Читать онлайн О мыши и Граде Божием бесплатно

О мыши и Граде Божием

О мыши и граде Божием

Оломоуц, столица Моравии, 1142 год.

Дождь лил вторую неделю. То почти стихал ненадолго, превращаясь в висящую в воздухе водяную пыль, то вновь усиливался, напоминая зыбкую полупрозрачную стену, отрезающую любого, кто всматривался в нее, от внешнего мира.

Хильдеберт, мастер-иллюстратор, всматриваться прекратил уже несколько дней назад. К чему, если одного взгляда в оконный проем достаточно, чтобы вспомнить Ноев ковчег. Если так и дальше пойдет – мастерская точно всплывет. Да и, строго говоря, уже всплывает.

Мастер отвернулся от бушевавшей снаружи непогоды и удрученным взглядом окинул помещение, где ему приходилось жить и работать вот уже восемь месяцев.

Между специально оборудованным рабочим местом, столом, на котором хранились съестные припасы, и очагом ползал на корточках Эвервин – его юный ученик. В руках он держал большой отрез грязной мешковины, которым безуспешно пытался собрать воду с дощатого настила, которым укрыли земляной пол мастерской несколько дней назад. Как раз тогда, когда потоки жидкой грязи, бурлящие снаружи, поднялись до уровня порога и начали просачиваться под дверь.

Ученик вызывал у Хильдеберта сложные чувства. Сейчас, при взгляде на изгвазданного чуть ли не по уши парня, главным из них была плохо сдерживаемая брезгливость. Что твой боров в свинарнике.

Примерно то же испытал иллюминатор[1] полгода назад, ранней весной, когда епископ Здик, нанявший его для работы над рукописью, поставил перед ним замурзанного, перепуганного и явно недалекого деревенского мальчишку. Хильдеберт тогда ушам своим не поверил: вот этого – в ученики?! Постигать высокое искусство рукописной миниатюры?!

Но его преосвященство возражений будто не слышал. По его приказу юный селянин вытащил из замызганной торбы, болтавшейся на плече, кусок угля, подошел к новопобеленной стене мастерской иллюстратора… И Хильдеберт не поверил уже своим глазам.

– Мастер, она назад лезет!..

Эвервин, добравшийся до двери, тщетно пытался вытолкать наружу небольшую серо-коричневую волну. Оглянулся, глянул так растерянно, будто действительно ждал, что из его затеи что-то выйдет. Шмыгнул носом, провел под ним ладонью – на лице осталась грязная полоса. Совершенно тем не смущаясь, той же рукой взлохматил волосы, и так далекие хотя бы от какого-то подобия порядка. Иллюстратор вздохнул. Чем руководствовался Господь, вкладывая в эти немытые руки такой талант? Невероятный настолько, что не увидев раз своими глазами – не поверишь. А раз увидев – не забудешь.

– Оставь. До рукописи вода так или иначе не доберется. Все остальное стерпим. Ты скопировал узор, что я дал тебе утром?

Парень плотно прижал валик из мокрой мешковины к щели под дверью, поднялся, старательно отер ладони о штаны… Взгляд его будто намертво приклеился к полу, и Хильдеберт знал, что это может означать.

– Показывай, – заранее осуждающим тоном потребовал он.

Эвервин покопошился в отведенном для него закутке мастерской и, потупившись, протянул иллюминатору листок дешевого пергамента с образцом и дощечку, на которой он обычно выполнял выданные ему задания.

Наставник окинул ее внимательным взглядом.

– Это не тот узор, Эвервин, – строго произнес он. – И ты прекрасно это знаешь. Я много раз объяснял: «скопировать» означает «повторить». То есть сделать так, как я показал. Что в этом сложного?

– Ничего, господин Хильдеберт.

– Тогда почему же ты своевольничаешь?

Парень только с покаянным видом пожал плечами.

– Вот именно, – буркнул иллюминатор. – Ты и сам не знаешь. Не знаешь, а пытаешься поставить на своем. В чем-то я могу это понять. Ты молод. Господь одарил тебя невероятным талантом. В глуши, где ты жил раньше, дар этот вряд ли кому-то был интересен, пока на него не обратил внимание… Ваш деревенский священник, кажется?…

– Угу… Отец Ян.

– Отец Ян. Он проявил достойные восхищения рвение и настойчивость – и вот ты уже здесь, в Оломоуце, и сам епископ тобой заинтересовался. Теперь тебе не нужно работать в поле, ходить за скотиной, валить лес или чем ты там еще занимался. Теперь ты можешь только рисовать. Более того, тем самым будешь зарабатывать себе на хлеб, когда – и если! – станешь мастером. Это, видимо, кружит голову. Заставляет превозносить себя и свой дар. Верить в то, что ты знаешь и умеешь много, очень много. И тебе действительно много дано. Но еще больше тебе предстоит узнать. Книжная миниатюра – это прежде всего дисциплина иллюминатора. Каждая линия, каждый штрих, деталь узора, фигура, будь то цветок, зверь или человек – все подчиняется своим законам. Законам, которых ты не знаешь. А пока ты их не знаешь, будь добр делать ровно то, что я тебе говорю. Понял?

– Понял, господин Хильдеберт…

– Хорошо. Поди-ка сюда.

