Читать онлайн Жан-Жак Буазар. Басни. Книга III бесплатно
![Жан-Жак Буазар. Басни. Книга III](/b/img/big/149107.jpg)
С заботой о юношестве или развлекая – поучать. Предисловие переводчика к книге III
Всякое действие имеет цель, даже если не декларирует таковой; когда тайное становится явным и обнажаются взаимосвязи, её или открывают или приписывают. Литературное движение исключением ни в коем разе не является: любой творческий акт кроме субъективной задачи сублимировать или хотя бы канализировать напряжения, накопившиеся в вечном противоборстве «Я» и «Оно», также выполняет функцию рефлексии над окружающей действительностью, каким бы абстрактным и оторванным от реальности ни казался конечный результат. Но оставим абстракции Элюару[1] и Бретону[2], Элиоту[3] и Экелёфу[4] (весьма достойные поэты, но речь не про них) и вернемся в поздний французский классицизм, во времена Вольтера[5] и Бомарше[6]. В ту эпоху цель произведения – не дискуссионный вопрос, а философская категория и в эру бесконечных попыток объять необъятную вселенную силою человеческого разума рефлексия нередко превращалась в манифест или, как минимум художественное обоснование и оправдание своих философских воззрений и образа действия. Возьмём, к примеру маркиза де Сада[7]: произведения его по содержанию тошнотворны (разве что «Флорвиль и Курваль» да пару анекдотов можно прочесть без подкатывающих к глотке спазмов), однако даже такой мерзости предшествует философское обоснование (размышление о превратностях судьбы в предисловии к роману «Жюстина или несчастия добродетели» тому примером); что уж говорить о менее экстремальных, но куда более философски-углубленных авторах, как, например, Руссо[8] или Монтескье[9]?
Басни с их специфической формой и вполне читаемым моральным посылом пришлись как нельзя лучше ко двору в эпоху Просвещения и в этом Франция весьма схожа с Российской Империей: баснописцев и там и здесь было великое множество; в России от Тредиаковского[10], Сумарокова[11] и Ломоносова до величайшего Крылова – целая плеяда как переводчиков Федра[12] и Лафонтена[13], так и вполне самобытных авторов, во Франции множество баснописцев от Перро[14], Бенсерада[15] и Лафонтена до Ваде[16] и Буазара весьма представительно. Девиз мольеровой эпохи «Развлекая – поучать», переродившийся век спустя в «Развлекая – просвещать», созвучный самой цели написания басен, не мог не способствовать их популярности.
Хотя то время, когда басни писались для воспитания дофина, уже прошло и басня в 1750–60 годы стала скорее иносказательно-описательным произведением, эдакой рефлексией о происходящем, воспитательный момент стал возвращаться в ткань повествования (не в виде открытой морали, а именно в ткань) по мере нарастания тенденций неоклассицизма XVIII века. У Жан-Жака Буазара особенность эта, конечно же, явственно прослеживается.
Ироничный француз поучает и императивом, и примером, и ярким сравнением – это прослеживается во всём творчестве баснописца. Однако у третьей книги имеются свои особенности: ярко выделяются в ней басни, персонажами которых являются в первую голову подростки, чуть реже дети. Рассмотрим эти произведения подробнее.
«Ксенократ и воробей» (Xénocrate et le Moineau; III; I). Как и во второй книге, первая басня третьей перекликается с прологом. Если в прологе ко второй мы видим прямую отсылку к первой басне[17]
- D'un sage de la Grèce empruntons le langage.
- Позаимствуем речь греческого мудреца.
