Читать онлайн Космическая ночь бесплатно

Семейный портрет

Да, красивые они! Одежда хороша, и лица тоже. Если кто не знает, то перед нами семья Яковенко.

Вот видите – мужчина стоит в строгом костюме и с серьёзным выражением лица? Это Виктор Михалыч, отец семейства, патриарх, хе-хе. Достойнейший человек, инженер-конструктор – он по приборостроению спец, жёсткий, но не жестокий в отношении близких. Знаете, Виктор Михалыч был всегда очень требователен к себе: вставал в шесть утра, делал зарядку, завтракал, ехал на работу, на предприятие, занимался с предельной усидчивостью чертежами, позже всех с работы всегда уходил – за порядком следил, проверял за всеми и сам всё закрывал-выключал, – а как домой возвращался, то детям с домашней работой помогал. Ну с математикой всякой особенно, с физикой, если вопросы возникали. Даже по дому находил время убираться, чтоб жене не тяжко было на хозяйстве быть. Золотой человек наш Виктор Михайлович! Но поскольку он как раз и был с собой так строг, то право имел и к другим требования высокие предъявлять. На работе, помню, с начальством мог ругаться. Однажды Виктор Михалыч обнаружил, что размеры на чертеже не сходятся. Наверное, спроектировали на авось, вот оказия и случилась. Ну Яковенко зорким глазом заметил косяк, а начальство-то чертёж одобрило. Взбеленился тогда Виктор Михалыч, пошёл в высокие кабинеты. Говорил, мол, как допустили такую неточность, у нас же на космические ракеты всё идёт! А потом руками разводят, от чего «протоны» разные падают. Как же им не падать, если на стадии проектирования ошибки заложены? Ну начальство слов подобрать не может, а что тут и скажешь: уличили ведь, что документы не глядя подписывают. Нет, оспорить, конечно, пытались, но Яковенко – мужик упёртый: если задело что-то, до конца пойдёт, пока проблема не исчезнет. Не получилось с боссами на предприятии – идти надо выше, в министерство. Подробностей уж не знаю, но кавардак такой пошёл, что дирекцию предприятия сменили! Конечно, не Яковенко назначили, однако человека более достойного на такой высокий пост найти невозможно.

Как упоминала, Виктор Михалыч был принципиален во всём. Не исключением были и семейные отношения. К примеру, я не знаю ни одного мужа, который бы хоть разок не заглядывался на чужих женщин, но для Яковенко существовала лишь Катерина Иванна, которая любила его до самозабвения. Виктор Михалыч не был силён к чувствам, для этого он был слишком холоден, но упрекнуть его в нелюбви точно нельзя. Любой каприз супруги был бы всегда удовлетворён, любая просьба была бы исполнена. К счастью Яковенко, Катерина Иванна не была эгоистичной и разбалованной женщиной, чьи желания могли выходить за грани разумного, поэтому каждый в этой паре всегда знал то, что нужно другому. Катерина Иванна на фото выглядела в меру полной и добродушной женщиной – у меня она невольно ассоциируется с мадам Мегрэ. Катерина Иванна работала педиатром, она обожала детей, поэтому своим долгом считала оказание им посильной помощи и их лечение. Катерина Иванна могла дежурить в ночные смены, но ей даже такие будни доставляли радость, ведь рядом были маленькие пациенты, которым в любой момент могло стать плохо, и она бы им помогла. Злые языки могли бы сказать, что Яковенко испытывала скотскую радость, когда ребёнок мучился от боли, но это было бы неправдой: если дети плакали, то Катерина Иванна плакала вместе с ними, если смеялись – она смеялась тоже. Катерина Иванна была не просто врачом: она забирала боль из организма на некотором, скажем так, ментальном уровне. Звучит антинаучно, но ребята рассказывали, что после её касаний боль утихала. Нельзя сказать, что детские воспоминания есть надёжный источник, но в своём рассказе я не могу его не привести.

Правда, один случай из своей практики Катерина Иванна вспоминать не любила. Был у неё пациент, маленький мальчик Федя Годков, эдак пять-шесть ему было, и поставили ему страшный диагноз – рак мозга. Яковенко сильно переживала за Федю: она слишком остро воспринимала чужую смертельную болезнь, ведь лечить было поздно – последняя стадия рака. Мальчик медленно чах, угасал – он всё более становился тенью, а не человеком. Катерина Иванна чувствовала, что скоро смерть придёт за ним. Она внимательно следила за дуновениями ветра, будто видела в них шелестения савана. Доктору не было страшно – она не в первый раз видела смерть ребёнка, но такой медленной и мучительной она никогда не наблюдала. На лице Феди оставались глаза, которые упрямо смотрели в мир, для них не предназначенный. Мальчик и не догадывался, какие ждут его невзгоды или радости, но понимал, что всё упущено. Детская отрешённость – вот что вызывает мурашки: лицо, которое никогда не улыбнётся; зубы, которые никогда не покусают яблоки и груши; бесцветные губы, к которым никогда не прикоснётся девочка. Пусть в документах стояло пять лет, но перед нами был столетний старик: маленький, морщинистый и болезненный, апатично смотрящий на мельтешение врачей, медсестёр и даже родителей. Лишь бы исчезли боли, лишь бы был покой! Всё равно, где лежать, только дайте возможность перестать страдать! Ребёнок пугал своей серьёзностью Катерину Иванну. Потухший взгляд флегматично упирался в Катерину Иванну, он чего-то ждал, но не мог определиться с этим. «Возьми, возьми подушку и задуши меня!» – вот что приходило на ум женщине, когда вглядывалась в Федю.

Федя умирал – этого нельзя было остановить. Впрочем, можно было только облегчить угасание. До его последнего дня Катерина Иванна сидела рядом, рассказывала сказки и весёлые небылицы. Она была замечательной рассказчицей – Феде очень нравились её истории, он просил ещё и ещё. Кроме того, мальчик любил задавать доктору самые разнообразные вопросы, от самых простых до самых сложных. Однажды он спросил: что такое жизнь и почему она не бесконечна? Катерина Иванна опешила и промолчала: она не знала ответа, как, в общем, и никто. Да, можно вдаваться в пространные рассуждения о предназначении, Судьбе и Боге, но не глупость ли это всё? Не бесполезна ли такая софистика, которая приносит лишь немного жвачки для мозга? Но ребёнок позже и не вспоминал про этот сложнейший вопрос: я думаю, он сам понял, что не будет ответа. Проходили дни, а смерть подступала всё ближе. Было воскресенье, кажется, октябрь, когда деревья переставали скрывать свою наготу и утро пахло сыростью. Федя решил немного вздремнуть днём, закрыл глаза и заснул. Он был прекрасен, напоминал Иисуса – так вспоминала Катерина Иванна – мудрого, спокойного и всевидящего. Вдруг дыхание остановилось, сердце перестало работать, а на лице застыла незаметная улыбка покоя. Федя умер тихо, не метался по кровати. Катерина Иванна была убеждена, что мальчик оказался на небе и играет Богу на свирели: она была очень набожной женщиной, но удивительно, что никогда не ханжествовала. Катерина Иванна плакала, а кожа была такой же меловой, как у Феди. После больницы она вернулась домой и долго смотрела в одну точку. Ни муж, ни дочери не беспокоили её: они всё понимали.

Кстати, о дочерях: они ж тоже на портрете имеются, старшая Лидочка и младшая Верочка. Лидочке здесь четырнадцать лет, в восьмом классе. Смоляная коса до пояса спускается, по-змеиному струится по летнему сарафанчику, а глаза какие у неё – вечно светящиеся. Даже на поминках такой карий взор оставался бы лукавым, и не потому, что девочка могла зло насмехаться над покойником, а потому, что такой прищур был дан природой. Пропорции её лица не обозвать правильными: если взять каждую чёрточку по отдельности, то она будет некрасива и даже убога, но в соединении лицо было восхитительным. Говорили, что одноклассники за ней всё пытались ухаживать, однако Лидочка не интересовалась какими-либо влюблённостями: она любила учиться и всё свободное время уделяла урокам. Особенно много девочка изучала биологию и химию, ведь она думала стать либо микробиологом, либо врачом – пойти по маминым стопам. Но не подумайте, что Лидочка была замкнутым ребёнком, отнюдь: она любила не только науку, ей было всё интересно изучить и пощупать. Многие обращают внимание на то, что современные дети чаще спросят «зачем», а не «почему». Лидочка была абсолютной противоположностью: она обладала аналитическим умом, могла сопоставлять разные вещи и выводить из сопоставлений новые определения и законы. Она сама по себе являлась символом вечного поиска истины, доказываемой и неопровержимой.