Он подвел ученика к конторке, на которой в идеальном порядке лежали разложенные листы пергамента.

– Это рукопись, которую я сейчас иллюминирую и кое-какие детали в которой позволю выполнить и тебе, если ты заслужишь мое доверие. Я говорил, как она называется. Ты помнишь?

На физиономии парня отразилась напряженная работа мысли. Она затянулась, и иллюстратор хотел было уже озвучить верный ответ, как вдруг ученик радостно улыбнулся, видимо, осененный какой-то догадкой.

– «О дожде Божием», мастер!

– Что-о?! – Хильдеберту показалось, что он ослышался. Или же щенок нагло издевается.

– Ты что, дерзить мне вздумал?!

– Да как можно?!

Иллюминатор глянул в эти честные глаза и понял, что ученик действительно не понимает, в чем на сей раз провинился.

– «О Граде», бестолочь! – рыкнул наставник. – «О Граде Божием!» При чем тут вообще дождь?!

– Так они часто вместе идут…

Хильдеберт подавил нервный смешок. Что ни скажи – Эвервин воспримет по-своему. Так, что не будешь знать, поколотить его или пожалеть.

– Это о городе! – справившись с собой, как можно серьезнее заговорил он, постукивая пальцем по манускрипту. – Городе Божием! О небесном Иерусалиме, Невесте Христовой! Образ это! Образ Царствия Небесного. И каждый христианин к чему призван? Град сей созидать. В смысле, воздвигать. Ну, строить, проще говоря. Понял, что ли?

Ученик промолчал, уперевшись взглядом в пол: видимо, не хотел слишком уж нагло врать.

– Смех и грех. Иди сюда!

Он подвел парня к оконному проему. За ним шагах в пятидесяти высилась новехонькая церковь святого Вацлава, куда епископ Здик только в этом году перенес свою кафедру.

– Красиво?

Эвервин кивнул, на сей раз, кажется, вполне искренне.

– Во-от! – назидательно протянул наставник. – Представляешь, сколько труда в это вложено? Сколько людей здесь работало?

– Да, мастер…

– Этот храм, Эвервин, простоит тысячу лет, а то и больше, – продолжал пояснять тот. – Уйдут все, кто его строил, и их дети, и дети их детей… Их имена забудут. Но храм останется и даже через тысячу лет возвещать будет о славе Господней… Теперь смотри сюда, – он указал на разрозненные листы манускрипта. – Это «De civitatis Dei», «О Граде Божием» Аврелия Августина. Она тоже о красоте. Красоте учения Христового. Знаешь, сколько ей лет?

– Тысяча?… – робко предположил Эвервин. Хильдеберт кивнул, позволив себе легкую одобрительную улыбку.

– Почти. Семьсот. Или чуть больше.

– Ух ты ж!..

– Именно. А теперь подумай, сколько людей приложили руку к тому, чтобы слова сии дошли до нас и остались после того, как мы этот мир покинем? Ведь пергамент тленен. Ее переписывали множество раз. Делали копии, желая сохранить это сокровище мудрости и святости. Переписывали… – он сделал небольшую паузу, словно желая особо подчеркнуть то, что последует дальше, – и иллюминировали. Понимаешь меня?

– Понимаю, мастер Хильдеберт.

– Допустим, что и правда понимаешь. А что из этого следует?

– Следует?… – растерянно протянул Эвервин. – Ну… Это…

– Из этого следует, отрок, – воодушевленно принялся пояснять мастер, – что и мы- суть те, кто созидает этот Град Божий. Мы творим красоту во Имя Господне. Мы помогаем ей сохраниться и передаем ее дальше – через века, на тысячелетия вперед. Мы иллюминируем. Заставляем книгу сиять. Мы пишем в ней пурпуром и золотом. Мы делаем ее достойной Творца нашего. Ясно тебе?

Эвервин еще раз кивнул, показывая, что смысл наставнической речи ухватил.

– Это великий дар, юноша, – Хильдеберт поднял палец, подчеркивая важность этих слов. – Дар – быть сопричастным творению красоты. И чтобы быть достойным этого дара, нужно смирение в сердце и трудолюбие. Вот сии качества ты сейчас и проявишь. Спать не ляжешь, пока не скопируешь, сиречь, не повторишь, этот узор. Трижды. Это ясно?

– Ясно, мастер Хильдеберт… – вздохнул Эвервин.

– Тогда принимайся за дело. Раньше начнешь, раньше закончишь.

Проводив поплевшегося в свой угол ученика взглядом, Хильдеберт едва заметно пожал плечами. Сон парню явно сегодня не светит. Но что поделать. Деревенский мальчишка сам себя не воспитает. Надо ему в этом помочь.

Удовлетворенный этой мыслью, мастер-иллюминатор отправился отдыхать.

* * *

– Мастер! Мастер, все хорошо! Будет нам и солнце, и погодка!

Услышав наутро полный радостного волнения голос ученика, Хильдеберт бросил быстрый взгляд в оконный проем: неужели и правда этот потоп закончился?

Снаружи, однако, лило как и прежде, и иллюстратор недоумевающе взглянул на Эвервина: с чего бы вдруг такое приподнятое настроение?

– Вон чего нашел, мастер! Прямо к порогу нашему прибилась!

Сияя улыбкой, он протянул Хильдеберту ладони, сложенные лодочкой.

