить или согласиться, но только и смогла, что вздохнуть. От обиды и осознания того, что она впервые по-настоящему понравилась себе в зеркале после 30, у Яны опять выступили почему-то слезы. Это не были тяжелые слезы грусти или чего-то там – просто увлажнились глаза от переполнивших ее чувств. Это действительно была очень важная перемена в Янином мироощущении.

– Не расстраивайся. Перемены – они ведь внутри тебя. Раз ты здесь, значит, готова к ним. Сюда приходят либо за стабильностью, либо за переменами. Так что жди!

– Иронька, ну разве я могу расстраиваться? Я в шоке! Я смотрю в зеркало и словно бы там не я. Какая-то принцесса. Так бывает?

–Ты – красавица! И, кстати, всегда была ей, просто стеснялась этого почему-то. И коса твоя сама по себе хороша. Но тебе она не идет, вот и все.

Яна молчала. Какая ерунда. Она всегда гордилась своими волосами. Просто считала себя некрасивой, а волосы были ее единственным украшением. Так говорила ей мама, любовно расчесывая перед школой непослушные кудрявые локоны, что для женщины волосы главное украшение, а кто говорит другое, просто завидует. И вообще все завидуют, потому что ни у кого такого нет.

Какое это сейчас имеет значение? Почему ей должны завидовать? Почему ради этого надо делать то, что не хочется? Почему она чувствует себя виноватой за то, что отрезала волосы? Яна выросла и давно сама принимает решения, но предательский родительский голос из детства назидательно приказывал слушаться заповедей, которые повторяла мама, провожая в школу. Это было как ритуал – Они с мамой вставали, умывались, завтракали, после чего начиналось ежеутреннее мучение по расчесыванию, заплетанию, сопровождавшееся спокойным разговором с мамой. Говорила всегда мама, Яна слушала вполуха, иногда кивала и поддакивала. Не потому, что соглашалась, а просто спорить с ней было чревато – слишком много возражений роилось в Яниной голове, и выложить их все было бы просто неуместно, ведь чем быстрее мама закончит, тем скорее можно убежать из этой душной комнаты с резными позолоченными цветами на изголовье кровати. Мама говорила, упрекала, давала советы, с кем дружить и как учиться, словно бы вплетая нити фраз Яне в локоны, откуда они как змеи должны были забраться ей в голову и поселиться там. Пару раз Яна пыталась спорить, но это дорого ей обошлось – услышав возражения, мама рассердилась, а потом долго плакала, видимо, Янины взгляды на жизнь шли вразрез с маминым пониманием добра и зла. Будучи девочкой умненькой, Яна решила, что возражать нет смысла. И затихла на пару лет. После чего, набравшись наглости, настояла на том, что прическу в 14 лет она себе будет делать сама.

До этого мама придумывала какие-то замысловатые конструкции на ее голове, сейчас это каждый день была простая коса, которую было легко заплести и необязательно расплетать на ночь. И вроде немного полегче стало, но через какое-то время выяснилось, что мамины заповеди будто бы вплелись в косу, и стали основой теперь уже ее собственной жизни.

Яна достала косу из пакета и положила себе на колени. Ей вдруг подумалось, что теперь все эти правила, такие правильные и нужные, так заботливо вплетенные ей в волосы, там и остались, в этой косе, и лежат теперь у нее на коленях красивым кольцом, и чувство легкости и свободы переполнило ее вдруг. И благодарности к Ироньке. А более того – к самой себе, за свою смелось и порыв.

– Ирочка, ты лучший парикмахер на свете! – пролепетала Яна в эмоциональном порыве выразить свою благодарность. – А вообще давай еще встретимся, ты просто не представляешь, как я тебе рада, – и это было искренне, Яна сама не понимала почему, ей стал так важен именно этот человек сейчас. Так глупо было просто уйти.

Ира хотела отшутиться, – типа да, обязательно встретимся как-нибудь, – но вдруг, внимательно посмотрев на Яну, поняла, что это не было дежурной фразой забывших друг друга одноклассников.

– Ты знаешь, а я как раз сама хотела предложить. А ты опередила. Давай завтра выпьем кофе в каком-нибудь хорошем месте. Выбери сама, где тебе удобно. Ты в этом районе живешь?

– Выбери ты. Где тебе нравится. А я живу тут, по соседству, где, собственно, всегда и жила.

– Ну отлично, знаешь где «Пряности»?

Яна замотала головой. У нее не было обыкновения сидеть где-то с друзьями пить кофе. Да и друзей-то, собственно, не было, была одна подруга, Маринка, жившая в большом собственном доме за городом, а муж тоже не являлся любителем подобных посиделок. Соответственно, всякие подобные места она даже не замечала, как некурящий человек не замечает табачных лавок, а городской житель не видит магазинов для огорода и сада, будто и нет их совсем. Все мы видим только то, что ищем сами.

– Ну как! – глаза у Ирки расширились от удивления, – новая кофейня, там обалденные пирожные, – недешёвые, правда, но того стоят. И очень вкусные чаи, если любишь, тебе очень должно понравиться. Или ты кофеман?

Яна неопределенно пожала плечами. Она не знала, является ли кофеманом. На работе был кофе нескафе и чай липтон в пакетиках, который можно было заваривать и пить только в определенном месте, в коморке под названием «комната отдыха». Там вечно толпились коллеги, о чем-то оживленно болтали, громко смеялись, вспоминали о смешном на корпоративах, рассказывали о детях, путешествиях и хобби. В путешествия она не ездила, детей у нее не было, а на корпоративы не ходила. И хобби у нее не было никакого. Поддержать разговор с коллегами она не могла, поэтому комната отдыха превратилась для нее в комнату «напряжения», где было скучно и одиноко, где все были друг другу друзья, а она случайным прохожим, занимающим стул.

– Ну давай, пойдем туда, там действительно здорово, и очень уютно! Там диванчики и птичьи клетки везде висят с птичками, они такие классные! – при слове «птички» Иронька так блаженно улыбнулась, что отказаться пойти в это волшебное место было бы уже просто неприлично.

– Конечно, давай! – ответила Яна. Она почувствовала большое облегчение от того, что все так складывается, ей показалось, что эта чашка чая с девочкой из прошлого и птичками может стать каким-то поворотом в жизни, и почему-то загорелась надежда что, возможно, наконец-то начнется нормальная жизнь, где будут кафе, друзья, а может быть даже хобби.

Девчонки обменялись телефонами, обнялись, как подруги. От Иркиных волос так приятно пахло какими-то духами, и вообще, она была вся такая ухоженная, худенькая, что Яне захотелось всегда быть такой как она, ухоженной, улыбчивой, вкусно пахнущей.

Глава 2 Герман

Небрежно запихнув пакет с косой в сумку, Яна пошла обратно на работу. Готовиться к переменам.

К чему и зачем? Не знаю. Просто вот пошла и все. Путь обратно в офис был короток и приятен. Люди улыбались, а Яна зачем-то смотрела им в глаза и улыбалась в ответ. Раньше она так никогда не делала. Вообще считала смотреть людям в глаза чем-то неприличным, интимным – так можно только со своими, близкими, а сегодня вот осмелилась, и ничего же страшного, они просто смотрели и улыбались, и это было так здорово и смело, и ново, и вдохновляюще, что захотелось сделать что-то еще удивительно сумасшедшее и прямо-таки распутное, что стало самой как-то страшно от этих мыслей. Само даже осознание от того, что в голову лезут такие мысли, дарило ощущение счастья и полноты жизни. Странный островок спокойствия зародился в ее душе. Еще вчера, казалось, каждое слово, каждое действие на виду, и ты стоишь на какой-то арене, где все на тебя смотрят и оценивают каждый твой шаг. И нет права на ошибку.

А сейчас появилось такое странное чувство защищенности, и фальши этой арены, словно бы откуда-то пришло знание – а кому какое дело? И легкость в голове перекинулась на все остальные части тела, и стало все вокруг вдруг хорошо и мило. Она почувствовала себя той самой березовой веточкой, легкой, воздушной, летней, и в этот момент легкий ветерок донес до нее неповторимый аромат свежесваренного кофе. Это было так вкусно, не то, чтобы необычно, но так особенно, что ей захотелось приобщиться к тем людям, для которых это привычка, это нормально – зайти в кофейню и съесть пирожное, пусть не каждый день. Она оглянулась и увидела справа от себя вывеску над дверью, где красивыми крупными буквами было написано «Cofe-break», а еще чуть ниже – «маленькое счастье, которое ты можешь себе позволить!»

А ведь и правда могу, – подумала Яна и посмотрела на часы. Обеденный перерыв на работе, конечно, закончился. Сказать по правде, его и не было никогда, положенный час заменили просто разрешением выйти поесть. Это приветствовалось делать как можно быстрее, причем желательно в той самой «комнате отдыха». В крайнем случае – в столовой за углом. Больше получаса Яна никогда не отсутствовала. А тут – прошло почти полтора. Ни разу за 6 лет она не позволяла себе отлучаться так надолго. Ей казалось, что работа ее так важна, что стоит ей задержаться на 10 минут, отлаженная офисная система просто рухнет. А тут даже никто не звонит, будто и не заметили, что ее нет.

Где полтора часа, там и два, – крамольно подумала Яна, и уверенно открыла дверь заведения.

На нее пахнуло тысячей восхитительных запахов – кофе, корицы, свежей выпечки, и еще чего-то очень знакомого из детства, неопознанного. Вспомнив, что пообедать она так и не успела, Яна взяла пирог с рыбой, кофе, круассан с шоколадом и какое-то удивительной красоты пирожное. Это все стоило раза в три дороже привычного обеда и раза в два больше, чем она могла себе позволить, но она и так сегодня позволила себе невозможное, что в сравнении с этим значат пара пирожных? Симпатичный бармен заинтересованно улыбнулся ей, и опять новое чувство накрыло ее и заставило приветливо улыбнуться ему, глядя прямо в глаза. На нагрудном кармане висела табличка «Сергей», и она, прочитав, заговорщически улыбнулась ему еще раз, – узнав имя человека, становишься ближе к нему, он перестает быть незнакомцем.

Неужели она флиртовала?

Яна села за маленький столик в углу, устроилась поудобнее и приготовилась наслаждаться. Но в этот момент из сумки предательски зазвонил мобильник. На звонок она установила в свое время одну из своих любимых песен, но сейчас не была ей рада. Внутри все сжалось, радостное настроение ухнуло в пропасть, несъеденный пирог отчаянно перестал быть соблазнительным. Наверняка ее хватились на работе. Что придумать? В голову не лезли мысли, что придумать, какая причина может быть у такой неоправданно затянутой отлучки. Война? Землетрясение? Ограбили, сбила машина? О, нет. Вина накрыла ее с головой, на секунду ей захотелось вернуть все назад. Мгновенно пришло еще одно ужасное понимание – она не сможет ничего придумать, ведь когда она придет на работу, ВСЕ увидят, что она ходила стричься! Она чуть не заплакала, а предательский мобильник все никак не нашаривался в бездонной сумке. А ведь не подойти нельзя, ни за что!

Наконец дрожащие пальцы нащупали в сумке холодный вибрирующий смартфон, который тут же был извлечен из недр. Что? Это не с работы. Это звонила единственная Янина подруга Марина.

Яну накрыло одновременно облегчение и досада. Облегчение – что неприятный разговор с начальством отложен, досада что не удастся насладиться уже ни кофе, ни пирожным, не подойти было выше ее сил. Во-первых, Марина была действительно ее единственной подругой. В прямом смысле. Других не было вообще. Обидеть Марину было то же самое, что обидеть саму себя, это было важно тем более потому, что та находилась в состоянии развода с мужем, который то уходил к любовнице, то приходил, то снова забирал часть вещей, потом снова возвращался за какими-то тапками, оставался на неделю и уходил снова. Это продолжалось уже несколько месяцев, Марина страдала без него, и еще больше страдала с ним, часто плакала и все время советовалась с Яной, что же делать. Что делать, было и без Яны понятно, но для обеих слово развод было каким-то стыдным, оно означало личную неудачу и признание неправильности собственной жизни. Успех – это стабильность. И обе сходились на том, что семью надо стараться сохранить. Это было выматывающе для всех, а Яне иногда казалось, что Марина начинает наслаждаться ролью обманутой жены, такой жертвы, которую обидели и теперь всем надо ее неистово жалеть, слушать, помогать. У Марины с Пашей был семилетний сын. Марина истерила, заставляла истерить сына, звать папу назад, она требовала помощь, говорила, что не справляется – Паша жертвенно приходил помогать, а потом снова уходил в другой дом, и иногда Яне казалось, что все к этому привыкли и такая стабильность Маринке даже нравится.

Маринка требовала, просто взывала о помощи. А Яна не могла понять, чем тут можно помочь, поэтому молча выслушивала и сокрушенно соглашалась со всем.

Досада заключалась в том, что разговор, возможно, планировался долгий, как обычно, отклонить или не ответить на вызов было чревато серьезной обидой, поэтому, внутренне сжавшись, Яна приготовилась слушать.

Марина плакала.

– Яна, привет, ну я звоню, что ты так долго подходишь? На работе? – и, не расслышав невнятное «угу», продолжала, – Представляешь, он опять ушел. Сказал, что хватит с него.

– Марин, ну он же столько раз уходил-приходил, и придет еще раз.

– Да, понятно что придет, но мне невыносимо уже, что он с ней постоянно, а пока эту неделю жил с нами, – запрется в туалете, или курить выйдет, так на час-полтора, и строчит ей смс-ки, в вк постоянно, – я ему сказала что ты раз с нами, так будь с нами, а ты как ненормальный куда-то все время уходишь, а он огрызается, ни одного слова хорошего мне не сказал. Я ему и ужин, и белье чистое, и маникюр новый сделала, – ну за что мне это?

– А когда ушел?

– Да вот только что, в обед с работы приехал специально, сумку собрал и уехал.

– Сумку? То есть не все вещи забрал?

– Да нет конечно, я бы и не отдала, он знает, там куртки дорогие, мы вместе покупали, я ему дарила, мне оно надо, чтобы вещи, которые я с любовью покупала, у всякой дряни в шкафу пылились? Пусть попробует только забрать!

– Ну, значит, вернется. Не плачь.

– Ну как же? Яна, что делать? Подскажи, что делать? Я в ужасе просто, как вот так вот можно, она страшная, глупая, в инсте вчера знаешь такую фигню напостила, и улыбается улыбочкой своей идиотской крысиной, смотреть противно. И сейчас вон новый сториз – сердечки, цветочки, ноги свои кривые на песочке сфоткала и радуется. Фу.

– Зачем ты все это смотришь?

– Ну а как не смотреть? Должна же я знать, что у них там происходит.

– Вот узнаешь, а потом плачешь, расстраиваешься. Она ему надоест скоро, ты же знаешь, мужики любят новизну, а его любимое мясо она потушить не сможет. И он вернется к тебе.

– Ага, есть это мясо. И мои нервы.

– Ну ты же хочешь этого.

– Я уже не знаю, чего хочу. Возможно, хочу, чтобы меня просто оставили в покое. И хочу нормальной жизни для себя и ребенка своего. А у ребенка должен быть отец, это нормально, так должно быть, а он, скотина, не понимает, чего лишает сына.

Такой разговор продолжался еще минут 10. Яна выслушивала знакомые фразы подруги, старалась проникнуться ситуацией, сосредоточиться на проблеме и дать действительно дельный совет. Как сделать, чтобы он вернулся и не уходил больше. Но было во всем этом что-то неправильное, и Яна словно бы впервые почти поймала эту неправильность. Но она, как мокрый мышиный хвост, ускользала. Ей показалось, что, если она ее найдет, поймает, ухватит, все встанет на место, придут в голову нужные слова и они все выйдут из этого замкнутого круга – и Марина, и Пашка, и Ленька, и она сама. Особенно жалко было Леньку. Он должен был пойти в школу через месяц, а это такой важный этап. Сосредоточиться бы Марине на нем, так нет! Он начал бояться чужих, и было непонятно, как он там вообще сможет прижиться, в большом новом недружелюбном коллективе, с такими проблемами в голове и дома. И Яна уже ужасно устала от всей этой ситуации, которая застыла как студень с каким-то дьявольским варевом вперемежку.

Наверное, на какой-то момент она как будто даже перестала слушать Марину, потому что все ее фразы, всхлипы – это было так неважно, а важно было ее состояние, которое исправить можно было только какими-то правильными словами, которые не находились, но словно бы уже подбирались. Эти слова уже пришли, но пока были какими-то неясными образами, очертаниями мысли, смеющимися над ней – а ну, догони! В этот момент Яна заметила, что за соседним столиком сидит мужчина и смотрит на нее внимательно, открыто, заинтересованно. Перед ним стоял раскрытый ноутбук и чашка кофе, одет он был очень стильно и дорого, весь был какой-то ухоженный, чистый, отглаженный, и словно бы даже гипнотизировал ее взглядом. Поймав ее взгляд, он не смутился, не отвел глаза, а понимающе поднял бровь, будто бы с одобрением удивленно кивнул.

– Але, Ян, ну что, ты не слушаешь меня, да? Я, наверное, надоела тебе со своими проблемами уже. Звонками своими. А вот что мне делать еще? Наверное, зря я тебе позвонила.

– Ну что ты, нет, я просто думаю, чем тебе помочь.

– Я же говорю тебе, давай попросим Сашу взломать ее страницу и напишем от ее имени Пашке чтобы он уходил.

– Серьезно? Ну ты же знаешь, Саша не будет этого делать, я даже не знаю, как я бы ему это сформулировала даже.

– Это же твой муж, ты что, мужа попросить не можешь? Я подруга же тебе, или нет уже?

– Ну конечно подруга, конечно, но я правда не могу его попросить, он сейчас так занят своим этим проектом, что и по домашним делам я его не отвлекаю.

– Ну сравнила свои проблемы, спасибо. Ну вот что еще, придумай!

– Я правда не знаю, но мне не кажется, что это хорошая мысль. Это уже переходит какие-то границы.

– А они, разве не переходят границы? Должна я как-то действовать, я не могу просто спокойно сидеть и смотреть как она рушит нашу семью!

В Яниной голове опять начали появляться какие-то очертания мыслей о том, что было бы правильно и неправильно. Обычно мыслей было много, и они смешивались в непонятную кашу, но тут они словно бы разбежались и те, правильные, снова появились на пороге. Они выстроились в ряд и Яна четко поняла, что единственное что подруге было бы правильно сделать – послать подальше своего блудного мужа, и забыть о нем, но Марина является человеком, который эту ситуацию и накаляет, и возобновляет, и вдохновляет в каком-то смысле своей суетой, и заставляет всех нервничать и участвовать, делая при этом Яну центром и отдушиной всех своих переживаний. Ее просто поразило, как это может и должно стать просто для всех, и как просто это понимание пришло и показалось таким стройным и простым, а главное самым безболезненным. Все неприятные нюансы и последствия такого выхода меркли перед тем кошмаром, в котором жили все трое (или четверо?), варились и бились головой то о невидимую стену, то друг об друга. Рано или поздно чья-то голова может не выдержать. Она в секунду поняла всю ситуацию, словно бы сама разрулила. Но озвучить такое Марине означало навсегда лишиться ее дружбы.

Странный мужчина все еще смотрел на нее как-то удивленно и внимательно. Яне стало неловко и мысль оборвалась.

– Але! Что ты там молчишь опять? Я не вовремя, да? Тебе некогда сейчас?

Яна подумала, что было бы уместным начать разговор с этого вопроса.

– Прости, Марин, да, сейчас надо бежать. Давай попробуем созвониться через час?

– Ты забудешь. Ты всегда забываешь, – с обидой всхлипывала Марина

И правда. Яна всегда забывала перезвонить. И не потому, что разговор не был важен. Даже если был важен, и очень, в ее голове он уже будто бы состоялся, даже если поговорить не удалось, и в голове не держалось лишних два часа то, что надо перезвонить еще раз.

– Марина, ну я не забуду.

Мужчина перестал смотреть на Яну, а сосредоточился на экране ноутбука.

– Мариночка, ну не плачь, но мне правда не очень удобно, постарайся успокоиться, выпей чего-нибудь, просто подумай, чего ты хочешь, вот просто чего ты хочешь, к чему прийти из всего этого, и мы вечером обсудим.

Странный мужчина опять посмотрел на Яну и снова поднял бровь. Она больше не боялась его, она знала, что скажет Марине вечером. От этого стало и тревожно, и спокойно. А может и не скажет. Может, и звонить не станет.

– Хорошо. Я поняла, что ты меня все равно не слушаешь, – обиделась Марина, – не буду тебе мешать. Пока.

Трубка была повешена, Марина нажала отбой, не дождавшись ответного пока. Это означало, что разговор о муже откладывается на несколько дней и теперь Яна будет виновата в том, что она и плохая подруга, и не умеет слушать, и что может быть важнее…

Яна вдруг заплакала. Сегодня был первый хороший день в ее жизни за последние полгода. Она тоже несчастна, и ей тоже есть, о чем пореветь подруге в трубку. Но ведь та не дает ей и рта раскрыть. По сравнению с ее бедой все вокруг меркнет, Яна прекрасно понимает это, но ведь невозможно постоянно зацикливаться на беде, наслаждаться ей, ища виноватых. Теперь вот она обиделась на Яну и не простит ее, пока та не признает себя виноватой, попросит прощения. За что? На работе точно теперь будут проблемы, до конца рабочего дня осталось меньше часа, идти туда уже будет просто неприлично, да и нет сил придумывать отговорки что да почему. Раз ее не хватились, значит, просто не заметили ее отсутствия. Почему-то это ей показалось совсем обидным, и слезы полились еще.

В этот момент она заметила легкое движение сбоку от себя и даже не сразу поняла, что странный мужчина, смотревший на нее так пристально, садится за ее столик. Ее это и удивило, и возмутило, и немного обрадовало, она собралась с мыслями, чтобы попросит его удалиться, как он очень мягко и как будто нежно, но настойчиво сказал

– Я сяду, вы разрешите? Извините, если помешал, но я не мог не подойти.

У него были очень пронзительно светлые голубые глаза, красивого цвета, холодные, спокойные, такие светлые, что она даже перестала плакать, вглядываясь в них. И от удивления, и от того, что ей очень хотелось смотреть на эти глаза, вглядываясь не в их красоту, а в необычность.

– Вы меня простите, что я вот так вторгаюсь за ваш столик. Мне просто показалось, что вам нужна помощь.

– Мне?

– Да, разве нет?

– Какую помощь вы хотите мне оказать? – Яна постаралась сказать это как можно строже, поигрывая обручальным кольцом, но вышло как-то странно-угрожающе и как будто немного весело.

Яна уже начала жалеть, что улыбалась всем подряд, и вот так непринужденно смотрела на этого мужчину. Что ему нужно? Ей стало страшно и немного не по себе.

– Ну просто вы плакали, и я подумал, что вам не помешает поддержка. Возможно, вам надо с кем-то поделиться чем-то неприятным, или приятным, просто поговорить, близкие вас не слушают или вы не хотите их расстраивать, а меня вы не знаете, возможно, больше не увидите, значит, можете со мной поделиться, облегчить свои тяготы. У меня как раз есть немного свободного времени, и я был бы рад быть полезным такой прекрасной девушке. Мне почему-то кажется, что вы всем помогаете, и эту помощь все с радостью принимают, а взамен ничего?

– Да нет, я с подругой просто разговаривала, у нее очень сложный период в жизни, и она на эмоциях делает всякие глупости. И пытается меня вовлечь, обижается.

– Наверное, она просто привыкла, что вы ее поддерживаете и помогаете, даже когда она не права?

– Ну конечно, поддерживаю и помогаю, мы же с ней подруги, зачем иначе все это, если не поддерживать?

– И в глупостях поддерживаете?

– Я не знаю. Наверное, поддерживала. Но раньше это была ерунда, и мне надо было просто на словах ей сказать, что она молодец, а он подлец. А теперь она жаждет действий, от меня, а я не готова. И обижается.

– Наверное, она привыкла полагаться на ваше мнение во всем, а ваше мнение всегда совпадало с ее. И она привыкла, кто что бы она не сделала, вы поддерживаете, значит, все правильно? Вот признайтесь, вы ведь часто думали – ну что за ерунду она творит, ну зачем это.

– И такое бывало

– А почему вы на этот раз не хотите поддержать?

– Не то, чтобы не хочу. Просто я уже устала от всей этой ситуации. И еще, потому что слова это одно, сказать можно все что угодно. А вмешиваться в чужой конфликт я не хочу. Не хочу участвовать.

– Но дело ведь не в этом. Вы, обсуждая с ней это все, уже вмешиваетесь, и своей поддержкой, получается, одобряете любую глупость.

– Наверное, вы не поняли. Обычно речь шла о прическе, переезде, вопросах быта, отпуска. Зачем я буду ей навязывать свое мнение, раз она все решила?

– Наверняка и там были глупости. А вы, как человек для нее авторитетный, соглашаетесь, что вот так вот можно делать. И получается, что зачет все же ставите вы!

– Боже, какая ответственность, – полушутя возразила Яна, – мне такой не перенести. Зачем мне это?

– Ну вот, вы то хотите помочь, то боитесь ответственности. Тут ведь вашей ответственности не будет. Она за свою жизнь сама решения принимает, правда? Просто вы ей покажете другую дорогу, – например, она хочет поехать в Крым, а вы ей предложите Турцию, например. Или Италию. Может, ей и в голову не приходит больше ничего, кроме Крыма.

– Вы психолог? – засмеялась Яна, – или экстрасенс?

– Не то чтобы. Я просто умею чувствовать людей. Почему вы спросили? Она ездила в Крым?

– Да вот именно, два года назад она именно хотела поехать в Крым в отпуск, я ей сказала, что это прекрасная идея, мне даже в голову не пришло подумать о вариантах! И ведь она именно спрашивала у меня, хотела, и спрашивала совета. А я не хотела навязывать свое мнение, сама бы я туда ни ногой.

– А прекрасная идея – это разве не мнение?

– Прекрасная идея – это в принципе отпуск у моря, сам по себе. И вообще отпуск. Какая мне разница, где он будет, если меня там с ними нет?

– И как ей, понравилось?

– Вообще нет. В следующем году она вообще никуда не поехала.

– Вот видите. Ваша секундная помощь в поднятии ее самооценки позволила ей испортить себе отпуск. И даже еще одно лето. А если бы вы обсудили с ней и предложили варианты, возможно, у нее бы был выбор.

– Так у нее и так есть выбор! Весь шар земной к ее услугам, при их-то финансах! Я не считаю, что должна думать за нее. И тем более принимать участие в том, что я считаю неправильным.

– Видимо, она так считает. А вы же ведь и так глубоко погрузились в проблему, наверняка увидели более здравое решение.

– Вы знаете, я погружаюсь в эту проблему, вернее, меня погружают, уже несколько месяцев. И я только сегодня подумала, что есть простой гениальный выход. Но я даже боюсь ей это озвучить, она меня убьет, морально уничтожит.

– За что? За совет со стороны? Который ей поможет? Неужели настолько она инфантильна, эта странная девушка? Вы же не можете ее заставить следовать вашим советам, все делает она сама, своими руками. Просто мне кажется, что именно это ей от вас и нужно. Простой правильный совет, ведь сложная ситуация многих зашоривает, и мы не видим дороги, можем только мчаться вперед по намеченному маршруту. Прямо. А то, что есть повороты, не видят.

– Я что, человек-перекресток? – хмыкнула Яна. Ей это слово показалось страшно забавным.

– Да. Вы знакомы с этой теорией? Мужчина почему-то не засмеялся предложенному сравнению.

– С теорией?

– Ну да, любая ситуация напоминает перекресток, а вы ее светофор. И всегда будете им для своей подруги. Такова ваша роль в ее жизни. Вам кажется, что будет правильно всегда на перепутье показывать зеленый, и погнали. А бывает, надо притормозить, подумать, и люди это чувствуют, и просят совета. Вы даете красный, он останавливается, оглядывается. Ага, можно направо, налево. И принимает решение. Вы свой светофор уже убрали, человек едет дальше, но повороты увидел. А, возможно, повернул. Конечно, гораздо комфортнее всегда на зеленый ездить, и многие себе подсознательно такие светофоры и ищут. Но, по сути, всем плохо, потому что цель тут и кроется в выборе, и помощь ваша именно такая. А вы мухлюете, делаете как проще. В общем, да, вы – человек-перекресток, или человек светофор. Очень точно вы уловили. Но вы светофор, которому хочется, чтобы его любили. И он все время работает неправильно, что может привести к аварии. Получается, вы, светофор – обманщик!

– Я не представился, вы меня простите. Я Герман.

Такое странное имя. От него веяло мистикой, какими-то рассказами из детства, сказками то ли Пушкина, то ли.. Стоп, точно! Пиковая дама!

– Ой! Три карты, три карты! – засмеялась Яна, – простите, простите… Ох, я же совсем забыла про кофе, про обед! Так расстроилась. Представляете! Я Яна.

– Больше не расстраиваетесь?

– Теперь еще больше, из-за вас. Я не хочу быть ни светофором, – ответила Яна, но уже с некоторой долей лукавства. На самом деле неожиданный совет незнакомца придал ей сил и уверенности в себе, – ни светофором-обманщиком, тем более.

– К сожалению, тут я бессилен. Для вас сказать это – все равно что сказать «я больше не хочу быть красивой девушкой», вы не сможете, это факт.

Так странно было сидеть рядом с незнакомцем, таким интересным, обсуждать с ним такие личные вещи, смеяться, выслушивать комплименты.

– Расскажите еще про вашу теорию, что там есть еще полезного? Для меня, для всех? Вы мне правда очень помогли сегодня, по крайней мере, мне сейчас так кажется.