– то пролог и первая басня третьей связаны сквозящим в мотивом заботы, эдакой менторской в прологе и почти отеческой в «Ксенократе», тем самым задавая тон остальной книге. Мотив заботы и даже более, поучения юноши пылкого с взором горящим прослеживается далее в басне «Петушок и сорока» (Le Cochet et la Pie, III; IV), где старая сорока поучает юношу не следовать химерам и не рваться наверх. Мораль, кстати, актуальна и по сей день; применима она не только к потерявшим душу карьеристам и резидентам шоу «Дом-2», но и к прочим рабам статусной атрибутики, наивно полагающим себя её владельцами, а также адептам «успешного успеха» различной степени зомбированности. Уже ранее я говорил, что при всей ретроградности и косности выводов Буазара в наблюдательности ему сложно отказать, и язвы, опухоли противоречия нарождающегося капитализма Жан-Жак видел отчетливо, живописуя в баснях симптомы, до боли узнаваемые и по сей день.
С этой басней перекликаются ещё два интересных поучения долготерпению: «Юпитер и пчела» (Jupiter et L'abeille, III; VI) и «Лев и слон» (Le Lion et l'Éléphant, III; VII). Обе басни, кстати, не потеряли актуальность и по сей день. «Юпитер и пчела» филигранно отражает засевшие в детстве фантазии о мести («а вот будет у меня пистолет, всех обидчиков перестреляю», потом преобразующиеся в «он/она меня бросила, да чтоб у неё личная жизнь не сложилась!»), а также обязательна к прочтению всем «любителям короткоствола[18]» (в бытность свою студентом и сам принадлежал к подобным гражданам, но спасибо тем добрым и опытным людям, что доступно объяснили мне значение слов «стрелковая подготовка»), дабы уразуметь, что нет панацеи от бед и все проблемы только воздействием извне решить невозможно. Необходимо долго и изнурительно работать над собой; себя-то по мановению волшебной палочки не изменишь. С технической точки зрения данная вирша – переработанная басня Эзопа «Зевс и пчёлы» (что для Буазара весьма неспецифично) с той лишь разницей, что во французском варианте пчела одна и её убивают, а в греческом пчёл много, и умирают они, оставив жало в теле человека. Также разнятся мотивации эзопова Зевса и буазарова Юпитера.
Басня же «Лев и слон» сугубо архетипична: как же напоминает лев упертого трудного подростка, идущего всегда напролом и уверенного в своей исключительности, не принимающего отказа, ведомого скорее гормонами, нежели зовом разума и признающего лишь натиск и силу! Сколько таких полегло в девяностые[19]! Сколько таких и ныне спивается и повисают на игле, не сумев понять, что жизнь – не плод воображения, не очередная серия нарисованной саги о розовых пони, а суровая реальность и результат достигается не щелчком пальцев, а долгим, осознанным и систематическим трудом! И путь к цели – не всегда прямая дорога. «Адаптируйся!» – поучает Буазар своей басней, предвосхищая Ламарка[20] и Дарвина[21]; и, право, с очередной метаморфозой античного ещё сюжета «Дуб и тростник» сложно спорить, тем более, если мораль басни подтверждают и эволюция, и жизнь.
Следующая басня, даже не намекающая, а кричащая во всё горло о юности – «Мотылёк и гусеница» (Le Papillon et la Chenille; III; X). Видели ли вы когда-нибудь, как детские мечты превращаются в юности прекрасные порывы, как детская серьёзность превращается в юношескую неуверенность, а потом и всезнание, а в открытую гормонами форточку в голове врывается ураган доселе неизведанных впечатлений! Ох, сколько же написано об этом переходе от детства к юности: от сказки «Красная шапочка» братьев Гримм до романа «Лето, прощай!» Рэя Брэдбери – сколько авторов пытались найти эту тонкую грань пубертата! Буазару это, хотя и иносказательно, но удалось.
В басне «Коноплянка» (La Linotte, III; XIII) отчетливо показана еще одна общелитературная тенденция, сопряженная с юностью: поиск себя в этом мире. Вглядитесь, какая литературная глыба стоит за хрупким образом коноплянки! Да-да, еще чуть-чуть – и романтики начнут путешествовать по Рейну, Чайльд Гарольд и Байрон – по Средиземноморью, а родившийся в Константинополе Мориер – наоборот, в Англию, а после эпохи Онегиных и Печориных география сменится психологией, «Обыкновенной историей» Гончарова, исканиями Тургенева и Достоевского, чтобы потом опять смениться поиском себя в путешествиях Заратустры у Ницше и Петера Каменцинда у Гессе, и опять сузить географию поиска себя до размеров одной квартиры у Михаила Бутова в романе «Свобода» и у Владимира Маканина в романе «Андерграунд или герой нашего времени». И не утихнут эти колебания никогда, ибо возникший в юности вопрос «Кто я в этом мире?» интересует и будет интересовать каждого, кто способен мыслить, до тех пор, пока он может размышлять.