У Лидочки было много подруг, они ещё учились с ней в музыкальной школе. Девочка занималась фортепиано, и она прекрасно прочувствовала инструмент. Если многих детей начинает тошнить от звучания классики после прохождения музыкалки, то Лидочка получала огромное удовольствие от исполнения великого музыкального наследия. Она любила Шуберта, Шумана, Листа, Шопена, находила в них романтическую меланхолию, которая вдохновляла и потрясала её. Когда я ходила в гости к Яковенкам, то всегда сидела, раскрыв рот, и внимала клавишным переливам, безупречным перебеганиям тонких пальцев. Сколько было чувств и эмоций в этой игре! Я никогда вживую не слышала подобного. Лидочка – талантливая пианистка, это могу точно сказать. Её хвалили учителя. Интересно, что у детей редко бывает чувство зависти, ну кроме тех случаев, когда подзуживают родители. Другие девочки хотели так же научиться играть, поэтому они приходили к Лидочке, и по всей квартире раздавались звуки фортепиано. Родители одобряли, да и сами старшие Яковенко обожали классику.

Тот же Виктор Михалыч очень трепетно относился к Рахманинову, особенно ценил Первый концерт, а Катерине Иванне был ближе Сен-Санс: он виделся ей проще и естественнее. У Сен-Санса она выделяла «Карнавал животных» и «Пляску смерти» как самые впечатляющие произведения. Лидочка играла маме Сен-Санса, а вот папе Рахманинова она сыграть пока не могла: уж больно он сложен, однако со временем, я уверена, девочка совладала бы и с его гениальными творениями.

Вы ошибётесь, если решили, что семья Яковенко в полном составе боготворила классическую музыку. Отнюдь, они слушали, во-первых, почти все жанры, а во-вторых, один человек ненавидел скрипку, пианино и прочие оркестровые инструменты. Этим человеком была Верочка. Она демонстративно выходила из комнаты, когда Лидочка разучивала «Времена года» Петра Ильича, потому что музыка мешала ей думать. Верочка обожала рисовать, это было главным занятием в её жизни. Девочка действительно потрясающе писала пейзажи: как вспомню её зарисовку осеннего леса, так и млею. Но Верочке было мало натуры – ей были нужны фантастические миры, о которых она грезила. Её мысль плыла от одних миров к другим, причём все были весьма разнообразны: в одном лишь разумные камни и деревья, что играли в прятки между собой, в другом – одни дети, которые строили города и осваивали новые земли. Это ещё только то, что она мне лично рассказывала или показывала на картинках, но воображение точно у неё было богатым. Верочке была нужна тишина для рисования, а тут на клавиши жмут, поэтому она и покидала комнату, когда Лидочка начинала играть. Именно в тишине обдумывались самые яркие сказки, а потом отображались на холсте со всей старательностью хорошего девятилетнего ребёнка.

С полной серьёзностью Верочка готовилась поступать в Суриковское училище, ведь её мечтой было стать новой Бертой Моризо, а может, и того круче. В девочке сочетались как скромность, так и амбициозность: Верочка представляла себя великой художницей, чьи работы будут висеть в Галерее Тейт или Музее Помпиду, но в то же время ей казалось, что любые попытки творчества лишь никому не нужная мазня, не достойная внимания. Родители успокаивали Верочку и говорили, что ей не следует волноваться и всё будет отлично. Виктор Михалыч и Катерина Иванна поддерживали дочь в её художественных начинаниях, поскольку подавлять любую активность, направленную на созидание, родители считали неправильным.

Отношения в семье Яковенко вообще всегда отличались близостью, теплотой и нежностью, несмотря на внешнюю суровость Виктора Михалыча, о которой я говорила. Наверняка многие им завидовали, потому что кто в наше время может похвастаться благополучием? Может, многие молчаливо ненавидели их, боясь сказать в лицо ядовитые слова: я не сомневаюсь, что злые и порочные люди хотели сделать им как можно больше гадостей, чтобы внешняя идиллия была нарушена. Как мы не любим счастливых! Мы не хотим верить, что счастье возможно, мы придумываем какую угодно ахинею, чтобы доказать убогость и фальшивость увиденной семейной близости. Человек – обезьяна, дикая, кровожадная, в это так легко верить! Нет ничего проще, чем сравнить самого себя с гнусным зверьком, тем самым оправдать собственную беспомощность и уродливость. А ты попробуй себя лучше подать, себя изменить! Слабо? Может, ты станешь достойной личностью, счастливым человеком? Тогда ты перестанешь коситься на здоровых, исчезнет ухмылка при виде чего-то прекрасного, ты изменишься! В мире тоски и неуверенности необходимо находить то, что принесёт спокойную радость и тепло. Я, как и все, хочу невымученно, по-живому улыбаться. Как семья Яковенко.

Так и стоят они, в рамке с чёрной лентой.

Октябрь 2021 года

Кожаный раб

Посвящаю песне группы Joy Division «Decades»

Я кожаный раб. Я не знаю, кто я и где нахожусь. Возможно, это секретное предприятие, а может, и подземная лаборатория – я не знаю! Я знаю, что роботы – мои хозяева, я им подчиняюсь. Они могут как наказывать, так и одаривать милостью – я знаю, что они всесильны.

Я знаю, что я не один: таких, как я, много. Может, под тысячу, может, под две. Забавно, что некоторые знают свои фамилии, а я не знаю. Может, я и родился безымянным? Тогда получается, что я в неволе с самого рождения: имя даёт свободу и личность, а я, выходит, в своём положении хуже крепостного.

Я знаю, что ЗДЕСЬ холодно и полутемно – я постоянно дрожу. Я не знаю, чем укутаться. На мне роба, а более ничего нет. Любая шинель или куртка есть предмет роскоши в этом механическом аду. Но роботам комфортно: я знаю, что пускай они и человекоподобны, но обладают стойкостью к резким перепадам температуры. Я помню, что Марфин, кареглазый брюнет, однажды напал на робота с раскалённой кочергой. Я не знаю, откуда он взял её, но Марфину кочерга подходила. Он замахнулся и со всей силы трахнул по роботу. Но тому хоть бы что, робот выхватил кочергу, разломал, отбросил в сторону, а потом с хрустом и со смаком придушил Марфина. Брюнет хрипел и корчился – вот дурак, надо тихонько умирать, не мешая другим. Я не знаю, куда убрали тело Марфина, но, наверное, выбросили на помойку, как испорченный материал. Ещё бы, Марфин – дурак, он напал на робота-солдата, а если бы и хотел кого-то убить, то это должен быть робот-учёный: они менее крепкие.

Я не знаю, какова иерархия у роботов, но несколько классов я выделил. Первый – роботы-солдаты, тупые, сильные и беспрекословные. Они почти никогда не разговаривают с нами, не считают нужным, а лишь связывают, уводят в камеру, бьют или пытают. Среди нас это самая ненавистная каста: с ними нельзя ни поговорить, ни попросить их поменьше над нами издеваться. Но есть более гуманные роботы – это роботы-учёные. Да, они педантичны и холодны, но в рамках разумного. Эти роботы могут спросить «Как дела?», «Как самочувствие?», послушать дыхание или осмотреть горло. Они как старые приятели, которых знаешь давно. Мне это нравится: жизнь кажется чуть менее невыносимой. Однако ты всё равно осознаёшь, что это проклятые механизмы: ну не может человек так правильно и логично строить фразы! В словах нет эмоций, всё слишком чётко и внятно, а людей отличают как раз нарушения связности, иррациональность. Нет, лично я пытаюсь говорить так, чтобы из «А» следовало «Б», насмотрелся на этих железняк, но всё равно буду ошибаться, менее или более значительно. Ошибка есть важнейшее свойство человека, придающее ему САМОСТЬ. Ошибка сшивает душу, делая её единым полотном, живым и естественным, в отличие от роботов. Я знаю, что я прав, и не пытайтесь меня переубедить.

Но вернёмся к классификации киборгов. Кроме роботов-солдат и роботов-учёных, есть роботы-чиновники. Это нечто среднее между описанными ранее группами: они молчаливы и неприветливы, но если сталкиваются с тобой случайно, то могут и поговорить. Я не знаю, чиновники они или нет, но они отдают приказы солдатам и учёным, а те послушно их и выполняют, значит, эта группа имеет приличный вес в этом механическом сообществе. Я знаю, что роботы-чиновники кого-то пугают даже сильнее, чем роботы-солдаты, из-за непредсказуемости более влиятельных и важных, но я ни разу не наблюдал, чтобы кто-то из властедержащих учинял насилие и беспредел. Чиновники на то и чиновники, чтобы быть спокойными и невыразительными, чтобы вносить упорядоченность и стабильность в функционирование лаборатории. Иных групп роботов я пока не смог выделить.

Что касается распорядка дня, то могу сказать следующее: он константа. Нас будят, мы делаем гимнастику, завтракаем, гуляем, работаем, обедаем, работаем, гуляем, ужинаем, ложимся спать. В целом довольно сносно, потому что вначале я думал – будет намного хуже. Однако находятся некоторые недовольные режимом. Я не знаю, чем они возмущаются? Нас кормят? – кормят, выгуливают? – выгуливают, работу дают? – дают. Всё могло быть хуже. Хотя есть момент, который сильно нервирует, – это музыка. Радио постоянно играет, а по нему передают звучание металлического клавесина. Это малютки-колокольчики, бьющие по твоим ушам, будто ожили детальки музыкальной шкатулки и разбуянились. Царевна-пружинка! Где твой золотой шатёр, чтобы я мог надавить на тебя и уже усмирить твоих слуг? Больно шумны они и злы, издеваются надо мной, не дают мне покоя, а я хочу послушать тишину. Музыка сродни психическому давлению, подчиняющему волю. Я боюсь её! Будь проклят тот человек, кто услышал звуки природы во всей их красе и создал первый музыкальный инструмент! Видите, до чего мы дошли? Металлической клавесин – это шум концлагерей и какофония суицидов. Такого хотели все Гендели и Гайдны? Невинная забава, творческое самовыражение – предтечи оружия массового поражения. Все боятся роботов, а я боюсь музыки: она бесплотна, а битва с ней сродни войне с водой, когда ты всегда окажешься в дураках. Я хотел сломать все радиоприёмники в нашем бункере, спасти себя и остальных узников, но каким образом?