– Теория, к сожалению, не моя. Рассуждать я могу о ней часами, но, увы, должен вас покинуть, тем более что вы опять забыли про свой кофе.

У Яны внутри все упало. Ну как, он что, уходит? Она столько должна еще у него спросить

– Если вам интересно, я с удовольствием вам о ней расскажу, если захотите, конечно. Вообще ваше мнение мне тоже важно, вы могли бы мне помочь разобраться с некоторыми вопросами.

– Я хочу. И мне интересно. Но так трудно найти время на что-то другое, кроме…. – Яна отмахнулась, не в силах подобрать правильное слово.

– Жизни? – Тихо добавил Герман.

Яна растерянно развела руками.

Герман очень внимательно посмотрел ей снова прямо в глаза, словно хотел увидеть всю ее душу целиком. Пару секунд молчал. И спросил -

– А что вы называете жизнью, Яна? Свою работу? Или семью? Даже если вас все там устраивает, это не должно быть единственным, что занимает вас. Это не вся ваша жизнь. Впустите туда немного нового, я уверен, вам было бы интересно и полезно принять участие в нашем исследовании. Вы очень необычный человек, поверьте мне, это судьба нас столкнула, и мы оба правда могли бы очень друг другу быть полезны.

Яне стало страшно. Вдруг он маньяк, убийца? Она никогда не знакомилась на улице, она не знала, что нужно говорить теперь и как это остановить. Ей показалось, он завлекает ее на какой-то опасный путь, которого было бы мудро избежать. Видимо, ее собеседник почувствовал ее неуверенноать.

– Я просто хочу поговорить с вами не так, на бегу, а серьезно и вдумчиво. Сегодня у вас очень странный день, правда? Не только я тому виной, но вы чувствуете себя по-другому? Сегодня у вас день-перекресток. И вам это должно пойти на пользу, если вы захотите взять на себя ответственность за свою жизнь.

– А если не захочу? Откуда вы знаете про день-перекресток?

– Если не захотите, все пойдет для вас по-старому, и вы даже не узнаете, что были другие пути. Я вижу, что вы этого хотите, но стесняетесь даже себе в этом признаться.

– Какие пути?

– Это вам нужно почувствовать, понять. Самой. А про день перекресток я вижу. Чувствую. Знаю. Вы можете просто забыть про этот день и жить как обычно, по течению. А можете сделать свою жизнь сами.

Яна замолчала и задумалась. Ей всегда хотелось быть особенной, но никогда не удавалось. Этот мужчина, со странным именем Герман, намекал на странные вещи, возможно, это просто был трюк чтобы затащить ее в постель? Но если это так, то что в этом плохого? От ужаса при этой мысли у нее пошли мурашки. Это шло вразрез со всеми правилами, которые ей вплели в косу. Но коса в сумочке, правил больше нет. Почему-то эта мысль показалась ей ужасно смешной, она заулыбалась, Герман в ответ тоже улыбнулся, очень тепло и по-дружески. Страх внезапно рассеялся и даже мысль о том, что он был, показалась Яне глупой.

– Так что? Придете?

– Приду! Но смотря куда!

– Что вы думаете насчет того, чтобы встретиться на этом самом месте, в это же время, ровно через неделю?

– Тоже день перекресток? – Яна уже смеялась в голос

– Не знаю. Про будущее пока никто не знает, к сожалению. Иначе было бы все очень просто. Ну так что?

– Место подходит. Но время не очень, я заканчиваю работу только… – Яна проверила время, – да вот 5 минут назад заканчиваю, кстати. То есть уже, да

– Ну вот, отлично. Хорошо поработали! Очень буду ждать вас в четверг! Кстати, приятного аппетита. – Он заговорщически подмигнул ей, убрал ноутбук со своего стола в портфель и спокойным шагом вышел из кофейни.

На выходе она окликнула его.

– Герман! Он удивленно обернулся, – а вы ведь тоже человек-светофор?

Он неопределенно развел руками и вышел на улицу.

Глава 3 Немного о прошлом

Нашей героине было 32 года. Когда она родилась, родители думали очень долго над самым лучшим именем на свете. У них все должно было быть самое лучшее – квартира, работа, быт и, конечно, дочка. Она была их долгожданным счастьем, плодом их неземной любви, и простое имя ей не пристало носить, поэтому решили окрестить ее Ядвигой. В честь какой-то там прабабушки, которая была и умницей, и проказницей, и легендарной особой во всех отношениях – поговаривают, водила знакомство даже с Пушкиным Александр Сергеичем. Насколько коротко, доподлинно неизвестно, но, возможно, короче, чем это бы было прилично предавать огласке. Конечно, доказательств тому не водилось, но сам факт такой легенды придавал ее личности оттенок порочной загадочности и ….

Мало у кого в доме сохранились семейные реликвии из прошлого. Тем ценнее было то, что далеко на антресолях, в фанерной коробке, оклеенной остатками шелка непонятного цвета, хранились ее вещи – черепаховый веер, с частично сломанными косточками и обломками белых перьев, одна длинная кружевная перчатка, почему-то с оторванным большим пальцем и небольшая ажурная вышитая шаль-накидка, с обтрепанным краем. Еще было письмо – точнее, его обрывок, написанный на французском. Мелким аккуратным почерком очень плотно теснились бисерные строчки, уходя в никуда. У письма не было ни конца, ни начала, – видимо, послание состояло из нескольких страниц, и сохранилась одна из середины, к тому же, при каких-то обстоятельствах письмо намокло, и чернила, с одной стороны, расплылись, так, что прочитать было решительно ничего невозможно. Никто в семье не знал французского, но это письмо считалось самой ценной реликвией, возможно, исходя из его состояния – оно выглядело самым древним.

Еще был девичий альбом, в котором подруги и друзья имели обыкновение что-то писать, какие-то стишки и рисунки, но и это все было на французском, обложка была поломана и многие страницы заметно вырваны. Вот и все.

Девочке не разрешали играть с этими вещами, но иногда, когда родителей не было дома, она доставала коробку и подолгу любовалась предметами старины. Рассматривала, любовалась, поглаживала, представляла. Особенно обидно было то, что она знала, какая яркая была жизнь у обладательницы этого веера, что она любила, тосковала, переживала, путешествовала… А теперь все что осталось, это поломанный веер да старая перчатка. Как-то бесславно ….

Она любовно гладила старинные вещи, представляла себе тайны прошлого, к которым есть доступ лишь у нее одной, словно они говорили с ней, – она закрывала глаза, сосредотачивалась, представляла себя на балу, в толпе красивых танцующих беззаботных людей. Иногда ей казалось, что ей удавалось подсмотреть втихаря переданную в толпе записку из руки в руку, чувствовала, как свечи нагревают комнату, запах пудры на волосах дам, крепких духов, вперемежку с чем-то неприятным, незнакомым. Старухи в бриллиантах опасливо поглядывали на нее, словно бы чувствовали ее нематериальность, принадлежность к другой эпохе, а у нее всего-то в руках был обломок старого веера и обрывок перчатки. Она слышала обрывки фраз на разных языках, которых никогда не учила, но все понимала почему-то, некоторые обращались к ней, и она отвечала им так свободно и уверенно, словно была здесь своей.

Несмотря на все эти блестящие истории, глядя на восхитительные, но старые поломанные вещи, пропахшие то ли нафталином, то ли духами легендарной прапрабабки, Яна не могла представить их в руках юной девушки. Она представляла себе старую женщину в бриллиантах, с клюкой в одной руке и этим самым поломанным веером в другой. Ей не верилось, что они когда-то были целыми и новыми, что перчатка была надета на надушенную женскую руку, которую кто-то вожделел поцеловать – и тут ей представлялось что-то старое, морщинистое, занафталиненное. Будь у нее хоть один портрет прабабки, ей было бы легко представить ее молодой и красивой, но увы, осталось только старое пожелтевшее потрепанное кружево. Это прекрасное загадочное «тогда» не коррелировалось с новеньким чисто вымытым «сейчас», только родившимся, не по-настоящему наступившим. Там правили старухи в бриллиантах и шелках, пусть они и выглядели молодо… когда-то… Она-то знала, что все они давно состарились и умерли, и даже надгробья многих рассыпались от времени. Здесь им не было места. «ТОГДА» пахло крепкими духами, свечами, потом и пылью. «СЕЙЧАС» пахло «ванишем», свежезаваренным кофе и маминым Kenzo jungle, и это не следовало смешивать…

Так, дав волю воображению, она и имя свое – древнее, прекрасное, но необычное в наши дни, захотела спрятать, замаскировать, и ультимативно потребовала дома и на людях всегда называть себя только Яной.

Коробочка была Яниным секретом. Даже родители не знали, что она знает, где та хранится, один только раз ей показанная и не вызвавшая особого интереса. Тем более не знали, как часто Яна ее доставала и рассматривала. Почему-то она не хотела им об этом рассказывать.

Не было у нее с родителями большой близости. Отец был крупным ученым в своей какой-то там секретной отрасли, которую нельзя было даже называть. Работа была для него всем. А семья фоном, местом, где можно выспаться, поесть и помыться.

Мать работала в Газпроме в юридическом отделе, особой должности там не занимала, была как бы на подхвате, но чувствовала себя на своем месте очень нужной большой стране. Она была патриоткой, состоящей из противоречий.

Мама обожала советскую власть и гордилась своим дворянским происхождением; от всей души ненавидела фашистов, а евреев почему-то еще больше; гордилась своим дедом, бывшим при советской власти каким-то крупным чиновником, но никогда о нем не рассказывала, только лишь одну или две истории, никак его, впрочем, не характеризовавших; купив дачу, неистово вкладывалась в нее упорно всеми силами и финансово, при этом обреченно и устало, и ненавидела туда ездить. Словом, вся была на стыке противоречий, все была переплетена ими, как бабушкина шаль кружевами. Все время сплетничала гадости про свою близкую подругу тетю Лизу, одинокую женщину средних лет, некрасивую болтушку, которая часто приходила к ним пить чай и без устали рассказывала о том, что всех присутствующих мало интересовало – о недельных поездках в дальние леса за грибами, с костром, палатками и песнями, лыжных переходах где-то за Уралом, зимних купаниях на Азовском море. Выглядела тетя Лиза так, словно бы когда-то была хороша собой, и только старость немного подпортила ее нежные черты, однако ж она принадлежала к тому роду женщин, которые, будучи в юности некрасивыми, ленивой неряшливостью маскируют свою некрасоту. Но так и не взявшись в молодости, к старости считают неприличным ни краситься, ни ходить к косметологу, ни даже приводить в порядок волосы и зубы. Старость у тети Лизы, как она решила, наступила лет в 40. Почему она наступила в этом возрасте, никто объяснить не мог, но, наверное, так ей самой было легче согласиться со своей некрасивостью, смириться и не бороться больше с ней, всем своим видом показывая «куда ж в моем возрасте уже…». Вот и выглядело, будто красивая ранее женщина, потеряв пару-тройку зубов, внушительно располнев и отрастив седину, хороша уже тем, что у нее осталось. Если представлять, что ей лет 60, она и правда выглядела очень естественно и мило, а сама она этим уже была весьма довольна.

Яна слегка недолюбливала тетю Лизу, потому что та никогда не слушала ничего и никого, ей откровенно было ничего неинтересно, она приезжала из очередного похода, довольная, полная впечатлений, пила чай, рассказывала о нем во всех подробностях и убегала. Пару раз Яна пыталась поддержать разговор, вставив пару фраз о своей жизни, но тетя Лиза откровенно скучающе тяготилась ими, довольная только лишь своими новостями.

Порой она делала паузы, в которые компактно укладывались мамины рассказы про работу, дачу, зачем-то про ее коллег, которых тетя Лиза никогда не видела, и так они и общались – изливая свои новости вроде как друг другу, а на самом деле, в сущности, самим себе.

Любви большой в ее жизни не сложилось, и тетю Лизу Яне было жаль, когда мама, после очередного визита, возмущенно начинала причитать –

– Нет, ну надо же! Полгода назад у нее был Володька этот бородатый, а теперь с каким-то гитаристом-лыжником поперлась, ни стыда, ни совести. В ее возрасте эти постельные дела пора заканчивать. Стыдно.

– Мам, ну какие постельные дела? Какой возраст? Ей 50 лет, что хочет, то и делает.

– Если до 30 замуж не вышла, что сейчас рыпаться. Противно. – при этих словах мама выразительно поджимала губы, словно лично сама была свидетелем всех «постельных дел» тети Лизы.

– Тогда зачем ты с ней общаешься, раз тебе противно? – не унималась Яна. Вам и говорить-то уже не о чем, вы как с разных планет, уже скоро вообще перестанете понимать, у кого что происходит!

– Да как не общаться, она же ты видишь какая одинокая. Жалко ее. После всего, что она для меня сделала, я должна.

Да, в свое время тетя Лиза очень помогла ее матери. У той был серьезный конфликт на работе с мелким начальником, имеющим большие связи. Ее собирались уволить, да не просто так, а по статье, лишив всех наград, благодарностей и регалий. Тетя Лиза, прознав про беду, не дожидаясь, что ее попросят, замолвила словечко за маму своему какому-то походному другу, который оказался большой шишкой. Уволили маминого оппонента с позором, а маму даже немного повысили. Впрочем, тете Лизе это ничего не стоило, так как она и правда могла говорить с кем хотела, о чем хотела, никогда не испытывала при этом неловкости, даже если дело касалось каких-то просьб и одолжений. Нет так нет, за спрос не бьют. И как-то легко у нее все получалось, ее просьбам обычно внимали, особенно мужчины. А мама ей теперь, получается, должна была быть благодарна, хотя тетя Лиза ни разу об этом не вспоминала. С этих пор Яниной маме стало с тетей Лизой «тяжело» и «все понятно», и она стала особенно внимательно прислушиваться к обильным историям подруги.

В одинокости тети Лизы Яна сомневалась. В ее понимании одинокий человек это не тот, кто живет один. А тот, у кого нет родного, близкого по духу и интересам, который перекатывает вечерами и размазывает по щекам свое одиночество, скуку, ожидание. В молодости это ожидание большого и настоящего, которое настигнет, придет само, живет и подпитывает нас, а в какой-то момент начинаешь понимать, что вот нет, не сбудется, не срастется уже ничего интересного, ждать нечего, и все ждешь по инерции, и устаешь от этого бесконечного ожидания. В большой семье легко затеряться такому одиночеству, когда ты в бытовом угаре мечешься, оторванный от настоящей жизни, как нищий среди богатых людей, которым незнакома твоя нищета. Так порой муж с женой, живущие годами бок о бок, вдруг осознают, что одиноки друг с другом хуже, чем поодиночке, и хорошо, если осознают сами и не очень поздно. Когда есть еще время все исправить – так или иначе – а если осознает только один, то нет предела такому одиночеству, так, что выть хочется. Такое одиночество порождает порой раздражение и даже ненависть, когда каждое сказанное слово идет в пику, каждое движение не на месте. Зато для окружающих ты успешен хотя бы тем, что смог сохранить семью, «продержаться на семейном фронте» как можно дольше. Зачем такие «фронты», Яне тоже непонятно. Семья должна быть тылом.

Конечно, такие разговоры о тете Лизе с мамой у Яны стали происходить уже, когда она вполне выросла, лет в 17-18. До этого она не особенно вслушивалась и не принимала участия в их беседах, молча сидя рядом с куском торта. Благодаря этим разговорам, она пыталась понять, что в ней, в этой странной женщине, такого важного для мамы, и с грустью поняла, что та, наверное, является для мамы единственным источником настоящих новостей, глотком жизни, которой ей самой не жить уж никогда, потому что «нехорошо» и потому что «ни к чему». Мама питалась этими впечатлениями, выискивала в них неприличное, радовалась тому, что «ничего хорошего там нет», рассказывала коллегам по работе «вы знаете, такой кошмар!». Округляла глаза и поджимала губы, покачивала головой, додумывала подробности историй, о которых неизвестно было никому, даже, наверное, самой тете Лизе.

Саму Яну ничуть не интересовали походы, ей был неприятен неряшливый вид маминой подруги, ей претила ее привычка рассказывать, не спросив даже, как дела, и даже то, как она, развалившись в дедушкином антикварном кресле, распластав свой большой старческий живот, рассказывала о вчерашних заплывах в девственных озерах в забытых дебрях сибирских лесов. Было как-то странно и неприятно представлять тетю Лизу в купальнике, или, не дай бог, без него – а ведь та часто намекала, что в тех местах, что они купаются, купальники вроде как ни к чему… Но что-то в ней было такое, что-то очень юное и открытое, что не позволяло вот так вот взять и сказать о ней плохое, за спиной.

Многие мамины противоречия с возрастом были разгаданы. Методом подбора, проб и ошибок.

Самым главным маминым противоречием было отношение к успехам дочери. С детства ей твердили, что она растет в легендарной семье и просто не имеет права становиться посредственностью! Еще бы! Предки дворяне, дедушки-бабушки все герои войны, еще один дед крупный политический деятель, папа ученый, такая семья, такие гены! С таким грузом Яна жила и старалась не подвести ни папу, ни дедов, ни, тем более, одну из бабушек, партизанку, убитую фашистами в далеком Сталинграде. Этот груз давил на нее ежедневно, как и меркли ее успехи в учебе перед лицом подвигов предков, как почивших, так и ныне живущих.

Дабы не опорочить память предков, пришлось Яне уступить материнским уговорам и пойти на экономический факультет ленинградского университета, учиться там с отличием, мало что понимая. По окончании вуза у нее не было не малейшего понимания, кем быть. Не удавалось у нее связать сухие насыщенные теоретические лекции с практическим применением, и даже думать на эту тему было неинтересно. Учиться было легко, работать было еще легче, но совсем неинтересно.

У нее было двое друзей – Маринка, подруга с самого раннего детства, дочка соседей с 3 этажа, веселая, бестолковая, старше ее на год и из-за этого постоянно пытающаяся оказать ей какое-то покровительство. Иногда это выглядело по-детски, иногда выручало. Был еще Сашка, тоже сосед и одноклассник, ставший впоследствии мужем, которого мама откуда-то притащила однажды – встретила его, первоклассника, на улице поздно вечером, гуляющего без родителей, узнала и посчитала своим долгом пригласить домой, отогреть, напоить чаем. Она вела себя с ним как с долгожданным гостем, развлекала какими-то историями, а потом заставила Яну сидеть с ним в комнате, «играть вместе». Тем временем она позвонила домой Сашкиным родителям, потому что «ребенок не должен ходить по улицам один, так поздно. Ребенку надо спать». Пока она это делала, «ребенок», наигравшись в Янины игрушки, действительно уснул в кресле в Яниной комнате. Там его и оставили.

Он стал приходить часто, почти каждый день. Мама всегда принимала его с удовольствием, поила чаем и все время отправляла к Яне «поиграть». Яна считала это маминой блажью, не обращала на него внимания, но со временем они начали потихоньку действительно играть вместе, и это вдруг оказалось весьма забавно. Они строили замки из кубиков, играли в куклы и машинки, ходили вместе гулять. Часто они делали вместе уроки, негласно делая их по очереди, один делает – другой списывает. Почему-то они стеснялись такой дружбы, и несмотря на то, что встречались почти каждый день, в школе будто бы и не были знакомы, даже почти не здоровались. У Сашки была своя компания, у Яны не было никакой, но это было лучше – сидеть на перемене одной, чем на глазах у девчонок дружить с мальчиком! Так продолжалось года четыре, потом их дружба как-то незаметно прервалась – просто пришло время оторваться друг от друга. У Яны осталась одна Маринка. Сашкины родители купили квартиру в другом районе и его перевели в школу поближе к дому. Никто не страдал от таких перемен, но, когда Яне исполнилось лет 15, однажды в метро они случайно встретились. Вместо того, чтобы просто поздороваться, спросить, как дела, и пойти дальше, вдруг страшно обрадовались оба, стали рассказывать наперебой друг другу о чем-то многом-многом, важном-важном. Это было так интересно, что уже и не оторваться. С тех пор каждый день они созванивались, по выходным ходили гулять, иногда с Маринкой втроем, иногда без нее. Никакой любви, никакой эротики не было в этих подростковых отношениях. Сашка был резок и угловат, как железный дровосек. Смуглый, высокий, черноглазый, смешливый. Яне и в голову не могло прийти, что он мог понравиться кому-то из девчонок, это было как-то дико – целоваться с Сашкой? Встречаться с ним? Кто-то способен на это? Фу.

Сашке нравилась Оля, которая училась с Маринкой в одном классе и была ее школьной подругой. Он все просил Яну приглашать их в гости, когда он приходит. Яна сопротивлялась и спорила. Но часто смирялась и уступала.

Дальше были какие-то сложности, роман Сашки то с Олей, то с Мариной, Яна их разнимала, мирила, сводила, ей было интересно во всем этом участвовать. Тут кипела жизнь, люди любили, расставались, страсти бурлили, взрывали мозг, прямо под боком. Она давала советы, она выслушивала и вникала, и получалось, что у нее тоже как бы роман, хотя никого у нее не было.

Еще одним маминым противоречием было отношение к Сашке. С одной стороны, она всячески потакала их дружбе, часто оставляла их как бы наедине в комнате, но это «как бы» было такое громкое, говорящее, что все знали, что она может в любую минуту войти, принести пирожное, или спросить что-то невзначай. Яна не придавала значения этим визитам. С мамой они не ладили, заходила она вроде как к Сашке. Лишь потом в какой-то момент до Яны дошло, что мама таким образом берегла ее невинность, обидно полагая, что она в детской комнате с мамой по соседству зачем-то может отдать ее Сашке.

Это даже звучало нелепо. Сашка друг, подружка. Которому можно рассказать все-все, при котором можно переодеваться и показывать новое платье, спорить о Губке Боб, делиться обидой на родителей. А еще, ей до коликов в животе нравился одногруппник Саши, Стас. Высокий красавец со спортивной фигурой, несколько тяжелым подбородком, но обаятельнейшей улыбкой и короткой стрижкой из вьющихся волос. Ради него она соглашалась ходить на вечеринки одногруппников с Сашкой и Олей; когда он оказывался рядом, у нее теплели ноги и холодели руки. Он курил, и ради того, чтобы быть с ним рядом и как будто бы наедине, она тоже стала курить, невинной фразой «пойдем-покурим» позвав его на улицу, на балкон, во двор. Конечно, их выходила сразу целая толпа, но все же не все, а какая-то часть. Он стоял рядом, давал ей прикурить от своей зажигалки, смеялся, как дрожали у нее пальцы, когда она не попадала кончиком сигареты в огонек, от этого смеха ей хотелось провалиться сквозь землю, но не слышать его никогда больше было бы еще большим наказанием. Когда он приглашал ее на медленный танец, у нее пересыхало во рту и она начинала наступать ему на ноги – не специально, а просто потому, что терялась. И это было так прекрасно. Она чувствовала себя счастливой, такой наполненной этим счастьем, и только из-за того, что Сашка дружил с этим Стасом, и они часто ходили вместе гулять, в кино, в парк, в гости.

Девушки у Стаса постоянной не было, а когда появлялась какая-нибудь, Яна проваливалась в пучину черного безутешного горя. На вид у нее было все хорошо – она ходила в институт, ходила с ними вместе гулять, но внутри у нее все опустевало, как будто стакан был полон счастьем, и вдруг из него вынули дно – и в миг все его содержимое исчезало, превращалось в вакуум, и высасывало из Яны жизненные соки. В такие дни ей не хотелось ни есть, ни спать, ни жить. Но потом Стас снова расставался с девушкой, и стакан снова наполнялся счастьем до краев. Точнее, надеждой на счастье. Но не это ли счастье само и есть – ожидание того, что оно может вот-вот наступить?

Стас не любил того, что в понимании обычного человека называется отношения. Он не считал, что обязан кому-то часто звонить, если ему этого не хочется, назначал встречу девушке и мог не прийти на нее просто потому, что находились дела поинтереснее, при этом он мог быть искренне в ней заинтересован, просто вот по дороге встретил друга, с которым давно не виделся, или набрел на распродажу классных кед, или сильно захотелось вдруг спать. За глаза всех своих девчонок он называл овцами, что и раздражало Яну, и давало ей надежду на то, что «онанетакая». Он любил рассуждать о любви, и в его очень логичных рассуждениях всегда выходило, что он хороший, а все люди вокруг что-то делают не так. И действительно, у него постоянно со всеми не складывалось.

К Яне он почему-то прислушивался, даже мог спросить совета, и ей казалось в эти моменты, что большего счастья уже сложно пожелать. Самым страшным в этот миг казалось потерять его расположение, сказать что-то такое, с чем он не согласен, и разорвать эту связь. Если бы это случилось, она не знала, как сможет это пережить. Однажды она спросила, не кажется ли ему, что если у него не складывается, то не в окружающих дело, а это он делает что-то не так?

На это она услышала долгую лекцию о том, что вот и она его не понимает, что он ведет себя безупречно, и ухаживает, и заботится.

– Вот Нину помнишь? – говорил он ей, – Я ей всегда и руку из транспорта подавал. И звонил каждое утро. И в кино приглашал.

– Но в кино ты же с Катей пошел…

– Конечно. Потому что она любит фантастику, а Нина нет.

– Но Нине же наверное неприятно было, что ты пошел с другой девушкой и ей еще и рассказал об этом?

– Почему ей должно быть это неприятно? Я сказал ей правду, почему не с ней, и с кем пошел. А она закатила истерику. Катя – она мне друг, почему я не могу общаться с другом и ходить вместе в кино?

– Но разве ты не спал с Катей?

– Я не хотел, это она меня попросила, сама захотела. Я не мог ее обижать. Это не считается. И я честно Нине это сказал, зачем истерить-то? Она что, хочет, чтобы я ей врал? Или перестал общаться с друзьями?

Его логика была неуязвимой. Она была круглой, обтекаемой, против нее не было аргументов. Все они либо пролетали мимо, либо отскакивали и больно били собеседника. Ему всегда было что сказать – и правда, выглядело так, что он всегда прав.

Яна тушевалась. Ей очень страшно было потерять расположение Стаса, дать ему понять, что не согласна с его логикой, перестать быть его подругой хотя бы в таком вот смысле. И она молчала, кивала, соглашалась. Говорила, что он умен, и его взгляд на отношения – несомненно, большой шаг человечества вперед. От этого ей было немножечко страшно. Она хранила свой полный стакан надежды на счастье, но чувствовала, что если эта надежда и отольется счастьем, то сомнительным.

Взять назад свои слова об отношениях было бы уже равносильно тому, чтобы их просто никогда не начинать. Но начать очень хотелось, и она соглашалась. Стас стал ей говорить, что она «единственный человек, который меня понимает», «самая нормальная девчонка», «вот бы мне такую девушку».

От этих слов ее ноги теплели до самого бедра, колени ослабевали, а голос начинал прыгать, если она что-то при этом говорила. Она смотрела на него преданным собачьим взглядом, но он упорно продолжал искать «такую девушку», «похожую на тебя».

Так продолжалось больше года. Вокруг у всех ее ровесников что-то происходило – романы, расставания, браки, кто-то даже успел завести ребенка и развестись. Сашка бросил Олю, и вообще ему надоело бегать за девчонками – он получил все, что хотел и о чем мечтал. Ему надоели эти перипетии с отношениями, обидами, страстями. Он заканчивал политехнический университет, был уже очень неплохим программистом, ему очень понравилась философия друга Стаса о полноценности каждого, как самостоятельной единицы, и он считал себя весьма ценной единицей. Янин папа взял его на работу в свой сверхсекретный сверхважный НИИ, и Сашка чувствовал теперь себя сверхважным человеком для страны, для окружающих и особенно для себя. Он продолжал дружить с Яной, мечтать о будущем, обсуждать девчонок со Стасом, а Яна оставалась в тени двух прекрасных парней, вызывая зависть всех девчонок в компании, будучи к этим мальчикам ближе всех. Они не понимали, что она стоит слишком близко, чтобы те ее заметили.

Конечно, любая ситуация может измениться. Однажды, во время бурного студенческого празднества, когда все стояли уже на ушах от дурацких шуток, алкоголя и танцев, а Яна делала вид, что наслаждается тем же самым, пытаясь выпить достаточно, чтобы приобщиться к веселью, она почувствовала, как чьи-то большие теплые руки обхватили ее за плечи, развернули к себе и увлекли в сторону. Конечно, она узнала эти руки, это были те руки, о которых она мечтала уже много месяцев. Пытаясь что-то сказать, она приподняла лицо о приоткрыла рот, и почувствовала очень нежный поцелуй на своих губах. От его дыхания слегка пахло сигаретой и мятной жвачкой, это было какое-то странное, но почему-то очень приятное сочетание, дополненное ноткой пива, которое они только что пили вместе. Поцелуй был теплым, сильным, уверенным, нежным, – таким же теплым, как руки, гладившие ее плечи, а главное, самым желанным на свете. Губы были мягкими, но очень уверенными, и по всему ее телу пробежала дрожь, словно тысячи светлячков одновременно взлетели в ее душе с громким стрекотом. Она ответила на поцелуй, и он целовал ее долго и нежно, словно бы даже не целовал, а пытался слизать с губ все слезы, которые она пролила за последний год. Она жадно ловила его дыхание, и чувствовала, что наполняется счастьем, как воздушный шарик. Что бы ни было завтра, пропади оно пропадом, пусть он даже не вспомнит об этом, это ее счастье, сегодняшнее. Никто и никогда не отнимет этого у нее, теперь можно хоть умереть, хоть в пропасть. Она дышала его дыханием, чувствовала губами его губы и старалась запомнить каждую секунду, запечатлеть ее в памяти навсегда. Яна понимала, чего стоит это счастье. Она не была дурой.