Примечательна также эпитафия юношескому любопытству – басня «Кот и две мышки» (Le Chat et les deux Souris, III; XXI), перекликающаяся с басней «Мышонок»[22] (Le Souriceau, I; XVIII): именно их сравнение подчеркивает общую направленность книги, ибо юношеский максимализм и бравада Любимчика наиболее удачно оттеняется детским любопытством и наивностью Мышонка, да и на мотивации героев хотелось бы обратить внимание: если Мышонок влеком голодом, то Любимчик – духом авантюризма, столь ненавистным Буазару. И даже в последний миг мышата хоть по факту и выбирают смерть, но с совершенно с разными предпосылками: Мышонок идет на смерть сознательно, а Любимчик, хоть и понимает, что вероятность выжить стремится к нулю, однако до последнего надеется выйти сухим из воды, а на подобное наивное безумие способна только юность (современные инфантильные дяди и тёти не в счёт).
О том, что юность нужно поучать, повествует басня «Старушка и капуцин» (La Vieille et le Sapajou, III, XXVI); и хоть формально басня про примата, на юность указывает два очень жирных штриха: во-первых, капуцин – самый нахальный из всех капуцинов,
- Le plus balourd des Sapajoux
– а нахальство более всего свойственно юности; во-вторых, он утверждает, что у него в руках всякая работа сразу спорится:
- Au premier coup tout m'est facile.
– что опять же характеризует или юнца или прощелыгу. Но удивительно другое: раньше размазывающий отрицательных героев одной фразой, теперь Буазар предложил решение и такое отступление от концепции опять же подтверждает догадки о направленности книги; ведь никто же в своем уме не будет карать старательного практиканта за мелкий огрех? Посему и мэтр, обыкновенно не жалующий счастливым финалом ни героев ни читателей в этой басне внезапно сменил гнев на милость: не карать, а поучать. И здесь, право, невозможно не согласиться.
Нельзя не упомянуть и последнюю басню в книге, «Два вяза» (Les deux Ormeaux, III; XXX): слишком жирную точку (или как минимум точку с запятой) поставила она в логической цепочке повествований, аллегорий и моралей. И дело даже не в сравнительно солидном объёме; басня получилась исповедальной, что, опять же, неспецифично ни для Буазара, ни для классицизма в целом; во-вторых, по глубине проблематики это полотно мне показалось сопоставимым с буазаровой же басней «Дуб и липа» (Le Chêne et le Tilleul, I; XXX) различие лишь в том, что в басня «Дуб и липа» – аллегория противоборства быстротечного времени и неспешной вечности, а «Два вяза» – доходящей до одержимости зацикленности на одном чувстве, идее, – и гармоничного развития личности. Ах, как несовременны морали этих басен в жестокий век, когда на работе от тебя требуют всё возрастающей эффективности по выжиманию из себя самого прибавочного продукта для процветания и благоденствия собственников и топ-менеджмента предприятия, а вне работы – вгоняют в долги, утюжа мозги рекламой с посылом «Живи сейчас!», превращая жизнь в бег по болотным кочкам, и пытаясь привить мысль, что миазмы шлаковой поп-культуры и мягко говоря странное понятие рая в виде груды бесполезных побрякушек, пардон, статусных аксессуаров – это норма существования и цель в жизни! Или может быть как раз сейчас морали о вечном и гармоничном и актуальны более, чем никогда? Может, этому стоит учить детей, чтобы сохранить хотя бы остатки человеческого во всё более оскотинивающихся механизмах и остановить бег к пропасти наперегонки? Может, стоит прекратить проповедовать гармоничное развитие личности и начать её развивать хотя бы повышением доступности и качества образования? Может, стоит хотя бы цензурировать детские Youtube-каналы, дабы не растили они недорослей с исполинским эго и самовлюбленных болванов? Ну да это глас вопиющего в пустыне.