То, что лежало в них, поначалу показалось мастеру-иллюминатору продолговатым комком грязи, с одного конца которого свисал какой-то кожаный шнурок. Более детальный осмотр, однако, все прояснил, и Хильдеберт не смог сдержать возгласа омерзения.

– Крыса?!

– Мышь, мастер! Видали, какая большая! Это она самая и есть!

– Кто – она самая?

– Так мышиная королева, – Эвервин воззрился на него с таким удивлением, словно он спросил какую-то несусветную глупость. – Она в лихие времена по свету бродит, людей на доброту проверяет. Кто ей поможет, того она одаривает. Целых семь лет горя знать не будет. Ну, а кто мимо пройдет – тому что ж… Семь лет несчастий – вынь да положь. Хорошо, что я ее вовремя из воды вытащил!

– Так она еще и живая? – присматриваясь к твари повнимательнее, уточнил Хильдеберт.

– Дак конечно живая, мастер! Нешто я бы сдохшую в дом волок – беду кликать?! Вот обсохнет, обогреется – и как есть забегает!

Забегает?!

Если до этого момента иллюминатор еще сомневался, что хуже: живая мышь в доме или дохлая, то теперь решительно сделал выбор в пользу последней.

– Нигде она бегать не будет! – как можно строже заговорил он. – Как можно верить каким-то глупым языческим побасенкам?! Немедленно выброси эту гадость на улицу!

– Да как же выбросить, господин Хильдеберт?! – парень даже покраснел от волнения. – Обидится же, проклянет! А коли сдохнет, так и вообще – с того света являться будет!

Иллюстратор, представив явление мыши-призрака с того света, уже не знал, плакать или смеяться.

– И вот зря вы это побасенками ругаете! – продолжил между тем Эвервин. – У нас вон в соседней деревне старик один был – Вацек. Так его брат сам знавал друга человека, который мышиную королеву спас. Точно рассказывал: семь лет он ни беды, ни горя не знал! И не болел никто, ни человек, ни скотина, и поле родило! Дело верное!

– Немедленно. Выкинь. Эту дрянь. Вон.

Бороться с колдовскими верованиями одной конкретной деревни он не сможет. Но вот выжить одну конкретную мышь из одного конкретного дома ему вполне по силам…

Или?…

– Простите, мастер Хильдеберт… – Эвервин покаянно склонил голову, но упорства в голосе не убавилось. – А только я тогда вместе с ней уйду.

– Что-о?! Куда уйдешь?!

– Да… Все равно куда. Отогрею ее, откормлю, чем Бог пошлет…

Иллюстратор был так поражен этим заявлением, что не нашел ничего лучшего, чем для чего-то уточнить:

– А… Ученичество твое как же?

Парень шмыгнул носом, осторожно переложил мерзкую тварь из ладони в ладонь.

– А чем мне ученичество поможет, проклятому-то? С ней так или иначе не пропаду. А без нее… Вы простите, мастер. Я может, вернусь еще. Если дорога выведет.

Он повернулся к двери. Медленно и явно нехотя, но именно в этот момент Хильдеберт со всей очевидностью понял: уйдет. Наплевав на рекомендации епископа, на деньги, что заплатил за учение его отец, на возможность стать однажды мастером-иллюстратором… Уйдет и перечеркнет все ради грязного комка шерсти в его руках. Таких невероятно талантливых руках.

– Стой.

* * *

Соломы на мышиное гнездо надергали прямиком из тюфяка, на котором спал Эвервин. Скрутили из нее ком, устроили в углу у очага, подальше от возможных искр: спалить мышиную королеву в любом случае не хотелось. Правда, иллюминатор не прекращал ворчать:

– За хвост взять да о край стола вон разок приложить. Возись тут еще!..

Ученик взглянул на него с искренним испугом в глазах.

– Вы бы поосторожнее со словами, господин Хильдеберт, – косясь на гадкую тварь, прошептал он. – Услышит – проклянет.

Наставник только досадливо сплюнул. Переубедить Эвервина явно было выше его сил. Тот же осторожно уложил свою находку в углубление, выкопанное в соломе. Прикрыл сверху куском дерюги, а затем, к немалому раздражению Хильдеберта, неуклюже, но старательно поклонился.

– Почивайте сладко, вашество, – на полном серьезе произнес он. – И одарить нас не забудьте. Чем захотите, только чтобы обязательно!

– Чем захотите? – переспросил иллюстратор. – Ты ж вроде говорил про семь лет счастья.

– Ну не могу ж я с нее напрямую требовать! – простодушно ответил Эвервин. – Да и люди говорят, что мышиная королева сама знает, кому что больше нужно. В душе человека читает и решает, кому чего. Счастье, наверно, просто всем нужно. Но даже если не счастье – без дара точно не останешься!

– Помолился бы лучше, – не сдержался, отворачиваясь, иллюстратор. – Господа поблагодарил за тот дар, которым Он уже тебя наградил. А то при храме Господнем, можно сказать, живешь, манускрипт о христианском вероучении иллюминируешь, а чуть что – мышам вон всяким полудохлым незнамо ради чего кланяешься.

Ученик, однако же, эту идею воспринял по-своему.

– И правда, помолиться нужно, – согласился он. – Чтобы выжила королева. Только она и так выживет. Она ж волшебная, просто так не пропадет.