Счастье – это миг. И он уже случился. За ним случилась и близость, перевернувшая ее мир, представление о том, чего она хочет и зачем. Наверное, тот поцелуй был самым большим счастьем за ту жизнь, что она прожила до этого. А близость – самым большим разочарованием. И для Стаса тоже. Теперь им не о чем стало говорить. Ей нечего было ждать, ему некому было жаловаться.

Их отношения сошли на нет через пару месяцев, он просто перестал появляться рядом. Сначала она думала, это случайность, а потом поняла, что нет, что это он так решил. И не захотела быть навязчивой, не захотела портить о себе впечатление, как о всё понимающей «той самой девушке», и просто ушла из его жизни.

Ее мир рухнул. Такие простые слова. Он просто обрушился, как скала. Под которой разверзлась пустота. Как карточный домик, в один миг, и ничего не стало. Раньше стакан ее счастья если и опустевал, то имел обыкновение наполняться вновь; теперь он был разбит, и осколками царапал ей сердце.

Зачем тогда все? Зачем теперь все?

Яна пила кофе и почему-то вспоминала прошлое. Перебирала воспоминания, как тряпочки в старой шкатулке, разворачивала каждую, размышляла, чем та могла бы стать. Сейчас, конечно, ничего не изменишь, но если бы тогда она вела себя по-другому…

Встреча со странным незнакомцем, длившаяся не более 20 минут, потрясла ее, зацепила. Он вроде бы и не сказал ничего, но, по его словам, выходило, что людям важно ее мнение, ее отношение к ним, к ситуации.

Она не очень хорошо сходилась с людьми, но если сходилась, то самое главное для нее было понравится человеку, не потерять его. Она сходилась с людьми близко, крепко, до дна понимая и принимая его, и, если что-то в нем ей казалось неправильным, было сложно возражать и спорить. Если дело касалось характера, тут еще одно, а вот когда дело касалось поступков, она всегда принимала сторону своего друга, во всем. Даже когда Маринка пришла к ней советоваться, изменить ли мужу, сделать ли аборт, – она часто советовалась, вдруг озарило Яну – она всегда ее поддерживала, горячо или нет. Иногда пыталась слабо возражать, но Марина разбивала ее аргументы в пух и прах, и Яне приходилось соглашаться. Получалось, что Марина вроде как советовалась с самой собой, и решения принимала сама, но перед Яной стоял теперь большой вопрос – а не перекладывает ли Марина на нее ответственность? И та история со Стасом – она его так всегда поддерживала, и он так рос в этой поддержке и уверенно себя чувствовал. А надо ли было?

Слова Германа вдруг открыли для нее новый мир, где люди прислушиваются и влияют друг на друга, взаимодействуют, а не просто находятся рядом. Это ощущение дало какой-то новый толчок любви к жизни, она подумала, что это ведь так здорово, ведь можно мир сделать лучше. Ведь если каждый будет стараться взаимодействовать благотворно, то наступит настоящий рай на земле, люди будут помогать друг другу, исчезнут плохие поступки, незрелые, все будет осознанно и правильно.

Какая-то утопия, подумалось тут же. Как коммунизм. Не бывает такого. Останутся те, кто наделает ошибок. Или те, что назло другим будут советовать зло.

Однако же, их будет меньше? Если все светофоры заработают как положено? Интересно, сколько их, этих людей?

В голове роился миллион вопросов, и ей страшно захотелось, чтобы сегодня, сейчас, был уже следующий четверг, и долгожданная следующая встреча с Германом состоялась, чтобы она могла задать их. Конечно, если на них есть ответы.

Ее опять накрыла волна веселости и счастья. Так здорово чувствовать в руках силу на что-то влиять, а не плыть все время по течению.

Тут она стала думать, а есть ли в ее жизни такой человек, дающий ей зеленый или красный свет? Не так много людей было в ее жизни, и она почему-то подумала опять про Сашку…

Глава 4 Видение

Расставшись со Стасом, Яна где-то месяц ходила по дну депрессии. Это было очень странно. иногда больно, иногда пусто, иногда никак.

Делиться ни с кем не хотелось, а так как не было ни демонстративных отношений, ни громкого расставания – так, просто разошлись в стороны, просто реже стали звонить друг другу, встречаться, – никто и вопросов не задавал. Однажды она узнала, что у него снова появилась девушка. Иногда они встречались, если она приходила к Сашке в гости, здоровались, улыбались друг другу. Рассказывать о своей боли кому-то было странно, неприлично и вроде не о чем. Она отлично отдавала себе отчет в том, что сама история банальна. Даже как будто фейковая какая-то история про фейковые отношения. А вот боль, которую она причинила, была не фейковая, а самая что ни на есть настоящая, острая, больная такая боль.

Яна страдала от этой боли, но как-то даже любила ее. Это было что-то такое ее, личное, что можно почти что потрогать, – боль научила ее глубже чувствовать, горше плакать, она любила оставаться дома с ней наедине.

Она забрала коробочку с прабабушкиными реликвиями в свою комнату, все равно они больше никого в доме не интересовали, и перебирала их. Однажды, сидя в полумраке ночи, она достала перчатку, надела ее и стала водить пальцами по ветхому кружеву. Оно было такое тонкое, слегка рельефное, было легко представить, как натруженные руки мастерицы плели его, долго, любовно, привычно подбирая узор. Узор был удивительный, причудливый, запоминающийся, похожий на замысловатое переплетение крупных цветов, но оно не было хаотичным, угадывался определенный ритм рисунка и его стройная продуманность.

Яне хотелось представить, какие руки держали эту перчатку; как ее прародительница, надев ее, танцевала на балу, держала за руку любимого человека, разглаживала складки платья. Возможно, сбрасывала их нетерпеливо, бросаясь в объятия очередного любовника. Думать об этом было легко, сосредоточившись на своей боли. Боль не позволяла отвлекаться на тиканье часов или шаги за дверью, на любое, что могло бы отвлечь. Боль была важнее. Но она была уверена, она чувствовала, что у прабабушки вся ее жизнь была вот эта самая боль, она почему-то знала это и хотела проникнуть в причину того, что их так объединяло. Зачем и почему – какой тут ответ? Просто, наверное, невозможно прожить полную страстей жизнь без потерь, а у той жизнь была полная, в этом Яна не сомневалась.

И вот, Яна поглаживала пальцами потрёпанный край кружев, и вдруг почувствовала тяжелый запах свечей. Она не чувствовала своего тела, только легкость. Она снова будто стояла в зале, в толпе, где должна была найти кого-то. Она уже была тут много раз в своих грезах, но раньше это было совсем не материально – она присутствовала здесь, словно дух, изучая гостей. А сегодня она знала, что нужно что-от сделать, это было очень важно – найти кого-то, не знала только, кого и почему. Но она почувствовала, что сегодня это действительно вопрос жизни и смерти, и «поплыла» по залу. Она, как дух, как во сне, выхватывала лица из толпы, силясь понять, кого нужно отыскать. Какое-то время она металась среди пестрой толпы, но, так и не найдя того, что ищет, поняла, что нужно скорее бежать прочь из этого зала, что нужный ей человек давно уже покинул его. Чем дольше она искала, тем материальнее чувствовала себя, и вот она же не дух, вот она уже идет, переступает ногами по натертому полу, и так же, с каждым шагом, ощущала, что каждая секунда на счету, что надо спешить, и горькая безнадежная паника завладела ей целиком. Русская и французская речь ровным гулом сливалась у нее в ушах, как вдруг взвизгнула скрипка, за ней другая – это музыканты окончили отдыхать и снова взялись за инструменты. Они играли что-то веселое, ритмичное, как будто немного военное. Зал оживился, в центре стали появляться пары танцующих, толпа немного разрядилась и Яна увидела дверь, которую только что прикрыли. Как ее прикрывали, она увидела боковым зрением, и теперь понеслась туда, полетела, понимая, что именно там ей нужно сейчас быть, там ее ждут. Дорогу ей преградил какой-то странный мужчина с пышными усами и насмешливым взглядом, он явно был ей знаком и шел прямо к ней. Яна попробовала ускользнуть, но он схватил ее за руку и обратился прямо к ней. Он был почему-то разгневан и чего-то требовал, но она не могла разобрать ни слова, словно бы он обращался к ней на несуществующем языке. Странно, но то, что говорили окружающие, она понимала, но это был просто гул с обрывками фраз. Его же она не понимала совсем, ни слова, как будто бы он обращался к ней по-русски, но так коверкал слова, что они полностью меняли смысл. Она попыталась ответить ему что-то, но слова не шли, дыхание остановилось, и она могла только смотреть на него, расширив глаза. Она пыталась высвободить руку, зная при этом, что, если будет вырываться, он может применить силу. Она видела в его глазах, что он способен ее применить, знала, что он это делал много раз, и на этот раз его ничто не остановит, если понадобится. Яна пыталась аккуратно высвободить руку, открывала в панике рот, чтобы что-то сказать, но только хлопала глазами. А мужчина продолжал что-то говорить ей; возможно, он повторил свой вопрос несколько раз, потому что было видно, как он сердится все больше и больше. Он сжимал ее руку все сильнее, до боли, и она понимала, что запросто освободиться ей не удастся. Он все больше и больше гневался. Яна начала впадать в отчаяние, потому что секунды проходили, и то, зачем она здесь, уже происходит. Музыка кричала, визжала, взрывалась в ее мозгу сотнями осколков, и ее нервы визжали вместе с ней.

Вдруг к мужчине кто-то подошел, что-то сказал ему, тот кивнул, отпустил ее руку и скрылся в толпе. Яна рванулась к двери. Та была открыта. Яна сбежала по неширокой лестнице и вышла на улицу через узкую переднюю. В лицо ей привычно пахнуло свежим запахом прелых листьев, мелкого дождя, это приятно охладило ее и придало уверенности в том, что делать. Она перевела дыхание и прислушалась. Со двора доносилась мужская брань, женский голос громко молил кого-то о чем-то, но ничего было не разобрать, словно тут все говорили на том странном языке, которого Яна не понимала. Яна побежала во двор, откуда доносился сильный запах лошадей, и увидела мужчину, сидящего верхом на серой лошади, в цилиндре и черном фраке. Лица его было не видно, но по его позе чувствовалось, как он зол. Лошадь под ним была взволнована, он еле удерживал ее. На грязной земле, взрытой конскими копытами, полулежала женщина в белом бальном платье, она прижимала к себе какие-то листки и что-то кричала. Она безутешно плакала, всхлипывала, вскидывала руки, а рядом с ней стоял тот самый мужчина, которого Яна видела в зале. В руке у него был пистолет, он размахивал им, топал ногой иногда так, что поднимались брызги. Они попадали на и без того перепачканное платье женщины, и Яне от этого было еще невыносимее. Она бежала сюда помочь, но теперь понимала, что помочь уже ничем не сможет, что уже все случилось, что-то плохое, и теперь ее выбор был только смотреть или не смотреть. В какой-то момент мужчина с пистолетом что-то крикнул мужчине на лошади, тот грозно ответил ему, гордо вскинул голову, пришпорил лошадь и ускакал прочь. Яну он даже не заметил, только капельки грязи из-под копыт попали ей на руку, холодные, колючие, пахнущие навозом. Она вновь посмотрела на женщину. Та все так же полулежала в грязи и плакала навзрыд. Мужчина с усами выглядел успокоившимся, все еще немного взбудораженным, но уже не таким опасным. Он подошел к женщине еще ближе, присел на корточки и что-то сказал ей, тихо, но очень властно. Она замотала головой и стала плакать еще сильнее. Тогда он попытался с силой вырвать у нее листки, которые она держала в руке. Он делал это осторожно, но упрямо и сильно. В конце концов, она обреченно разжала пальцы. Он улыбнулся, забрал листки, скомкал их и вошел обратно в дом через заднюю дверь. Женщина провожала его затравленным взглядом. Когда он открывал дверь, один из листков, которые он, небрежно скомкав, держал в руках, выпал и лежал на сырой земле. Женщина заметила это, и как только дверь закрылась за ним, тяжело поднялась, подошла и подобрала листок. Разгладила его, прижала к груди. Он был рваный, мятый, наверняка чернила расплылись от сырости и ничего теперь будет не разобрать. Но видно было, как дорог он ей, как важно его сохранить.

Яна стала разглядывать женщину, насколько это было возможно сделать в сумерках при свете газовых фонарей и зарева свечей из окон бальной залы. Она безусловно была красива. Не очень молода, по меркам того времени, но весьма элегантна. Как у многих на балу, ее волосы были заплетены в сложную прическу, украшенную жемчужинами, лентами и пером. На шее и груди было не то, что надето, а прямо-таки разложено тяжелое жемчужное колье, возможно, с бриллиантами – этого, конечно, Яне было уже не разглядеть. Длинное белое платье тяжелыми складками обнимало ее бедра, выглядело так, словно оно было слегка то ли задрано, то ли подобрано. На правую руку была надета длинная белоснежная кружевная перчатка. Левая рука была обнажена, и на фоне правой, в перчатке, это выглядело как-то неприлично голо.

Тут женщина резко обернулась и посмотрела ей в глаза. В глазах была боль, понимание и какое-то смирение, затравленность. Словно случилось сегодня нечто такое, ужасное, и закончилась ее жизнь, и теперь осталось доживать ее как есть, с тем, что есть, непонятно зачем. Она будет ходить на балы, есть пирожные, кружиться в мазурке, потому что так нужно. Но от жизни у нее осталось только вот это письмо, и порваная перчатка, как напоминание об этом дне.

Яна знала, что это за перчатка. Яна знала, кто эта женщина.

…..

Яна проснулась в кресле. От неудобной позы ее шея затекла, нога онемела. Глаза опухли от слез, а в груди чувствовалось ужасное ощущение какой-то произошедшей беды, тяжелое, густое и удушающее. Зато не было боли, которая ощущалась ранее почти всегда, Яна попыталась специально вызвать ее, обратиться к ней, но по сравнению с тем, что она увидела во сне, ее собственные переживания показались ей какой-то детской игрой.

Хотя она, по сути, ничего не видела особенного – приснились люди, которые поссорились, и вроде все на этом? Но она помнила свое чувство, которое сказало ей, что это не просто ссора. Это конец.

Надо было вставать. Вставать не хотелось. Она вытянула ноги, потянулась, руки положила на подлокотник кресла. На правой руке все еще была надета старинная прабабушкина перчатка. Яна стала рассматривать е еще внимательнее. На ней, конечно, не было явных пятен, но было видно, что она была тоже чем-то когда-то сильно испачкана, а большой палец – он не просто был отрезан. Было видно, что когда-то он был сильно порван, а потом чьи-то аккуратные руки, с одной стороны, ножницами подровняли лохмотья.

Яна подумала, что она сходит с ума. Ну надо же такому присниться! Ей стало страшно. Она быстро сложила перчатку, уложила ее обратно в коробочку и тихо отнесла все на антресоль, туда, где она хранилась раньше. Туда, где этому и место. Подальше. В прошлое.

….

Для всего в жизни находится объяснение. И тут Яна нашла его, конечно. Тут показалось, там приснилось, эмоции, воображение, надо заканчивать уже мечтать, пора жить нормальной обычной жизнью. И она решила забыть и про свою неудачную любовь, и про случайное видение, приснившееся ей летней ночью, и так неожиданно поразившее. Позабыть, конечно, не получается, но вот отложить, не вспоминать, не рассказывать, это запросто.

Глава 5 Девичьи откровения

С самого утра Яна готовилась к встрече с Иронькой. Так ей было приятно, что они встретились, так о многом хотелось рассказать. В их недолгом разговоре в салоне она почувствовала искренний интерес к ней, к ее жизни, захотелось поделиться и узнать побольше об Ироньке в ответ. Когда в голове всплывали воспоминания школьных лет, Яна всегда с нежностью вспоминала Ироньку. Та была всегда как феечка, – легкая, беззаботная, маленькая, блестящая. Яна не дружила с ней не потому, что не хотела. Как-то не было точек соприкосновения. Иронька всегда была такая быстрая, такая летящая, такая волшебная, было так прекрасно наблюдать за ней и любоваться со стороны. Дружба – что-то земное. Нельзя дружить с феями. Ими надо восхищаться со стороны.

Выглядела она всегда очень по-разному и всегда очень мило. В школе, в 9 классе, у нее была короткая стрижка, выбеленная челка и крашеный в малиновый цвет затылок. Ее мама была мастером причесок в салоне, – соответственно, тут не было проблем с переменой имиджа, порой она перекрашивалась в синий или розовый, но чаще всего это был красный. Это не смотрелось ни вульгарно, ни вызывающе, это выглядело всегда очень мило, опрятно, цельно, и даже престарелые строгие учителя редко делали ей замечания по поводу ее внешнего вида.

Сейчас Ироньке уже ничего такого не хотелось. Она наелась яркими цветами, и теперь просто была очень милой блондинкой, с немного вздернутым носиком, голубыми глазами и ярковыраженными скулами.

Весь рабочий день Яна, заполняя отчеты, ожидала его окончания. Утром она почти даже позабыла о том, что вчера прогуляла почти половину рабочего дня, и только к обеду одна пожилая сотрудница ей сделала замечание.

– Деточка, Яночка, я вчера еще просила вас подготовить счета по «Арабике», а вы куда-то убежали.

– Простите, Зинаида Яковлевна. Я сейчас быстро сделаю.

– Да я сама сделала, чего там делать-то. Тебя к начальству, что ли, вызывали? Он вроде спрашивал тебя.

Яна сделала неопределенный кивок, не желая ни врать, ни обсуждать вчерашний день в таком ключе. Очень сильно ее удивило, что никто почти ни слова не сказал про ее новый образ, кроме Зинаиды Яковлевны и новенькой девочки, сидящей у окна и пытающейся завязать хорошие отношения со всеми в коллективе. Все остальные даже бровью не повели. Причем, Зинаида Яковлевна вроде бы и похвалила перемену, но с грустью отзывалась о роскошных волосах, которых теперь уже Яне никогда не видать. Но сегодня это было почему-то необидно.

После вчерашнего разговора с Германом появилось новое чувство какого-то внутреннего превосходства, приобщения к важному знанию, которое может перевернуть жизнь и ей, и другим, если правильно воспользоваться этим. В нее как будто вдохнули уверенность в себя, и она теперь жалела больше всего почему-то то, что когда-то постеснялась с Иронькой дружить. Ей казалось, что это так важно, а время уже упущено, но сейчас можно хотя бы попробовать прикоснуться к этой мечте.

С наступлением шести часов волшебного времени, когда рабочий день заканчивается, и все офисные работники превращаются в нормальных людей, Яна просто вылетела на улицу.

На улице стояла жара, как вчера, но вечерняя прохлада начала немного опускаться над городом, пропитывая все солнечной пылью и теплым дыханием уходящего лета. Яна шла и любовалась людьми, деревьями, машинами. Она снова немного стеснялась смотреть людям в глаза, вчерашние смелость и кураж вроде бы немного поугасли, но ей это было и не нужно – она вчера была в поиске, сегодня у нее была цель, она нашла, что искала.

Высокая скрипучая дверь в «Пряности» была открыта, из помещения распространялся на всю улицу аромат каких-то то ли специй, то ли фруктов, мяты, и, конечно же, кофе.

Иронька сидела на розовом диванчике за столиком у окна. Рядом и правда стояли белые птичьи клетки с нервно чирикающими птицами, но не раздражающе, а вроде и вразнобой, но вместе исполняющими своеобразную музыку. Было шумно, кружевно, красиво.

Иронька на розовом плюшевом диванчике вся была такая розовая, снова воздушная, как в школе, и Яне почудилось, что та совсем не изменилась, – ни повзрослела, ни постарела – просто покрасила волосы, как она делала часто, и вот они – все перемены.

Иронька излучала радость и благодушие. От этого благодушия у Яны в душе тоже поселилась некая спокойная радость, словно бы она вернулась домой, и теперь все будет хорошо.

– Привет, привет!! Садись! Я заказала чайник очень вкусного фруктового чая, если ты не против.

– Попробую с удовольствием. Я теперь люблю и чай, и кофе, вообще все вкусное. Надо пробовать все!

Девчонки одновременно вдруг засмеялись непонятно чему, выбрали по пирожному, и в ожидании заказа стали болтать ни о чем. Разговор был приятный, легкий, они сыпали воспоминаниями, как вдруг Ира спросила:

– Помню, у тебя подруга Марина такая была, из старшего класса. Ты с ней общаешься все еще?

– Черт!!!! – воскликнула Яна. Блин!!

Она не позвонила Марине. Какой кошмар!

– Что такое? Удивилась такой реакции Иронька.

Яна рассказала ей вкратце о том, что происходит сейчас в жизни Марины. Озвученная постороннему человеку, эта ситуация выглядела странно, словно все разом сошли с ума и ведут себя вопреки здравому смыслу. Глядя на все со стороны, Яна увидела в ней именно это. А еще она увидела, что все ее попытки не вмешиваться бестолково обернулись в улыбчивое одобрение этого хаоса. И что она изначально была в гуще событий и словно бы даже что-то могла бы сделать с этим.

– Да, это поворот. Она всегда была такая уверенная в себе, сильная… Почему они не разведутся?

– Ну как же… семья?

– Да какая там уже семья? Ты же видишь, там полный дурдом, ей самой зачем это все надо?

– Я тоже думаю об этом…

– Так скажи. Она, видимо, закрутилась и выхода очевидного не находит.

– Ты что, она меня убьет за такие мысли, если я ей это предложу.

– Ну пускай убивает. Хоть задумается. За мудрость придется пострадать. Зато потом всем будет хорошо, если послушается. Мне вообще всегда она казалась очень здравомыслящей. Когда в 11 классе эта ваша была история, я думала, что сама никогда не смогла бы так держаться на ее месте. А она молодец, все поняла, все разрулила для себя, пережила.

– Ты о чем это?

– Ну, когда Сашка бросил ее и стал встречаться с тобой.

– Ты что-то путаешь. Мы никогда с Сашкой не встречались. Мы поженились 7 лет назад, но ты не могла об этом знать. И Маринка вроде тоже, никогда его не любила.

Иронька удивленно приподняла бровь и уточнила:

– Они в одиннадцатом классе встречались. Она влюбилась в него страшно. Я еще с ней дружила тогда. Помнишь?

– Не помню, если честно. Наверное, мы с ней временно разошлись, у нас бывали такие периоды, что мы вроде как не дружим. И что?

– Она с ума по нему сходила, он вроде тоже, я не знаю. Потом они поссорились из-за какой-то ерунды, она на него чего-то там обиделась и решила приструнить – типа, не подходи больше ко мне. А он взял и исчез тогда и неделю, даже не звонил. Она на стены лезла, где он, что делать, меня просила звонить ему, караулила на улице. А потом ей кто-то сказал, что вы вместе. Она стала следить и действительно, он постоянно у тебя дома ошивался, оставался ночевать. Потом мы увидели вас на улице, вы держались за руки, смеялись. Такие счастливые. Она горевала, как сумасшедшая, хотя особо виду не показывала. Потом вроде пришла в себя. Ну, а потом вы опять стали дружить, и мы с ней как-то потерялись.

– Удивительно, я даже не предполагала ничего из этого. Хотя он вообще мне о своих девушках очень обезличенно рассказывал, они для него были фоном жизни. Ему интересно было что-то придумывать, собирать, программировать, об этом он мог рассказывать часами. У него вообще так было – встречается с кем-то, и вдруг какой-то проект, конкурс. Он про все забывает, про девушку, про родителей, и увлеченно делает то, что ему интересно. Словно это и есть его жизнь, а все люди – статисты. Наверное, мы и поженились потом, потому что он подумал, что я не буду ему мешать работать, не стану обижаться, что он мне внимания не уделяет. Но я поняла, о какой истории ты говоришь. Мы с Сашкой не встречались, он делал очередной проект для одного конкурса, я ему помогала клеить плакаты, оформлять, он оставался ночевать в гостиной, потому что мы допоздна все это лепили и рисовали. Было очень весело, хоть я и не понимала ничего. Тогда были каникулы, и мы да, ходили гулять, обсуждали что куда приклеить, наверное, со стороны смотрелось дико.

– Да нет, смотрелось, кстати, очень мило и гармонично. Я еще подумала, что вот наконец-то такая счастливая пара. Я очень рада, что вы поженились, так и должно было случиться.

– Ох, не знаю, это как-то само собой произошло, даже вроде как никто ничего и не хотел.

– Расскажешь? – Глаза Ироньки заблестели – то ли от чая, то ли от предвкушения интересной истории.

– Да как-то странно даже все получилось. Мы дружили-дружили, он от какой-то своей очередной девушки сбежал, пришел ко мне вечером поболтать. Принес – не поверишь – травы покурить. Мои родители были на даче. Я никогда такого не делала, но тут вроде как был повод, было о чем поговорить, и я согласилась. Вот мы ее курили, сначала он жаловался, потом стало весело, потом мы решили поиграть в монополию. Играли, курили, смеялись, потом стали играть в монополию на раздевание.

– Тааак! – воскликнула Иронька, – очень странно это представить, но, наверное, так можно?

– Еще как! И вдруг неожиданно входят мои родители. Оба!! На даче погода испортилась, им все надоело. Приехали, всем здрасьте. Заходят ко мне в комнату, там бардак, одежда раскидана, пахнет сама понимаешь, чем, мы сидим в одних трусах, ржем, – а мою маму ты помнишь, ей этого было бы так просто не пережить.

Иронька вся тряслась от смеха, – да уж, твоя мама женщина серьезная, у нее свои представления о приличиях! Знаешь, как-то в школе она меня встретила и так отчитала за мини-юбку, что я до сих пор стесняюсь их носить.

– Правда?

– Тогда звучало все очень внушительно.

– Кому, как не тебе, носить мини-юбки!

– Ну вот видимо, всем, но не мне. Так и что дальше было? Сколько вам лет-то тогда было?

– Да много уже. За 23 или 24. Был огромнейший скандал, я думала, они убьют или Сашку, или меня. Они долго беседовали то со мной, то с ним, а нам-то смешно, и это затянуло скандал еще на неделю. На следующий день было уже грустнее. Я думала, нас оставят в покое, но потом выяснилось, что они оставили в покое более-менее только меня, как самое безнадежное и слабое звено. Насели на Сашку, а он же клоун, ты знаешь – ну, по крайней мере, тогда им был – и он картинно сделал мне предложение, – типа, хватит ругаться.

Дальше шутка затянулась, он меня убедил, что так будет лучше для всех, и родители успокоятся, и его тоже от него отстанут. И мы вроде как смирились, и.. вот! – Яна растопырила пальцы, чтобы продемонстрировать обручальное кольцо.

– Значит, твою маму надо благодарить за то, что она так неожиданно вошла?

– Да не за что особенно благодарить. Живем мы мирно, но как-то не очень счастливо… Вернее, я не знаю, как оно – жить счастливо. Что это значит вообще? Может, это оно и есть… Детей у нас нет, мы не ссоримся, он в своих проектах, ему все интересно, они там разрабатывают какие-то проекты, я даже не спрашиваю, не лезу – бывает, мы несколько дней не видимся, я ложусь спать, а он спит в кабинете, или приходит, а я уже сплю. Утром привет-привет. Как друзьями были, так и остались, только нам теперь вместе почему-то неинтересно. Иногда начинает рассказывать взахлеб какие-то свои штуки, а я в этом не понимаю ничего, смысл говорить?

– Очень жаль. Но я думаю, это у вас может быть период такой. Он пройдет, у вас же было такое единение, было видно, как вам классно вместе.

– Наверное, мы просто не думали об этом. Было весело и интересно, пока были молодые и глупые, а теперь все такие взрослые, он начальник отдела важного, ему со мной неинтересно стало, а я и не лезу. Он меня ни о чем не спрашивает, вместе едим, спим, никуда не ходим, никуда не ездим.

– Ага, а теперь такие старые и совсем не молодые. А ты уверена, что неинтересно ему? Может, он считает, что тебе с ним неинтересно? Я насколько поняла, он увлеченный программист, а кому неинтересны программистские всякие дела, тому и рассказывать бессмысленно. А ты сама о многом с ним говоришь? Рассказываешь? Советуешься?

– Да как-то и нечего рассказывать. Спросит, как дела, говорю, что хорошо.

– Ну вот видишь. Он, наверное, тоже переживает что ты молчишь – не говоришь.

Такая мысль Яне в голову не приходила раньше. Она подумала, что о встрече с Германом она ему не рассказала, новой стрижкой не похвасталась, а он поздно лег спать, и возможно не заметил.

Из кофейни Яна вышла только под самое закрытие, с Иронькой они прогулялись вместе до метро, и распрощались как очень близкие подруги. Яне казалось, что сегодняшняя встреча одна из самых приятных встреч за последние несколько лет, и вечер тоже один из самых приятных. Неприятной черной точкой маячила только Янина забывчивость и необходимость теперь позвонить Марине, чтобы как-то наладить с ней отношения. Она решила, что сегодня уже поздно, утро вечера мудренее, и на крыльях радости поплыла домой в надежде вечером выпить чаю с Сашей, рассказать ему о приятной встрече с их общей знакомой, просто поговорить по душам, чего они не делали уже очень давно.

Дома было пусто, темно и прохладно. Несмотря на жару, квартира прогревалась плохо, в ней всегда было мрачновато, и как будто сыровато. Сашки дома не было.

Яна достала телефон, чтобы позвонить ему, и увидела непрочтенную смску, отправленную 3 часа назад – «ночую на работе, доделываем проект. До завтра!»