Я слишком труслив для подобных действий, мне бы найти решительного союзника, разделяющего мои убеждения. Однажды я встретил такого. Его звали Ворончуком. Улыбчивый такой, похохмить любил. Не понимаю, как такой парень мог связаться со мной, жутким меланхоликом и пессимистом. Наверное, противоположности притягиваются, вот и мы нашли друг друга. Ворончук также презирал радио и металлический клавесин и мечтал их разрушить. Но вообще, мы не сразу начали думать о борьбе с музыкой. Однажды он подсел ко мне за обедом и рассказал одну пошлую, но очень смешную шутку, правда, я забыл её, к сожалению. Я смеялся долго, это я точно знаю. Я попросил Ворончука подсаживаться ко мне почаще, чтобы он мог поднимать мне настроение. Парень согласился. На следующий день он также подсел ко мне, рассказал шутку, менее смешную, но забавную. Мы продолжили встречи, затем начали общаться не только за обедом, но и когда гуляли. Мне казалось, что у меня появился первый друг в этом холодном месте, хотя я знаю, что Ворончук и был настоящим другом. Он травил байки, а я слушал и запоминал, что он говорил. А что я в ответ мог сказать! Анекдоты я не знал, да и рассказывать не умел – пусть лучше Ворончук этим и занимается.

Однако мне удалось поймать момент и рассказать о своём ужасе перед металлическим клавесином. Ворончук тогда согласился, сказал, что тоже боится этой музыки, а шутит он только потому, что ему очень и очень страшно. Я отметил, что нужен тот, кто сможет начать войну с радио, пусть неоднозначную, но необходимую, а Ворончук и не был против! Я удивился такому ходу событий, я был уверен, что он вежливо откажется. Ворончук оказался смелым, тем, кто мне нужен! Мы обсудили план: после завтрака мы спрячемся за контейнерами, чтобы нас не обнаружили роботы. Предварительно, во время работ, мы украдём инструменты, в наших руках они станут оружием. Спрячем молотки и отвёртки в складках роб, это будет замечательно. Затем, за контейнерами и с молотками, мы подождём, как пройдут все роботы-солдаты, после чего выйдем. Мы начнём по одной разбивать радиоточки: сначала первую, потом вторую, третью, четвёртую… Я не буду дрожать от металлического клавесина, не случится неизвестной КАТАСТРОФЫ! Хотя, конечно, я не знал, что делать, если роботы нас застукают за ломанием хотя бы одного приёмника, но ладно – мы с Ворончуком убежим, скроемся, нас не поймают! Вот, но я знаю одно: плана у нас не было, была лишь идея. Но что важнее – процесс или результат? Свобода или путь к ней? Я выбирал свободу.

Начали мы свою операцию с инструментов. Во время нашей прогулки один из роботов стоял недалеко от стола с инструментами, проверял их качество, наверное. Может, хотел знать, насколько заострены отвёртки. Но вот он отвернулся – хорошо. Я подкрался к этому столу на колёсиках и умыкнул пару отвёрток, для себя и для Ворончука – сражаться так сражаться. Отвёртки станут нашими мечами, я Ринальд[1], Ворончук – Танкред[2], а роботы – арабы! Вот взял, я не запалился даже, передал отвёртку Ворончуку, как только подполз к нему обратно, туда, где зашехерился мой друг. Первую часть операции мы выполнили. Теперь надо добраться до радиоточки, чтобы её разбить к едрене фене. Правда, конечно, молотки лучше отвёрток, но их на столе не оказалось – украл что есть. Нет, они прекрасны, чтобы протыкать роботов, но чтобы долбить по приёмнику, они несильно подходят. Ладно, решим, как надо ими орудовать.

Вот мы за контейнерами, ждём, когда уберётся учёный со своим передвижным столиком на колёсах. Ушёл, но прошли двое солдат – здоровые такие, железные мышцы, стальные! Их и отвёрткой не пробьёшь – с ними точно нельзя вступить в поединок: себе дороже. Надо подождать, пока этот патруль скроется из виду. Ворончук глупо хихикает – тише, говорю, выдашь нас! Тот успокоился.

За что Ворончука недолюбливал, так это за его смех без причины. Нет, наверное, он вспомнил все свои баечки и пошутеечки, вот и веселился, но я этого не знал. Я спрашивал всегда: «Ты в порядке, здоров?» Но Ворончук не отвечал, он просто продолжал хохотать. В такие периоды мне было страшно, но за него: вдруг он утратил разум? Я знаю, что этот бункер может сводить с ума, хотя я вроде держусь, вернее, стараюсь держаться за адекватность, но вот насколько получается – не знаю, Ворончук мне не ответит. Но я поддерживаю его, я затыкаю ему уши, когда начинает играть металлический клавесин. Ворончук плачет, скрежещет зубами, но я успокаиваю его, обнимаю… Я знаю, что спросил его как-то: а где его мама? Ворончук ответил, что не знает её, не видел: вроде, когда был младенцем, умерла, а он жил с бабушкой, у которой очень вкусное малиновое варенье и пирожки с капустой. Я ответил ему, что завидую по-доброму, ведь такой бабушки у меня никогда не было. Нам обоим сгрустнулось тогда, но чтобы как-то приподнять настроение, Ворончук рассказал очередной анекдот. Кажется, он был то ли про лося, то или про ежа – неприличный в общем, но забавный, как всегда. Тут опять радио – Ворончук плачет, я затыкаю ему уши…

Патрульные скрылись, лишь топот их шагов раздавался вдалеке. Я вроде говорил, что Ворончук хотел люто заржать, но я успокоил его. Переведя дух, я сказал, что надо приблизиться к радиоточке, пока никого нет. Друг согласился. Оглядываясь по сторонам, мы, еле касаясь пола, шли к приёмнику. Я удивлялся пумообразной походке Ворончука: она не соответствовала ни его наружности, ни его характеру. Походка была под стать грабителям или убийцам. Может, мой новый приятель когда-то был преступником? А мы все – это злодеи, совершившие правонарушения? Мне приходила в голову мысль, что мы пребываем в тюрьме, но я отсеивал такую мысль, потому что нас не держали в клетках. Хорошо, а вдруг бункер – это экспериментальная тюрьма, а мы её новые пробные заключённые? Пусть мы принимаем это как факт, тогда следует из этого, что мы преступники, иначе нас бы не посадили сюда. Но почему я не помню своего преступления? Я спрашивал однажды Ворончука: совершал ли он противоправные действия? Он побожился, что он чистейший человек и мухи не обидит. Но вот сегодняшняя воровская походка прям очень сильно смутила меня, она повод для сомнения в честности Ворончука. Может, он всё-таки что-то скрывает? Вдруг на его счету была мокруха какая? Мурашки по коже, а он мой соратник по борьбе. А может, и я кого-то убивал в прошлом? Маму, папу, бабушку, лучших друзей? Нет, если я и преступник, то можно я лучше буду форточником: он просто крадёт вещи, никого не убивает. Я и роста небольшого – я верно предположил о своём пятне в биографии! М-да, форточник и убийца – лучшие друзья и борцы со злом.

Я пообещал себе позже выяснить у Ворончука о его прошлом, но сначала дело. Дело – звучит как преступное деяние, типа гоп-стопа или организованного убийства, хотя ладно: так можно выражаться, если думать, что все здесь уголовники. Ворончук крался пумой, а я семенил уткой. Расстояние между нами и радио сокращалось, однако тут случилось неожиданное: зазвучал металлический клавесин. Жизнеубивающий звук разносился по коридорам. Это могучий океан бездонной смерти. Ворончук застучал зубами, Боже, как же не вовремя! Почему нельзя было поставить музыку хоть немного, но попозже? Я крепко сжал товарища в своих объятиях, потому что у него начались конвульсии. По щекам Ворончука потекли слёзы, а глаза наполнились отчаянием. Какой он чувствительный! Ворончук страдал, как перед инфарктом. «Тише, парень, тише», – успокаивал я его. Но Ворончук не слышал, он погрузился в своё страдание. Я начал шептать ему те смешные истории, которыми он меня пичкал и которые вызывали нескончаемый гогот, – Ворончук не слышал. Друг обезумел настолько, что потерял связь с реальностью. Какой бункер, какие роботы, какие пленники?! Есть мозг, что вот-вот лопнет, растечётся в черепной коробке, как свечное сало. Это смерть, ведь человек без мозга не человек. Он больше не может ничего ЗНАТЬ. Способность к определению, хранению и передаче знаний делает нас людьми. Или человеки делают ошибки? В чём особенность, отличие людей от иных тварей, одушевлённых и неодушевлённых?!