Хильдеберт мысленно застонал.

– Ложись отдыхать, – нетерпеливо приказал он, с раздражением глядя, как тень ученика на стене истово осеняет себя размашистыми крестными знамениями. – Сам же говоришь, что просто так она не подохнет.

Сожаление в его голосе было, видимо, слишком очевидно, потому что Эвервин, послушно устраиваясь на соломенном тюфяке, с легким упреком произнес:

– Вот зря вы так, господин Хильдеберт. Право слово, зря. Что вам с нее? Ничего она не погрызла, нигде не нагадила. Лежит себе тихонько. Что плохого-то? Еще и счастьем на семь лет одарит. Или еще чем хорошим…

Иллюминатор помолчал какое-то время: слова мальчишки, кроме последнего замечания о счастье, почему-то задели за живое, заставив почувствовать себя виноватым. Перед полудохлой мерзкой крысой виноватым, тьфу!

– Можно подумать, ты мышей никогда не убивал! – несколько резче, чем следовало, произнес он.

– Убивал, как же не убивал. Было дело. И жрал по малолетству.

– Ты ребенком ел мышей?! Господь Всемогущий, зачем?!

– Да… Как зачем. Голод в деревне был. Неурожай. Тогда все всё жрали, вы не подумайте, что я один. И мышей, и крыс, и похлебку из коры… Вокруг только и разговоров было: чего б пожрать и когда мы все помрем. А я, как живот уж совсем подводило, хлеб рисовал. Как живой получался, верите? Даже запах шел. Ей-ей не вру! Отец раз увидел – всыпал мне крепко. Чтобы, мол, душу не травил. Но я на папашу не в обиде, он тоже ведь жрать хотел… А потом один мужик из наших пошел в лес, к Деду.

– К кому?

– Да к Лесному деду. Нешто не знаете? В лесу живет. За дичь отвечает, за грибы, ягоды – все, чем лес кормит. Я уж не знаю, как тот наш мужик с ним договорился – но птицы к нам прилетать стали. В деревню. Так-то не было уже никого: зима, а у нас объедков-то не оставалось, все подчистую подъедали. Так и птиц не было. Нечем им поживиться было. А потом прилетели. Ну, мы, понятное дело, их из пращей да в похлебку. Так и перебились, пока свежая трава не пошла.

Иллюминатор лишь молча кивнул, показывая, что услышал и принял к сведению этот рассказ.

Все же какая пропасть разделяет его, выросшего в городе, освоившего достойное, даже почетное, ремесло от ученика! Не зря парень такой дремучий! Вырос-то, считай, посреди леса!.. Голод, болезни… Тут и в лесного деда поверишь, и в, прости Господи, мышиную королеву.

Не то, чтобы в Оломоуце люди не болели. Всякое случалось. Но чтобы с голода крыс есть… Такого Хильдеберт не припомнил ни по своей жизни, ни по рассказам отца и деда. И то сказать: река под боком. Что у самих не уродится, то по матушке-Мораве торговцы подвезут…

А раз так, раз ему, мастеру-иллюминатору Хильдеберту, больше дано, значит, и спрос с него больше. Не зря же темный, но такой невероятно одаренный мальчишка встретился ему на пути. Стало быть, наипервейший долг его – ученика направлять, наставлять и всячески стараться этот мрак в его голове развеять. Не позволить, чтобы невежество поглотило дар, которым так щедро одарил Эвервина Создатель.

Хильдеберт кивнул самому себе, подтверждая эти мысли. Никакой больше мышиной бесовщины он в своей мастерской не допустит! Ночь ночью, но едва только рассветет, он уж найдет способы: или убедит или заставит ученика выкинуть эту гадость из дому. И следом за ней уйти ему не позволит!

Он резким выдохом загасил стоявший на столике посреди комнаты огарок свечи и принялся ощупью пробираться к своему ложу. В темноте не видно было ни зги, да благо и путь короток: шаг-другой, и…

Босая нога, осторожно поставленная на пол, наступила на что-то холодное и скользкое и резко поехала вперед. Вторая, уже полусогнутая для следующего шага, не удержала вес – и Хильдеберт с проклятиями рухнул на дощатый настил. В падении крепко приложился хребтом о край стола, зашипел от боли. Стол, что закономерно, резко отъехал в сторону, и не успел иллюстратор испугаться за сохранность стоявшего на нем кувшина с вином, как сей сосуд свалился прямо ему на голову, щедро разливая по одежде свое содержимое.

– Эвервин!

– Господи Боже, мастер Хильдеберт!..

Послышался топот босых ног, какое-то шуршание: ученик, видимо, пытался найти свечу и зажечь ее. Наконец ему это удалось. Трепещущий огонек осветил мастерскую, позволив оценить размах происшествия.

– Вы как, господин иллюстратор? Не расшиблись? Голова-то цела?… – парень споро подобрал валявшиеся вокруг наставника глиняные осколки.

– Да цела, – раздраженно проворчал Хильдеберт. – Спина только ноет. Помоги мне встать.

Сидеть перед учеником в луже из вина и грязи было непереносимо унизительно. Впрочем, к чести мальчишки будь сказано, насмехаться, даже в мыслях, тому, кажется, и в голову не пришло: на физиономии был написан лишь испуг и готовность помочь.