Завтра так завтра. И поговорим, и посидим. Ох, нет, завтра выходной, а на выходных она всегда ездила с родителями на дачу, помогать – копать, мыть, сажать, – звонить предупреждать что не приеду было уже слишком поздно.

Немного расстроившись, Яна поплелась в свою одинокую кровать.

«Главное – не забыть позвонить Маринке!!» Подумала она, засыпая.

Вскочив с кровати, она взяла первую попавшуюся бумажку и вывела там – МАРИНА.

Глава 6 Встреча

Яна с надеждой перечитала надпись на двери «маленькое счастье, которое ты можешь себе позволить!» и вошла в кофейню. Слоган снова вдохновил ее. Сегодня она готовилась к счастью, в любом его виде, и снова почувствовала, как внутренний стакан радости начинает наполняться. Словно все эти годы, с того момента, как он был разбит, что-то внутри взращивало его, и вот он – блестящий и новый – готов к подвигам. В кофейне волшебно пахло ароматной булочкой, кофе, корицей, чем-то потрясающе нежным и вкусным. Как и в прошлый раз, Яна ждала чуда. В прошлый раз оно случилось. Сегодня она ждала, что оно повторится вновь – возможно, это и было причиной неуловимого страха – одно дело ждать чуда, другое дело – знать, что оно придет, немного бояться разочарования. Вдруг не случится? Вдруг это совсем не то, что ей нужно? Внутри все вибрировало и трепетало, – то ли от предвкушения перемен, то ли от нетерпения перед встречей с красивым мужчиной.

Герман сидел на том же месте, с тем же ноутбуком и чашкой кофе. Он увлеченно всматривался в экран, и Яне на миг показалось, что он сейчас находится в какой-то параллельной вселенной, его разум далеко, а здесь сидит просто манекен, похожий на человека – так неподвижна была его поза, так неестественно отведен локоть, лежащий на краю стола, словно бы он окунулся в безвременье. Это продолжалось всего несколько секунд, пока Яна шла к столику. Вдруг Герман вздрогнул и ожил, улыбнулся, кивнул с энтузиазмом поймав ее взгляд, при этом его слегка длинноватый нос почему-то дрогнул.

У нее представилась возможность хорошенько его разглядеть. Он был красив, это правда. Это была вполне зрелая, но еще немного юношеская красота, которая позволяет взрослым мужчинам до почтенных лет выглядеть очень молодо, но как-то замысловато перерождается в мужскую, не брутальную, но очень гладкую и опрятную. Она представила, как он был хорош, наверное, лет 10 назад, а сейчас совсем другой, и все равно хорош. Слегка вьющиеся светлые волосы оттеняли высокий загорелый лоб. Две небольшие залысины делали его солиднее. Залысины – плохое слово, некрасивое, оно не могло описывать то, что произошло с его лбом за последние годы. Это скорее было то, что сделало его более высоким и выразительным. Яна подумала, что обычно мужчина с залысинами выглядит глупо, старо, неухоженно, а этому они придают мужественности, взрослости, уверенности. Без них он был бы совсем мальчишкой.

Он был аккуратно подстрижен и гладко выбрит, словно отдельно готовился к этой встрече. Яна привыкла, что мужчины, окружавшие ее, брились редко и неаккуратно, словно это было им обременительно. Она привыкла к этому и считала за норму, и сейчас для нее эта выбритость выглядела так, словно бы он надел фрак.

Его улыбка была веселой, располагающей, очень дружеской. Словно бы они были знакомы давно, и он очень рад ее видеть. Но Яна не питала иллюзий. Она не видела ни одной причины для него серьезно ей заинтересоваться. Она боялась как-то заставить себя поверить, что может быть по-настоящему интересна мужчине, достойному внимания любой, сидящей в этом зале. Поверишь один раз – и не избежать разочарования!

Яна поздоровалась, положила шарфик на стул рядом, заказала кофе с круассаном и присела. Все это время Герман оценивающе смотрел на нее, словно размышляя, с чего начать разговор.

– Я так рад, что вы пришли. Прекрасно выглядите!

– Спасибо. – Яна не знала, что сказать, она не привыкла к комплиментам, и этот зажег искорку тщеславия где-то под лопатками – та пробежалась дрожью по позвоночнику вниз и вверх – и бессовестно устроилась на шее, прямо под затылком. Это заставило Яну расправить плечи и приподнять голову. В глазах Германа читались спокойствие, уверенность в себе и искренний интерес к ее персоне. Это не могло не заставить Яну слегка улыбнуться, одними глазами, хоть она и пыталась выглядеть как можно более серьезной. Но глаза выдали ее.

– Вы прямо светитесь сегодня. Совсем другая.

– Да, у меня последние дни очень хорошее настроение. Просто так, без причины. Вот вы разбираетесь в людях. Знаете, почему так бывает?

– Вы влюбились? Или встретили кого-то, кого давно хотели встретить? Или нашли новую работу?

– Это была бы причина. Хотя, наверное, да, я встретила свою давнюю подругу, и эта встреча очень меня порадовала. Думаете, из-за этого?

– Возможно. Но точно без причины ничего не бывает, – Герман загадочно улыбнулся и отхлебнул из чашки. – Наше настроение – это ведь индикатор, оно, как компас, указывает, правильно ли мы живем. У каждого есть свое жизненное направление, которому мы следуем. Если ваше направление правильное, вам хорошо. Если неправильное, вам плохо, даже если у вас вроде бы и нет видимых проблем. Ваше подсознание таким образом вас направляет. Надо его чувствовать и говорить с ним. Не путать с эйфорическими состояниями? – многозначительно и назидательно через паузу добавил Герман.

– А если нет направления? Если вот живешь – и все?

– Вы думаете, так бывает? Каждый день что-то происходит, мы делаем какой-то выбор, куда-то стремимся. Если нет, то происходит упадок, стагнация, и это в любом случае нам плохо.

– А стабильность? Разве плохо, когда все стабильно? И ничего не надо выбирать? – Яна вдруг вспомнила о каких-то детских представлениях о счастье, о жизни. «Отсутствие новостей – самая лучшая новость» – говорила мама. «Один день должен быть похож на предыдущий», – говорила бабушка, и это представлялось ей очень заманчивым.

– Для поддержания этой видимой стабильности требуется тоже вложение сил, а вложение сил – уже развитие. Небольшое. Расслабишься – и стабильности как не бывало. Вот птица летит, и ей, чтобы лететь стабильно высоко, надо постоянно махать крыльями, подстраиваться под ветер, воздушные струи, ловить их. Расслабится – упадет. Но это очень примитивное сравнение. Человек – тонкий инструмент, с точки зрения энергетического устройства. В его жизни важен баланс, и каждое наше действие этот баланс либо сохраняет, либо сбивает. Правильное действие, правильный выбор – пополняет наш сосуд счастья, неправильное – опустошает. Если часто вы чувствуете опустошение, над этим стоит задуматься, значит, что-то в вашей жизни идет не так…

– А как понять? – развела руками Яна, – Где выбор, и какой правильный? И есть ли он вообще у меня?

– Конечно, есть! Каждый ваш шаг – выбор. Вот вы вошли неделю назад в эту кофейню, сделали выбор. И мы встретились. Как результат этого выбора. Дальше вы принимаете решение, продолжить со мной общение или нет. И так постоянно. Какие-то шаги даются нам нелегко, за какие-то приходится платить, а какие-то мы даже не замечаем. Вроде, какие туфли надеть и открывать ли форточку. И судьбоносным может совершенно неожиданно стать любое из этих них.

– Наверное, да. Выбор во всем, я даже не задумывалась над этим. А разве нельзя этот выбор не делать?

– Можно, конечно. Но это тоже будет выбор – такая жизнь. Для кого-то, наверное, это и есть тот самый рай.

– И что о таких людях говорят ваши теории взаимодействия?

– Да ничего особенного о них не сказано. Человечество – живет в балансе, люди нужны любые, нет плохих или хороших. Но у каждого есть свой путь, наверное, их даже несколько, я не знаю. Но такие люди как вы – они как раз помогают делать выбор. Помните, о чем мы говорили в прошлый раз?

– Да как забыть, – рассмеялась Яна, – очень было интересно. Я, можно сказать, ради этого и пришла сюда, точнее, вы меня заманили своим рассказом.

– Вообще то, что вас заинтересовали мои теории, говорит о двух вещах. Либо вы живете жизнью, которая вас не удовлетворяет, у вас есть нерешенные вопросы, я примерно предполагаю какие, и вы действительно хотите в них разобраться, либо я заинтересовал вас как мужчина и вы хотите продолжить знакомство на любую тему, чтобы потом вырулить на правильные рельсы. Второй вариант меня не то, чтобы не устраивает, но то, что я увидел в ваших глазах неделю назад, говорит о том, что вы женщина другого характера. Немного глубже…, и я уверен, что дело не в этом. Надеюсь, мои рассуждения вас не обидели.

– А почему вы не предполагаете, что мне просто интересно порассуждать на эту тему? Или просто узнать что-то новое о себе?

– Предполагаю. Но я уже сказал, ничего не бывает просто без причины. Просто интересно – тоже, конечно, причина, но под ней кроется всегда еще что-то.

– Потому что нет людей, абсолютно довольных своей жизнью?

– Возможно, да. А еще потому, что слово абсолютно вообще нельзя применять к человеческой жизни, ощущениям, счастью. Все мы как волны в океане, взаимодействуем часто, помногу, постоянно, все движется и достигает какого-то максимума на короткое время, а потом опять каждому чего-то недостает.

– Я не люблю взаимодействовать. Я люблю одиночество, оно меня радует больше всего. Наверное.

Герман удивленно задумался.

– Не ожидал. Почему же тогда встреча с подругой так вас порадовала? О которой вы сказали, когда пришли сюда сегодня?

– Да, точно. Ну иногда если только. А так, мне кажется, я весьма самодостаточна.

– Быть самодостаточным – не значит не нуждаться в других. Это значит меньше зависеть от них, да. Но мне не кажется, что вы такая. Просто кто-то вас научил этому – кто-то, кого вы очень слушали и кому доверяли. Кто-то близкий. Возможно, родители, или мужчина. Но это неправильно. В какой-то момент вы поверили этой логике, и теперь это мешает вам раскрыться.

– Но зачем кому-то меня этому учить? Что это ему дало бы?

– Я не думаю, что это было специально. Подобная логика снимает с человека необходимость помогать, давать, быть полезным. Вам говорят – ты сама все можешь. И ведь можешь же! Можешь и позвонить сама, и чай приготовить. И вообще, – ну вот что чисто технически, подумайте, что вы не можете для себя сами сделать?

В человеческой природе брать и отдавать, это нормально. Кому-то больше надо, кому-то меньше, но всем надо обязательно. Если кто-то вам говорит обратное, он лукавит, и просто хочет брать, не отдавая. Он как бы этой логикой уже наперед отказывает вам в том, что вам может быть нужно от него. Понимаете?

Яна задумалась. Да, она понимала. Она отлично помнила эту логику, родительскую, – мы тебе даем то, что считаем нужным, и берем от тебя то, что хотим. Помнила логику Стаса, которого любила так долго – он никому ничего не должен совсем и никогда. Даже Сашка, ее лучший друг, ее муж, не считал нужным делать для нее что-то. Надо – возьми сама. Речь не о материальных благах, а именно о потребности любить, разговаривать, быть вместе, делать вместе то, что интересно. Маринка, подруга Маринка. Ей нужно было плакаться, жаловаться. И она это делала. А Яна? Что нужно ей? И кому можно об этом рассказать? Она так давно привыкла довольствоваться малым, что и сама не знала, чего ей не хватает.

Столик, за которым они сидели, был небольшой, квадратный, из брашированного дерева. Задумавшись, Яна гладила пальцем твердые теплые лакированные прожилки древесины, составляющие причудливый узор из соединяющихся друг с другом параллельных дорожек. Вот такие дорожки – это судьбы людей. А вот ее дорожка – отдельная, ни с кем не соединяющаяся по-настоящему, как отдельно сама по себе существующая, но никем не изведанная, ненужная, пустая.

Под столом она чувствовала тепло ноги своего собеседника. Их ноги не соприкасались, но были, видимо, так близко друг к другу, что она могла его почти физически ощущать.

Ей показалось, что этот человек, возможно, первый в ее жизни, который может ей что-то дать. Она почувствовала это через тепло его ноги, через странный изгиб лежащей на столе ладони.

Яна подумала, что готова влюбиться в него, но как-то умом, а не телом.

– Вы думаете, самодостаточность – плохо?

– Нет. Я думаю, что это отлично. Если правильно расшифровать. А еще я знаю, что люди связаны между собой. Мы все взаимодействуем, это необходимо нам, как кислород, как пища, но не так материально, чтобы невозможно было бы отвергнуть этот факт. Взаимодействуем сейчас мы с вами, я чувствую ваше внимание, вашу энергетику, вашу сосредоточенность. Она придает мне бодрости и сил гораздо больше, чем вкусный кофе в красивой кружке. Точно так же, как вы наверняка чувствуете мою, я очень надеюсь на это. Улыбаясь, вы взаимодействуете с официантом, а он с вами, улыбаясь вам в ответ. Это легкое, ничего не значащее взаимодействие, но не менее важное. Мы как переливаем жидкость из одного стакана в другой, смешивая, добавляя новые вкусы, и оно прекращается, когда мы сталкиваемся с откровенной незаинтересованностью и нежеланием пополнить ваш стакан. Чтобы было чем его наполнить, человек должен быть самодостаточен, интересен, но в то же время готов поделиться с вами своей жизненной силой. Это должно быть как сообщающиеся сосуды. Если все время только отдавать, останешься ни с чем. Есть люди, у которых ее через край, они расплескивают ее всем, кто рядом, и не понимают, что мало получают взамен. Это очень сложный взаимообмен, не все так однозначно, но я уверен, вы понимаете, о чем я говорю.

Герман говорил потрясающе простые вещи простым языком. Яне казалось, что она знала это всю жизнь, и всю жизнь именно эта несправедливость внутренне обижала ее, а раскрыть сути она не могла. И вдруг вот включился фонарик. Она поняла. Наверное, ее лицо как-то изменилось, и Герман поспешил сменить тему.

– Яна, не расстраивайтесь. Я вам все это говорю вообще не для того, чтобы вас расстроить или как-то сбить с толку. Я хочу предложить вам сотрудничество, которое позволит вам более углубленно и с этой темой разобраться, и кое-чему научиться еще, и заработать денег. Как вам такое?

– Такое… Не знаю. Неожиданно. Я правильно понимаю, что вы за этим меня сюда пригласили?

– Если честно, то да. Дело в том, что я работаю в институте психоанализа на экспериментальной кафедре энергетики мозга человека. Изначально мы занимались изучением того, что мы только немного затронули – энергообмен между людьми, его механизмы и предназначение. Разрабатывая эту теорию, мы столкнулись с рядом интересных открытий. В последнее время мы пытаемся произвести ряд исследований, посвященных людям, обладающим определенными способностями, возможностями. Прямо сейчас не могу сказать какими, но для того, чтобы продолжить исследования, нам нужно таких людей найти. Помимо того, что мы проводим большое количество разных исследований, когда мы добились определенных результатов, мы получили заказ от одного крупного исследовательского центра, где нас просят использовать эти способности. Я предполагаю, что вы являетесь идеальной кандидатурой для подобного дела.

– Вообще-то я ничего не смыслю в психологии, хотя это и очень интересно. Так, иногда могу почитать пару статей в интернете. Когда читаешь, кажется, что вот теперь все на свете будет по-другому, потому что что-то стало понятно. Но ничего не меняется.

– Ну во-первых, настоящая психология – она не для всех. Ведь все далеко не так просто. Вот лежит перед вами пирожное. Вкусное, сладкое. Вы хотите его съесть, потому что ели и знаете, что любите такие. А такое как у меня, например, не любите. Вы это и без всяких книг поймете, попробовав. Вам не надо для этого читать рецепт. Что вам даст информация о том, зачем и почему вам его не надо есть? Вы же ничего не сможете с этим уже поделать. Не нравится, и все. Это ваш личный опыт. Надо просто уметь слышать себя и свои желания. Так и с психологией. Мы получаем жизненный опыт и прекрасно используем его без всякого анализа. Интуитивно. И это самое правильное. Когда мы начинаем анализировать элементарные вещи, по-дилетантски, это самый простой способ сбиться с пути. Дайте кондитерам печь пирожные и предлагать их вам, а вы просто ешьте и сосредоточьтесь на своих ощущениях, а не на их сути и первопричине.

– Очень интересное сравнение. А во-вторых?

– А, во-вторых, дело не в психологии. Как я подозреваю, у вас есть способности, и я бы хотел их исследовать. Это поможет и нам, и вам. Предложение деловое. Если сработаемся, выиграем все, и не только финансово. Интересно вам это?

– Интересно. Хотя странно, если бы вы подошли ко мне на пару дней раньше, я бы не стала с вами разговаривать. Мне не было интересно ничего, связанное с переменами, незнакомцами, и вообще с тем, что выходит за рамки правил простой жизни.

– Значит, это было ваше интуитивное желание – встретить меня или кого-то, кто подтолкнул бы вас к переменам. Я вообще считаю, что в жизни человека не бывает случайностей. Бывают сбои, которые происходят по разным причинам, но вообще жизнь предлагает нам ровно то, что нам нужно.

– Давайте так. Раз уж у нас такой деловой начался разговор, я готова выслушать ваше предложение. Но это не значит, что я точно соглашусь на него!

– Конечно! Но если не согласитесь, будете жалеть абсолютно точно! Хотя бы потому что я сейчас вам не смогу рассказать всего.

– А как тогда?

– Смотрите. Я вижу в вас способности. Мое исследование как раз частично о них. Способности влиять на людей, чувствовать их, возможно, даже манипулировать ими.

При слове «манипулировать» Яна сделала такую смешную гримасу, что самой захотелось посмотреть на нее и посмеяться. Но Герман поднял предупреждающе указательный палец, выказывая просьбу дослушать.

– Иметь возможности – не значит уметь ими пользоваться. Вот я говорил вам о том, что все мы связаны. Что постоянный энергообмен происходит между всеми вокруг. И вот, у каждого ведь своя роль, и именно такой ролью, как ваша, я занимаюсь в своем исследовании.

Я хочу предложить вам прийти к нам в институт, пройти тесты. Если вы действительно подходите нам, в чем я практически не сомневаюсь, мы подпишем контракт, обучим вас и возьмем на работу на несколько месяцев. Это исследование очень хорошо финансируется, и вы выиграете как минимум финансово.

– Насколько выиграю?

– Точно не пожалеете. Большего сказать не могу.

– Очень странно звучит. Я вроде как нужна вам в роли подопытного кролика. Но за это заплатят. Звучит так, что мой инстинкт самосохранения уговаривает меня не соглашаться.

– Да нет же. Никаких кроликов! Вы придете к нам как полноценный сотрудник, в штат. Мы вас обучим сначала.

– Не проще ли взять обученного, готового?

– Конечно проще. Но нам нужен обученный, но с вашими способностями. Таких просто нет. Поверьте, если вы согласитесь, если у нас все получится, мы с вами произведем фурор в научных исследованиях данного направления! Должны!

Яна задумалась. Звучало странно. Опасно и интригующе. Она понимала, что нормальный человек ни за что не согласился бы на такую авантюру – какой-то незнакомец вдруг предлагает ей стать центром современной науки. Попахивало мошенничеством.

Но так интригующе попахивало!

В жизни Яны не было еще ничего по-настоящему интересного. Если у нее будут дети, ей вдруг подумалось, даже рассказать будет нечего! О чем? О бабушкиной перчатке? О поцелуях на вечеринках? О друзьях, которых она растеряла?

В конце концов, если этот Герман темнит, и получится, что он ее обманывает, она несколько дней хотя бы сможет поиграть в важную даму. Она хотела бы попробовать почувствовать свою нужность и полезность в этом мире, иметь там действительно свое место, знать, что наконец-то у нее что-то получается.

Пока она размышляла, Герман тактично сосредоточился на экране ноутбука, словно там вдруг появились неотложные дела. На самом деле он, конечно, уже понял, что она готова согласиться, и не хотел больше давить на нее, просто чтобы она считала это решение полностью своим.

Выждав пару минут, она допила кофе и сказала.

– Ну хорошо. Хоть все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, я хочу попробовать.

Герман просиял. Его глаза потеплели, плечи опустились – он словно бы сдулся, как воздушный шарик.

– Отлично. Но нам с вами понадобится целый день. Вы сможете его для нас освободить?

– Да, я договорюсь завтра. Понедельник подойдет?

– Это будет замечательно. Но вы понимаете, что, если мы сработаемся, вам придется уволиться и перейти к нам? Вы очень дорожите своей работой?

Яна вдруг поняла, что совершенно ей не дорожит. Вот просто совсем. И ее вдруг охватила какая-то детская радость от того, что есть наконец уважительная причина для нее на эту работу – скучную, бесцветную, неинтересную, низкооплачиваемую – больше не ходить. Вот просто вообще никогда. Оставить ее, забыть и не расстраиваться о том, сколько лет на нее потрачено впустую. И уже это одно было весомым аргументом подписаться на эту авантюру с Германом. И еще – ей вдруг подумалось, что если этот Герман обманет ее, ничего не получится, или мало ли там что – одно то, что она уйдет с нелюбимой работы, будет ей наградой за их случайное знакомство, за то, что она не побоялась, а решилась рискнуть.

– Конечно, дорожу. Но в понедельник приду, – заулыбалась Яна. Словно на свидание, подумалось вдруг ей. – А сейчас извините, мне надо бежать.

Глава 7 Маринка

Они попрощались, и Яна выпорхнула из кофейни.

Она наврала Герману о том, что у нее есть еще дела. Никаких дел. Просто надо было освежить голову и переварить все сказанное.

Несмотря на свою неотразимость, Герман был красив не той мужской красотой, которая бьет женщин наповал, в самое сердце. У него была обаятельная улыбка, элегантно очерченные скулы. Но холодные голубые глаза создавали стену, держали дистанцию. В его взгляде она увидела готовность быть друг другу полезными, но в нем не было приглашения к дружбе и тем более к более близкому знакомству.

Тем более, было, о чем поразмышлять.

Во-первых, у нее предполагались какие-то способности. Какие еще, непонятно, но хоть какие-то – об этом знать уже было приятно.

Во-вторых, появился шанс, точнее, оправдание для самой себя уйти с нелюбимой дурацкой работы, бросить ее ко всем чертям, не работать больше в этой пусть самой престижной компании. Она не чувствовала себя ни частью большого бизнеса, ни частью команды, ее там все давило и угнетало.

В-третьих, просто был хороший солнечный теплый вечер, такой нежаркий, августовский, золотой, Яна была в красивом летнем платье, новая прическа еще не успела ей надоесть, и просто хотелось походить по дорожкам парка, подышать прохладным воздухом Невы на набережной, полюбоваться целующимися парочками на причале.

Она всегда это любила – наблюдать за влюбленными, за целующимися на скамейках, в парке, в метро. Пусть ей не судьба, так хоть кто-то. Они лучатся счастьем, не замечая никого на свете, и это счастье, льющееся через край, теплой волной обдает тех, кто поневоле оказывается рядом.

И вот, Яна пошла бродить по парку, дыша запахом скошенной травы, воды, чьих-то духов, табака… Как много запахов можно услышать летом в парке? Трава, земля, солнце, вода, люди – все это смешивается и дарит знакомое ощущение лета. Она медленно шла по дорожке, чувствуя, как мелкий гравий хрустит под подошвами ее летних туфелек, чувствовала, как более крупные камушки перекатываются, толкая друг друга, раздвигая и смещая более мелкие. Ей представилось, что человеческое общество, это тоже вот такие вот камушки, разного размера, кто-то важен, кто-то нет, и более важный всегда найдет себе дорогу, отодвинув мелкого в сторону. Раньше ей хотелось быть маленькой и незаметной, потому что думалось, что незачем высовываться, быть выскочкой. Сейчас она поняла, что это просто была зависть – ведь ей не представлялось даже, что действительно можно стать значимым человеком, она не видела в себе каких-то возможностей, талантов, и просто успокаивала себя тем, что быть маленьким – здорово. Это не здорово. Это болезненно, это так бессмысленно, ты всегда что-то для кого-то, если ты мешаешь, тебя могут просто подвинуть. И обидно будет потом умереть, понимая, что жизнь твоя была песком, в котором нет смысла, который служил основой для чужих проектов, для чужого успеха. Сегодня вдруг появилась надежда на свой собственный успех, пока непонятно какой и зачем, но хоть какой-то. И это оказалось так важно для нее, что было совершенно неожиданно.

В душа зарождалось чувство, подростковое такое, что весь мир у твоих ног, и жизнь только начинается. Яна не знала, ложное ли это чувство, но она давно его не ощущала, и оно ей нравилось.

Вдруг почему-то Яна вспомнила про Марину.

С того момента, как они поссорились, та ей больше не звонила, да и самой Яне не сильно хотелось. В последний раз, когда она все-таки перезвонила Маринке и разговор продолжился в тех же интонациях, Яна вдруг собралась и сказала ей о том, что, если хочешь мое мнение узнать, так разводись, и дело с концом. Ведь лучше уже не будет, а жизнь проходит. В ответ она услышала кучу эпитетов в свой адрес о том, какая она подруга, и трубка была повешена. Теперь она была уверена, что Марина считает ее предателем, врагом, но сама знала точно, что поступила правильно. Раньше бы она сомневалась, потому что считала, что в первую очередь надо бороться за семью, но потом поняла, что семья – это не просто, когда люди живут вместе и рожают детей, семья – это близость, это радость, которая рождает цельность, это ячейка, связанная изнутри клеем любви и понимания, семья – это целый мир, в котором люди взаимосуществуют, помогают друг другу, не потому, что так надо, а потому что по-другому не бывает просто, это будет все равно что отказать себе, предать себя. А если этот клей рассыхается, можно держаться друг за друга, приковав к себе кандалами взаимного долженствования, но хорошего все равно не выйдет, потому что ячейки уже нет, остается усталость, как работа, и как необходимость участвовать в чем-то, что тебе уже не дорого.

Когда она это поняла, – а это пришло ей вот недавно, вдруг, за секунду, как озарение – ей ужасно захотелось прожить это с Сашкой – такое вот единение душ, которое было у них еще в те времена, когда они были друзьями. Очень обидно было бы его потерять, или стереть в порошок, потому что просто много других дел и нет времени друг на друга.

Яна решила попробовать сегодня поговорить с ним, понять, есть ли что спасать, или от этого тоже нужно бежать, как от нелюбимой работы. Да, Яна была готова жечь мосты, если необходимо – такое у нее теперь было воинственное настроение.

Яна проходила мимо грота – одного из своих любимых мест в Александровском парке. Это был небольшой искусственный холм, поросший травой, точнее, здание, построенное как бы внутри этого холма. Сбоку был вход, недавно там было сделано кафе, и на улице, у входа, стояли разноцветные столики, журчал фонтанчик, все было кукольно и мило. Столики стояли таким образом, будто бы уезжавшие с дачи гости впопыхах бросили на участке дачный инвентарь – там стояло три шезлонга, два пляжных столика, на краю фонтана вообще лежала доска, выполняющая роль стола, а в глубине на камнях лежала еще одна, на которой были разбросаны разноцветные подушки. Все было так вразнобой, но удивительным образом создавало идеальную картину небрежного летнего отдыха. На скамейке с подушками, выполняющей роль уличного дивана, сидела влюбленная парочка, буквально светившаяся счастьем. Из них извергалась такая жажда жизни, такое поглощающее их обоих единство, что Яна подумала, что, если их разделить, посадив за разные столики, наверное, они почувствуют физическую боль. Разделять их, конечно, никогда нельзя. При этом она видела только затылок девушки, кудрявый, озорной, покорный этому единению настолько, насколько это возможно для затылка.

Мужчина держал девушку за руку, что-то ей рассказывая. Яна залюбовалась. Ей показалось, что связь этих людей материальна, она связывает их носы как веревочкой, вокруг которой сияние достигает такой силы, что рядом сидеть, наверное, слишком жарко.

В этот момент девушка зачем-то обернулась. Яна прямо почувствовала, как порвалась веревочка, как холодным ветром обдало мужчину, он растерялся и замолчал. Холодным ветром обдало и Яну, потому что в девушке она узнала Марину, с новой стрижкой.

Это была та самая Марина, которая неделю назад хотела порвать глотку любовнице своего мужа, которая боролась неистово за свою семью, для которой ничего на свете не было важнее.

Мужчина был Яне незнаком.

Во взгляде Марины Яна прочитала растерянность, удивление, испуг. А потом Марина улыбнулась и позвала ее. Все это произошло за секунду, как цунами – замешательство, раздрай, а затем спокойствие и радость.

Холодный ветер стих, между Мариной и мужчиной снова восстановилась связь. Яне ничего не оставалось, как подойти и поздороваться. Она не была уверена, что стоит им мешать, но не подойти теперь было, конечно, нельзя.

– Привет, подруга! – позвала ее Марина. Познакомься, это Рома, – она хитро заулыбалась, – без подробностей!

Яна не знала, как реагировать на увиденное.

– Привет! Я рада, что у тебя все хорошо, и снова хорошее настроение. – Она не знала, что еще сказать. Все, что ни скажешь, прозвучало бы неуместно или глупо. Стоит ли вообще что-то говорить при этом Роме, что можно ему знать, и соответственно не знала, о чем спрашивать.

Маринка встала, кивнула Роме, отвела Яну в сторону. Стала ей быстро-быстро говорить.

– Короче, я подумала, что хватит заниматься ерундой. Хватит ей заниматься. Я послала Пашку на все четыре стороны, Леньку пока к бабушке отправила до сентября, и развлекаюсь. Пашка свое получит потом. Пусть страдает. Надо было давно так сделать.