Ворончук пихался и брыкался, я закрыл ему рот, потому что он вот-вот мог и заорать. Моего друга лихорадило, и тут он внезапно укусил меня. Палец заныл, я опустил его рот, и тогда Ворончук заорал что есть мочи. Чёрт, он всё завалил! Сейчас прибегут роботы и накажут нас. Нам надо скрыться, я трясу Ворончука, дабы он очухался и побежал за мной.

Металлический клавесин… Всё играет и играет себе – циничная штука! А тут человек почти мёртвый, а ей плевать. Конечно, завели шарманку, да та и фурычит: она машина, без мозгов. Мой приятель не реагировал: он стонал нечленораздельно. Вдруг он вскочил и побежал в сторону приёмника. Я удивился, как Ворончук планировал повредить радиоточку, он же банально не достанет! Но он меня поразил. Ворончук подпрыгнул как баскетболист и вонзил отвёртку в ненавистный приёмник! Ничего себе, да он как баскетболист какой-то! Диво! Я вот рассказываю и даже не знаю, как объяснить его прыжок и такое попаданье отвёртки в радио. Наверное, это результат нервного напряжения, которое испытал Ворончук ранее. Я знаю, что подобного рода истории случались в Великую Отечественную, когда желторотый юнец мог самым простецким, но кондовым топором порубить отряд фрицев в касках и со шмайсерами. Мой товарищ – такой же герой, я знаю это, пускай свидетелем его подвига был лишь я один, но везде скажу, что Ворончук – борец с человеконенавистнической идеологией, загонявшей людей в бункер и включающей им вопли металлического клавесина.

К сожалению, приёмник, кажется, несильно пострадал от удара отвёрткой – он всё продолжал наигрывать жуткую мелодию, Ворончук же свалился на пол после прыжка, причём с таким грохотом, будто он не человек, а мешок с гвоздями. Я схватился за голову: всё было настолько громко, что роботы-солдаты точно должны сбежаться на шум. И я оказался прав. На горизонте показалось то ли трое, то ли четверо механических ублюдков. Чёрт! Ворончуку не скрыться от них, а если он вступит с ними в поединок, то не выйдет победителем. Так, может, его оттащить куда-то, скрыть? Не вариант, мой товарищ слишком тяжёлый – не потяну его, а если мне вступить в драку с роботами, то меня вообще ухлопают. Что делать, что делать? Я спрятался за случайными контейнерами. А эти дуболомы уже рядом с Ворончуком, ну а он что? Боится ли он? Мой друг орёт дурмином и катается по кафелю, да что с ним стало? Куда пропал озорник и знаток всякоразных анекдотов? Нет его – есть лишь сгусток мяса и костей, что ведёт себя ближе к одичавшей скотине. Ревущий, издёрганный организм, животное… Боже, я так давно не рыдал! Вот он катается по полу, роботы пытаются его повязать, Ворончук отбивается не слишком успешно… Он связан! Хорошо, что меня за этими проклятыми контейнерами не обнаружили, а то бы также был бы арестован. Ворончука уводят по коридору неизвестно куда, он кричит, радио тоже заливается, только своеобразным смехом висельника: «Вы умираете в первый раз? Хах, молодёжь. Я умирал уже раз пять, до меня всем расти и расти. Может, послушаете мою депрессивную музыку и попробуете в первый раз лишиться жизни? Попробуйте, это весело. В первый раз больно, неприятно, но дальше будет сплошное удовольствие, даже нервяка не будет! Прям всем советую воспользоваться опцией „N умираний"!» Странные слова, не правда ли? Я не знаю, чему N равно, кстати, от каких параметров зависит, есть ли функциональные зависимости, минимумы и максимумы. Сколько в среднем умираний может перетерпеть человек?

Я не знаю, сколько прошло времени после ареста Ворончука, я не считал. Я удивляюсь, как меня не заподозрили в организации нападения на радиоточку: то ли я так тщательно скрыл своё участие, то ли роботы не смогли провести расследование, то ли они давно всё знают, но пока держат меня на свободе. Я стараюсь не думать ни о чём; думать опасно, поскольку мысль приводит к преступлению, не хочу закончить как мой бывший товарищ. Я всегда следовал расписанию, вставал чётко по будильнику, быстро ел и шёл на работу. Лишь бы меня не связывали с Ворончуком. Интересно, а как он? Его долго били, пытали? Его убили, а тело кремировали? Не хочу думать, иначе совершу преступление. Что касается войны с клавесином, то да, битва, крупная и в чём-то решающая, проиграна, однако я буду продолжать вести боевые действия до самой своей смерти, при этом пока будет тихая, спокойная фаза; до горячей надо расти и расти. А пока просто затыкаю уши и пытаюсь не обращать внимания на эту ужасную музыку.

Я график соблюдал неукоснительно, и Ворончук начал выветриваться из памяти: я не помнил его анекдотов, его улыбки и хохота, вернее, это уже казалось чем-то далёким, будто не существовало, я даже забыл, как именно мой бывший приятель смог заскочить и попытаться раскурочить радио. Больше друзей у меня не было – я снова один, и никто мне не нужен. Ворончука не заменить, кто бы как ни старался. Надо перестать думать: только еда, только работа…

Однако судьба снова свела меня с Ворончуком, причём не самым лучшим и приятным образом. Я не знаю, говорил или нет, но мы, узники бункера, спим по несколько человек в комнате. У нас где-то по пять-шесть коек обычно расположено. В моей комнате было пять кроватей, но одна из них освободилась. Я не знаю, куда делся сокамерник, но койка опустела и долго оставалась такой, но однажды на ней оказался новый пациент. Ну как новый – хорошо забытый старый. Роботы-солдаты притащили некое размякшее тело, которое я сначала вообще не узнал. Весь белый и неживой, человек был бывшим моим товарищем. Роботы бросили его, как мешок картошки, на кровать, последняя покорно скрипнула под весом Ворончука. Киборги вышли из палаты, оставив нас одних. Трём другим сожителям было плевать на нового соседа, но мне – как раз нет. Друг молчал и не шевелился. Я тихонько подошёл и потряс его – не среагировал. Потряс сильнее и прошептал: «Ворончук!» Белая масса зашевелилась и медленно, неохотно повернулась ко мне. То, что я увидел, ужаснуло меня: да, это было лицо Ворончука, всё те же черты, в нём всё было не то, ДРУГОЕ. Рот перекосило улыбкой, как при инсульте, а глаза… Как страшны были его глаза! Чёрные и пустые, они не отражали хоть какой-то мысли, мыслишки. Просто две точки упирались в третью, неизвестную. Я не знаю, что ещё конкретное можно указать про глаза Ворончука – закончу на том, что они вызывали испуг, я не желаю никому видеть подобного. Я смотрел на Ворончука как на обитателя вольера: вроде мирный и травоядный, но пускай лучше будет за прутьями клетки. Я знаю, что и соседи сторонились такого Ворончука, они так озирались на него, будто он вернулся из хосписа.

Я знаю, что весь я был разъеден сомнениями. Я не знаю, КТО чужой новый Ворончук. Он точно не был прежним, и в голове рождались догадки одна хуже другой. Я пытался их отгонять, и даже получалось, но вот ночью всё снова возвращалось, потому что мой бывший друг НЕ СПАЛ, а если и спал, то с открытыми глазами – настороженно. Но ладно бы настороженно, я бы понял и даже простил. Но, учитывая сомнительность взгляда Ворончука, та настороженность сменялась тревогой, когда просто странное называется очень странным. Мой мозг пытался сопоставить все данные и понять, что Ворончука обработали роботы, лишили его чувств и эмоций и сделали из него биоэнергетическое записывающее устройство! Да-да, звучит дико, но зато всё объясняет: и почему глаза вечно вытаращены, почему ухмылка до ушей, почему молчит и ни на что из раздражителей не реагирует. Я редко остаюсь в палате наедине с остатками Ворончука: слишком велика опасность быть выслеженным, записанным. А ночью я просто стараюсь о нём не думать; иначе бессонные часы мне обеспечены. Отворачиваюсь к стенке и всё – Ворончука нет, нет и его остекленевшего взгляда.

А он всё записывает: от наших образов до наших разговоров – совершенное орудие контроля. Я знаю, что со временем мне станет всё равно на Ворончука – разговоры не веду и не поддерживаю. А так изо дня в день лежит или сидит мой бывший приятель и улыбается в пустоту.

Ноябрь – декабрь 2021 года

Поздняя юность

Юрий работал в безликой компании и занимался безликой деятельностью. Если бы кто спросил его, кем он работает, то парень бы просто стушевался по своему незнанию. Офис располагался на фиолетовой ветке метро, но довольно близко к центру. У Юрия был автомобиль, старенькое «шевроле», на котором он обычно приезжал на службу. Смену же Юрий просиживал с огромной неохотой и неприязнью: кроме непонятного труда, его окружал ещё более непонятный коллектив. Это были скрытные и очень замкнутые люди, сторонящиеся своей собственной тени и боящиеся сказать лишнее слово – лишь бы начальник за него не уволил. А руководитель, Виталий Николаевич, с виду тих как мышь, но внутри такой придирчивый самодур, увольняющий людей за малейшие провинности. Поговаривали, что Виталий Николаевич уволил какого-то парня за то, что тот задержал его слишком долгой беседой, в результате чего у начальника остыл кофе, а Виталий Николаевич не любил холодный эспрессо.