Хотелось бы остановить внимание на вспомогательных баснях, то есть баснях, которые, хоть и не написаны о юношестве, удачно оттеняют разобранные ранее. Это басня «Коза» (La Chèvre, III; III), этакая вариация на басню «Козьи бороды» Федра[23] и афоризм Жюли де Леспинас «Женщина должна быть образованной, но не должна быть ученой», подчеркивающая разность между мужским и женским; это басня «Старый лис» (Le vieux Renard, III; V), вкупе с Лафонтеновым прологом[24] служит весьма показательной иллюстрацией к пословице «Береги платье снову, а честь смолоду»; это, конечно же, басня «Кот и крыс» (Le Chat et le Rat, III; VIII), смысл который ныне особенно понятен старшему поколению, пережившему и «Свидетелей Иеговы»[25], и «Аум Синрикё»[26], и Марию Дэви Христос[27], и бога Кузю[28] и несть числа прочих, в девяностые наводнивших страну святош, вычищающих кошельки и посягающих на честь и жизнь под разговоры о духовном. Как раз от доверительного общения с подобными персонажами басня и предостерегает, что делает её актуальной и в наши дни. Также весьма интересны в качестве вспомогательных басни «Аполлоново слово» (Mot d'Appelle, III; XII), поучающих тому, что внутренняя гармония куда важнее внешнего лоска и «Тополь и лоза» (Le Peuplier et la Vigne, III; XIV) о том, что истинное джентельменство и стремление помочь ближнему куда важнее предрассудков, навязанных обществом (ещё одна черта зарождающегося романтизма);с ними перекликаются басни «Черепаха и ласточка» (La Tortue et l'Hirondelle, III; XXIX) о примате внутреннего над внешним и, соответственно, «Любимая курочка» (La Poule bien aimée, III; XXII), о том, что почивать на лаврах вредно для здоровья и жизни. Пожалуй, еще стоит выделить три басни об осторожности: «Филин и сосна» (Le Hibou et le Pin, III; XV), «Соловей и его птенчики» (Le Rossignol et ses petits, III; XVI), и «Майский жук и земляной червь» (Le Hanneton et le Ver de terre, III; XVII); морали их: «не укрывай преступников», «не кичись», «не задавайся» и ныне не потеряли актуальности, хотя повестка дня сегодняшнего может произвести впечатление совершенно противоположное.
Теперь же, дабы не нарушать заведенную ещё в предисловии к первой книге традицию, классифицируем басни книги III по направленности моралей:
1. Басни, пестующие чувство меры:
1.1. Басни об умеренности в желаниях, пример – «Петушок и сорока», «Юпитер и пчела», а также порицающие гордыню: ярчайший пример – басня «Коза», где возгордившаяся дама решила, что она может взобраться выше мужчины, и летит в пропасть (самое смешное, что в это время в Российской Империи правила императрица Екатерина II (Великая), мягко говоря, далеко не картонная политическая фигура; да и сподвижницу её, Екатерину Романовну Воронцову-Дашкову, иначе как «титаном в юбке» назвать трудно), также примечательна басня «Два Юпитера» (Les deux Jupiters, III; X).
1.2. Басни, воспевающие христианское смирение и скромность; примеры – «Лев и слон», «Павлин, соловей и скворец» (Le Paon, le Rossignol et L'Étorneau, III; IX), «Соловей и его детки».
1.3. Басни, порицающие неумеренность; примеры – «Соловей и летучая мышь» (Le Rossignol et la Chauve-souris, III; II) о том, что, обжегшись на молоке начнешь дуть на воду; «Майский жук и земляной червь»; «Кот и две мышки»; порицающая позицию живущих не своей жизнью «кабы мне бы да твоё бы, да я бы…» басня «Черепаха и ласточка» (La Tortue et l'Hirondelle, III; XXIX) и конечно же «Два вяза».