– Ну, а я тебе что говорила в последний раз?

– Ну да, так давно надо было сказать.

– Удивительно, что ты вот так в этом сейчас признаешься мне, после всего что сказала тогда, – сухо сказала Яна. Ей вдруг стало крайне неприятно от того, что ее дельным советом, за который она получила по мозгам, все же, воспользовались. Захотелось забрать его назад, или развернуться и больше не видеть никогда этих людей, из-за которых она так переживала.

– Конечно, мне хотелось мне твоей поддержки, а ты меня так в лоб. Очень было обидно. Знаешь, как я ревела.

– И я тебя не поддержала? Я что, не старалась тебе помогать? – Яна едва сдерживала слезы обиды. Легкое «прости» подруги ее уже не устраивало.

– Нет, не поддержала. Мне было тяжело, а ты меня, можно сказать, послала.

– Я тебя не послала. Я дала тебе единственное нормальное решение. И ты вроде им довольна. – затараторила Яна, разводя руками в сторону Маринкиного спутника, – да все, что я хотела тогда, это чтобы у тебя все было хорошо, лучше всех. Чтобы помочь тебе. Да я об этом только и думала последние два месяца. Что тебе сделать, как решить вопрос. Неужели ты не понимаешь, что я была как часть этой всей ситуации? Думаешь, мне непонятно, почему твой муж так поступил?

– И почему? – уставилась Маринка на Яну колючим взглядом.

– Да потому что невозможно было жить так, как у вас это все было. С самого начала было понятно, что вы не подходите друг другу.

– Что ж не сказала?

– А как скажешь такое? Как бы это выглядело? Что я хочу разрушить твою любовь? Что я завидую, или что? – Яна с трудом подбирала слова. Может, она действительно этого хотела? Но зачем?

– Я же всегда тебя спрашивала, как ты думаешь, что ты думаешь. Ты всегда была согласна с тем, что я делаю, – парировала Маринка.

– Ну что значит согласна? Решать-то кому? Почему ты делаешь теперь меня ответственной? Все всегда было именно так, как ты хотела. А сейчас ты обижаешься на меня за то, что я один раз высказала свое мнение, которого ты послушалась.

Яна говорила все это и плакала. И удивлялась сама себе. Ей всегда было так важно уважение и общество Марины, а сейчас она смотрела на ее довольное непонимающее лицо, и хотелось развернуться просто и уйти, чтобы никогда больше ее не видеть. Ей было жалко своих эмоций, своих переживаний, своего времени, которое она потратила, пытаясь удержать все на весах. Со слезами выходило чужое горе, которое она не хотела оставлять себе. И теперь образовалась пустота, которую она обязательно чем-то наполнит, но потом.

Марина смотрела на нее ошарашенно.

– Неужели тебя так достали мои проблемы, и так злит, что я искала поддержки у тебя?

От этой фразы Яна вздрогнула и как-то внутренне собралась вся. Это была правильная фраза. И неправильная одновременно. Ее не злило. Ей хотелось быть полезной. Но хотелось, чтобы это оценили, а не так. Маринка считала такую форму общения само собой разумеющейся, что ли.

– Достало, Марина, не то, что они есть. А то, что ты ничего решать сама не хочешь. А хочешь, чтобы кто-то пришел и решил за тебя. А еще лучше – не решал, а помусолил твое горе с тобой. А ты мученик в белом. Но я же все это тоже переживаю и мусолить больше не хочу. Тем более что про меня тебе никогда ничего неинтересно. Пока. Я спешу, извини.

Яна резко развернулась и пошла быстрым шагом в сторону метро. Ей совсем не нужно было к метро, но хотелось насладиться той пустотой и свободой, что появилась в груди после того, как она поняла, что над ней больше не висят эти проблемы, эти долгие разговоры о том, чего нельзя исправить и что ее не касается, а главное – полностью пропало чувство вины за то, что она ничем не может помочь.

Глава 8 Тесты

В понедельник рано утром Яна вышла из дома и поехала по адресу, который дал ей Герман. Вскоре она оказалась перед красивым особняком на Фонтанке. Со стороны он скорее был похож на дом-музей, чем на институт мозга, энергетики и чего-то там еще.

Яна зашла внутрь. Пахло моющими средствами и немного озоном. На полу лежала роскошная метлахская плитка, стены расписаны фресками, в углу – печь с изразцами. И это выглядело как парадная какого-то богатого купеческого дома. Перед входом находилась небольшая лестница с полукруглой балюстрадой-балконом, за которой виднелась массивная дубовая дверь с витражом. Все выглядело богато и неподобающе дорого. Дубовая дверь открылась, оттуда вышел Герман и пригласил ее войти.

Она поднялась и очутилась в большом круглом зале, украшенном колоннами, что немного напомнило ей кунсткамеру. Между колоннами располагались одинаковые дубовые двери с табличками, и они вошли в одну из этих дверей. Там был простой кабинет, в углу компьютер.

– Перед тем, как мы сможем обсудить кое-что, я бы хотел попросить вас заполнить анкету и выполнить пару тестов. Это займет около двух часов. Очень прошу отнестись ко всему серьезно, случайных вопросов тут нет, постарайтесь обдуманно ответить на все.

Яна послушно кивнула и села за компьютер.

Анкета была достаточно подробной, там нужно было заполнить множество граф про себя, свое детство, пристрастия в еде, привычки, – в принципе, никакой информации, которую Яна сочла бы секретной или неприемлемой для разглашения, там не обнаружилось. Было много отвлекающих вопросов, некоторые из которых повторялись.

После анкеты Яна перешла тесты. Там она увидела весьма обыденные вопросы, которые должны были помочь оценить ее, как ей показалось, коммуникабельность, обучаемость, активность. Яна любила тесты, ей было интересно, как они могут быть расшифрованы, и старалась отвечать добросовестно.

Когда она закончила, у нее немного кружилась голова, возможно, от усталости. Прошли даже не два, а, похоже, что все четыре часа.

Тут же появился Герман. Именно появился, словно стоял все это время под дверью и проник в комнату именно в тот момент, когда Яна ответила на последний вопрос. Пока тесты обрабатываются, Герман пригласил Яну пообедать.

Они пошли в столовую, оформленную в странном стиле старинных особняков – торжественно, помпезно и немного неуютно. Они присели за один из столиков и Герман начал рассказывать.

– Это институт психоанализа. Точнее, раньше это место было институтом психоанализа. В свое время я пришел сюда как молодой специалист со своей научно-исследовательской работой. У меня было несколько идей, которые я хотел исследовать. Все они касались телепатии, воздействия силой мысли на людей. Во многом они были неподтвержденными теориями, со многими переменными – я не буду грузить вас подробностями того, чем я в итоге заниматься не стал. Я обнаружил, что есть люди, которые, могут, так скажем, влиять на окружающих людей.

– Звучит опасно.

– Еще как! Потом мы обнаружили, что эти люди влияют не на всех, а на определенную группу людей, так же не связанную никакими видимыми связями – ни образованием, ни происхождением. То есть некие случайные люди тянутся к ним, начинают их слушать. Вы не замечали за собой такого?

– Замечала. Начинают спрашивать, что делать, потом я виновата оказываюсь в том, что у них что-то там не получилось.

– Увы. Что бы вы не сказали, для них это важно. Вас слушают, за вами идут.

– Это неправда. Никто не идет за мной. Никто не слушает. У меня мало друзей и они весьма своенравны.

– Естественно. Ведь это именно вы даете им понять, чтобы они оставляли вас в покое. Они чувствуют, что вы не хотите выстраивать с ними тот контакт, который предполагается природой ваших отношений.

– Это относится к тому, что вы мне говорили при первой нашей встрече? Про перекрестки?

– Да, это именно то. Наша жизнь – лабиринт дорог и вариантов. Такие, как вы, помогают осветить если не весь спектр, то хотя бы часть возможных путей, хотя бы один еще. Это не значит, что ваш вариант правильный, но у человека появляется выбор и возможности.

– Я не люблю лезть в жизнь других людей. Я не считаю себя вправе решать что-то за кого-то. Кому-то что-то подсказывать. Я знаю, как это неприятно, и стараюсь не поступать таким образом по отношению к посторонним.

– Вы можете стараться. Но если это ваша карма, то придется. Слышали о таком? Есть такая теория, что у каждого человека есть предназначение в жизни, кармическая цель, и, не выполнив ее, мы можно сказать, проживаем жизнь зря. – Герман многозначительно посмотрел на Яну.

– И что будет, если не выполнить? Если просто жить спокойно?

– Думаю, жить спокойно не получится. Будет неприятие себя, осознание своей никчемности, нереализованности. Понимаете? Мы предполагаем, что буддийская религия о переселении душ связана именно с пониманием нереализованной кармической задачи. Кто ее не выполнил, придет в этот мир еще раз, и еще, в разных формах, пока не закроет этот вопрос. А еще – нереализованные задачи вызывают сильный внутренний дискомфорт, метания, ложные решения. Жизнь без удовольствия. Правда, мы пока только предполагаем, что это так. В любом случае, каждый раз у каждого – это похоже на квест, – надо родиться, понять, в чем твое предназначение, и реализовать его. Это очень непросто.

– А какие кармические задачи могут быть?

– О, их много, разных. Некоторые очевидны и вам, и нам – как общее влияние на историю мира – разжигание войн и революций, свершение побед и подвигов с целью завершения войн, великие открытия, создание произведений искусства, на это способны особо сильные энергетически личности, таких очень мало. Но не менее важны и рабочие муравьи так называемые – люди, предназначенные быть убитыми, например, тем самым дав возможность кому-то обрести или потерять свою силу и уверенность, люди, вдохновляющие других на великие и не очень великие дела, есть даже такие, которые предназначены просто размножаться и ухаживать за своими детьми, родителями, семьей – такой обслуживающий персонал планеты. Даже те люди, которые развлекают других, видимо, имеют такую задачу.

– Зачем же?

– Мы не знаем пока. Возможно, они наполняют впечатлениями жизнь других людей, предназначение которых, например, что-то изобретать или создавать.

– Чтобы не отвлекались на путешествия и впечатления?

– Возможно. Все взаимосвязано.

– И вы считаете, что мое кармическое предназначение…

– Помогать людям определяться с выбором, и, в конечном итоге, с решением их кармических задач.

– Всем?

– Нет, только определенным. С которыми у вас должна быть связь. Сейчас мы изучаем, как обнаружить эту связь, как установить и укрепить ее, как это вообще все работает. Мы думаем, что всех людей можно условно разделить на группы, взаимодействующие друг с другом на невербальном уровне. Люди из одной группы чувствуют друг друга, дополняют, помогают. Возможно, не всегда, но какую-то часть своей жизни. Люди из разных групп друг друга могут не понимать, отвергать, просто не замечать. Никакая связь, кроме принудительной или случайной, быть установлена не может, а принудительная не может быть успешной.

– А если такой человек, как я, найдет человека, влияющего на историю – разжигающего войны, или наоборот, – неважно, – ну, делает что-то великое, – я могу влиять на его решения тоже?

– Это было бы потрясающее открытие. Мы предполагали, возможно, что можем его сделать. И в этом отчасти была суть исследования, можно ли повлиять на что-то великое, в прошлом или настоящем, воздействуя энергетически на людей такого толка. Но получается такая интересная зависимость – чем сильнее у человека энергетика, чем важнее его влияние на окружающих, тем сложнее повлиять на него извне. На людей больших, крупных лидеров, повлиять практически невозможно. То есть, получается, что чем менее заметен человек в истории, чем менее значим, тем легче нам, вам, участвовать в его состоянии, эмоциональном, психологическом.

– А смысл влиять на таких людей? Что это даст? Зачем это вам?

– Возможно, это тоже может повлиять на ход событий. Но пока считайте это наукой ради науки, мы как будто копаем клад, который точно есть, но не знаем, где он и что там. Именно поэтому эта программа очень хорошо финансируется.

Из столовой они проследовали по широкой винтовой лестнице на 3 этаж, откуда попали через красивую белую дверь с витражами в огромную комнату, которая оказалась кабинетом Германа. Она была тоже вся отделана витражами, шелковыми гобеленами с кистями и какими-то мягкими панелями размером с дверь, подобных которым Яна раньше не видела. Ее снова поразило роскошное убранство комнаты, неуместное здесь.

На столе уже лежали два скромных листка с распечатанным текстом. Герман прочитал их содержимое, не смог сдержать улыбки, победно посмотрел на Яну.

– Я поздравляю вас. И себя. Вы прошли. Вы очень подходите для нашей программы. По крайней мере, объективное исследование говорит так. Осталось пройти тест на восприятие. Он самый важный. И сложный. Но мне почему-то кажется, что вы его пройдете. Организуем его прямо сейчас.

Яна устала, ей хотелось спать, она не привыкла так долго сосредотачиваться на одном деле, но выбора у нее не было, и она просто послушно кивнула в ответ.

Герман взял Яну за руку и внимательно посмотрел ей в глаза. Ей почему-то на секунду показалось, что он сейчас ее поцелует. У нее даже в позвоночнике защекотало от этого предвкушения, но он этого не сделал.

– То, что вы сейчас сделаете, будет странно. Я не буду рассказывать заранее, что вы должны сделать, иначе ничего не получится. Я вас попрошу только ничему не удивляться. Совсем. И довериться своей интуиции. Для этого надо просто сосредоточиться, отключиться от всех мыслей и расслабиться.

Он так внимательно смотрел ей в глаза, словно хотел пронзить ее своим ледяным проницательным взглядом. Как будто пытался впечатать ей в мысли свои слова о том, как это важно. Яне показалось это излишним, словно она маленькая девочка и не понимает слова «важно».

Она снова послушно кивнула, как загипнотизированная, не зная, как еще можно отреагировать.

Они прошли по длинному коридору, оформленному в стиле эрмитажного театра, и зашли в кабинет с белыми стенами, наполненный датчиками, мониторами, сенсорами. Там сидела потрясающе красивая девушка в белом халате. Она была красивая, как кукла, как произведение искусства. Ей хотелось любоваться. Казалось кощунством заставлять ее делать что-то еще, кроме того, чтобы просто красиво сидеть. Любая другая работа, где надо по-настоящему что-то делать, была не для нее. Еще Яна подумала, что эта девушка, наверное, очень любит красиво проходить по красивому коридору с ангелами, или входить на работу по невысокой мраморной лестнице. Неприлично представить ее работающей в некрасивом месте, типа того, где Яна работала раньше. Несмотря на то, что Яна еще не огласила свое намерение уволиться на работе, она уже эту работу вспоминала как бывшую, и от этой мысли ей было очень приятно.

Яну усадили в кресло, девушка очень подробно расспросила ее о самочувствии, о гормональных перепадах, проверила давление, послушала сердцебиение. Затем она протянула Яне два широких браслета – тяжелых, массивных, с камнями чистыми, прозрачными, похожими на бриллианты. Яна никогда не видела таких больших бриллиантов, поэтому решила, что это просто стекло. В принципе, ей было все равно. Яна их надела. Браслеты упруго холодили запястья, сжимали их, она чувствовала, как пульс бьется о внутреннюю поверхность металла, общаясь с ней какими-то волнами.

Возможно, благодаря браслетам, или всей этой странной обстановке, она почувствовала внутри себя точку силы, которая перекатывалась в ней, как маленький шарик, смешила и радовала. Она больше не чувствовала себя такой уставшей, ее охватила весёлость от ощущения могущества. Этот шарик, перекатываясь, то раскрывался цветком, то сворачивался в шарик снова, она чувствовала его почти материально, и вот он занял место в верхней части живота, где-то около солнечного сплетения. Там он раскрылся, как цветок лотоса, она почувствовала равновесие и радостное спокойствие от его присутствия. Яна раньше никогда не чувствовала себя так цельно, так правильно.

– Я вижу, вы готовы, – услышала она голос Германа. Он звучал отрешенно, словно не с ней разговаривал, а с монитором.

– Вроде да, – ответила Яна, слегка похолодев.

– Тогда начнем. Сейчас Ева отведет вас в соседнюю комнату, где вас ничто не будет отвлекать. Там вашей задачей будет расслабиться и сосредоточиться на какой-то одной мысли, отвергнув абсолютно все другие. Совсем все. То есть, просто выключить мыслительный процесс. Главное – представьте себе что-то одно, не очень интересное, и просто смотрите на эту мысль. Дайте остальным разбежаться. Далее произойдет то, что произойдет. Возможно, ничего. Возможно, вы что-то почувствуете или увидите, я не знаю.

К Яне подошла Ева, пригласила ее пройти в еле заметную дверь справа от входа в кабинет.

Там находилась еще одна комната, крошечная, с абсолютно черными стенами, обитыми мягкими поролоновыми пирамидками. В середине комнаты стояло большое мягкое кресло, в которое Яне было предложено сесть. Она погрузилась в него как в теплую ванну и подумала, что это, наверное, самое удобное кресло в мире. Оно обнимало и поддерживало ее в положении сидя, не будучи ни жестким, ни мягким, а ровно таким, как надо.

Ева доверительно посмотрела на нее.

– Сейчас я выйду на несколько минут и прикрою дверь. Постарайтесь расслабиться и сделать то, о чем просил вас Герман. После чего мы сами к вам зайдем и все обсудим.

Яна кивнула. Она чувствовала в себе такую силу и легкость, ей было так комфортно, что она представила, что она воздушный шарик, которому легко и весело обитать в этом кресле. Она не знала, что должно получиться, но знала, что получится обязательно.

Ева вышла, оставив за собой легкий запах свежести и духов. Яна попыталась придумать, на чем же сосредоточиться, чтобы все лишнее отогнать. Она представила себе ромашку на фоне голубого неба, и стала мысленно рассматривать ее, считать лепестки, крутить. Какое-то время ничего не происходило, потом она увидела эту ромашку у себя на коленях. Не абстрактную, а вполне материальную, с одним коротким лепестком и муравьишкой, бегущим по стебельку. Она почувствовала запах сена и травы, теплого ветра, речной слегка гниловатый запах тины от озера. Она сидела на какой-то доске, или скамье, на улице, рядом со стеной крестьянского дома.

Она поняла, что она больше уже не Яна. Она – кто-то другой. Нервически в груди подскочило сердце. «Получилось», – подумала она, словно знала, что должно было получиться. Словно бы ранее уже получалось.

Она знала, что это – ее дом, она там живет. Она рассматривала ромашку и свои руки, которые были уже не ее руки, а руки какой-то женщины – красные, натруженные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Дышать было тяжело, больно, по щекам катились теплые слезы градом; как во сне, она ощущала, как они катятся по носу и крупными каплями падают ей на юбку.

Из дома раздавались крики, рыдания, и чей-то громкий, визгливый вскрик выделялся и снова терялся в общем хоре отчаяния. Яна сосредоточилась на воспоминаниях этой женщины, которые пришли сами, незвано, нахлынули на нее, задушили своим обилием, неделикатно заполонили голову и все вокруг. Они были густы, путаны, образны. Это были обрывочные картинки из жизни, эмоции, оглушившие ее своей силой и прямотой, потом они отхлынули, словно бы уложившись в голове и никого больше не трогая. Яна поняла, что руки принадлежат простой крестьянской женщине. Сегодня ночью у нее умер муж. Пару дней назад он полез зачем-то на крышу, не удержался, упал и очень сильно ударился головой и спиной. Его принесли домой. Все видели, что исход предрешен и никто не пытался даже его лечить. Смерть была тихая и предсказуемая. В голове обладательницы рук была грусть и растерянность, страх за собственное будущее, которое раньше было таким ясным, день за днем, теперь приобрело размытые очертания.

Детей у нее не было. Теперь было страшно оставаться в этом доме, где никто ее не любил, и еще страшнее возвращаться в родительский дом, в котором она не была уже много лет. Неизвестно, живы ли родители, ждут ли ее. Где-то далеко, за спинами других, маячила мысль – а не утопиться ли? Все равно непонятно, к чему ты теперь, для чего… Яна постаралась прогнать ее, затолкать обратно, за спины, но мысль не хотела уходить, а словно бы наоборот, почувствовав, что ее заметили, полезла вперед.

Тогда Яна попыталась придумать, как еще можно поступить, что же делать, постаралась привлечь мысль о том, что выйти замуж вторично было бы неплохим выходом, но почувствовала, как женщине стало стыдно при этом, как снова обильно покатились слезы по ее носу, щекам.

Тогда Яна снова принялась рассматривать ромашку, лежащую у нее на коленях. Она стряхнула муравья, тот упал ей на юбку, барахтаясь, и снова торопливо побежал по своим делам. Тогда Яна уцепилась за эту мысль. Необязательно сейчас что-то решать. Жизнь покажет, как оно там образуется. Люди умирают, хорошие и плохие, живым надо держаться, ради памяти этих людей, хотя бы. И следовать своей судьбе. Она останется помогать свекрови следить за хозяйством, любит-не любит – какой прок? Одна та не справится.

Теперь горе нахлынуло, вышло на передний план, позволило себе охватить все существо этой женщины, она нырнула в это горе и расслабилась в нем. Но Яна поняла, что это хорошее чувство, правильное, оно должно развеяться именно так, его нельзя прятать.

В этот момент картинка стала таять, пейзаж превратился в образы, Яна почувствовала снова себя самой собой, сидящей в кресле, руки ее безвольно свисали с подлокотников. Это были опять ее руки, красивые, молодые, без мозолей и царапин, с аккуратным маникюром и обручальным кольцом. Голова кружилась, ее подташнивало, в груди тяжелым грузом ощущалось не успевшее растаять чужое горе, щеки горели.

В этот момент в комнату вошел Герман, улыбаясь, чуть покачиваясь на носках. Он принес стакан воды, который Яна с благодарностью жадно выпила.

– Яна, спасибо. Здорово получилось.

– Что это было? Гипноз?

– Это был тест, вы его прошли. Правда, чуть не угробили бедную женщину, предложив ей утопиться, но вовремя спохватились. Импровизация с муравьем была на высоте!

– Какая импровизация? Это была настоящая женщина? Кто она? Почему я была ей?

– Давайте обсудим это. Вы все равно сейчас не поймете.

– Расскажите так, чтобы я поняла.

– Это был тренажер. Не настоящий человек. Но в дальнейшем это должны быть настоящие люди, конечно. На тренажере дается задача, вы должны ее распознать и решить, что человеку делать. Помочь справиться с ситуацией. Почему я сказал, что вы ее чуть не угробили? Мысли о самоубийстве подспудно присущи любому человеку при наступлении беды, горестных событий, смерти близких. Чаще всего это мысль фоновая, проходящая, но вы, акцентируя внимание на ней, выдвинули ее вперед, и она могла стать доминирующей. Однако, вы с честью вышли из ситуации. Ваш муравей отвлек и спас ситуацию.

Герман помог Яне подняться и пригласил в переговорную, для подписания договора о сотрудничестве.

Переговорная была оформлена еще роскошнее, чем все предыдущие помещения. Яна не знала, что это за архитектурный стиль, но от пола до потолка все было покрыто кружевной разноцветной лепкой, высокие трехметровые двери давили и звали одновременно войти, в центре стоял огромный помпезный стол, украшенный золотой росписью.

За столом сидел Герман и еще несколько человек. Все они держали в руках какие-то устройства и бумаги.

– Меня зовут Татьяна Степановна, – обратилась к ней высокая осанистая женщина средних лет. В руках у нее была огромная пачка бумаг. – Я директор этого института. Герман Юрьевич сказал, что вы будете участвовать в его исследованиях.

Яна рассмотрела Татьяну Степановну. Та была слегка полновата, на ней было длинное широкое темно-синее платье, очень стильное, которое украшала огромная яркая брошь в виде павлина, с блестками и перьями. Лицо у нее было привлекательное, располагающее, улыбчивое.

– Если вы соглашаетесь участвовать в исследованиях, необходимо подписать договор.

В Яне боролись страх и любопытство. Ей ужасно хотелось узнать обо всем, что происходит в этом институте, хотелось почувствовать себя частью важного дела, а больше всего хотелось почувствовать еще раз то ощущение цельности, которое охватило ее, когда она надела приборы-браслеты, там, в лаборатории.

– Могу я ознакомиться с документами? – спросила она, чтобы не молчать, – она хотела сказать это деловито, сухо, отчетливо, но получилось как-то робко и с надрывом.

Документ был небольшой. Там очень конкретно и пугающе говорилось о том, что ни при каких обстоятельствах ей нельзя разглашать ничего из того, что происходит в лаборатории. Ни слова. Это была главная его идея. Был указан срок – 5 месяцев, но в случае удачно проведенных экспериментов этот срок может быть продлен.

Еще ниже была прописана сумма, которая предлагалась в качестве вознаграждения за участие в разработке. Сумма складывалась из нескольких цифр – в случае удачи или неудачи в исследовании, в случае непредвиденного преждевременного закрытия эксперимента, но даже самая маленькая из них была настолько впечатляюща, что в момент решила все вопросы.

Все вокруг теперь показалось не таким промаслено-противно-дорогим, а очень даже симпатичным.

Яна подписала остальные бумаги, практически не читая.

По дороге домой Яне было и тревожно, и приятно. Приятно, что у нее получилось – непонятно что и зачем. Она, однако, чувствовала, что именно теперь сможет, наверное, стать полезной хоть кому-то, хоть для чего-то. Тревожно, что она пообещала никому ничего не рассказывать, а она не привыкла скрывать и обманывать. От этого внутри живота сидел маленький жучок, он подтачивал ее изнутри, вызывал сомнения, говорил, что зря она не поделилась с Сашкой своей новостью раньше.

Но – у нее была уважительная причина – за последние две недели ей так и не удалось ни разу с ним нормально поговорить. Вечерами он все больше отсутствовал, ночевать приходил, но всегда очень поздно, а когда появлялся раньше, это всегда было так неожиданно, так набегами, что она совершенно терялась и не успевала собраться с мыслями нормально, чтобы поговорить, рассказать ему о чем-то, а он и не спрашивал. Он настолько был глубоко в своих мыслях и делах, что хоть они и жили вместе, в одной квартире, и вроде достаточно мирно и дружно, между ними вырос словно злобный темный лес. Настолько плотный, что в нем не было места ни для разговоров, ни для шуток, даже совместные воспоминания были словно запакованы в коробки и убраны в бабушкин шкаф. Наверное, их можно было бы достать, но не было для этого подходящего повода, а просто так разбазаривать не хотелось. Сашка стал другим. Красивый, немного располневший, солидный, – от угловатого смешливого железного дровосека не осталось и следа, взгляд преисполнился достоинства и больше не спешил проникнуть в душу.

Яна подумала, что же именно раньше ее в нем привлекало. Сначала как в друге, а потом как в муже, – ему всегда было все интересно, он вникал часто даже в те дела, которые она бы не стала рассказывать, но он угадывал, обсуждал, шутил, и делал любую серьезную и глубокую тему легкой до безобразия. Это не делало ее менее важной, это лишало ее той закрытости, что порой мешает нам решать сложные вопросы. Все проблемы быстро решались, если обсудить их с Сашкой.

Но последние годы он все меньше и меньше шел на контакт, – не то, чтобы не о чем стало с ним говорить, а так выглядело, что вроде как некогда и незачем. Он глубоко увлекся историей, почему-то особенно 19 века. В свободное от работы время он силился разгадать предпосылки возникновения революции 17 года, которых с каждым днем раскапывал все больше и больше.

Поначалу он делился с Яной своими открытиями, но ей часто было стыдно от того, что нечего сказать, нечем оппонировать. Она как-то показала ему бабушкину перчатку и альбом, он впечатлился, стал расспрашивать, но про бабушку Яна знала очень мало. Ей даже почему-то показалось, что Сашка знает куда больше, хоть и задает вопросы ей. Это было обидно просто до слез, и она свернула эти расспросы. Со временем все меньше и меньше они говорили, и вдруг Яна с грустью поняла, что мужу и ее лучшему другу с ней катастрофически неинтересно. Она, наверное, поглупела, погрязла в какой-то ежедневной рутине, которая, хоть и не стоит ничего, а сильно затягивает и не дает времени на саморазвитие. Саморазвитие – это то, что Сашка уважал в людях больше всего, как это она не разглядела раньше! Само это слово ее раздражало, она была воспитана в правилах, что нечего засорять время отбросами ненужных идей. Его надо посвящать семье. И вот так получилось, что без этих отбросов семьи, вроде как, и не существовало больше.

В квартире было прохладно и немного пахло пылью. В старых квартирах, где старинные вещи понемногу превращаются в антиквариат, всегда пахнет пылью, как ни убирай. Словно они и есть эта сама пыль, сохранившая пока осмысленную форму. Каждый раз, приходя домой, Яна еле подавляла желание взяться за тряпку. Она мыла полы и протирала все полки почти каждый день, стирала или сдавала в химчистку мамины тяжелые портьеры каждые три месяца, но этот запах, такой знакомый и душный, не исчезал. Особенно тяжел он был после возвращения из отпуска, с дачи, он бил в нос первые две минуты, словно всколыхнувшись от прихода гостей, а потом мирно засыпал и не ощущался больше, пока не уйдешь на улицу и не вернешься снова.

Яне было грустно, но уже не так тревожно. Сашку ждать не приходилось – он сегодня до полуночи точно не придет, и Яна, заварив себе чай, уселась на диван, не включая свет, и уставилась в темноту, перебирая сегодняшние события. То, что она пережила, находясь в темной комнате, впечатлило ее неимоверно. Она только сейчас поняла, насколько сильно оно ее впечатлило, хотя днем казалось, что самое значительное событие минувших перемен – подписание контракта на работу.