Юрий очень даже опасался своего босса, посему молчал, каждый день сбривал щетину и гладил рубашки, дабы выглядеть опрятно.

Встречают по одёжке – это же все знают, вот и Юрий эту поговорку соблюдал. С Виталием Николаевичем у него сложились приемлемые отношения, и уж кто-кто, а этот странный начальник просто так бы не обидел Юрия: Виталий Николаевич в исполнительном парне видел собственную юность. В общем, Юрий был любимчиком у Виталия Николаевича, что немного облегчало хлопцу жизнь.

Конкретно сегодня Юрий был на совещании, на котором ничего не обсуждалось. Господа разной паршивости протирали брюки с важной миной, а Юрий полуслепо оглядывал их физиономии, хотя ему было интереснее смотреть вниз на свои массивные ботинки, способные преодолевать любые сугробы. Господа тоже скучали, потому что на совещании ни один из них не смог бы решить своих проблем, однако по регламенту каждый был обязан явиться и хорошо зарекомендовать свой отдел. А Юрий… ну он просто правая рука Виталия Николаевича, который сегодня очень сильно опаздывал. Один тосканец[3] говорил когда-то, что блестящий правитель должен вызывать у подданных любовь и страх, а у соперников – уважение, но Виталий Николаевич отличался от описанной выше максимы, потому что любовь была заменена на «смех». Причина была прозаичной: у Виталия Николаевича был невысокий рост, жирок на лице, жирок на теле и выдающаяся залысина, окружённая клоками волос. Такой человек мог вызывать лишь насмешки и подтрунивания над собственной внешностью, но не боязнь. Да, выше я упоминал, что Виталий Николаевич пугал подчинённых, но они ужасались всего подряд, поэтому немудрено, что и комичный персонаж мог вгонять в мандраж. На нервах сотрудники наламывали дров, отчего и получали дальнейшее наказание от Виталия Николаевича, но вот Юрий не боялся, поскольку он думал и жил совсем иным чувством, отличным от страха, – Юрий любил. Нет, не подумайте, что он любил Виталия Николаевича. Юрий млел от одной девушки.

Её звали Катя. Это белёсое создание нельзя было назвать красивым, но всё же мужчины обращали на неё внимание. Возможно, причиной тому был её специфический взгляд: васильковые глаза прожигали людей, заставляли приглядываться к Кате. Взгляд искупал все иные недостатки внешности, хотя не сказать, что они слишком значительные. У Кати хватало поклонников, но девушка была разборчива в кавалерах. С Юрием она познакомилась почти что случайно: Катя была подругой подруги Юрия, а оба они встретились на вписке[4] в честь дня рождения знакомой. Юрий был завлечён васильковыми глазами девушки, поэтому он сделал всё, чтобы заинтересовать Катю знакомством с собой. Знакомство увенчалось успехом – так Юрий и Катя стали встречаться. Они были красивой парой: кого бы вы ни спросили, каждый бы отметил, что они идеально подходят друг другу. Единственное, что омрачало их совместное времяпровождение, – это постоянная замкнутость на работе. Смешно, что не только Юрий занимался не пойми чем, но и Катя: она тоже туманно рассказала бы о своей деятельности в офисе. Ну отчёты, ну оформление документации, ну подготовка контрактов – всё. Про подробности можно забыть. Катя не любила свою работу, но зарплата приходила приличная, её хватало не только на пропитание, но и на приятные мелочи. В целом Катя старалась быть независимой от своего парня, особенно в финансовом плане. Даже за ужин в ресторане платила всегда она, а не Юрий.

Девушка в одежде предпочитала деловой стиль: неброские блузки и пиджаки были главным атрибутом. Кате не нравились платья и юбки – ей нужны были только брюки и джинсы, а обувь она предпочитала либо с маленьким каблуком, либо вообще без него. Каблуки – это уловки для привлечения мужского внимания, а не нечто полезное. Если у незнакомца спросить, что он думает о Катином стиле, то он ответил бы, что девушка – «синий чулок». В чём-то незнакомец оказался бы прав, но не до конца: Катерина могла быть очень ранимой и чувствительной, только она тщательно скрывала свои эмоции. Девушка была улиткой, что носила раковину на спине и могла в ней скрываться от окружающего мира. Юрий был единственным человеком, от которого она ничего не хотела скрывать. Юрий достоин её доверия, он был добр к ней, понимал её. Сложно найти ему замену…

Деловой бубнёж не останавливался. Юрий даже не прислушивался к этому бреду: он был слишком понятен ему. Каждый отстаивал то, что было ему выгодно. Вот, в общем, и весь смысл происходящего. Виталий Николаевич влёгкую негодовал, даже ругал какого-то главу отдела. А за окном солнце, такое оранжевое! Хотелось гулять, греться под лучами, смотреть на распускающиеся цветы, целовать Катерину. Неожиданно завибрировал телефон – пришло сообщение! От кого оно могло быть? Юрий достал телефон и посмотрел на экран. Отправителем была Катя. В сообщении было следующее: «Дорогой Юра, надо встретиться и поговорить. Предлагаю сегодня в 18:00 в ресторане „Микеланджело“, целую». Странное для неё сообщение: обычно Катя просто так не ходит по ресторанам. Может, у неё какой-то успех на работе, о котором она хочет рассказать? Или вдруг Катя вспомнила о какой-нибудь годовщине в их отношениях? Ну что-то вроде дня первого поцелуя, дня первой встречи, о которых забывают парни, но девушки великолепно их помнят. Да и «Микеланджело» – необычный выбор: Катя не слишком любит итальянскую кухню, да и цены там кусаются.

Хотя Юрию импонировали салатики и макарошки. Значит, Катя решила порадовать парня, но для чего? Поощрить за что-то? Подсластить пилюлю?

Юрий дорожил Катей. Он был слишком придирчив к девушкам, искал такую, чтобы была и внешне интересная, и характером выдающаяся, а если чего недостаёт, то тогда пассия ему неинтересна. В результате парень оставался долгое время одиноким волком, лишённым близости. Странно ли, но Юрия почти не обнимали, ну только если по-дружески, а про поцелуи и говорить не приходилось. Юрий находился в подвешенном состоянии: то ему всё равно на одиночество, то нечто внутри отчаянно скреблось от тоски. Юрий был между счастьем и несчастьем, а определиться было ему не под силу. Парень пребывал в отрочестве до встречи с Катей: вроде не ребёнок, но ещё и не юноша, потому что только любовь выводит нас из детской кровати. Юрий ждал чувство, вольно или невольно, и ожидание было вознаграждено.

Катя не была сентиментальной. Юрий больше держался за отношения, чем она. Да, Катя любила хлопца, бесспорно, но она была в приязнях холодной, как её волосы. Неизвестно, что нужно сделать, чтобы взбудоражить Катерину, вывести её на эмоции. Катя училась быть откровенной с Юрием, и временами хорошо получалось. Горячность и открытость парня импонировали ей своей противоположностью, Юрий чувствовал это. Но достаточно ли притяжения для настоящей любви?

Что ещё должно быть, чтобы сказать искренне: «Я люблю»? Юрий точно мог утверждать, что любит Катю, но что ответила бы Катя про любовь к Юрию? Был бы её ответ так же однозначен? Не потерялось ли в уравнении время?

Сообщение стояло перед глазами. Юрий хотел верить, что оно связано с чем-то хорошим, но интуиция подсказывала, что всё не так однозначно. Парень оглядел собравшихся – когда же кончится их трепотня? Всё выясняют и выясняют, а выяснить так и не могут. Поскорее бы завершилось: ему надо спешить к любимой! Долой совещание, да здравствует любовь! А вы, хоть кто-нибудь, любили? Вот сидят многие с кольцами – оковы любви, брак есть погибель чувств, предание их рутине. Гордитесь своими жёнами? А они могут гордиться вами? А как вам, Виталий Николаевич, живётся в браке? Не вызывает ли ваша залысина смех у супруги? А вы и правда очень смешны, и никакой вы не страшный. Вот вы дуетесь, важничаете, а толк какой? Стали ли вы счастливее? А любимая станет счастливее? ЖЕНА станет счастливее? А может быть, она уже самая несчастная из всех только потому, что замужем за вами, Виталий Николаевич? Вдруг вы ей надоели, наскучили, а она всё томится, что птица в клетке? Она добровольно влетела в неё, а вы и навесили амбарный замок. Хотел ли Юрий подобной судьбы для Кати? Нет, не хотел, поэтому если внезапно Катя начинала намекать на возможность свадьбы, то Юрий незамедлительно уходил от темы и менял разговор на что-то более привлекательное во всех отношениях, чем женитьба. А если пройдёт время, то не испортятся ли чувства, не угаснут ли они?