Ухватившись за молодую, неожиданно сильную для такого юнца руку, Хильдеберт поднялся на ноги, не сдержав болезненного вздоха: спина саднила порядочно.

– О-ох!.. – ученик обошел его кругом, осветил место ушиба. – Эко вас!.. Хорошо хоть хребет не повредили!.. – он помолчал, затем испуганно зашептал: – Я ж говорил вам, мастер: вы поосторожнее со словами. Видите, как оно? Только про нее сказали, мол, о край стола приложить – как сами и приложились. Это еще считайте легко отделались…

Хильдеберт, как раз начавший избавляться от насквозь промоченной вином одежды, только раздраженно зарычал, выпутываясь из широкой рубахи.

– Чтоб я этого больше не слышал! – рыкнул он. – На полу, как ты, наверное, успел заметить, полно воды. Поскользнуться немудрено. С твоими богопротивными верованиями я еще разберусь позже. А пока запомни: ко мне, крещеному христианину, все эти бредни про мышиные проклятия не относятся! Господь – щит мой и спасение мое, понял? Заруби это себе на носу.

Он быстро переоделся и устроился на своей лежанке, предоставив ученику возможность задуть свечу самому. И, быстро провалившись в сон, уже не слышал, как Эвервин, склонившись над соломенным гнездом, тихо, но горячо попросил за него прощения у мышиной королевы.

* * *

Утро началось для мастера-иллюминатора со странных ритмичных булькающих звуков, доносящихся от очага. Затем зашуршал тюфяк Эвервина, послышались торопливые шаги, шорох соломы в мышином гнезде.

– Господин Хильдеберт! Ох, господин Хильдеберт! Королева кончается!

В вопле ученика звучало такое искреннее отчаяние, что иллюстратор сдержал готовый сорваться с языка возглас облегчения и, быстро молча поднявшись, присоединился к парню.

Твари и правда было откровенно плохо. Бусины глаз, вчера просто прикрытые, сегодня затянулись какой-то полупрозрачной пленкой, из пасти обрывком тряпки вывалился язык, длинное тельце почему-то то тряслось, то начинало ритмично судорожно вздрагивать, издавая те самые булькающие звуки.

– Что же это?!. Как же?… – Эвервин аккуратно положил мышь на ладонь, едва ли не со слезами на глазах погладил по тощей спине, посреди которой под шкуркой явно угадывались очертания тоненького хребта. – Что ж теперь делать, господин Хильдеберт?…

Что делать, что делать… То, что он предлагал еще вчера. Теперь это не только желательно, но даже необходимо: продлевать мучения издыхающей твари не хотелось.

– Дай сюда, – твердо произнес иллюстратор. – Я разберусь.

Ученик поднял на него глаза и, без труда разгадав его намерения, быстро отошел на пару шагов, отводя ладонь с мышью подальше.

– Нельзя так, мастер Хильдеберт, – тихо, но упрямо прошептал он. – Нельзя ее убивать. Счастья не будет. Она ж… Волшебная…

– Ей плохо, – поборов желание наорать на бестолкового парня, серьезно ответил иллюминатор. – И мы ей уже ничем не поможем. Быстрая легкая смерть будет для нее…

– Убить мышиную королеву – проклятье на себя навлечь, господин Хильдеберт, – покачал головой Эвервин. – Может, ее лучше покормить чем-нибудь?

Мастер представил, как сейчас они с учеником будут пытаться впихнуть что-нибудь съедобное в подыхающую животину, и даже не смог сказать, кого в этой ситуации ему наиболее жалко: тварь, себя или Эвервина, дремучесть которого не позволяла решить все дело одним махом. Одним взмахом клятой мышью.

Оставался единственный путь: попытаться убедить ученика, исходя из его же богопротивных верований.

– Слушай, – как можно убедительнее заговорил Хильдеберт, стараясь не обращать внимания на конвульсии твари. – Мы честно попытались эту мышиную королеву спасти. Ты ее принес, мы ее обогрели и обсушили. За мои слова насчет «приложить об стол» она меня уже наказала. Ей не в чем нас упрекнуть и не за что насылать на нас проклятие. Может, она даже наградит нас с того света за то, что мы не дали ей мучиться…

– Не знал, что вы верите в мышиную королеву, мастер Хильдеберт.

Голос епископа Здика заставил иллюминатора вздрогнуть. И в самом деле, его преосвященство еще вчера пожелал прийти посмотреть, как продвигается работа над манускриптом! Как можно было об этом забыть?! Определенно, эта клятая мышь все поставила на уши! И что теперь о нем подумают?…

– Да нет, я вовсе…

Епископ прервал его коротким взмахом руки.

– Пустое, мастер. Подобным верованиям не чужды и лучшие из нас. Что тебе, отрок?

Эвервин, с несчастным видом вертевшийся у его плеча, однако же, и сам вряд ли смог бы сказать, чего хочет от иерарха. Потому, к вящему раздражению Хильдеберта, лишь молча протянул епископу Здику издыхающую тварь.