Нет. Эта женщина… Что-то в ней было не так, Яна точно знала, но также точно знала, что именно она помогла ей вырулить мысленно на тот путь, который она избрала. Та была на распутье, теперь распутья нет. Вот что имел в виду Герман, когда говорил про перекрестки? Правда, потом он сказал, что придумал эту терминологию на ходу, но эта его неожиданная импровизация показалась ей вдруг удивительно точной и правдивой. Вот жизненный путь. Вот сложная ситуация, развилка. Куда идти, кто подскажет? И как мы выбираем себе дорогу?

Яне представился комичный маленький человечек с бородой, который сидит в голове и управляет нашими решениями с помощью маленьких рычагов. Выходило, что любое наше решение может быть не нашим, если и правда кто-то может вот так просто влезть в голову и помочь разобраться с мыслями?

Глава 9 Иронька

Вдруг раздался телефонный звонок. Так неожиданно, что Яна подскочила на месте – так она погрузилась, оказывается, в свои мысли. Досадно вздохнув, она потянулась к телефону и просияла. Это была Иронька, та самая, которая ее стригла и с которой они так славно недавно провели в кофейне целый вечер. После этого вечера Яне показалось что она почти влюбилась в нее, так гармонично все в ней было, так непринужденно и приятно прошел вечер, разговор и вообще все. Ужасно хотелось повторить, но она как будто стеснялась даже ей позвонить, так страшно было потерять эту еще не начавшуюся дружбу, что страшно было лишний раз показаться навязчивой, надоедливой, скучной. И вот – звонок. Это было к счастью.

– Привет, дорогая! Ужасно рада тебя слышать!

– И я тебя, Яночка! Как дела твои?

– Хорошо, как обычно, без изменений, – впервые соврала Яна. – Как твои?

– Мои прекрасно! Если есть время, я как раз недалеко от твоего дома, можно заскочить?

– Да, конечно, буду очень рада тебе. Правда, я не ждала гостей и особенно нечем угощать, есть только вчерашний гороховый суп.

– Отлично, я обожаю гороховый суп! Я принесу еще чего-нибудь к чаю, и мы не пропадем!

Они распрощались, и Яна побежала приводить свою чистую квартиру в порядок. Разогрела суп, поставила чайник, протерла стол в гостиной, включила уютный торшер. «К чаю» у Ироньки оказались с собой две бутылки вина и кусок какого-то странного сыра, на который Яна смотрела с опаской. Она не была дремучей настолько, чтобы не знать о вонючих сырах, но ни разу не возникало желания попробовать, и тем более купить нечто, после чего квартиру нужно срочно проветривать. Как и зачем это едят, она даже не задумывалась. Однако, есть ее никто не заставлял, и они уютно расположились за столом, с бокалами, печенюшками и сыром, который пах вроде уже и не так противно.

После пяти минут простого банального разговора и пары глотков вина Иронька застрекотала:

– Яна, есть такая, такая новость!!!– Иронька округлила глаза заговорщически, словно и впрямь Яна готова была упасть от ее новостей и взглядом ее необходимо было предусмотрительно приковать в стулу, – Есть новости про нашу общую знакомую, – Иронька красиво прищелкнула пальцами в воздухе, – Марину! Вспоминали ее с тобой три дня назад, и вот встречаю на улице. Строгая такая, красивая, с новой прической. Она мне рассказала, что разводится и у нее новая любовь.

– Расстрою тебя, – извиняясь, улыбнулась Яна, – я в курсе, в пятницу встретила тут ее неподалеку. Она сына к бабушке отвезла и отрывается. Мужика нашла какого-то. Неожиданно, но, наверное, своевременно? Пора заняться собой слегка?

– Давай посмотрим, кто?

В ВК они быстро отыскали профиль сияющей Маринки – от слез и обид на лице не было и следа – с фотографий смотрела и улыбалась влюбленная уверенная в себе красивая женщина. Она смотрела сквозь экран объектива куда-то, на кого-то, кто ее вдохновлял. Полистав фотографии, коих за последнюю неделю было немало, они наткнулись и на фотографию мужчины со строгим взглядом, красивого, модного, которого Яна видела, как раз тогда, в уличном кафе, у Невы.

В жизни он не был таким красавцем, как на фото, но Яна тогда и не рассмотрела его толком. Он был черноволос, в меру накачан, слегка улыбался, но глаза смотрели как-то странно и невесело. Возможно, он просто был напряжен, когда его снимали. На вид ему было лет 35-40.

Девчонки зашли в его профиль и стали листать там фотографии. Он явно много путешествовал, интересовался литературой и живописью – в его профиле было много подписок на арт-салоны, фотографий с выставок современного и классического искусства, многие были на религиозные темы, немного странные, но в религии что Яна, что Иронька, понимали слабо и пролистали эти фотографии мимо. Ни одной фотографии с женщиной у него выложено не было, словно бы он не хотел выставлять свою личную жизнь напоказ. Либо не придавал этой части жизни того значения, которое обычно придают ей другие люди.

В шапке его профиля была ссылка на организацию с грозным названием «Дети орла». Яна нажала на иконку и увидела множество фотографий с различных мероприятий, где люди – как она увидела, одни и те же – видимо, регулярно собирались вместе и устраивали тематические вечеринки – пели, играли в настольные игры, разговаривали. Все были веселы, красивы, несколько раз на фото мелькал и Роман, но словно бы случайно. Яне показалось странным название для тематических вечеринок, но и тематические вечеринки сами по себе были для нее странными. Вроде секты.

– Странный какой-то парень. – недоумевала Яна.

– Да не странный. Самодостаточный, одинокий. Баб своих не афиширует, значит, они для него явление временное. Но для Маринки это сейчас то, что нужно.

Дальше Иронька рассказала о том, познакомилась с прекрасным мужчиной, у знакомых на дне рождения, – он умный, прекрасный, веселый, состоятельный! – какой-то слишком идеальный…

– А главное знаешь, он такой обходительный, так умеет ухаживать. Я от этих отношений просто летаю. Вот мы с тобой встретились, я с ним только познакомилась, еще никому и не рассказывала, потому что значения не придавала. А теперь я понимаю, что это мой человек, совсем мой. Он мне звонит каждый день, иногда по нескольку раз. А потом пишет сообщения, просто сводящие меня с ума!! Он как будто все про меня знает, он любит именно то, что люблю я, мне иногда даже страшно становится, словно бы это не человек, а робот какой-то, который специально прилетел с другой планеты, чтобы стать моей половинкой. Он мне позвонит, и я потом о нем думаю целый день. Или до времени следующего звонка. Такое бывает, а?

Яна задумалась. Кто она такая, чтобы знать, как ответить на этот вопрос? Эксперт в любви? Эксперт в том, как оно бывает? Первая мысль была почему-то именно о том, что так не бывает, что есть какой-то подвох. Но она прогнала ее, приняв за зависть.

– Я очень рада за тебя. Наверное, бывает. А тебя что-то смущает?

– Ну, он почти ничего о себе не рассказывает. Обычно только спрашивает. Иногда я словно бы на допросе. И я ничего о нем не знаю. А когда спрашиваю, он улыбается, и смотрит на меня так пристально, как…. – Иронька мечтательно посмотрела в потолок, не в силах подобрать слово, и немного покраснела.

«хищник», – взорвалось ответное слово в голове у Яны. Но она, конечно же, не стала его озвучивать.

– Как Микки Рурк на Ким Бессинджер в 9 с половиной недель! Это так… – Иронька покраснела и обе девушки засмеялись в голос.

Прошло всего несколько дней, как Яна узнала о весьма пространной теории энергообмена и баланса взаимодействий. Теория показалась Яне интересной, и она часто думала о ней, мысленно развивая и применяя для разных ситуаций. Теория описывала, что все мы, общаясь, находясь на любом уровне отношений, берем и отдаем примерно в одинаковой пропорции. А когда он, этот энергообмен, становится неравномерным, если кто-то взял больше, чем отдал, начинаются колебания и нарушения. В ситуации с Ирой она видела, что подруга готова отдать всю себя, сколько есть, и даже больше. Яна почему-то ясно видела эту картину, даже как-то образно – словно к Ироньке подключили шланг от пылесоса и выкачивают целительную энергию. Но ведь энергия – это ресурс, который надо пополнять. И рано или поздно он иссякает. Как вино в бокале. Как сон. Как жизнь. Когда наступит усталость, начнется прозрение. Или не начнется. Тогда беда.

Но говорить об этом образе влюбленной подруге Яна сочла несвоевременным. Тем более что уж кем-кем, а экспертом в отношениях она точно не была.

Глава 10 Увольнение

Сашку Яна так и не дождалась. Проводила Ироньку и легла спать.

От вечера, проведенного в болтовне с Иронькой, осталось ощущение приятной наполненности души, эмоций, чужих впечатлений, которыми поделились с ней, и она досыта наелась ими. Она думала о завтрашнем дне, сколько всего теперь предстоит и ей – возможно, более важного, более полного, чем многим, тем, кто банально влюблялся, сроил карьеру, путешествовал. Яне предстояло познать себя, а это куда важнее, когда находишься в ссоре с собой. Сегодняшний день и вечер начали этот процесс примирения.

Сквозь сон она слышала, как хлопнула входная дверь, как шумно раздевался Сашка в прихожей, – видимо, в надежде, что она не спит, хотел таким образом позвать ее встретить его, но одеяло лежало на ее боку таким прохладным легким грузом, из открытой форточки тянуло запахом скошенного газона, и она уже начала проваливаться в небытие – не было уже сил отказываться от этой неги ощущения себя между сном и явью, – Яна подумала, какое наслаждение осознанно погружаться в сон, когда хочется спать, и с этой мыслью уснула.

Утром нужно было встать как можно раньше, чтобы успеть заскочить на свою успевшую стать бывшей работу, подать заявление, обо всем договориться, и вовремя успеть в институт …

Войдя в офис, она тут же оказалась погруженной в привычную суету бессмысленно бродящих вокруг тебя людей. Рабочий день только начался, и сотрудники суетились вокруг своих столов, кто-то копошился в бумагах, кто-то бегал от одного стола к другому – так деловито, словно решал вопросы государственной важности.

Недавно Яна прочитала интересную статью про муравьев. В ней говорилось, что ученые, решив исследовать их поведение, помечали особи разными цветами и отслеживали, кто чем занимается. Обнаружился интересный факт – трудятся из них и делают что-то действительно полезное процентов двадцать, остальные просто носятся, создавая имитацию деятельности, бестолково путаясь и мешая этим 20 процентам трудиться. Особенно это проявляется, если ткнуть в муравейник палкой, например, – кто трудился, посуетятся несколько секунд, и торопливо, но спокойно принимаются за дело. А бездельники начинают в панике носиться из стороны в сторону.

Офис – как муравейник. Яна знала, что через час где-то все уляжется, все будут сидеть спокойненько за своими компьютерами – строчить кто что, кто документы, кто сообщения в соцсетях. Но пока царил творческий хаос и шум.

Яна подошла к Елене Петровне, вручила ей заявление на увольнение и клятвенно пообещала положенные ей две недели отработки помогать по срочным, незакрытым ей вопросам дистанционно. Они обе знали, что никогда никаких подобных вопросов не возникнет, но отработать было положено, а отрабатывать Яна не хотела.

Она вообще вот так сейчас, видя все это со стороны, не могла понять, как она терпела себя здесь столько времени, она почувствовала себя в курятнике, причем не курицей, а уткой, попавший сюда по ошибке – ей казалось, что она настолько не вписывается здесь ни во что, что это просто удивительно, как ее вообще могли принять на работу? Она почувствовала себя островком спокойствия в бурлящей пучине бессмыслицы, бежать отсюда со всех ног было единственной мыслью, но Яна, с достоинством оглядев своих бывших коллег, спокойно и красиво развернулась, вышла из офиса и медленно пошла в сторону выхода, купаясь в упоительном ощущении от мысли, что она здесь в последний раз. Ну кто вот мог подумать раньше, что будет именно так? И никто ее не окликнул и ни о чем не спросил.

Глава 11 Обучение

В институте сегодня ей предстояло начать обучение, которое должно было длиться от 2 до 4 недель, в зависимости от того, как будет продвигаться учеба, и от этой мысли приятно щекотало между лопаток. Сегодня утром, несмотря на ранний подъем, она успела привести себя в порядок, надела любимые туфли и чувствовала себя во всеоружии.

В коридоре она встретила Германа.

– Здравствуйте, Яна! Как дела с увольнением? Отпустили?

– Да! Уволилась! Ура! – вырвалось у нее. Сегодня хотелось радоваться этому факту и всем о нем рассказать.

– Ура? – удивился Герман, – это хорошо, что ура. Потому что наш проект получил дополнительное финансирование и продлен пока на неопределенный срок.

Они прошли в маленький кабинет, который после странных нелогично роскошно и помпезно отделанных интерьеров главных помещений, выглядел на редкость мило и уютно – простая деревянная мебель, белые стены, зеленый диван в углу.

– Располагайтесь, это на время нашего сотрудничества ваш кабинет. С утра вы приходите сюда. Все конспекты и записи, компьютер и планшет храните только здесь, никому их не отдаете и не показываете. Хорошо?

– Да. А что я буду делать?

– Основная часть занятий будет проходить у вас в дистанционном режиме, здесь вы будете выполнять тесты и домашние задания. Домой вы не забираете ничего, что говорит о вашей деятельности. Понятно? Ничего.

Яна растерялась и обрадовалась. Она всегда мечтала о том, чтобы у нее был свой кабинет. Она входила бы туда красиво и важно, восседала бы за столом, выполняла свою какую-то там работу, и никакая Олька или Женька не смотрели бы на нее свысока, только потому что у них любовники ездят на красивых машинах.

– Мы создали для вас аккаунт в нашем приложении, там вы можете просматривать лекции и выполнять тесты по ним. Начните с общей психологии и истории, много сразу не смотрите, может показаться, что все очень просто, но главное, чтобы запомнилось, не количество!

Яна не ожидала, что с таким удовольствием начнет учиться. Она и не думала, что учеба может приносить радость. В ее понимании учиться это значило сидеть на лекциях, вести себя тихо, вникать в то, то тебе пытаются рассказать – это всегда было ожидаемо, скучно, необходимо.

Тут лекции по психологии перемежались с лекциями по истории, немного литературе, это все было как-то вместе, связано. Интересные примеры из жизни знаменитых людей, странные, но повлиявшие на их выбор занятий в дальнейшем, – все это переплеталось и составляло затейливый, сложный, но очень логичный узор-головоломку. Все со всем связано. Все со всеми связаны. Нет человека, неважного для истории. Нет человека, который не может быть важен. У каждого своя роль, и надо гордиться ею – это было главной идеей всех этих лекций. Многое она знала, отчасти, от Сашки, который, поначалу увлекшись историей, кое-что рассказывал ей. Она мало и невпопад внимала ему. Ей было непонятно, как можно закончить наконец этот чертов вуз и продолжать лезть снова в петлю учебников и тетрадей. Он постоянно читал какие-то книги, был подписан на блоги и лекции известны историков, что-то выписывал, рисовал какие-то таблицы, схемы. Иногда он даже ходил на лекции известных педагогов и профессоров, что Яне казалось ну совсем ненормальным. Они даже иногда ссорились из-за этого, – ему было обидно ее невнимание к его интересам, ему важно было все обсудить, ему нужен был партнер, собеседник, чтобы рассуждать, искать истину, спорить. Яна считала это глупостью и тратой времени. Радовалась, что у них нет детей, потому что в таком случае ей казалось, что и ребенка она растить будет тоже одна, пока муж запрется со своими теориями и книгами, а она останется наедине с памперсами и глажкой пеленок, и у нее-то партнера точно не будет.

Сейчас, по сути, она занималась почти тем же, только немного в упрощенном формате- информацию предварительно подготовили для нее, подробно разложили, и теперь нужно было ей только слушать и запоминать. А это оказалось увлекательнейшим занятием. В три часа дня, сделав перерыв, она почувствовала прилив голода и навалившейся усталости. Голова была набита фактами, их было много, и только то, что они взаимосвязаны, позволяло держать их и дальше в голове, а то, что они были интересными, заставляло продолжать анализировать, думать, вспоминать. Ужасно захотелось обсудить все это с кем-то, и Яна вспомнила о Сашке. Наконец-то она начала его понимать. С этими мыслями Яна встала и собралась на обед.

Войдя в большой зал ресторана – назвать это место столовой не поворачивался язык – Яна увидела много людей, сидящих каждый за своим столом. Обед был организован по принципу шведского стола. В центре зала стояла большая стойка, к которой все подходили, накладывали себе кто что хотел, и рассаживались по своим столам. Некоторые столы стояли по центру – пышно оформленные, помпезно украшенные, были столики поскромнее на 1-2 персоны, в углу у окна, – один из таких столиков и облюбовала Яна. Она решила сесть в углу за колонной и понаблюдать за людьми, присутствовавшими здесь.

Выглядели все очень по-разному. Были люди, одетые, как подобает и присуще людям очень богатым, были поскромнее, некоторые выглядели весьма обыкновенно и скромно, – например, за одним из ближайших к ней столиков сидел странный мужчина с напряженным взглядом, немного небритый, в светлом летнем льняном пиджаке, надетым на футболку. На первый взгляд, он выглядел очень неприветливо и даже словно что-то сдержанно-агрессивное было в его позе, словно он находился не в роскошном зале, а на охоте. Он выглядел одновременно и просто, и очень внушительно, от него вяло силой и мощью, и Яне на секунду захотелось отсесть подальше, так угрожающе он озирался по сторонам. Но вдруг он поймал ее взгляд и улыбнулся ей, так приветливо и тепло, что ей стало неудобно от тех мыслей, что пришли ей в голову секунду назад. Словно он мог их прочитать.

Яна поймала его взгляд, как могла приветливо и открыто улыбнулась ему, почему-то ужасно покраснела и отвела глаза. Теперь ей казалось, что она ест, а мужчина разглядывает ее и словно раздевает глазами. От этого было и приятно, и страшно, и нервно. Больше всего на свете хотелось отвернуться, пересесть, спрятаться, но Яна пересилила себя в этом желании, это было бы невежливо. Она старалась поскорее разделаться с едой, чтобы дать себе повод уйти, потому что странный взгляд поймал ее и не давал расслабиться, чувствовать себя привычной серой мышкой. Точнее, теперь ей показалось, что она добыча. Это чувство было новым, горячим, противоречивым, очень дискомфортным, но почему-то оно показалось ей очень ценным, она ухватилась за него как за канат, и ей не терпелось то ли избавиться от него, то ли схватиться покрепче.

Так Яна сидела за столиком, напряженная, отвернувшаяся. В какой-то момент она повернула голову и подняла глаза на мужчину, и разочарованно обнаружила, что он не смотрит на нее больше. Возможно, он и тогда не смотрел, пока она ела и смущалась – кто теперь знает? Это разочарование страшно удивило ее. Всего пять минут назад ей хотелось провалиться сквозь землю, а теперь она расстраивается, что источник дискомфорта переключился на что-то другое. Он больше не смотрел на нее, а сосредоточенно печатал что-то в своем смартфоне. Еще более разочарованно она подумала почему-то, что он пишет сообщение жене, и эта мысль, ничем не подтвержденная, показалась до боли неприятной, даже жестокой по отношению к ней самой. Словно этим взглядом свершилась уже та близость, что недопустима при наличии жены, и Яна почувствовала себя немного оскорблённой. В этот момент незнакомец поднял глаза на нее и снова улыбнулся. Яна почувствовала, как краснеют плечи, которые, слава богу, скрыты под блузкой, даже уши зарделись. Ужасно стыдно, но поделать с этим ничего нельзя. Яне оставалось только опустить глаза и снова приняться за еду, но, когда она их поднимала, такого контакта уже больше не было. Ей было странно и самой непонятно, хорошо это или не очень.

Наскоро выпив кофе, она напомнила себе, что после обеда ее ждет Герман, и вот он повод встать и скорее покинуть это место. Ей ужасно захотелось, чтобы незнакомец встал и подошёл к ней, заговорил, познакомился, она бы отнекивалась, он был догнал ее и выпросил, наверное, номер телефона, или встречу, хотя бы здесь, в следующий обед, – в ее мечтах, о которых она никогда никому не рассказывала, мужчина должен был повести себя именно так, ну или хотя бы подойти. Она мысленно намекнула ему об этом, но, конечно, ничего не случилось. Он смотрел на нее тем же напряженным немигающим взглядом, от которого было и жарко, и страшно, и необычно. Никто никогда так раньше не смотрел на Яну.

Яне было страшно, что он подойдет. Что сказать, что сделать? Оскорбленно отмахнуться и уйти, но еще страшнее было больше никогда не почувствовать этого горячего взгляда между лопаток и горящих от внутренних мурашек плеч.

Яна решила, что это очень глупо, неприлично и примитивно – сидеть и демонстративно ждать чего-то. Она медленно встала и пошла к выходу. Выходя, она не смогла сдержаться от того, чтобы не оглянуться. Мужчина смотрел на нее все так же, немигающим взглядом. «Хищник»– вспыхнула откуда-то взявшаяся словно не впервые уже мысль. Она вспыхнула, выровняла дыхание, потупила взгляд и ускорила шаг на выход. Все это придало ей сил и уверенности в себе. Быстрым шагом Яна направилась к кабинету Германа.

Дверь была приоткрыта, Яна стукнула в нее один раз и вошла. Герман, как всегда, сидел сосредоточенный экране своего ноутбука и даже не поднял глаз на нее сначала. Яна позволила себе сесть в кресло напротив и снова продолжила разглядывать его. Ей больше не казалось это невежливым, а после сегодняшнего случая за обедом в ней еще прибавилось уверенности в себе.

Герман снова сидел все так же сосредоточенно-неподвижно, усиленно вглядывался в экран, был все так же статично красив и отглажен. На столе стояла тарелка с недоеденным бутербродом и чай – видимо, работа так захватила его, что не было времени сделать нормальный перерыв.

– Простите, Яна, – вдруг так неожиданно сказал он, что Яна вздрогнула, но он при этом так радостно улыбнулся, словно ее приход – самое радостное событие, которое могло с ним произойти, – я заработался, не всегда могу оторвать себя от процесса. Пойдемте присядем, поговорим о наших с вами делах.

Он жестом предложил ей пересесть на диван, сам сел в кресло напротив и начал с вопросов.

– Ну расскажите, как вы, как сегодняшний день? Как учеба?

– Удивительно, но это все так интересно. Я даже не ожидала, что настолько.

– Что именно?

– Учиться!

– Да. К сожалению, наша школьная система не мотивирует к дальнейшему самообразованию абсолютно. В основном в школе и институте нас учат, что образование – это тяжкий труд, который нужен в первую очередь для того, чтобы пересказать учителю его слова. Или словчить и не пересказать. Причем словчить – оно как-то почетнее. Понимаете меня?

– Ну вроде как не сделать домашку и не получить за это два это высший пилотаж для студента?

– Типа того, да. Мы учимся там как не научиться. Мы учимся там как отчитаться. А знания не задерживаются в голове, либо не вызывают особенного интереса. Согласны со мной?

– Да, наверное. У меня красный диплом, но учиться не люблю.

– Зачем же учились?

– Ну а как не учиться? Все же учатся.

– Все – кто?

– Ну… Все люди.

– Ну не все. По крайней мере, не все с высшим образованием, и красный диплом тем более не у всех. А те, кто без него, весьма бывают успешны и счастливы.

– Наверное. Но я об этом как-тот не думала. Я вообще не думала, что этого можно не делать, или делать плохо. Надо – училась.

– На бухгалтера? – Герман вроде как съязвил, не сказав ничего обидного. – И каков результат?

– На экономиста. Результат – красный диплом. – хвастливо добавила Яна.

В комнату вдруг неожиданно вошла красивая Ева. В руках у нее был большой поднос с кофе и выпечкой.

– Спасибо, но я уже выпила кофе, – смутившись, пробормотала она снова.

Герман остановил ее жестом и кивнул Еве с благодарностью и одобрением, Ева вышла, словно растворилась.

– Его необязательно пить. Просто так комфортнее сидеть, не такая официальная обстановка. – Его тон не был начальственным, он был дружественным, и Яна почувствовала себя спокойнее.

– Итак, вы сказали, результат вашей учебы – красный диплом. Но разве это результат? Результат – это успешная качественная квалифицированная работа по специальности. Желательно с развитием в дальнейшем. Желание учиться дальше, глубже.

–Ну… Я работала по специальности…

– Настолько успешно, что, как только я пригласил вас поучаствовать в сомнительном эксперименте, чтобы поменять что-то в жизни, вы с радостью согласились? – Простите, я не хотел вас обидеть, даже не хотел расстраивать. Вы не любите такие разговоры, они ломают стереотипы. Но иногда они очень полезны.

Яне нечего было сказать, она просто кивнула. Конечно, ей было обидно от того, как быстро он обесценил то, во что она вложила столько сил и большую часть своей сознательной жизни.

– Скажите, насколько вам было интересно, какие выводы вы можете сделать из того, что посмотрели сегодня? Так как вы подключены к общей базе, я могу видеть объем и тематику пройденных тем.

– Я же не должна вам пересказывать то, о чем сегодня узнала?

– Ни в коем случае.

– Тогда что?

– Возможно, у вас появились вопросы? или вы уже смогли сделать какие-то выводы?

– Да. Вопросов много, но еще я их не сформулировала. А вывод пока один. Помимо определенного объема действительно интересной информации вы хотите донести до меня то, что все вокруг взаимосвязано. Так? Что не бывает литературы без истории, что не бывает случайных событий. Один человек чихнул, второй обиделся и умер. Так у Чехова, кажется, было.

– Да, почти. У него было все же не так. Кто чихнул, тот и умер. Но смерть наступила из-за случайного недоразумения, так что все значимо, везде, всегда.

– Еще я подумала, что история делает людей, а люди делают историю.

– Как это?

– Ну, все, что происходит, на всех вокруг воздействует и заставляет их реагировать. И получается то, что получается. Такой круговорот.

– Да. И от их эмоционального индивидуального состояния очень много что зависит. Согласны?

– Возможно. Да, наверное, так и должно быть. Люди же эмоциональны…

– Да. Они расстраиваются, любят, гневаются, и выдают какую-то реакцию, которая зависит от их внутреннего состояния и может повлиять на решение. Делать или не делать, давать или не давать, расставаться или оставаться.

Мы выявили, что каждый человек не индивидуум. Это точно. Люди делятся на группы, внутри каждой из которых существует некая энергетическая целостность. Внутри каждой группы происходит постоянный энергообмен, на уровне сил, мыслей, самый мощный инструмент энергообмена – это общение и телепатия. Бывает у вас такое что, пообщавшись с кем-то, вы словно бы как наполненный сосуд? Ваше самоощущение стабилизируется, устанавливается равновесие и баланс внутри? Или, наоборот, появляется чувство опустошения, усталости?

– Да, конечно. – Яна сразу вспомнила про Ироньку, как хорошо ей было каждый раз после встречи с ней.

– Вот так оно и должно быть. Мы обмениваемся энергией, стимулируем друг друга. Бывает, подпитывается кто-то один, бывает, оба одновременно. Можем эмоционально подавлять. Можем перенаправлять энергию в какое-то русло, это могут не все. Но этому можно научиться, хотя бы немного. У каждого человека и количество этой энергии свое, кто-то просто взрывается, у него ее через край, кому-то хватило только на чуть. Все это производит брожение энергии, мыслей, эмоций, внутри каждой группы, как вода в водоеме, постоянно перемещается из одной части водоема в другую. Это и есть сама жизнь. Если человек отделяется, отдаляется, устраняется от этого обмена, происходит застаивание. Не только у него, но частично и во всей группе тоже.

– А как эти группы определить? Кто в какой? По рождению? По статусу?

– Вот это мы пока не научились выяснять, к сожалению. Пока только поняли, что при рождении человек уже оказывается принадлежащим своей группе, но какой – непонятно… И непонятно, можно ли их систематизировать. Мы даже не знаем, сколько их, этих групп… Просто есть группы, и по всему миру есть люди, им принадлежащие. И каждый из них выполняет свою работу, являясь частью большого целого.

– Как органы составляют организм?

– Очень образное сравнение!

– И у каждой группы своя задача? То, что вы называли кармическими?

– Да, у каждой группы глобально она своя, и у каждого человека своя маленькая роль в этом. Мы сейчас исследуем, как определить, возможна ли тут хоть какая-то классификация. Исследуем, как определить задачу каждой группы, каждого человека. А еще – пытаемся выяснить, возможно ли как-то искусственно повлиять извне на ход событий прошлого и настоящего, вмешавшись в действия людей, принадлежавших этой группе, вмешавшись в их эмоциональный фон и изменив его. Это очень сложная задача со многими неизвестными и переменными, тут работает огромное количество людей, они изучают, экспериментируют, просчитывают. Но для начала учатся, все без исключения, даже самые знающие, потому что тут необходимо переплести несколько отраслей, найти между ними взаимосвязь и сконцентрироваться на определённом узле этих связей. На то, чтобы найти свой узел, у некоторых иногда уходят годы.

– Вы же говорили, этот проект на 5 месяцев?

– Да, это минимум, на который мы можем взять человека, чтобы он принес какую-то пользу проекту. Дальше вы принимаете решение, сотрудничать или нет. Эта работа требует максимальной сосредоточенности, заинтересованности и погружения, это непозволительно делать вполсилы.

– Вы сказали, вы пытаетесь влиять на прошлое. Это как?