2. Басни, мораль которых содержит манифестацию чувства меры вовне:
2.1. Басни, воспевающие чувство ранга:
2.1.1. Собственно чувство ранга: примеры – уже упоминавшаяся ранее «Петушок и сорока»; «Кот и крыс» про бредовость самой идеи межвидового (читай, межсословного) перехода; «Мотылёк и гусеница» про то, что всему своё время; «Роза, привитая к персику» (Le Rosier enté sur le Pêcher, III; XI); «Коноплянка», иллюстрирующая поговорку «Где родился, там и пригодился»; также прекрасной иллюстрацией тезиса о неравенстве, как природосообразной данности служит басня «Мышь, превратившаяся в летучую мышь» (La Souris changée en Chauve-souris, III; XXVII), в которой рассказывается о том, что уставшая быть жертвой мышь обрела крылья, но жертвой быть не перестала; басня «Обезьяна и кот» (Le Singe et le Chat, III; XXVIII), показывающая господствующее положение человека вне зависимости от умений кота и обезьяны.
2.1.2. Элитарность искусства: пример – «Аполлоново слово»; от себя добавлю, что образ кособокой Венеры в злате, шелках и каменьях не устарел до сих пор.
2.2. Басни о строгом исполнении долга; примеры – «Ксенократ и воробей», где философ, осознавая свой гуманистический и гражданский долг, прикрывает воробья от коршуна хитоном; «Старый лис», где старый дипломат и проницательный интриган отказывается от предложенной миссии, зная, что его реноме сможет испортить дело; «Тополь и лоза», перекликающаяся с «Ксенократом» в долженствовании помогать слабым; «Филин и сосна» (кстати, не потерявшая актуальности до сих пор; статью 316 УК РФ[29] никто не отменял); очень примечательна басня «Любимая курочка»; особенно рекомендуется её прочесть любителям книг про «успешный успех», «любовь к себе» и «саморазвитие».
2.3. Басни, подчёркивающие необходимость учения; пример – «Старушка и капуцин».
3. Басни, порицающие революционеров и революцию:
3.1. Басни, порицающие революционеров и смутьянов; пример – «Монах и пёс» (Le Bonze et le Chien; III; XXIII), где смутьяна-террориста переиграли на его же поле.
3.2. Басни, порицающие саму идею бунта / революции; говорящий пример – «Пчела и шершень» (L'abeille et le Frêlon; III; XVIII) c красноречивой сентенцией «нищета – мать свободы» о том, что-де революционеры просто не сумели найти себя в жизни; кстати, этот пропагандистский приём и до сих пор довольно эффективно применяется.
4. Антиклерикальные басни: пожалуй, стоит упомянуть басню «Крокодил» (Le Crocodille; III; XIX) хотя бы за образ победившего Бога, которого выедают изнутри во время торжеств. Трактовать этот образ можно по-разному: и как разочарование в Церкви – теле Христовом на Земле, потерявшем дух святой, и как красноречивое описание грызни различных монашеских орденов за сферы влияния, хотя само слово religio произошло от латинского religare – «объединять» и всяческий раздор из-за буквы Писания сводит на нет в первую очередь животворящий дух, а кроме того дом разделившийся в себе выстоять не может; также данная аллегория наводит на мысль об абсолютизме как вершине феодального строя, уже выедаемого изнутри капиталистическим базисом.
5. Басни, выхватывающие приметы времени:
5.1. Басни о потерянном поколении: в книге не представлены, ибо потерянное поколение не воспитывают.
5.2. Басни о декадансе: у этого пункта – два ярких примера: «Собаки, осы и ёж» (Les Chiens, les Guêpes et le Hérisson; III; XXIV) о превратностях судьбы, перед которыми бессилен даже самый доблестный муж, самый осторожный и разумный ученый, равно как и самый расчетливый интриган; и «Хряк и пёс» (Le Pourceau et le Chien; III; XXV), эдакое кривое зеркало лафонтеновой басни «Лебедь и повар»[30] с той лишь разницей, что у Лафонтена еще есть надежда на счастливый финал, а басня Буазара исполнена предчувствия неизбежной катастрофы.