– Плохо дело с твоей мышиной королевой, – невозмутимо и даже сочувственно произнес епископ, смерив животину взглядом. – Зря ты наставника своего не слушаешь. Милосердная смерть есть…

Он не успел закончить. Мышь в очередной раз содрогнулась, забулькала… И на сей раз потуги ее увенчались успехом. Хильдеберт в немом ужасе смотрел, как из раззявившейся еще шире пасти хлынул поток мутной жижи, полившийся прямиком на одеяние стоявшего рядом с Эверином иерарха.

– Да что за…

Несмотря на критичность положения, иллюстратор успел заметить, как округлились глаза Эвервина: парень, видимо, и не подозревал, что духовное лицо, а тем более епископ, может знать такие выражения. Впрочем, сам Хильдеберт был последним человеком, который в этой ситуации упрекнул бы его за несдержанность в речах.

Все произошло так быстро, что спасать ситуацию стало поздно еще до того, как ее участники успели осознать, что произошло. Тем не менее, иллюминатор, несколько придя в себя, схватил ученика за плечи и решительно вытолкал его в угол комнаты – с глаз долой. Затем обернулся к епископу Здику.

– Я постираю, – произнес он первое, что пришло в голову. – Сам, лично. Ваше преосвященство, вы только это снимите!..

Епископ шарахнулся от протянутых к нему рук с резвостью, которой ему критически не хватило чуть раньше.

– Оставьте, – натянуто произнес он, поспешно отступая к выходу из мастерской. – Лучше уж ничего не трогайте. Взглянуть на манускрипт я приду… Потом. И знаете что, Хильдеберт? Некоторые верования вовсе не так невинны, как могут показаться на первый взгляд!

Дверь за ним решительно захлопнулась, но иллюминатор еще некоторое время стоял, вперившись отсутствующим взглядом в дверные доски. Кто бы сказал – ни за что бы не поверил, что такое возможно. Подлая хвостатая гадина, улучила же момент!..

Он понимал, что злиться на мышь за то, что она наблевала на епископа, – пожалуй, самое бестолковое, что только можно себе представить. Однако поделать с собой ничего не мог, а в дополнение к зверьку злился и на людей: на Эвервина, мало того, что притащившего эту дрянь домой, так еще и Бог весть зачем полезшего с ней к иерарху; на себя: за то, что еще вчера не размозжил гадкой твари голову; и на самого епископа Здика: за то, что тот вот так сходу поверил, что мастер-иллюминатор спасает по ночам мышиных королев, и за то, что так и не дал ничего объяснить, оправдаться и хоть что-то исправить.

– Господин Хильдеберт?…

Только его не хватало!

– Что тебе?

– Вы гляньте только, мастер! Ожила наша королева, как есть, ожила!

Смотреть на это не хотелось. До такой степени не хотелось, что иллюстратор впервые горько пожалел о разбитом вчера кувшине с вином: недостойное желание вусмерть упиться становилось чем дальше, тем более острым.

Реализовать его, однако, не представлялось возможным, даже если бы кувшин был в целости и сохранности. Пить, когда перед тобой непочатый край работы означало безобразно опуститься. Не говоря уж о том, что дрожащие пальцы для иллюминатора – первейшая беда.

– Попотчевать бы ее чем, а, мастер Хильдеберт? А то, вон, бедная, шатается…

Иллюминатор медленным движением развернулся, заставил себя подойти к очагу и опустить взгляд на мышь. Той действительно стало явно лучше: черные бусины глаз открылись, язык больше не вываливался, а сама негодяйка сидела на задних лапках и старательно умывалась. Впрочем, и в другом наблюдении Эвервина правда была: иногда, особенно при резких поворотах головы, тварь начинала шататься, будто лишенная костей или пьяная.

– Колбаса есть, – тем временем деловито перечислял ученик. – Сыр козий. Хлеба чуток. Вот молока нет, жалко.

Хильдеберт хотел было четко прояснить, что делиться с паскудной крысой своим завтраком не намерен: прочухалась – так пусть и выматывается отсюда подобру-поздорову. Однако следующая реплика парня сделала очевидным, что адресовалось это перечисление их припасов не ему.

– Чего желаете отведать, вашество?

– «Чего желаете отведать?» – едко передразнил мастер. – В самом деле, Эвервин, все это зашло слишком далеко. Эта мерзавка опозорила нас перед епископом, который теперь считает, что я разделяю твои языческие убеждения! Раз уж ей лучше – так может, выпустим ее уже и предоставим добывать себе еду самостоятельно?

– Как же королеву выгнать, господин Хильдеберт? Да еще под дождь. Она же снова потонет: вон какая слабенькая…

– И до каких пор эта слабенькая будет тут ошиваться?! – уже предчувствуя ответ, мрачно спросил иллюстратор.

– То ей решать. Захочет – уйдет.

– С чего бы ей уходить, если ее тут кормят? – тихо проворчал мастер.

Сил на ссору после происшествия с епископом Здиком, однако, уже не осталось, и иллюстратор решил в кои-то веки пустить ситуацию на самотек.

– Корми свою королеву и принимайся за дело, – буркнул он. – Когда его преосвященство вернется, я хочу показать ему достойные плоды нашего труда.

День прошел относительно мирно. Мышь под восторженные возгласы Эвервина погрызла и хлеба, и сыра, и колбасы. Голодала, видимо, сильно и долго: остановилась только, когда начала напоминать шар. Наспех умылась, поворочалась и завалилась спать почти до самого вечера.

А потом исчезла.