– Пытаемся. Дело в том, что время относительно и нелинейно. Люди, находящиеся с нами в одной энергетической группе, принадлежат как прошлому, так настоящему и будущему. Мы не можем заглянуть в будущее, но люди в прошлом находятся в такой же энергетической зависимости от нас, как и мы от них, и мы можем влиять на их эмоциональное состояние и подсказывать путь. Есть некоторое количество людей, которые могут по этим энергетическим каналам миновать различные барьеры – временные, например, – и видеть сложные ситуации глазами другого человека. Или просто ситуации из его жизни.

– Как я вчера?

– Именно так. Правда, вчера это был тренажер. Для обучения программисты создали вариативный симулятор ментального воздействия, на котором вы можете потренироваться, а мы можем вас проконтролировать. Вы очень креативно подошли к задаче и справились с ней.

– В чем же была задача?

– Задач было несколько. Во-первых, в принципе сосредоточиться настолько, чтобы ваш ментальный сенсор нащупал того, кому вы можете помочь. Или просто согласиться с его выбором. Иногда это тоже помощь, не мешать. Вторая задача – быстро сориентироваться в проблеме и найти максимально удачное для человека решение. Для этого мы снабжаем вас набором знаний про разные эпохи, о психологии людей, об их религии, поведенческих особенностях нации. Когда человек на распутье, или испытывает сильный эмоциональный стресс, от открыт и уязвим для внешних воздействий. И ваша задача – проникнуть и понять, нужно ли ему протянуть руку помощи, направить, или оставить как есть.

– Но, если история уже свершилась, как мы можем на нее воздействовать и менять? – все никак не могла понять Яна.

– Мы не знаем, можно ли что-то глобально поменять. Но совершенно точно – меняются нюансы. Мы подправляем эмоциональное состояние людей, они меньше горюют, меньше страдают, это усиливает общее энергетическое состояние группы и помогает продвигать ее задачу более эффективно. Это важно. Не только поступками и последствиями все измеряется, а еще мыслями и чувствами. Отчасти мы с вами можем поменять общий эмоциональный фон земли к лучшему.

Ну и, конечно, мы силимся предпринять попытки что-то поменять действительно произошедшее в истории, как минимум, изучаем возможности это сделать.

– Как же?

– Мы берем конкретное историческое событие, пока не очень глобальное, и изучаем его во всех направлениях. Например, ищем людей, повлиявших на него. Ищем людей, приближенных к этим людям. Направляем туда силы таких, как вы – инсепторов. Если получается контактировать, пытаемся внедрить мысли, идеи… Иногда одна маленькая мыслишка может подтолкнуть человека к новым свершениям или, наоборот, остановить.

– Поэтому вы меня сюда и пригласили? Потому что думаете, что я могу влиять на людей?

– Да. Именно это нам нужно от вас.

– А почему вы мне выбрали для изучения 19 век?

– Мне кажется, у вас пойдет эта тема. Не можете же вы все эпохи изучать, это невозможно просто. Поэтому, расшифровав ваши тесты, мы сошлись на мнении, что вы будете работать именно с этим.

– А почему не спросили у меня? – немного обиделась Яна.

– А вы бы выбрали другое?

– Ну теперь это уже неважно, ведь выбор сделан?

– На самом деле, у каждого есть свой круг, своя эпоха, и определить для вас мы ее сможем только лишь экспериментальным путем. Так, чтобы точно. Но тесты обычно косвенно указывают на возможности человека, и они редко ошибаются.

– Я не знаю, давайте оставим как есть, – вдруг растерялась Яна. Она действительно совсем не знала истории, не разбиралась в литературе, и вдруг поняла, что ей совершенно нечего сказать на эту тему. И как предусмотрительно они решили за нее. Была в этом даже какая-то стройная деликатность.

– А вы еще будете подключать меня к этому тренажеру?

– Обязательно, конечно! На этой и следующей неделе несколько раз. Но сегодня уже точно нет, вы устали и, как мне кажется, находитесь в каком-то раздрае. Вам надо привести ваши мысли в порядок. Поэтому на сегодня хватит работать, идите домой. Но я еще раз напоминаю, что рассказывать о том, что мы с вами сегодня узнали, никому нельзя.

В этот момент Яна почувствовала, как на нее накатила волна усталости. Она действительно очень вымоталась за этот день, ей хотелось подумать обо всем, что она прочитала и услышала, обсудить это было не с кем, от этого было немного грустно и одиноко. Словно бы дали вкусное пирожное и запретили делиться им с друзьями. А иногда в этом и заключается все удовольствие. Вдруг Яна вспомнила про переглядывания с мужчиной в столовой.

– Расскажите мне о людях, которые работают здесь. Кто они?

Герман улыбнулся и отхлебнул кофе. Он как-то даже расслабился, – до этого был как натянутая струна, но теперь стало очевидно, что разговор из официального перешел в дружескую беседу

– А, это могут быть абсолютно разные люди. Многие из них – ученые, работающие вместе с нами над тем, что я рассказал вам. Некоторые – такие же люди, как и вы, которые проходят или прошли свою учебную программу, участвуют в исследовании.

– А мы будем общаться, взаимодействовать, работать вместе?

– Возможно, – уклончиво ответил Герман, – Пока обучение, в этом нет необходимости. Раз или два в неделю вы можете посещать семинары. На семинарах желающие встречаются, чтобы обсудить интересующую тему. Как раз завтра в первой половине дня будет один, немного вам рановато, но, если интересно, можете принять участие. Это скорее, как лекция на заданную тему, но в обсуждении участие принимают все. Обычно наш ведущий историк Андрей выбирает какую-то историческую личность и о ней все беседуют. В этот раз это Жорж Дантес, тот, что убил Пушкина. Интересно?

– Пока не знаю. – честно ответила Яна. Наверное, я ничего там не пойму.

– Ну почему же. Все поймете. Вас никто не заставляет участвовать, но послушать полезно. Хотя, конечно, основной смысл подобных мероприятий – обсуждение.

Яна уклончиво пожала плечами. Для нее странно было, что можно идти, можно не идти. И пойти хотелось, и комплекс студента не позволял согласиться, а потом не пойти.

– Можно еще последний вопрос? – сменила тему Яна.

– Конечно, все что угодно. – добродушно улыбнулся Герман.

– Скажите, что здесь с интерьером?

– А что с ним? – весело заулыбался Герман.

– Ну, он какой-то… – Яне было не подобрать слов для его описания, – ей вдруг показалось, что она считает интерьер странным просто потому, что ничего не понимает в интерьерах, и умолкла, стыдясь глупого вопроса, чуть не слетевшего с ее уст.

– Странный? Пышный? Безвкусный? Бестолковый? – понимающе улыбаясь, вопрошал Герман. – Дело в том, что это было сделано специально. Это целая история, на самом деле! Нам бы вполне подошло простое функциональное решение, типа белые стены, деревянные стулья. Но финансируют нас люди несколько другой формации. И вот представьте, жили мы – не тужили в этом прекрасном здании, – тут все было весьма скромно, но со вкусом. И приходит как-то некто Сергей Федюков, слышали о таком?

– Ого! Это же зам нашего премьера, да?

Ну да. Он один из тех, кто периодически ведет с нами на переговоры о новых исследованиях, которые предстоит выполнить, и сообщает, что через несколько месяцев нас посетит еще некто еще более важный.

– И кто же?

– Вадим Лобас. О таком слышали?

Яна неопределенно пожала плечами. Даже если и слышала, то не более того.

– Это генерал ФСБ. Очень влиятельный. Он там большой вес имеет, и что не так, прикроет всех тут на раз-два. Нас предупредили о том, что его надо принять по высшему разряду. Но сказали, что в таком помещении это делать нельзя ни за что. Мы спрашиваем – нам что, ради одного посещения Лобаса капитальный ремонт делать? – и что вы думаете? – да, говорят, если ему тут не понравится, то беда. Просто ничего не будет, и все. Видимо, у них там свои какие-то счеты, но нам под это дело даже денег выделили и трех архитекторов, которые должны были за две недели придумать всего попышнее, а потом весь ремонт через месяц должен был быть готов. Лобас этот пришел, был в полном восторге от позолоты в коридоре и коньяка, который ему тут наливали, сказал, что мы молодцы и нужны стране.

– Но вы же не все переделали?

– Нет конечно, зачем? Сделали холл, конференц-зал и ресторан. Пару кабинетов оформили. На оставшиеся деньги просто докупили необходимой техники в кабинеты. Больше он не заходил никуда, ему вообще это все непонятно и неинтересно. Пил коньяк, рассказывал про врагов родины и как с ними надо бороться. Потопал тут, поразглагольствовал, что мы молодцы и он рад. Все! Делов на два часа. Удивительные вещи происходят, вот. Правда, через год он каким-то образом стал курировать наши проекты, то есть мы ему подчиняемся уже напрямую. Но он к нам больше уже, кажется, и не заходил.

Яне было интересно, но она неожиданно подавила зевок. От зевка потекли слезы из глаз. Яне было страшно неловко, она начала извиняться и неловкость усилилась. Герман понимающе засмеялся.

– Давайте, идите-ка домой. Вижу, что вы ужасно устали. Завтра поговорим еще, если захотите.

Глава 12 После бала

Дома снова не было Сашки. Яна села на диван, поджала ноги и стала медленно доедать вчерашний салат из холодильника, прямо из салатницы. Сегодняшний день ее потряс. Она узнала столько всего и о себе, и об окружающих, и вообще об устройстве мира, что ее мозг просто взрывался. Было немыслимо вот так вот взять и лечь спать, потому что заснуть, несмотря на навалившуюся усталость, было бы просто невозможно. Доев салат, Яна залезла в холодильник и обнаружила там полбутылки вина, не допитого тогда, с Иронькой. Это было очень кстати. Яна не любила алкоголь, можно сказать, вообще никогда его не пила, но в этот момент ей захотелось дать взбесившимся в голове мыслям самим найти способ успокоиться. Раз уж они все теперь здесь, эти знания и мысли, им нужно самим научиться уживаться друг с другом, а вино в небольших дозах способствует этому процессу как нельзя лучше. Яна вынула пробку, плеснула себе в бокал, отпила глоточек. Как и тогда, оно показалось ей горько-кислым, с резким запахом – и зачем только его пьют? Она вспомнила, что Иронька говорила про это вино. Что оно какое-то недорогое, но хорошее, с определенного виноградника, его надо не пить, а смаковать. Всеми вкусовыми рецепторами, распределяя на языке и анализируя свои ощущения. Что ж, самое время переключиться с анализа мыслей на анализ ощущений.

Яна набрала в рот самую малость и постаралась не глотать, а размазать его по языку, медленно вдыхая и выдыхая через нос. Сейчас ей удалось сосредоточиться не на вкусе, а на гамме, из которой этот вкус состоял. Вдруг из общей горьковатой кислоты стали вырисовываться шоколадные нотки, а в носу вдруг обнаружился легкий запах вишни, немного чернослива и будто черники. На кончике языка было как будто кисло, а дальше – горько, но по-шоколадному, по кофейному. Кислота же добавляла этой горечи пикантность и делала ее приятной. Вина во рту было так мало, что даже вроде и проглотить оказалось нечего, все вино распределилось во рту и впиталось в язык, и ее язык, наверное, теперь тоже пах и шоколадом, и черносливом.

Тогда Яна заинтересованно поболтала бокал и сунула туда нос. Странно, теперь вино, чуть согревшись, пахло не просто чем-то алкогольным, а там обнаружилась целая гамма ягодных запахов. «Наверное, я зря поставила его в холодильник», – вдруг подумалось Яне. Теплым оно значительно интереснее!

Яна отпила еще и снова покатала винный вкус на языке. Ей подумалось, что, если сейчас ощущения будут другими, значит, она все придумала, наслушавшись странных советов и описаний друзей. Но нет, – все тот же шоколадно-ягодный вкус, он теперь был не противно-горько-кислым, а таким удивительно сложным, интересным, желанным… В запахе в бокале появилась еще какая-то новая нотка, и Яна с удивлением подумала, что это запах кожи, что ли? Такой сам по себе непищевой, но тоже очень пикантный, как перчик, разбавлявший возможную банальность букета. Да, теперь ей стало понятно, что значит слово букет, которым описывают вино. Именно там, – это гамма вкусов, и как же удивительно, что раньше она ее не замечала. Но – когда замечать? На студенческой вечеринке, из пластикового стаканчика? Яна даже захихикала, представляя, как она отпивает на дискотеке какую-то бурду, и пытается найти букет вкуса. Пожалуй, тогда это было бы глупо. А теперь совсем нет. Почему-то это «совсем нет» наступило именно сегодня.

Яна вернулась мыслями к сегодняшнему дню. Мысли уже немного расслабились и не так ее беспокоили. Они все еще бесились, но уже автономно, не впутывая ее в свои разборки. Яна выудила мысль про видения, и ей захотелось вспомнить и разобраться поподробнее с тем, что она как-то видела лет десять назад.

Она полезла на антресоль и достала коробку с бабушкиными реликвиями. Как знакомо все это. Как успокаивающе. Она их снова стала любовно перебирать. Полистала немного альбом в вырванными страницами. Почему они вырваны? Кто и зачем это сделал? Ответа, конечно же, не было, и Яна достала письмо. В школе она учила французский, в институте тоже, причем весьма неплохо. Почему-то сегодня впервые возникло желание попытаться понять в этом письме хоть что-то. Раньше тоже возникали такие попытки, но то было в школе, когда ее французский был совсем нулевым. После института она выучила его получше, могла даже смотреть фильмы и объясняться с французами, которые периодически появлялись у них в офисе. Пару раз ее даже приглашали переводить неофициальные переговоры с начальством, когда они случались спонтанно, а переводчика не было под рукой.

Яна стала вглядываться в попытке прочитать бисерный красивый, но неразборчивый почерк. Все осложнялось тем, что в руках было не все письмо, а только обрывок, и многие слова были размазаны. Тогда Яна взяла листок и стала переписывать то, что удавалось расшифровать. Сначала это были разрозненные слова, потом они стали дополняться соседними, и стало легче вставлять те, что были совсем неразборчивыми между ними – они вычислялись уже легко из контекста. Некоторые слова были ей незнакомы, но уже после часа напряженной работы была понятна общая суть письма. Письмо было многословным, как, вероятно, многие письма той эпохи, и многое представлялось возможным надумать. В конечном итоге, из своего черновика, Яна переписала примерный текст того, что предположительно было в целом письме.

Письмо было гневным. Оно говорило о предательстве души и любви. О поруганных надеждах автора письма, о его разбитых планах. В результате какого-то события, о котором автор письма, видимо, узнал накануне от какого-то доброжелателя, но почему-то не позволял себе сомневаться в том, что оно состоялось, автор письма укорял получательницу в бездушии, двурушничестве, оскорблении высших чувств. Там был намек на предполагаемое совместное будущее, которое теперь невозможно вследствие определенных обстоятельств. В общем, письмо было эмоционально, зло, пропитано горечью и разочарованием. Это было прощальное письмо. Яна подумала, что же должно было произойти, чтобы так сильно обидеть человека, который, несомненно, был близким и любимым, чтобы получить вот такое послание? Она достала перчатку и надела ее на руку. Та приятно стиснула запястье, Яне вспомнились браслеты с камнями, которые ей надели при проведении эксперимента. Там была такая же спокойная холодная теснота, но тяжелая, сейчас было почти так же, но все же по-другому. Яна вдруг подумала, что сила не в тяжести, а в том, что на ней. Она стала любовно поглаживать свои пальцы, любуясь перчаткой, любуясь узором, – странным, растительным, переплетающимся. И вдруг перчатка на ее руке оказалась целой. На второй руке была такая же перчатка. Яна подняла глаза – в зеркало на нее смотрели глаза красивой молодой женщины, собирающейся на бал, точнее, уже готовой к нему. Жемчужные украшения на голове и шее, великолепное шелковое платье, открытое ровно там, где надо, ровно настолько, настолько это только начинает становиться слегка неприличным. Яна едва успела перевести дух от случившейся перемены, как в комнату порывисто открылась дверь и вошел немолодой мужчина, запыхавшийся, раздраженный тем, что приходится долго ждать ее приготовлений. Яна поняла, что этот мужчина – муж, а она сама, видимо, и есть та самая прабабушка, Ядвига, средоточие веселья и порока. Яна не почувствовала в душе ее ни порока, ни веселья – только грусть от странного вынужденного замужества с пожилым неприятным человеком, которого она нисколько не любила, но должна была слушаться, и еще что-то странное внутри, какую-то неприязнь к этому дому, что-то здесь было опасное, что именно, она не успела понять, как мужчина словно бы зарычал на нее и заставил поторопиться. Вдруг, словно телепортируясь, Яна почувствовала себя послушно сидящей в карете, везущей ее куда-то. Рядом с ней сидел тот же муж, грузный пожилой мужчина, плотно обнимая ее за локоть. Лицом к ней сидел другой мужчина, чуть моложе. Яна каким-то образом знала, что зовут его Петр, и что он – родной младший брат ее супруга, сидящего рядом с ней. Он сверлил ее глазами нервно и подозрительно. В нем она узнала того, что кричал на нее на балу тогда, давно, когда она каким-то образом попала туда в юности. Он выглядел крайне привлекательным, даже красивым, но на лице его читалась жестокость, озлобленность и какая-то усталость, которую он старательно, но безуспешно пытался замаскировать отрешенностью.

Через секунду Яна почувствовала, что она на балу. Вокруг смех, запах свечей, духов и шампанского, торжественные, но пока обрывочные звуки музыки. Все так молниеносно происходило, что она не могла ни управлять собой, ни контролировать, происходящее. Только пассивно участвовать в происходящем, судорожно пытаясь уловить суть момента. Ее хозяйка, Ядвига, улыбалась знакомым, взяла бокал с шампанским, услужливо предложенный лакеем. Яна почувствовала на языке странный незнакомый кисловатый колючий вкус и пьяный запах – несомненно, такого шампанского она никогда не пробовала. Она попыталась распробовать букет так же, как у нее получилось с вином, но хозяйка не позволила ей, проглотив, не задумываясь, и заев каким-то странным на вкус пирожным.

Вдруг толпа затрепетала, зашелестела, вокруг пронесся шепот – Пушкин, Пушкин приехал! – народ расступился и в залу вошел странный маленький человек с кудрявой шевелюрой, большим носом и очень странным, некрасивым, но привлекательным лицом. Он был не один, с приятелем, хотя взгляды были прикованы, несомненно, к первому. Он привычно шутливо поклонился окружающим, громко поздоровался, попросил шампанского и удивительно органично влился в толпу. При этом он остроумно шутил, громко смеялся, рассказывал какие-то анекдоты, – в общем, вел себя, как дома. Ему было весело, весело веселить других, весело от того, что все это замечают и стремятся тоже быть замеченными им. Яна завороженно следила за ним издалека, от него лучилась аура света и радости – она словно бы видела ее. Он был как солнышко, радостным и чистым, и в ней внезапно загорелось желание тоже стать такой, радостной и чистой, и сожаление от того, что это, наверное, невозможно.

Яна оглянулась. Муж Ядвиги удалился в соседнюю комнату играть в карты, недалеко от нее стоял их второй спутник. Она вспомнила – конечно, это были воспоминания не ее, а Ядвиги – что уже видела Пушкина у них дома. Он был другом по лицею брата ее мужа, который ехал с ними в карете, и однажды бывал у них – может, не однажды, но она видела его лишь тогда, и то мимоходом. В тот вечер между ними – Пушкиным и деверем – состоялась какая-то размолвка, ссора – она не знала о ее сути, но помнила, как они громко спорили, один весело, второй зло. В конечном итоге Пушкин взял свой цилиндр, картинно раскланялся перед всеми и вышел вон. Перед выходом он обернулся и заметил Ядвигу, стоящую в передней, она только спустилась по лестнице, чтобы пройти на кухню, проверить прислугу. Он широко ей улыбнулся, поклонился одним лишь кивком головы, но только ей, и словно бы тогда тоже маленький теплый лучик скользнул по ее щеке. Эта встреча, тогда случайная и позабытая, воскресла в памяти и наполнила ее теплом. Не так много в ее жизни было хороших запоминающихся моментов, и эта незначительная мелочь добавила этой жизни немного красоты. Яна почувствовала, как у Ядвиги поднимается настроение, как она начинает тоже радоваться другим гостям, заговаривать с ними, и вдруг раз – музыканты, лениво наигрывающие что-то в сторонке, как по команде заиграли удивительной красоты вальс, такой вроде немного знакомый, довольно быстрый и волнующий. И тут Яна поняла, что ее хозяйка, Ядвига, не случайно стала заговаривать и веселиться. Она таким образом, понимая, что сейчас начнутся танцы, постаралась оказаться как можно дальше от своего спутника, который явно ее пугал. Вдруг, подняв глаза, она обнаружила Александра Пушкина рядом с собой. Он все так же улыбался, радостно, весело, и, протянув руку, галантно пригласил ее на танец. Яна не умела, конечно же, танцевать, но тут, на этом балу, не она была хозяйкой положения. Ядвига согласилась, затрепетала вся, и они закружились в вальсе. Яна физически чувствовала все мысли и ощущения Ядвиги. Она чувствовала материально, как та очарована, окутана чарами этого странного человека. Точнее, она словно бы со стороны видела, как та влюбляется в него, просто вот наполняется любовью, как бокал шампанским. Тот что-то нашептывал ей, она смеялась – и от веселой шутки, и от счастья, и это счастье пенилось и щекотало ее изнутри. При этом его пальцы практически не прикасались к ней, но жгли насквозь. Она чувствовала тепло этих горящих пальцев, и ей хотелось, чтобы вальс этот никогда не кончался. Он пригласил ее и на следующий, но она попросила его передохнуть немного – приличия не позволяли ей обратить на себя столько внимания. Она знала, что деверь внимательно следит за каждым ее шагом. Спрятавшись за большой колонной, она перевела дух и выпила лимонаду. Она не сводила взгляда теперь с деверя. Ей хотелось, чтобы он ушел, хоть ненадолго перестал следить за ней, но тот явно искал ее глазами в толпе. Наконец, он бросил это занятие и присоединился к танцующим, пригласив одну очень миленькую барышню в голубом.

Вдруг сзади послышался голос – такой теплый, нежный, знакомый. – Ну что, приличия соблюдены? Соблаговолите еще раз протанцевать со мной?

Она поняла, что пропала. Какой счастье было слышать этот голос! В ней боролось желание согласиться на еще один танец с ним, чтобы снова прочувствовать его горячие касания, с желанием не показываться деверю на глаза, остаться в своем убежище, немного отсидеться там, где он не сможет увидеть ее, отвлечется на что-то иное.

– Здесь так душно, мне нужно еще немного передохнуть, вы позволите? – боже, она отказала ему. Как? Яна уже не знала, где ее личные эмоции переплелись с эмоциями Ядвиги, но они явно скакали все в одном направлении. Слезы чуть не брызнули из ее глаз из-за того, что она лишена даже такой малости как потанцевать с тем, кто ей мил.

– Давайте сбежим? – вдруг непредсказуемо предложил ее собеседник. – В сад. Хотя бы на полчаса. Вы явно не хотите попадаться на глаза и дразнить этого молчаливого угрюмца?

Ядвига смотрела на него с улыбкой и обожанием, и молчала. В глазах ее, наверное, читалось сомнение. Но тут Яна вспомнила, что Герман говорил ей о том, что она просто предлагает возможность, решение принимает сам человек. Она постаралась навязать своей хозяйке мысль о том, что уж такую малость она может себе позволить. Но та и сама уже была рада согласиться, и они тайно выбежали в небольшой тенистый сад. Стояла середина июля, было уже по-вечернему прохладно, хотя дневной зной нехотя держался в отдельных уголках сада. Яна почувствовала, как Ядвига расслабилась, попав в вечернюю темноту, где ее точно никто уже не увидит, и сосредоточилась на беседе. Яна не участвовала в ней, просто чувствовала, как из ее рта пассивно вылетают какие-то слова, и боялась, что, если собьёт хозяйку своими мыслями, та может ляпнуть что-то глупое или неуместное. Поэтому следила за беседой со стороны. Беседа была радостная, глубокая, спокойная, собеседники явно наслаждались общением, – оба были умны и образованны, как вдруг по прошествии какого-то времени Пушкин вдруг обнял ее за талию и начал целовать. Сначала осторожно, нежно, потом страстно. Яна почувствовала, что никто еще не целовал так Ядвигу, она прочитала это в ее удивленных мыслях и растрепанных чувствах. Яна тоже была не весть как избалована подобными ласками и постаралась насладиться моментом счастья, украденным у своей спутницы, раз уж так вышло. Ядвига тоже с удивлением, но наслаждалась моментом, при этом не прекращая паниковать и вслушиваться в звуки и шорохи сада. Вдруг он остановился. Нехотя, но непреклонно отстранив ее от себя.

– Нас могут хватиться. У вас будут неприятности.

Ядвига пыталась перевести дух и не знала, что сказать. Момент счастья закончен. Надо не растерять воспоминания о нем, чтобы насладиться ими потом, больше ничего не остается. Но вдруг она скорее даже почувствовала, чем увидела, как он снова приблизился к ней и прошептал на ухо.

– Я приду к вам сегодня. Спрячусь за диваном в маленькой гостиной. Когда вы придете домой, отошлите прислугу, скажите, что устали и вам надо побыть одной. Ну, или придумайте что-нибудь. Вы найдете меня там. Я буду ждать. Я сейчас пойду наверх, а вы выждите четверть часа и тоже поднимайтесь. Наверняка нас хватились. Я поднимусь и отвлеку внимание гостей на себя. Чтоб никто не подумал, что вы были со мной, выждите и поднимайтесь в залу.

Глядя ей прямо в глаза, он на секунду стиснул ее руку, нежно погладил ладонь и скрылся в темноте.

Ядвига в панике, смешанной со сладким предвкушением продолжения счастья, стояла растерянная в саду. Она заставила себя сесть на скамью, рядом с которой цвел божественно пахнувший розовый куст. Из окна раздавались звуки музыки, хохот дам, которых Пушкин начал развлекать своими анекдотами. Ей было не до веселья. Она любовно поглаживала ладонь, на которой ожогом отпечаталось прикосновение этого человека. Хотелось запечатлеть счастье этого вечера навсегда, повторить это счастье, быть с ним еще. Она не представляла, как вечером сможет принять Пушкина у себя, никогда у нее не было такого опыта, но отказать ему означало уничтожить в себе что-то. Она не могла этого сделать. Сердце ее билось как бабочка, пойманная в коробку, хорошо это или плохо, она не знала.

Выждав время, Ядвига двинулась по направлению к лестнице. На самом верху ее повстречал супруг, Сергей Иванович, полный благодушия – он выиграл большую сумму в карты и не видел больше повода здесь оставаться.

– Куда же вы подевались, душенька? Мы вас обыскались. – заулыбался он, превозмогая одышку.

– Я… Мне стало душно, и я спускалась в сад, – пролепетала Ядвига.

– Хм. Одна? Так надолго?

– О, да. Я хотела спуститься на минуточку, но аромат роз меня не отпускал. Я замечталась.

– Да, вы, девушки, любите помечтать. Но вам нелепо обременять себя размышлениями, – тучно прохохотал он своей дурацкой шутке. Ну что же, пойдемте собираться. Где Петр?

– Петр, возможно, пожелает остаться здесь? Я видела, как он вальсировал с незнакомкой. Невежливо его прерывать. Поедемте домой, у меня готова разболелась, хочется прилечь.

– Раз так, то поедемте. Оставим его. Мне тоже что-то не можется, уж больно пьяное шампанское у этих Петровых.

Яна почувствовала, как Ядвига облегченно вздохнула. Видимо, этот Петр и правда напугал ее, раз даже поездка в одной карете с ним представляется для нее тяжким испытанием.

Дома Ядвига, вторично предусмотрительно пожаловавшись на головную боль, с нервно бьющимся сердцем поднималась к себе в спальню. У мужа ее спальня была на первом этаже, смежная с кабинетом, где он постоянно работал. Она была оформлена в тяжелом классическом стиле, с дубовыми стеновыми панелями, торжественными гобеленами, пропахшая табаком и коньяком. В этом году ему исполнялось 60, он женился на Ядвиге несколько лет назад и не считал занятным для себя проводить с ней больше получаса в день. На втором этаже находилась спальня Ядвиги с примыкающей к ней маленькой гостиной, где она принимала подруг, читала книги, мечтала. Подруг, правда, практически не было, так что только и оставалось – читать и мечтать.

В голове ее две надежды плясали канкан – одна на то, что никого не будет в гостиной, что это была шутка. Что она, как была, чистая и незапятнанная перед собой в первую очередь, так и будет чистой и незапятнанной, сидеть, несчастная, в своей маленькой гостиной. Одна, обманутая, вспоминая этот вечер. Вторая – что он все-таки придет. От этой мысли становилось ужасно страшно, и Яна поняла, что Ядвига надеется и на то, что он придет, и на то, что нет, одновременно.

Она аккуратно, как могла тихо, прикрыла за собой дверь маленькой гостиной. Подумав, заперла ее. Оглядела темную комнату, шепотом спросив – «Есть кто?»

Несколько секунд она разочарованно вслушивалась в тишину, потом заметила шевеление за диваном и увидела выползающего оттуда Пушкина с растрепанной шевелюрой.

– Как вы сюда проникли? – удивленно-восхищенно спросила она.

– Через окно, конечно. Не переживайте, меня никто не видел. Даже ваша горничная, она пять минут назад заходила сюда зажечь вам свечу – я сидел тихо, как мышь, можете себе это представить? Не переживайте, в темноте ваши окна никому не заметны. Задуем свечу. Я выскочу так же, через окно, на дерево. Ничего не бойтесь.