5.3. Басни, описывающие революционные процессы в обществе: в книге не представлены.
Восточная мудрость гласит: «Хочешь победить врага – воспитай его детей». Не знаю, был ли Буазар знаком с восточной философией, однако нет никаких сомнений, что ироничный француз прекрасно понимал важность воспитания молодого поколения для процветания страны. Позже важность этой пропозиции подтвердят на деле и Отто фон Бисмарк, сказавший о франко-прусской войне: «Войну выиграл простой немецкий учитель», и Джон Кеннеди, вынужденный с горечью констатировать, что «СССР выиграл космическую гонку за школьной партой». Посему горе тем, кто заменяет воспитательную функцию школы образовательными услугами, ибо завтра они рискуют проснуться в чужой стране. Или на руинах собственной.
Пролог. Господину Д***[31]
- Д***, между нами, Вы книгу мою сотворили,
- Ведь умершее до рождения Вы воскресили:
- Вам должное надо отдать, коль ценен для Вас этот приз,
- Сумели сберечь Вы авторский мой каприз.
- Тогда шутку Вы всё обратили, когда рукопись сжечь я хотел:
- – Коли сгорит, кто же её будет править?
- Прежде улучшим, а после пускай лижет пламя. —
- Так порешили: под сим расписаться б вам смело…
- Вот там я убавил, дополнил я тут —
- И вуаля, напечатан мой труд,
- Возможно, что лишнего много в нём есть —
- Сожгите – то Ваша хозяйская честь.
- Но всё же, прошу Вас, примите почтение
- Венком моих апологов[32].
- То хоть и безделица, но слава Богу,
- И слово приятно мне Ваше не потому лишь, что мудрости то озарение,
- А ещё потому, что прекрасные чувства оно выражает,
- Что во всех возрастах человеку присущи,
- И труды для них Ваши что воздух для всего сущего,
- Куда лучше, когда рядом с Вами они обитают.
Prologue. A M. D***
- D ***, entre nous, vous avez fait mon livre.
- Mort avant d'être né, vous l'avez fait revivre:
- Il vous doit ce qu'il vaut, s'il a quelque valeur;
- Et vous l'avez sauvé d'un caprice d'Auteur.
- Je voulois le brûler, mais vous me f[a]îtes rire:
- Sera – ce en le brûlant que nous l'amenderons?
- Corrigeons – le d'abord; puis nous le brûlerons.
- Ce fut – là votre arrêt: il fallut y souscrire.
- J'ai donc corrigé, supprimé;
- Et voilà mon livre imprimé
- Assez épais encore, et beaucoup trop peut – être;
- Reste donc à brûler; vous en êtes le maître.
- Mais du moins agréez l'hommage
- De l'Apologue que voici
- C'est moins que rien; mais Dieu merci,
- Le mot m'en plaît; non pas parce qu'il est d'un sage,
- Mais parce qu'il exprime un sentiment bien doux,
- Sentiment propre à l'homme et propre à tous les âges,
- Sentiment qu'on respire en lisant vos ouvrages,
- Et beaucoup mieux encore en vivant avec vous.
I. Ксенократ[33] и воробей
- Перепелятником гоним, дрожа как листик
- Укрыться воробей стремился
- На Ксенократовых коленях.
- Философ чуткий, отгнув хитона край,
- Малую пташку накрывает,
- Чтоб после приютить и отогреть…
- – Увы! – промолвил он, – дни всякого утечь стремятся прочь!
- – Но слабым и невинным должен я помочь.
Xénocrate et le Moineau
- Poursuivi par un Épervier,
- Un Moineau tout tremblant vint se réfugier
- Sur les genoux de Xénocrate.
- Le tendre Philosophe étendant son manteau,
- En couvre le petit oiseau,
- Puis dans son sein le réchaue et le flatte…
- "Hélas! dit – il, on en veut à ses jours!..