Виталий Николаевич многозначительно распылялся о делах фирмы. Скорее бы закончилось! Юрий крутил в пальцах карандаш, затем начал тихонько постукивать им по столу. Лишь бы к нему никто не обратился. Но тут Виталий Николаевич заявил:

– Я хотел бы передать слово Юрию Ивановичу, молодому специалисту. Он нам подробно расскажет о делах в отделе.

Юрий опешил: к нему обратились. Ожидаемо, конечно, но всё равно неприятно. Вот есть Катя, а есть всё остальное. Парень неохотно встал и начал говорить. Он не слышал себя, его слова была отдельны от его мыслей. Смешно, но его тоже никто не слушал, может, кроме Виталия Николаевича: тот сидел и сиял от гордости за своего подопечного. Больно умно, чётко рассказывает – заслушаешься! Пусть завидуют, что у меня такой помощник имеется. Скоро за́мом будет. А Юрий всё продолжал, пока люди то стояли перед глазами, то куда-то пропадали. Перед ним была лишь она: что-то тревожное, что-то страшное случилось! Одна мысль закрашивала другую, причём цвета везде – это оттенки чёрного. Но нельзя давать этим мыслям плодиться, всё-таки он речь толкает. Бусинка за бусинкой она нанизывалась на нить, и ожерелье оставалось на ушах слушателей. Но если вы спросите у них, о чём говорил Юрий, то они пожмут плечами и ответят: не знаю, что-то, по-моему, о компании, о векторе развития, об информационной безопасности – или скажут ещё какую-нибудь чушь, которая будет иметь высокий посыл. А Юрий молол языком, он умел так делать, он неотразим и невыносим, как всякий начинающий управленец. В общем, все всё слышали, но не понимали, что же происходит.

Сердце Юрия сжималось из-за неопределённости, пульсации бились в голове. Поскорее бы конец, поскорее бы сбежать отсюда навстречу Кате! Юрий томился, но в своём выступлении не сбивался. От него веяло серьёзностью и основательностью, что вызывало одобрение. Вдруг речь иссякла, Юрий подошёл к концу.

– Я думаю, ни у кого нет вопросов к Юрию Ивановичу: он всё доходчиво объяснил.

– Поддерживаю, всё верно отметил…

Юрий доволен собой. Выступление прошло лучше ожидаемого. Чёртово сообщение, все мысли только о нём! Парень закрыл глаза и вдруг вспомнил, как однажды подарил Кате котёнка, кажется, на день рождения. Весь беленький, он постоянно спал в корзинке. Котёнок недовольно поглядывал на хозяйку, поскольку она своими поглаживаниями отвлекала его от сна, но затем он быстро привык к новой мягкой руке и довольно быстро заснул. Ну очень умилял этот момент. Ему так хотелось оказаться на месте этого котёнка. Чтобы тебя ласкали, голубили… Как ему виделось, зверюшке доставалось больше ласки, чем ему. Катя всегда была противоречивой, как жизнь, как всякое повествование: говорит одно, а получается, имела в виду другое.

Время совещания подошло к концу – все облегчённо выдохнули, каждый мог отправиться куда хотел. Начальники департаментов пошли в свои департаменты, Виталий Николаевич – в свой кабинет, а Юрий – в ресторан «Микеланджело». Времени до шести в целом хватало, но всё равно лучше поторопиться: мало ли. Юрий решил написать сообщение: «Наконец закончилось дурацкое совещание, вышел с работы. У тебя всё хорошо?» Вышло предельно нейтральным. Сообщение было отправлено. Юрий ждал ответа, который мог бы успокоить его, даже подбодрить. Парень добежал до места – ответа не пришло. Вдруг вибрация: «Да, у меня всё в порядке. Самой тоже удалось вырваться пораньше». Звучит прохладно, но для Кати это характерно, хотя всё равно ответ пугал Юрия. «Всё хорошо, всё хорошо», – уговаривал себя парень. Время покажет.

Вагон метро: сегодня хлопец не хотел кататься на «шевроле». Юрий прямо впрыгивает в вагон, цепляется за поручень и едет в тёмную глотку туннеля. Парень оглядывает со скуки пассажиров. Неожиданно он замечает белёсые волосы, которые так подозрительно знакомы. «Это она!» – думает Юрий. На радостях он подходит к девушке и трогает её плечо: «Катя, привет!» Девушка оборачивается, и она оказывается не Катериной. У неё и глаза не те: тёмно-карие, не васильковые. Да и лицо не такое притягательное, как у Кати. «Извините, обознался». «Да ничего, бывает». Юрий расстроился: он даже смог перепутать свою девушку с другой! Значит, он и не так уж привязан к Кате? Не так уж и любит? Парень боялся, что он стал хуже как возлюбленный, а всё начинается с невнимательности, когда начинаешь путать одних людей с другими. А Катя путала Юрия с кем-то другим? Парню интересно было бы узнать.

Погода в Москве была весенней, но с налётом грязи и депрессии. Поезд едет по кольцу, а одни и те же мысли повторяются по кругу – неприятное ощущение. Лучше не думать, забыться, успокоиться, как только это возможно в подобной ситуации. Но нет: васильковые глаза перед ним, от них не убежать, не скрыться… Поезд на зелёной ветке. Зелень – почти весна, всё расцветает, только не у Юрия. Надо смотреть на других. Глянет направо – там парень и девушка целуются… Глянет налево – старуха с пакетом. Вот это объект, вот это пассажир, на которого, в общем, плевать. Древняя карга с бороздами морщин и подслеповатыми глазами, седые волосья чуть выбиваются из-под шапки, а крючья рук удерживают нехитрый скарб. Старуха, как и все старухи, была уродлива. Когда смотришь на неё, то не можешь представить её весну, праздник молодого тела и подвижных соков организма. Может, она родилась такой? Или всё-таки она выглядела раньше как Катерина? Скорее бы встреча!

Конец скитаний по метро. Юрий неваляшкой выходит на платформу. Скорее наверх, на эскалатор! Он случайно кого-то отталкивает – гневные оклики преследуют его, но Юрию всё равно. Он бежит по левой стороне экскаватора. Сколько показывают стрелки? Было пять сорок – есть ещё двадцать минут, Юрий успеет раньше Кати. Она может и припоздниться, с ней такое случается. Темп бега был несколько снижен: парень стал задыхаться. Пускай сердце было молодым, но шалило оно как у какого-нибудь старика. Юрий врезается в огромные деревянные двери, спешит вперёд. Они раскрываются под его напором – Юрий бежит навстречу весне, палящей, полнокровной и грязной от сукровицы возрождения природы.

Машины пытаются сбить влюблённого, но Юрий сильнее их: человек есть вещь большая, чем огромный подвижный кусок железа. Улицы бежали от молодых и крепко сбитых ног. Парень же не боялся тротуаров – он боялся опоздать. Пять пятьдесят – время икс ближе и ближе. Сердце колотится, дыхание замыкается на самом себе. Вот-вот должен показаться злополучный «Микеланджело», вокруг которого и разгораются страсти.

Пять пятьдесят пять. Юрий в дверях. «Добрый день, у Вас забронирован столик?» – «Да, на имя Катерина…» – «Есть такое, проходите, пожалуйста». Парень продвигается в ресторанную пасть и тут замечает васильковые глаза… «На этот раз ОНА, точно ОНА!» – радуется Юрий. И он не ошибся: Катя действительно заявилась в «Микеланджело» раньше возлюбленного. Она скучающе тыкала в коктейльный лёд трубочкой. Девушка была сравнима с айсбергом. Юрий нервно сглотнул, затем его тело приблизилось к столику и село за стол напротив Катерины, пока голова была где-то в прошлом.

– Привет.

– Привет, вот я пришёл. Удивляюсь, что именно я опоздал: я всегда старался вовремя появляться.

– Ну вот сегодня осечка вышла.

– Понятно, почему встречаемся?

– А, да, прости за внезапность, просто не могла иначе. Это давно уже созрело во мне и хотело вырваться на волю.

– Что именно?

– Ну, Юр, мне самой это трудно говорить, мне бы самой с силами собраться, чтобы высказаться. В общем, пф-ф, мне кажется, у нас уже не так, как раньше.

– Как раньше в чём?

– В отношениях, в привязанности. Я не сомневаюсь в твоей преданности, но вот в своей…

– Ты мне изменила?

– Не дай Бог, нет, конечно. Но страшно, что это только пока.

– Ты в кого-то влюбилась?

– Нет, но я поняла другое… Хм, как мне сложно сказать, хоть это и просто, как взять и отрезать ломоть хлеба. Короче, я не люблю тебя, и тебе со мной не будет хорошо. Лучше найди кого-нибудь ещё.

Юрий посмотрел в васильковые глаза – в них была уверенность в расставании. Он молчал, они тоже. Весна совсем загрязнилась и охладела. Юрий с трудом встал из-за стола и, шаркая ногами, поплёлся на выход. Улыбчивая официантка только хотела подойти взять заказ, но она испугалась невменяемого Юрия, его забитости и осталась на месте. Дверь захлопнулась, а Катя слегка всплакнула.