Какое-то время, проснувшись, шуршала еще в соломенном гнезде, а после и вовсе шмыгала по всей мастерской, чем вызывала у Хильдеберта острые приступы раздражения. А затем вдруг стало тихо. Иллюминатор заметил это первым. Подошел к очагу, осторожно поворошил солому. Прислушался. И торжественно объявил ученику, что королева, кажется, решила не злоупотреблять их гостеприимством.

– А одарить?! – Эвервин так искренне огорчился, что Хильдеберт даже не стал язвить по поводу тщеты языческой веры.

– Ты ведь не можешь знать, как именно она собиралась тебя одарить, – вместо этого произнес он. – Может, только потом станет ясно, в чем ее дар заключался? Тот человек, которому семь лет счастья отмерено было, тоже ведь об этом не знал. Потом только понял. Может, и с тобой так будет…

– Может… А все равно. Не по-королевски это как-то… – пробормотал Эвервин, и разочарованное, даже какое-то погасшее выражение его лица Хильдеберту очень не понравилось. Настолько, что в какой-то момент захотелось даже утешить парня глупым обещанием, что тварь еще, может быть, и вернется. Впрочем, иллюстратор быстро спохватился и укорил себя: этак выйдет, что серую мерзавку тут готовы с распростертыми объятиями принимать!

– Делом лучше займись, – вместо этого сказал он, поспешно сунув в руки ученика образец нового узора. – Скопируй вот. Так, как здесь, без всякого озорства. Понял?

– Понял, господин Хильдеберт.

Эвервин поплелся в свой угол и принялся усердно чертить на своей дощечке для упражнений. На некоторое время воцарилась тишина, и иллюминатор, внимательно изучая страницы рукописи, которые предстояло иллюстрировать в ближайшее время, невольно поймал себя на полном покое и умиротворении. Может, даже вся эта глупейшая история как-то забудется? Одеяние епископа отстирают, мышь больше не покажется, а при случае можно будет обратить все в шутку, чего, мол, только не бывает… Да, определенно, именно так и следует поступить.

– Я закончил, мастер Хильдеберт.

– Уже?!

То ли он замечтался и просидел над манускриптом дольше, чем ему показалось, то ли ученик справился как-то уж слишком быстро.

– Покажи.

И вот, казалось бы, еще одна хорошая новость: Эвервин наконец оставил свои бесконечные попытки тут улучшить, там подправить и вообще сделать все на свой лад. Скопированный им образец было действительно не отличить от оригинала. Однако вглядываясь в изящное плетение линий, Хильдеберт испытал не удовлетворение, а смутную тревогу. Чего-то этому рисунку не хватало, словно с идеальным исполнением исчезло что-то несравненно более важное.

«Жизнь», – пронеслось слово в голове мастера. Будто подсказка о чем-то сокровенном. Но как использовать подсказку, если и загадки-то не понял?

– Хорошо, молодец, – пробормотал он, возвращая Эвервину табличку и испытывая странное чувство пустоты. Впервые о работе ученика сказать ему было решительно нечего.

Тот, видимо, тоже это почувствовал: забрал сделанное задание и поплелся в свой угол.

В мастерской воцарилась напряженная тишина.

* * *

– Да что за!..

Восклицание вырвалось у Хильдеберта при взгляде на очередное творение Эвервина. Ученик, стоявший рядом, лишь молча пожал плечами, и иллюстратор с досадой бросил на конторку безнадежно испорченный лист пергамента. Один из многих.

– Это не рисунок, – обвиняюще постучал он по листу пальцем. – Это линии на пергаменте. Скучные, пустые и мертвые. В них нет мысли, нет чувства, нет идеи и нет тебя самого. С тем же успехом ты мог бы просто его разлинеить. Эвервин, что, во имя всего святого, с тобой приключилось?!

С исчезновения «мышиной королевы» прошло четыре дня, и этого времени мастеру Хильдеберту хватило, чтобы понять и выразить словами те пренеприятнейшие, сбивающие с толку и даже несколько пугающие изменения, которые произошли за этот срок с Эвервином.

– Ты рисуешь, как глупый подмастерье!

– Может, я и есть глупый…

Иллюминатор искоса глянул на понурившегося ученика, затем указал ему на невысокий табурет, стоящий у его рабочего места.

– Садись и выкладывай, – не терпящим возражений тоном приказал он.

Парень повиновался: присел, уставившись в пол.

– Я вот все думаю… – после паузы пробормотал он. – А вдруг это была просто мышь? Никакая не королева? А я тут, как дурень последний, хороводы вокруг нее водил. Еще и его преосвященству она одеяние испоганила, он вон так и не зашел к нам с того раза…

Хильдеберт молчал. И, пожалуй, впервые в жизни не радовался, что оказался прав и что собеседник его наконец-то эту правоту уяснил.

– А раз так, – продолжал между тем Эвервин, – раз так, то может и нет ее, королевы этой. А если ее нет, так и ничего другого тоже. И не было никому семи лет счастья. И мужик тот наш просто так в лес ходил, может, чего съестного искал. А про Лесного Деда наврал просто. И птицы сами прилетели. И хлеб, что я по голоду рисовал, вовсе ничем не пах. А был просто глупыми линиями на земле.

– Для тебя – не был, – сорвалось с губ Хильдеберта прежде, чем он осознал, что говорит.