- Il est foible, innocent… Je lui dois mon secours."
II. Соловей и летучая мышь
- Не в тени благовонной лилась песнь Филомелы[34];
- Ах, несчастная! В клетке златой она пела;
- Плачет ночь напролёт, молча день коротая.
- А летучая мышь, что кругом отирается,
- Молвит ей: "Для чего так журчать мелодично,
- В те моменты, когда в природе затишье?
- Коль не слышит никто – к чему надрываться?
- Поверьте, вся нежность во тьме потеряется;
- Спой-ка завтра." – "Ах!" – ей бедняжка ответила, —
- "Песнь дневная моя – предтеча дурного,
- Ведь из-за неё пленница я птицелова!
- С тех пор днём беспечно, увы, уж не петь мне!»
Le Rossignol et la Chauve-souris
- Philoméle chantoit, non sous le doux ombrage;
- La pauvre infortunée! elle chantoit en cage;
- Encor c'étoit la nuit, se taisant tout le jour.
- Une Chauve – Souris qui rodoit à l'entour,
- Lui dit: Pourquoi cet éloquent murmure,
- Quand tout se tait dans la nature?
- Pourquoi t'égosiller quand on n'écoute plus?
- Crois – moi, ces sons flutés dans l'ombre sont perdus;
- Tu chanteras demain. Ah! reprit la pauvrette,
- Mes chants durant le jour ont causé mon malheur,
- Ils m'ont livrée à l'Oiseleur;
- Le jour, depuis ce tems, Philomèle est muette.
III. Коза
- Коза бородатая[35], денно и нощно взбираясь,
- Со скалы на скалу, продиралась
- Сквозь заросли, шерстью цепляясь за них,
- На камнях, ветрами выщербленных,
- Кто ж бороду сможет-то уберечь,
- Когда до вершины обрывы одни да пропасти,
- И как зубья торчат на дне обломки скал в трещинах,
- Козу же опять вверх влечёт каприз мимолетности.
- Слишком низко ей, коль она ещё не на вершине;
- И только на пике она хочет лагерь раскинуть.
- Эх, коза, дурная головушка,
- Что прыжок твой шаг, что полёт прыжок,
- Да неровный вышел последний шажок,
- И вот кувырком да под горочку
- Сверху вниз,
- Той же дорогою к смерти от жизни.
La Chèvre
- Dame Barbe la Chèvre alloit toujours grimpant
- De roc en roc, escaladant
- Maint buisson où son poil accroche,
- Et donnant contre mainte roche,
- Qui ne peut empêcher que Barbe à faut perdu
- Gagne le haut d'un mont pendant en précipices,
- Qui se termine encore en un rocher pointu
- Où Barbe veut encore élever ses caprices.
- Elle est toujours trop bas tant qu'il reste à grimper;
- C'est au point le plus haut qu'elle entend se camper.
- Dame Barbe, à la tête folle,
- S'aventure et tente le saut;
- Mais à ce dernier pas son pied fourchu lui faut,
- Et la voilà qui dégringole
- Du haut en bas,
- Et par même chemin de la vie au trépas.
IV. Петушок и сорока
- Молодой петушок да на шпиле у звонницы
- Заприметил однажды петуха светозарного.
- После многих бесплодных попыток взобраться
- Хоть на край: " Как же смог молодец тот сподобиться
- Чтоб вспорхнуть, – молвил, – и в выси быть аки солнце,
- Когда мне, как не пыжься, лишь в дерьме ковыряться?"
- – Что я слышу? – стрекочет сорока вдруг старая, —
- – И кого же на птичьем дворе несусветная блажь-то взяла?
- Ой, молодкой была я, но помню, как ныне
- Что рука подняла его да на почётную эту вершину.
- Так нечестно сие к вознесенному в те времена,
- Да и к тем, кто поверил, что петух светит сам по себе,
- Я видала вблизи, что се – флюгер всего лишь железный,
- С самой первой секунды покорный ветрам и судьбе,