Так у Юрия закончилась юность и наступила зрелость.

Декабрь – январь 2022 года

Выстрелы

Эта любовь началась с выстрела.

Был канун Татьяниного дня. Студент Игорь Бабушкин, житель подмосковного города N, скользил по аллее парка, окружающего здание администрации. Долговязый интеллигент в очках, Бабушкин виделся замкнутым типом, страдающим приступами экзальтации по поводу и без. Отчасти это правда, отчасти нет, но парнем он был приличным: никто не мог сказать, что Игорь кого-то задел или обидел хоть раз в жизни. Он обучался на юриста, учёба давалась легко, даже слишком, отчего Бабушкин несильно интересовался изучением права. Игорь ушёл в поэзию, особенно он млел перед англоязычными авторами: ёмкое англосаксонское слово умело носить в себе одновременно несколько смыслов сразу, чего не хватало русскому языку. Нет, Бабушкин любил родную речь, однако мог видеть красоту и в иных наречиях. Поэт ещё присматривался к французскому языку, но английский он знал и понимал пока что лучше.

Наверняка кто-то знает, что литература Великобритании в современном понимании началась в Средние века благодаря человеку по имени Джеффри Чосер[5]. Он заговорил с современниками не на высокоучёной латыни, как делали до него, но на народном языке, и говорил он про то, что близко и понятно третьему сословию. Чосер, благодаря своему таланту, смог создать целую галерею запоминающихся персонажей, от мельника до рыцаря. Каждый обладал своим голосом, своей тональностью, как во внешнем облике, так и в манере разговаривать. В этой галерее не было ни одного лишнего или недописанного персонажа, все вызывали неподдельный интерес и симпатию за счёт своей объёмности. Собрание героев изъяснялось стихами, и были они все паломниками к могиле Фомы Бекета, а жили они в пространстве с наименованием «Кентерберийские рассказы». Чосер стал примером для подражания: титаны Англии, Шекспир и Диккенс, черпали вдохновение из «Рассказов». Интересные сюжеты и умелое описание представителей разных сословий закрепили за средневековым автором неувядающую славу, правда, на данный момент эти слова теплятся лишь где-то на вересковых пустошах Йоркшира[6]. Кто в России, что в питерских дворцах, что в полях Орловщины, слышал про мистера Чосера? В узкое общество просвещённых в этом вопросе входят лишь некоторые нёрды[7] и зануды с высокими лбами. Среди них оказался и Игорь Бабушкин, мечтавший прочитать «Кентерберийские рассказы» в переводе Ивана Кашкина[8]. Но где, в каком книжном можно было бы раздобыть подобную редкость? Современники бы сказали: да пусть закажет по интернету! Все так делают, а этот чего? Но Игорь был старорежимен, ему желалось выискивать тома своими руками, копаясь на полках, обозревая то, что занимает стеллажи и что с них изгнано. Единственный вариант, который мог бы помочь парню, был бы поход в городскую библиотеку, куда он и направился, когда прозвучал роковой выстрел.

Откуда стреляли? Игорь так и не понял. Он услышал хлопок, почувствовал боль в руке и рухнул в испуге на скользкую дорожку. Свидетели поговаривали, что стрелял из-за деревьев некий сумасшедший, лицо которого никто чётко не запомнил, но единственной выдающейся деталью были безумные глаза с красным отблеском опьянения. И вот эти алые очи, что ранили Бабушкина, так и не были пойманы. Никто не знал, почему странный объект намеревался пристрелить студента, который конфликтов не имел ни на какой из почв. Дело в конце концов замяли, поскольку загадочный стрелок как внезапно появился, так внезапно и исчез. Аллеи рядом с администрацией были некоторое время оцеплены, но всё же недолго – старички с палками, мамаши с колясками снова занимали дорожки, а Игоря Бабушкина направили в больницу на излечение. История, конечно, шуму наделала, потому что город был тих, как книга, а тут стрелок и одна, слава Богу, жертва.

Городская больница пополнилась Игорем Бабушкиным. Рука болела, но особых страданий не доставляла. Для того чтобы не было ухудшений, доктор решил, что студенту было бы лучше ещё побыть некоторое время в больнице. Бабушкин не был доволен, но он и не злился. Держат и держат, что уж тут, ведь дают лекарства всякие, полезное делают – хорошо. Игорь занимался стихами: он лежал и писал в блокноте о разном. Правда, стихами Бабушкин не был доволен, в нём присутствовали здоровая самокритичность и то чувство, когда нет вдохновения, однако ты всё равно пишешь почему-то. Карандаш зло зачёркивал строки и целые строфы – всё для появления идеального стихотворения. Каждое слово должно быть отточено, каждое словосочетание должно быть к месту. Игорь много читал поэзии – он сделал вывод, что таких вещей, которые пробирали бы до мурашек, не так уж и много, потому что мало авторов, кто серьёзно работал над рифмами, ритмами и звучаниями. Если брать каких-то старых, то да: работа ещё заметна, но вот современные авторы были, по мнению Бабушкина, ленивы и отвратительны. К примеру, его однажды коробило от одной поэтессы, которая получила премию «Стихотворение года». Мадемуазель удачно сыграла на политической повестке, однако слог был настолько деревянным, что Игорь долго отряхивался от опилок. Бабушкин считал, что все так называемые «сегодняшние поэты» не умеют работать ни над стихами, ни над собой, в результате чего выходит отвратительная поэзия. Он взвалил себе на плечи труднейшую задачу – своим примером изменить тенденцию и представить новый подход в литературе. Он был решителен и амбициозен. Он был мечтателен. Он был юн.

Пока в блокноте Бабушкина кипела работа, на Игоря стал кое-кто заглядываться. Нет, это не пациент: вокруг были лишь мужчины преклонного возраста, которых навещали родные и близкие. Это была девушка из персонала, медсестра. Молоденькая и игривая, она являла полную противоположность Бабушкину. Рыжеватая, с зелёными глазами и красивой ухмылкой на губах. Медсестра, безусловно, приковывала взгляды парней, чем она и пользовалась. Девушка любила флиртовать, при этом она не доходила до ночных встреч с поклонниками, медсестра знала себе цену, да и ещё одно обстоятельство присутствовало – на безымянном пальце красовалось обручальное колечко. Рита, а именно так звали нашу героиню, рано выскочила замуж за одноклассника, который трудился автомехаником. Никита, так звали мужа, замечательный парень: везде сойдёт за своего, в выпивке меру знает, да и работать помногу способен. Рита очень уважала его, старалась поменьше ругаться с ним… Вы вдруг спросите: а любила ли? Душа медсестры – потёмки, может, любила, может, нет. Рита была слишком весёлой и несерьёзной, чтобы чётко сказать, любила она кого-то или нет. Девушке нравилось ИНТЕРЕСОВАТЬСЯ кем-то, это не измена, это любопытство знакомства с новым человеком, желание просто поболтать с ним, от природы-погоды до, быть может, Американской Войны за Независимость и органической химии. У Риты было много интересных знакомых, в первую очередь мужского пола, поскольку особы женского пола слишком завидовали её привлекательности и эффектности.

Зеленоглазая медсестра давно заметила Игоря Бабушкина: слишком в себе, слишком часто шерудит карандашом. Может, он художник? Может, он её рисует? Надо спросить. Где-то днём, ближе к часу, Рита решила проведать больного. Очки сосредоточенно уставились в блокнот.

– Больной, не перенапрягитесь! Вы так усердно смотрите в блокнот, что глаза могут вылезти.

– Мне нормально, я привык так делать.

– Я давно хотела спросить: Вы художник?

– Во-первых, давай без Вы, мы погодки с тобой, во-вторых, я так всматривался в стихи.

– Ты поэт?

– Громко сказано. Пока, с точки зрения вечности, балуюсь, но по сравнению со многими чувствую себя Пастернаком.

– Ахах, «Свеча горела на столе…».

– Ты знаешь его стихи?

– Конечно, это же классика.

– Скажи это моим знакомым, которые даже не знают, что он автор «Доктора Живаго».

– Хм, выглядишь культурным, а у тебя есть друзья, не знающие Пастернака.

– Не, кто-то знает, кто-то нет, по-разному. Бывают досадные исключения. А как тебя зовут?

– Рита.

– Игорь.

– Красивое имя, как опера Бородина[9] прям.

– Ничего себе! Да ты идеальна.

– Ой, не льсти мне. Если я слушала «Князя Игоря», то это не значит, что я какой-то выдающийся человек.

– Ты хотя бы интересующийся человек – это уже много.

– А что, мало кто чем интересуется? Мне казалось, что любопытство и любознательность – важные характеристики среди людей.

– Ох, не идеализируй людей. Многих, да даже моих друзей, к сожалению, больше интересуют лёгкие деньги, чем что-то иное.

– Лёгкие деньги? Это как?

– Это деньги, которые получены не кропотливым трудом, не приобретёнными знаниями, не огромными затратами сил и времени, а лишь наглостью, алчностью и жадностью. Это деньги, заработанные ничего не значащей мелочью, собранные не пойми как и не пойми откуда. Они неожиданно появляются в кармане и могут так же неожиданно исчезнуть из него. Они возникают ни за что и тратятся в никуда.