– Ну так я о том и говорю: как дурак последний. Поверил в бабкины россказни. И вам еще хлопот доставил. Вы меня с самого начала пытались на правильный путь наставить, все как есть говорили. И с мышью, и так просто. Только я не слушал. И узоры на свой лад рисовал, и с «королевой» этой опростоволосился, и Град Божий и дождем попутал… Никудышный из меня ученик вышел, одим словом.

Иллюстратор какое-то время сидел молча, чувствуя полную растерянность. Казалось бы, все просто. Ученик заблуждался – ученик признал свои ошибки. Можно двигаться дальше. Но как двигаться, если выходит, что без этих ошибок нет и ученика? Нет его живого, искрометного, невероятного дара. И без веры в мышиную королеву остается только разочарование и каракули на пергаменте. Хоть и красивые, выверенные и идеально исполненные – а все равно мертвые каракули.

– Слушай… – наконец произнес он. – Даже если… Если ты прав, и нет мышиной королевы, то все равно ведь красота в мире есть. И мы тоже ее создаем. Я ведь тебе об этом говорил. Мы передаем эту красоту дальше, на сотни лет вперед. Разве это теперь для тебя не важно?

– Важно, наверно… Но что, если потом окажется, что все это мы делали зря? И через сотни лет люди уже не будут считать наши рисунки красивыми. Вдруг будет как с той же мышиной королевой: сначала верили-верили в нее, а потом перестали…

Хильдеберт потер ладонями лоб. Способов вывести парня из упаднического настроения и вновь вдохнуть жизнь в его работы больше не находилось. Кроме, пожалуй, одного.

– Знаешь, что я решил? – заговорил он. – Я хочу подписать эту рукопись.

– Подписать?

– Да. Поставить в конце свое имя как иллюстратора. Знаю, так обычно не делают: это вроде бы как проявление гордыни… Но это моя лучшая работа… – он помолчал. – Наша лучшая работа. У тебя впереди еще наверняка множество манускриптов, которые ты будешь иллюминировать. Но пока что – это твой первый и лучший опыт. И если захочешь… И если постараешься и снова будешь рисовать, а не чертить по пергаменту, я напишу и твое имя тоже. Рядом со своим. Хочешь?

– Не знаю… Хочу наверно… – протянул Эвервин, однако никакой радости Хильдеберт в его глазах не заметил.

– Вот и ладно, – пробормотал он. – Подумай еще над этим. И… До конца дня можешь порисовать просто для себя. Что захочешь.

– Как скажете.

Весь остаток дня Эвервин просидел в своем углу. Ворочался, вздыхал, кажется, о чем-то размышляя.

А вечером Хильдеберт с немалой тревогой обнаружил, что табличка ученика так и осталась пустой.

* * *

Вздох. Невесомое прикосновение. Мимолетное движение где-то рядом. Тепло. Легкое давление, словно на грудь положили что-то. Темнота, тишина…

Хильдеберт спал глубоко, без всяких сновидений. Странные ощущения лишь изредка скользили по его сознанию и тут же растворялись, не позволяя разуму ухватиться за них.

С первыми лучами солнца иллюстратор, однако, заворочался, просыпаясь. Повернул голову, лениво приоткрыл глаза…

И с криком подскочил на постели, инстинктивно вскидывая руки в защитном жесте: буквально вплотную к его лицу вольготно расположился розоватый нос с пышными усами.

– Ах ты гадость!

Мышь, напуганная воплем, в панике понеслась по мастерской, умудряясь перемещаться едва ли не по стенам и подпрыгивая на высоту, в несколько раз превосходящую ее рост.

Баночка с перьями, стоявшая на конторке мастера-иллюминатора, грохнулась на пол, добавляя шума и нагоняя на мышь еще больше страха. Так что новый, всего три дня назад купленный, кувшин с вином показался ей достаточно надежным убежищем.

– Эвервин! – рявкнул Хильдеберт, едва успев уследить, как серая мерзавка сходу сиганула в широкое горлышко и, судя по звукам, закономерно начала тонуть.

– Королева воротилась! Мастер, как же мы ее?! Она ж снова потонет!

Видимо, возвращение мыши разом сняло для Эвервина все вопросы относительно ее королевского происхождения. Впрочем, сейчас Хильдеберта куда больше волновало, чтобы подлая тварь не издохла прямо в его посуде. Схватив кувшин, он стремглав бросился к двери и выплеснул содержимое – и живое, и жидкое – за порог.

Шлепнувшая в грязь мышь сориентировалась мгновенно: подхватилась на лапы, порскнула в сторону… И тут же, словно натолкнувшись на какое-то препятствие, молнией кинулась, назад, в мастерскую.

– Да чтоб тебя!

– Что, простите?…

Голос епископа Здика, видимо только что вышедшего из-за угла и ошарашенно остановившегося на пороге, заставил Хильдеберта даже не вздрогнуть – дернуться, как от удара.

– Я… Я не вам… – глупо промямлил он, от души желая провалиться сквозь землю.

– Надеюсь, – холодно обронил иерарх. – Я, собственно, хотел все же взглянуть, как продвигается ваша работа… Но, кажется, мой визит снова не ко времени.

1 То же, что иллюстратор.
Продолжить чтение