С этими словами он нежно привлек его к себе. Ни Яна, ни Ядвига – теперь сложно было понять, что чувствует одна, а что другая, – не могли себе представить, что мужчина может быть настолько нежен и одновременно напорист. Яне было немного стыдно участвовать в том, в чем она явно не должна была участвовать, но она не могла даже и подумать о том, чтобы прекратить все это, за этот вечер она тоже успела влюбиться. Вместе с Ядвигой они обе упивались одними и теми же переживаниями.

Глава 13 Сашка

Яна почувствовала, что отключается. Кто-то старательно тряс ее за плечо.

Это был Сашка. Он только что пришел с работы, довольный, уставший, голодный. По дороге домой он заскочил в пиццерию и принес две огромные ароматные свежие пиццы. Зайдя на кухню, он обнаружил там Яну, сопящую на большом семейном диване. На столе перед ней лежала коробка с реликвиями, перевод письма, на руке была злополучная старинная перчатка. Очнувшись ото сна, Яна испуганно зарделась, словно ее застали за чем-то запрещенным и неприличным. По сути, так оно и было, но этому, конечно, не было никаких вещественных доказательств. Бегло посмотрев на часы, Яна поняла, что в своем видении она прожила целый вечер и почти целую ночь, а в этом мире прошло не более десяти минут. Она грезила на диване полусидя, и теперь пыталась осмыслить и сбросить с себя остатки грез. Греза не выветривалась, слишком уж сильное впечатление и след она оставила.

– Ого, чем ты тут занимаешься! Французский, вино. Одна?

– Конечно, одна. – обиженно пробормотала Яна, – вот ждала тебя, задремала.

– Это ты сегодня одна полбутылки уже выпила?

– Нет, это Иронька заходила, помнишь – школьная наша подруга, мы с ней тут случайно встретились, и я ее пригласила. Она приносила вино и вот, осталось. Допиваю.

Сашка внимательно рассматривал Яну, словно видел впервые.

– Ты подстриглась. Тебе идет. Совсем другая. Классная.

Яна вдруг поняла, что они с Сашкой уже больше недели не виделись и даже не общались по телефону. Все разговоры – как дела – буду поздно – были несодержательны, Яна не любила поддерживать общение он-лайн.

– Это Иронька подстригла. Она парикмахер. Еще на той неделе.

– А я не видел, – растерянно развел руками Сашка, – прости, столько всего навалилось. Очень важные дела были на работе. Давай есть?

Они накрыли на стол – все накрывание заключалось в открывании коробок с пиццей и доставании еще одного бокала, для Сашки. Яна быстро убрала со стола семейные реликвии в коробку, чтобы не обсуждать их. Тем более, что он их уже видел когда-то давно. Почему-то после сегодняшнего вечера это показалось очень личным для нее, таким, чем не поделишься ни с кем, даже с мужем. Особенно с мужем. Тем более что еще неизвестно, какие у них отношения сейчас.

Сашка пригубил вино и удивленно присвистнул.

– А твоя Иронька отличное вино принесла! Одно из моих любимых. Тебе как? Ты же не любишь вроде такое? Тебе же полусладкое нравится?

– Ты знаешь, а я его распробовала. Мне понравилось. Такой горький шоколадный вкус…

– Да, – удивился Сашка. Он был большим любителем и знатоком итальянских вин, очень этим гордился и часто сокрушался над тем, что Яна ни в какую не хотела пить «эту кислятину», – и что еще ты почувствовала? Какие вкусы? Кроме шоколада?

– Ну… Вроде черника… Или вишня.

– Ого! Молодец! С первого раза сама это так все раскусила! Или Ирка помогала?

– Да нет, мы с ней вообще о вине не говорили, это я сегодня решила попробовать понять, что вас так привлекает в этом напитке.

– Поняла? Понравилось?

– Ага, очень! Я поняла, смысл в том, что не просто пьешь, а пьешь и анализируешь. Думаешь.

Сашка смотрел на нее внимательно-удивленно и явно был рад случившейся перемене. Что-то немного растерянное было в этой радости.

– Какие еще новости у тебя? Новая прическа, новое отношение к вину. Новая подруга… Точнее, старая, но все же… Мне тут Маринка, кстати, звонила пару недель назад, несла какой-то бред. Хотела, чтобы я кого-то взломал, какой-то вирус отправил… Что ты что-то ей там сказала… Забыл уже. Что там у нее?

– Забей. У нее все хорошо. Не надо никого взламывать. Она перестала страдать, нашла себе любовника и радуется жизни.

– Так. Это ты ей посоветовала?

– Я? При чем тут я? Мне, конечно, надоело, что она вечно ноет и занимается фигней. А когда она попросила, чтобы я тебя заставила взломать страницу Пашкиной любовницы и разместить там какой-то бред, я ей сказала, что она дура, совсем сошла с ума и пора бы уже отпустить мужа туда, где ему хорошо и сделать хорошо себе. А месть – это непродуктивная трата времени.

– Точно! А она?

– Она наорала на меня, что я плохая подруга, и бросила трубку. А пару дней назад я встретила ее в парке, с новой прической и новым мужиком, радостную и счастливую, как ни в чем не бывало.

– Ну вы даете, девчонки! – сказал Сашка просто чтобы что-то сказать. Он был сильно удивлен.

– Я, между прочим, нажила с этой историей немало седых волос.

Так они болтали, допивая вино еще какое-то время. Яне было приятно, что наконец-то семейный вечер состоялся, но искорки вечернего видения еще попыхивали у нее в груди, сбивая дыхание.

Как только вино закончилось, Сашка деловито встал, помыл свой бокал и выказал намерение выйти из кухни.

– Саш! – отчаянно окликнула его Яна.

– Да? – обернулся тот, – что? Я спать.

– Мы семья? – тихо спросила Яна и замерла в ожидании ответа.

Сашка на секунду замер от неожиданного вопроса.

– Ну конечно, а кто иначе?

– Тогда поцелуй меня? – попросила Яна.

Саша медленно подошел, положил руку ей на плечо и молча поцеловал в висок.

– Прости, я спать. Ужасно устал.

С этими словами он вышел из кухни, а Яна осталась разочарованно сидеть на большом кухонном диване, ловя недосказанное, недоспрошенное. Столько всего накопилось обсудить, рассказать, пусть даже нельзя, но к чему тогда все эти перемены, если они ни для кого? Если никому неинтересно, что происходит в ее душе? Окутанная магией своего видения, романтичная, влюбленная в тот образ, что занимал все мысли ее наперсницы, она почувствовала страшное одиночество и стремление воплотить в жизнь хоть крупицу того счастья, которое было ей испытано во сне. Она не знала, зачем это, и как закончится, она знала только, что это был не сон, что она присутствовала при реальной встрече своей родственницы, которая впоследствии должна перевернуть ее жизнь. Яна уже поняла, что это за возможности, которыми обладает. Поняла, что Герман многого ей недоговаривает. Ну что ж, придется разбираться самой.

Глава 14 Андрей

Яна не курила уже лет пять, но вдруг так страшно захотелось курить, просто сил нет. Так не хотелось, когда она считала себя настоящим курильщиком. Либо курить, либо плакать. Спать не хотелось абсолютно. Хотелось еще раз обдумать все – и свою жизнь, и Ядвиги, в жизнь которой так неожиданно пришлось вторгнуться.

Яна накинула пиджак на легкое домашнее платье и вышла из дома. Ближайший круглосуточный магазин находился в двух кварталах от ее дома, напротив площадки для выгула собак. Яна шла туда, наслаждаясь теплой прохладой летней ночи. На улице было настолько замечательно, что захотелось за город, на дачу, чего с ней раньше практически не бывало. На улице пахло засыпающим летним зноем, засыхающей скошенной травой, от реки тянуло легким болотным запахом речной воды. На улице практически никого не было. Яна не знала, странно это или обычно – такая пустота ночью, она не имела обыкновения гулять по ночам, и сейчас ей стало удивительным – а почему? Дойдя до магазина, Яна купила пачку сигарет, зажигалку, банку пива и пакетик чипсов, села на скамейку и закурила. В голову ударило мощное дежа вю – она с друзьями, на вечеринке, на пляже, в клубе. Сигарета тогда была тогда средством коммуникации с внешним миром, и Яна этого не забыла.

Яна отхлебнула пива и заплакала. О своей странной никчемной жизни, о том, что ничего у нее не было интересного и не факт, что будет, о том, что никому она не интересна.

Вдруг она услышала пыхтение под рукой и почувствовала, что кто-то покушается на ее чипсы. Повернув голову, она увидела огромную собаку, породы вроде мастиф, который пытался подобраться к пакетику, лежащему между ее коленом и рукой на скамейке. В этот же момент она услышала громкое

–Фу! Нельзя! Сидеть!..

Собака, обалдевши, села, Яна не успела испугаться собаки, зато испугалась этого оклика.

– Простите, извините! Не испугались? Он щенок еще. Невоспитанный. Ничего не сделает. Вот подумал, раз поздно, никого нет, спущу его с поводка не на площадке, а на подходе.

– Ничего, я не боюсь собак. Но чипсов ему не дам! – пришла в себя Яна. Она обожала всех собак, совершенно их не боялась и иногда даже пыталась разговаривать с ними.

– Конечно, ни в коем случае! Ему нельзя. И вам бы я тоже их есть не советовал. Я вас, кажется, где-то уже видел?

В незнакомце Яна вдруг узнала мужчину, который сидел в ресторане за соседним столиком и там внимательно ее разглядывал. Она одновременно и испугалась, и обрадовалась. Ей стало очень стыдно от того, что вот она тут сидит – на скамейке в сквере, как алкаш, ночью пьет пиво в одиночку, в домашнем платье. Еще и плачет. Яна надеялась, что последнего он не заметил, еще подумает, что напилась и теперь раскисла. Фу. Она не знала, плачут ли алкоголики, когда выпьют, но ей почему-то подумалось, что должны.

– Да, – сконфузилась Яна. – Мы встречались в столовой, сегодня, на обеде.

– О! Вот это здорово! Я вас запомнил, но не ожидал, что увижу на улице рядом с моим домом. Вы здесь живете?

– Да. Вон в том доме. Мне стало грустно и ужасно захотелось погрустить на улице. У вас бывает такое?

– Конечно. Вот – стало грустно и пошел гулять с собакой.

– Вам хорошо. Есть с кем погулять.

– Вам разве нет? Судя по кольцу, вы можете погулять с мужем.

– Он очень занят. Я уже и не помню, когда мы проводили вместе время. Вот сегодня впервые за месяц вместе поужинали полчаса, и он побежал спать. Даже не спросил, что у меня нового. Точнее, спросил, но я и рассказать толком ничего не успела…

– И правильно, что не успели. Вы же помните, о работе нашей нельзя рассказывать даже мужьям!

– Да, но так хочется…

– Поэтому вам и стало грустно?

– Не только. Столько всего навалилось. С этой работой, с этими тестами. Интересно, с вами-то я могу это обсуждать?

– Со мной конечно. Я же и так все про нее знаю. Мы обсуждаем это на семинарах, которые проводятся очень часто. Кстати, Вас как зовут? Я Андрей.

– Яна. – ответила девушка. – А не тот ли вы Андрей, который ведущий историк и проводит семинары?

– Да, я он и есть. Приятно, что хоть кто-то про меня помнит. А то работа инсепторов считается главной, а наша подготовительная вся остается за кадром…

– Я вообще-то так не делаю никогда. Я сплю ночами, пива практически не пью, и курю раз в пятилетку. Я не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне ложное впечатление.

– У меня абсолютно нормальное впечатление о вас. Прогуляемся вместе? Я представляю, в каком вы как стрессе, попав к нам. Вас же уже сажали на тренажер?

– Да, еще вчера.

– Ого! И получилось?

– Говорят, что да.

– Не у всех получается в первую неделю даже.

– Но я так поняла, что, если бы у меня не получилось, меня и не взяли бы?

– Думаю, взяли бы. Они же сразу видят, подходит им человек или нет. Просто тренажер показывает ваши возможности, чего от вас ожидать. Ну и конечно, они хотят, чтобы человек показал класс, поработал, так скажем, в полную силу, сразу. Поэтому и стращают. Я там уже год работаю. Пару раз был на тренажере, но просто так, провериться. У меня не получилось ничего, не мое. Однажды получилось, будто случайно. Но теперь забыть не могу, такие тяжелые мысли, что просил больше меня к этому не привлекать. Тем более что это не моя специализация. Я историк и занимаюсь анализом исторических процессов.

– Интересно?

– Вы себе не представляете, как. – Андрей замахал в энтузиазме руками. Видно было, что он в полном восторге от возможности обсудить это с кем-то, от самих этих возможностей, которые существуют перед ним. – Мы исследуем множество исторических вопросов, не исследованных теорий, когда кто-то может вот так проникнуть и посмотреть, что там на самом деле было – это, конечно, совсем не то, чему нас учили в институте. Мы находимся на первой ступени к новой исторической эпохе, где не будет фальсификаций, где мы сможем узнавать все из первых уст. Пока это только начало, конечно, слабые попытки собрать первую схему. Наши путешественники инсепторы попадают часто не туда, куда мы их просим, и видят не совсем то, что нужно. Но это все человеческий фактор. Научатся.

– И менять научатся?

– Что?

– Историю?

– Надеюсь, до этого не дойдет.

– Но мне сказали, мы можем влиять на мысли…

– Если вы путешественник, то вас будут этому учить. К сожалению, финансируют нас именно для этого. Я, конечно, могу чего-то не знать, но пока удалось только переставить местами парочку мыслей, чтобы наладить эмоциональный баланс в голове у человека. Ну, парочку писем заставить написать как-то по-другому. Сказать что-то иначе – и то, мы не всегда знаем, что это получилось. Откуда бы? Ну, а внедрить свое – это такой высший пилотаж, что пока даже непонятно, как к этому подступиться.

– Зачем же тогда говорят, что мы пробуем влиять на историю?

– Да потому что пробуем. Пока что цель исследования – само исследование. К чему оно приведет – я не знаю. К тому же, это опасно. А говорят так, потому что финансирование государство будет обеспечивать только под определенные цели и задачи, вы же понимаете. Будем называть это задачей максимум. Вообще в науке не бывает так, что просто ставишь цель и идешь к ней. Противоречие заключается в том, что цели постоянно меняются и надо уметь вовремя это понять. Понимаете?

– Честно говоря, нет. Я училась на экономическом. Нас не учили исследовать, нас учили считать деньги.

– Тоже хорошо. Когда есть что считать!

– Да уж. Пока особо нечего. Так что там с целями?

– Ну сначала ученый просто находит тему, интересную ему лично. Ему кажется, что он нашел новую идею, которую было бы полезно провентилировать. У него возникают догадки, предположения. Которые могут вообще не увенчаться успехом! Но на пути к любому результату проводится множество параллельных гипотез, догадок, опытов, что возникают еще цели, новые и новые, и уже, даже понимая, что первоначальная цель недоступна, или вообще фейк, уже глаза разбегаются от обилия новых идей и предположений, порой даже противоположных той гипотезе, что была. Например, наш институт, точнее, та отрасль, в которой оказались вы, изначально базировалась на изучении гипноза. Даже не гипноза, а взаимовоздействия между людьми. Затем обнаружился энергообмен, затем энергообмен на расстоянии. А потом один чудик вдруг впал в транс и почувствовал, что его разум вселился в какого-то чувака сто лет назад. Причем, без всяких тренажеров, какие нам сейчас предлагают. Вот что тогда началось! И срочно стали расширять все, началось финансирование, это было-то года четыре назад. Тогда стали набирать историков, чтобы изучать эти явления, – в общем, сразу стало интересно. А изначально просто кучка энтузиастов ставили психологические эксперименты на добровольцах. Какая была цель тогда? Если бы к ней так прямо и шли, ничего не получилось бы в итоге. Никто бы ничего не придумал. Даже в голову бы не пришло. Вот так вот.

– Андрей, а скажите, как вы попали на этот проект?

– Я пришел сюда по объявлению. На хедхантере. До этого я работал школьным учителем истории. Мне очень нравилась моя работа. Честно говоря, всегда мечтал работать с детьми, с большими и маленькими, учить их, делиться с ними своими мыслями. Мне казалось, я смог бы научить их думать, анализировать, и таким бы был мой маленький вклад в новое поколение нашей страны – какое-то количество думающей молодежи. Я пришел в школу идеалистом, с горящими глазами, и встретил не совсем то, что ожидал. То есть я, конечно, был готов к тому, что не все меня захотят слушать, будут отвлекаться и валять дурака, ожидал, что много времени и сил уйдет на банальное наведение дисциплины. При этом я старался не применять никаких силовых методов, не унижать, не ставить двоек, и даже умудрился добиться определенного авторитета среди старшеклассников. Дети меня любили. А я смотрел на школьную систему изнутри. И с каждым днем все больше и больше разочаровывался.

– В системе? В коллегах?

– И в том, и в другом. Я понял, что та система, что есть, изгоняет лучших. Я видел нескольких учителей, вдохновленных идеей образования, работы со школьниками, внеклассной работы. Система их съедала, с точки зрения бюрократии в них находили множество изъянов и в конечном итоге они все ушли, или собирались уходить. И оставались только те, кому некуда податься. Кто ненавидит любую на свете работу, и на детях можно оттянуться. Накричать, оскорбить. Возможно, с этими учителями дети набирались знаний не меньше, а может и больше. Но только это все не то.

– Как не то? Дети не учились?

– Да в том-то и дело, что знания дети получали. Учились со страху. Но разве этим мы должны заниматься? Мы должны создать питательную среду для становления личностей. Где они будут образовываться не только накапливая информацию, а становясь мудрее, остроумнее. Смелее, хитрее. Где формируется человек?

– Вы хотите сказать, что обучение – это не только знания, а еще и среда?

– Конечно. Мы ведь работаем в школе с человеком, у которого только формируется характер. И почему-то перед школой ставят задачу напичкать ребенка набором знаний, но – заметьте – ни перед кем не ставят задачу сделать его хорошим семьянином, добрым, смелым. Кто этим занимается? Родители? Но не все это могут сами. А педагоги что? Увы, не лучшие образцы человечества. И выходит такой человек из школы, ну знает он набор формул и дат, если не забыл еще. А кто поможет ему вырасти? Встать на ноги? Кто научит как это делать? Почему не мы?

– А вы хотели отвечать еще и за характер?

– Да что значит хотел? Я и отвечаю за него.

– Потому что все взаимосвязано?

– Абсолютно. Всё и все. И мы с вами, и даже собака моя. И муж ваш связан со мной, ведь это он вас расстроил, вы вышли подышать и составили мне такую приятную компанию. И мне больше не грустно. И дети на уроках, слушая учителя, впитывают не только его слова, но и настроение, и интонацию, и подачу. И если этот учитель злой, грубый, дети перенимают эту модель, запоминают, что раз учитель так делает, то так делать можно.

– Выходит, муж мой влияет на поведение вашей собаки. Вот как она мне радуется! Так что про воспитание? Вы стали использовать комплексный подход?

– Да. Я ходил с ними на экскурсии, устраивал внеклассные беседы – семинары на различные темы – жизни, любви, свободы, мы обсуждали простые жизненные идеи на исторических примерах. Я предлагал учителям словесности присоединяться к нам, ведь это было бы очень полезно.

– Дайте угадаю. Русичка сказала, что это не входит в ее обязанности.

– Именно! Она сказала, что внеклассная деятельность не оплачивается и что я скоро доиграюсь.

– Они вас выжили? Учителя?

– Да меня не так-то просто выжить. Меня завалили отчетами, выговорами за неправильно оформленный дневник, плохо расписанный план внеклассной деятельности, недостаточную мотивацию к ней. Мне нужно было письменно обосновать каждое мое слово. Или вот, например – это классика – расписать домашние задания на год вперед для всех классов. Как? Я не всегда уверен, как пройдет урок, как и в каком ключе мы будем работать с детьми – соответственно, я не уверен, какое из домашних заданий я дам им завтра! А на год – разве это возможно? Я расписал все формально, меня стали проверять, делать выговоры… В какой-то момент мне это начало надоедать. И я стал смотреть вакансии для историков, которых, кстати, не так-то и много. В основном это учителя и преподаватели в вузах, и вакансий хороших нет, увы. И вдруг я напал на вакансию в экспериментальный институт. Меня взяли сразу, после первого же собеседования!

– Вам нравится?

– Я в восторге. Я действительно получил возможность исследовать то, что мне всегда было интересно, причем практически из первых рук. У меня прекрасное начальство, хорошая зарплата.

– А как же дети? Ведь вы мечтали их воспитывать?

– Ну, во-первых, по выходным я веду лекции в научном обществе для одаренных школьников. Это совсем другое, не то, что школа. Туда приходят именно те ребята, которым интересно слушать, слышать, вникать. Мне не приходится извлекать курильщиков из-под парты или краснеть перед начальством за то, что они творят на других уроках. В этом есть, конечно, тоже свой кайф, но я переживу. А во-вторых, я надеюсь, у меня будут свои, рано или поздно, и вот тогда я намучаюсь с ними всласть.

– Вы женаты? – Яне ужасно почему-то захотелось, чтобы он оказался неженат. Ей даже страшно было задавать этот вопрос. Хотя какая, казалось бы, разница – она-то замужем!

– Нет. Был женат, но как-то не сложилось.

– Почему?

– Думаю, слишком ярко горело и быстро потухло. Так бывает, наверное?

– Наверное. У меня тоже нет детей. И я не уверена, что будут.

– Почему же? Вы замужем, молодая, красивая. Что-то мешает?

– Наверное, не сильно хочу их.

– А муж хочет?

– Я на знаю. Мы не говорили никогда об этом с ним. Не время еще.

И тут Яна сама удивилась. Она замужем уже вот сколько-то лет, и ни разу не поднимался этот вопрос! Пять лет назад был сделан аборт, но она не уверена, что Сашка вообще был в курсе дела. Все организовала мама, потому что просто «не время».

Словно прочитав ее мысли, Андрей спросил:

– А когда должно наступить это время?

Действительно, когда? Яне тридцать два. Не много, еще время есть, но и не мало. Она не строила карьеру, которой могли бы помешать дети. Была замужем. У нее было жилье. Что мешает задуматься?

– Наверное, когда я повзрослею. И когда повзрослеет мой муж.

– А как вы это поймете?

И правда, как понять? Когда волосы поседеют? Когда прихватит радикулит?

– Я не знаю, как это понять. Может быть, вы знаете?

– Ну, наверное, человека можно считать взрослым, когда он сам готов заботиться о ком-то и принимать за это полную ответственность. И не в годах дело, один в четырнадцать мудр и может, а другой в сорок не в состоянии. Что касается вас, я просто думаю, что вы не встретили своего мужчину.

– Ну как. Я же замужем. Значит, встретила?

– Вы сомневаетесь. Значит, не встретили еще. Вы можете хоть трижды быть замужем, все это ерунда, если нет цели с супругом строить свой новый мир, как хотите, называйте, это не может быть семьей.

– А если не может быть детей? Например? Вы отказываете таким людям в праве на семью?

– Ну что вы, нет. Свой мир – очень обширное понятие. Понимаете, семья это не просто вот два человека съехались и живут вместе, ходят там по квартире, занимаются любовью, плодят детей. Это в принципе можно делать с кем угодно, если откинуть определенные формы морали.

Семья – это мир, понимаете? Единство. И энергетически, в первую очередь. Тебе плохо – мне плохо, и не потому, что ты мне настроение испортил злой, а вот, потому что не может быть в таком случае мне хорошо. Это постоянная связь, которой очень тяжело в нашем сегодняшнем мире одиночек, где каждый для себя все и так может сам. Тяжело эту связь при рождении уловить, она не подкрепляется обычно никакими материальными обязательствами. Это видимость. Не может, и не все. А когда этот мир рождается, вы не можете не чувствовать этого. Это становится важнее всего на свете.

– Я иногда думаю об этом. Легко ли ошибиться, создав мир с тем, кто тебе не подходит?

– Ну тогда мира не получится. Получится такое вот яблоко, пустое внутри.

– И что тогда делать? Если видишь, что яблоко пустое?

– Ну заметил – сам решай. Понятно, что с возрастом нарастают обязательства и трудно все. Не знаю. Наверное, надо просто быть честным перед собой и делать то, что должно. Поэтому, я считаю, если семья не удалась, надо это постараться выявить на самом начальном этапе, потому что потом один обман тянет за собой другой. Бросить человека через 20 лет совместной жизни, при наличии детей и совместной собственности куда более неприятная задача, чем расстаться с ним, скажем, через полгода.

–А другие говорят, что надо нести ответственность за свои поступки и решения.

– Конечно, надо. Но разве не безответственно тратить годы жизни второго человека, не чужого тебе и не безразличного в любом случае, на то, что не оправдывает своего существования? Это как с институтом. Поступил – надо закончить, да?

– Ну, да. Чтобы довести дело до конца.

– А где он, этот конец? Почему он затерялся на получении диплома? Тогда уж получил диплом – иди работай по специальности. Тоже себе логика. А почему не доучись до первой сессии, первой практики, тогда поймешь, надо тебе оно или нет? Тогда и в отношениях, познакомился, взялся за руку – женись. Это вот ответственно?

Яна подумала, что это интересный подход. Где та точка, которая является окончанием какой-то деятельности? Оценка? Диплом? Успех? Почему нельзя сменить, когда хочется тебе, а не когда наступит эта странная точка, раз уж ты с этой деятельностью решил завязать?

Они говорили и говорили, пока в какой-то момент у Яны не стали слипаться глаза.

– Ого, уже три часа ночи! – воскликнула она огорченно. Ей не хотелось заканчивать этот разговор, который лился и лился сам собой, в котором каждое слово было приятно и ценно. Но завтра нужно было рано встать.

Андрей тоже словно бы огорчился, но виду не подал.

– Давайте мы вас проводим, а завтра пообедаем, все же, за одним столиком, а не переглядываясь? – ответил он вопросительно.

Яну эта прогулка взбодрила, придала ей сил, освежила эмоции. Ей давно не было так комфортно и интересно просто идти с мужчиной и разговаривать. Герман тоже интересно рассказывал, но с ним она чувствовала себя подчиненной. С Андреем разговор был интересным, поучительным даже, но не назидательным, а просто разговором, в котором отдыхаешь душой.

Вспомнив об усталости, Яна начала ее все больше и больше ощущать, и эйфория от разговора стихала, усталость гасила энтузиазм, последние шаги они проходили уже практически в молчании. Спокойная уверенность Андрея и сила, исходящая от него, словно окутывала Яну, ей было комфортно просто идти рядом, смотреть на покачивающиеся ветки над головой, вдыхать запахи травы и лета. Как скоро это закончится и наступит осенняя, а за ней и зимняя скука! Нужно наслаждаться сегодняшним вечером во всей его благости.

Вернувшись домой, сонная Яна огляделась. Ей вдруг показалось, что дома что-то изменилось – словно бы немного другой диван стоял в гостиной, над ним висели какие-то картины, которых Яна не помнила. Ей показалось, что она сходит с ума, или ошиблась дверью, чего, конечно, совсем не могло случиться.

В вдоль стены появились новые огромные книжные стеллажи, полностью заставленные антикварными изданиями.

Настала пора удивиться, но так сильно хотелось спать, что все перемены она видела, словно во сне – как будто бы не она это видит, а кто-то другой. Из последних сил Яна подошла к портрету, висевшему над диваном, – его там точно никогда раньше не было, – включив свет, Яна не сразу поняла, что это портрет Ядвиги. Всего лишь репродукция, или фотография картины, напечатанной на холсте – но мастерски сделанной. Это был парадный портрет очень красивой женщины, с уверенным взглядом, а красивом пышном платье, отделанном кружевами. Рядом висел портрет Пушкина, неизвестный ей, но очень тонко прописанный. На нем Пушкин был точно, как в жизни, таким, каким она видела его еще вчера. Лохматым, задорным, лучистым. Каким-то образом художнику удалось передать не просто образ, а образ точно с тем характером, который она увидела и запомнила вчера и сегодня

Яна была абсолютно уверена, что у них дома не было и не могло быть никогда этих портретов. Что за чертовщина? Сашка, что ли, шутит? Не сдержавшись, Яна побежала его будить.

– Сашка! Са-аш! Вставай! – настойчиво трясла его за плечо Яна. Разбудить Сашку всегда было непросто, а сегодня он словно бы отсыпался после длительного загула. Наконец Яна услышала, как изменился ритм его дыхания – это означало начало пробуждения. – Сашкаа!!!

– Что? – мучительно тихо промямлил тот, спросонок.

– Сааш! Ты принес картины? – перешла Яна сразу к делу.

– Какие картины? Зачем? Куда? – пытался не просыпаться муж.

– Ну какие. В гостиной, картины висят. Это ты принес? Откуда?

Сашка наконец проснулся, приподнялся в кровати и посмотрел на часы.

– Яна, ты нормальная? Четыре часа утра. Я сплю.

– Там картины висят в гостиной, которых не было. И шкаф книжный новый. Иди сам посмотри.

Сашка явно не понимал, о чем речь, но отлично видел, что спорить тут бесполезно. Он протер глаза и молча прошлепал босыми пятками в туалет, после чего направился в гостиную. Яна стояла в спальне, ожидая возгласов удивления, но через пару минут муж вернулся в спальню, укоризненно посмотрел на нее, погладил по плечу и измученно добавил:

– Ложись спать лучше. Хватит выдумывать.

С этими словами он лег в кровать, укрылся одеялом с головой и через секунду захрапел.

Яна вернулась в гостиную, там и правда все было как раньше. Старый диван, над ним какая-то репродукция в рамочке и рядом портрет – конечно же, матери. Стеллажи с книгами тоже приняли свой первоначальный вид – их стало меньше, да и содержимым вновь было трудно похвастаться.

Продолжить чтение