– Говоришь странно, но общую суть я уловила.

– Если бы я говорил проще, то звучало бы намного грубее.

– Наверное, да, ты прав. А зачем ты дружишь с ними, с теми, кому интересны эти лёгкие деньги?

– Это дружба от безысходности: лучше общаться хотя бы с такими, чем вообще ни с кем. Человеку общение потребно.

– Да найди себе нормальных друзей, а не с этими туси.

– Эх, Рита, если бы было всё так просто. Своих людей найти трудно, даже почти невозможно. А на безрыбье и рак – рыба.

– Да ты такой яркий, вообще! Внешне ничего, стихи сочиняешь – молодец! И, может, знакомцы твои тоже классные, но просто тебе с ними не по пути.

– Спасибо на добром слове, но вот тех, с кем по пути мне, действительно мало. Может, мы с тобой сойдёмся, найдём точки соприкосновения?

– Ну, может, вполне, надеюсь на это. Кстати, а как ты умудрился пораниться, причём до больничной койки?

– Ой, это самая загадочная история, которая когда-либо происходила со мной. Иду себе по городу N, направляюсь в библиотеку на поиски Чосера…

– Кого? Чёсера?

– А, ну про него вообще никто не слышал. Это писатель такой, средневековый, из Англии. Его главная работа – «Кентерберийские рассказы», они про паломников, идущих поклониться могиле одного святого. Ежедневно они рассказывают друг другу байки, чтобы скрасить долгую дорогу.

– А байки интересные?

– По-разному, в целом запоминающиеся и харизматичные. Я их отрывочно читал, вот решил полностью прочесть. А, так вот, иду за Чосером, значит, всё спокойно, и вдруг хлопок, острая боль в руке, я корчусь от неожиданности, мне плевать на то, что происходит вокруг. Я оказываюсь после всей этой ерунды сразу в больнице, а до палаты уже что-то не помню, что конкретно случилось со мной.

– Бывает. Это, наверное, болевой шок.

– Я не врач, я охарактеризовать не смогу случившееся со мной. Но если бы не этот загадочный выстрел, то я бы с тобой никогда не встретился.

– Ахах, обстоятельства нашего знакомства так себе, могли и получше быть, не такие болезненные.

– Да ничего, меня вполне устраивают. Главное, что встретились, остальное не так важно. А можно тебя в кафе или в кино пригласить, как выйду из больницы?

– Конечно, я не буду против: всегда рада интересным людям!

– Я тоже, ты мне кажешься очень интересной. В тебя не грех влюбиться.

– Ха-ха, спасибо. Но я уже влюблена.

– Как? Уже? Когда могло случиться такое несчастье для меня?

– Ну-у, рассказывать долго, но вот я даже не возлюбленная, а целая супруга. Вон и колечко имеется.

– Ух, неожиданно! Хотя предсказуемо, потому что слишком ты хороша, чтобы без мужа жить.

– Ага, согласна. Особенно без Никиты, конечно, жить не хочется.

– Никита – муж?

– Да, он очень классный! Попробуйте найти лучше человека: внимательный, непьющий, много работает, с полуслова меня понимает. Со школы мы вместе. А вообще, Никита – автомеханик, он так любит машины! А ты, кстати, кем работаешь, на кого учишься?

– Юрист, к большому моему сожалению. Отец заставил меня пойти на юрфак. Я сам хотел пойти на философский факультет или вообще в архитекторы или художники, но отец ударил кулаком по столу и объявил, что я обязан стать таким же юристом, как он, чтобы он мог передать мне свои дела. Мама вначале поддерживала меня: пусть Игорь учится там, где он хочет. Шло время, но экономическая обстановка ухудшилась, и отец высказался, что я уже не имею права самостоятельно выбирать дорогу, поскольку от меня зависит финансовое положение семьи. Я покорился его воле: я слишком труслив, чтобы противостоять ему. Так я и оказался на юрфаке.

– Бедный, мне тебя жалко.

– Не надо меня жалеть: это унижает.

– Ладно, но тебе действительно не повезло. Я по своему желанию пошла в медсёстры. Хотела всегда помогать пациентам, поддерживать их, как словами, так и делами.

– Тебе повезло. Так же, наверное, повезло и Никите.

– Да, ты прав, конечно. А тебя прям сильно воротит от юриспруденции и от того, что с ней связано?

– Не, я не сблюю, но всё равно право – это скучнейшая вещь на свете.

– Поняла. Короче, она не поэзия.

– Безусловно. Стихи – вот правда жизни, в них очень сложно солгать. А кому это удаётся, тот жуткий негодяй, мне кажется.

– Здесь с тобой полностью согласна. Я читаю современные стихи и нахожу их отвратительными. Помню, попалось что-то на глаза такое несуразное и искусственное, ща: я толстым был и лысым / я бутер ел и чай глотал I Я думал всё о Маше / Я думал о прекрасном.

– Ахах, несите мне тазик.

– Ахах, это уж точно.

– А можно тебе посвятить стихотворение?

– Ну попробуй: посмотри, что выйдет.

– Здорово, только для начала надо старые добить.

– А про что старое?

– Пейзажная зарисовка про городской снег. Читать не проси: ещё сижу с ним, думаю. Объект поначалу вполне себе вдохновлял, но потом стал неимоверно скучным.

– Ну вот! Ты даже снег не можешь полноценно описать, а ещё про меня задумал стихотворение писать.

– Рита, ты лучше любого снега! Как минимум красивее, опять же, если ты говоришь про городской снег. Вот загородный конкурировать с тобой может.

– Пф-ф, теперь понятно, почему у тебя девушки нет: ты мастер делать комплименты.

– Как ты догадалась, что я ни с кем сейчас не встречаюсь?

– Женское чутьё. Да и на лице у тебя всё написано. Я вон сколько с Никитой живу – в результате этому искусству и обучилась.

– Понятно.

– А сколько у тебя девушек было?

– Две.

– А у меня только один парень и был. Но я не жалею, потому что лучше него я точно никого не встречу. Но с парнями другими я общалась, конечно, только как друг. Не все верят в дружбу между мужчиной и женщиной, однако моя практика, да и опыт моих знакомых, её очень даже подтверждают.

– Ну я тоже могу утверждать, что абсолютно спокойно дружу с девушками, не домогаюсь и не пристаю, хах.

– Да, для домогательств у тебя лицо слишком доброе.

– Спасибо за комплимент.

– Ага, в отличие от некоторых я умею их делать, ахах.

– Блин, поскорее бы отсюда выписаться. Хочу снова гулять по Москве, может, даже и с тобой. Мне кажется, из тебя выйдет неплохая муза.

– Ну посмотрим, да. А я действительно постараюсь тебя вдохновлять по возможности. Ещё ты мне про своего Чосера подробнее расскажешь, если прочесть удастся.

– Хорошо, договорились. Удачи тебе на обходе.

– Мне удачи не нужно – сама как-то справлюсь.

– Ладно, тогда просто до встречи.

– До встречи!

* * *

Наступил февраль. В этом году он слишком страдал от крещенских морозов. На улицах оставался гололёд, на котором поскальзывались абсолютно все. Это была умирающая зима.

Для Бабушкина февраль тоже оказался слишком тяжёлым, трудным и холодным. Он активно переписывался с Ритой, но вытащить её с работы или из дома никак не удавалось: то смену назначали, то Никите надо помочь… Никита… Игорь ненавидел его заочно. По рассказам Риты, он и умён, и красив, и душка. А какой Игорь? Может ли он вообще нравиться? Не надо об этом думать. Надо подумать о чём-то другом. Об учёбе, к примеру, о стихах. Бабушкин смог написать стихотворение про городской снег и всё думал о том, как можно передать красоту Риты поэту. Опять она, Боже, надо перестать о ней думать. На что можно отвлечься? А, Чосер! Надо сходить в библиотеку. Вдруг он обнаружит эти несчастные «Кентерберийские рассказы»? И тогда он в подробностях расскажет Рите о похождениях средневековых паломников: её же так это интересовало!

Игорь Бабушкин снова шёл по знакомой нам аллее городского парка вокруг администрации. Он ступал осторожно, постоянно оглядываясь, чтобы ненароком не вылезла чья-то жуткая рука, сжимающая пистолет. До зубной боли всё было тихо вокруг. Вот собака вела хозяйку покупать себе корм, вот малыш тащил маму на каток, вот газета сопровождала дедушку до лавки – и всё так беззвучно, будто и не происходило вовсе. Бабушкин боялся такой атмосферы, посему и шаг, хоть и скромный, отдавал тяжёлой поступью страха. Невыразительный бурый снег флегматично смотрел на Игоря: «Странный человечишка, что же он дёрганый такой? Может, он, как я, дворника опасается? Я хоть спокоен, дабы не таять на нервах, а этот-то как прям напружиненный».

Напружиненный Бабушкин не слышал глубокомысленных замечаний снега, а даже если бы и слышал, то он бы не обратил никакого внимания. Загадочный стрелок не давал покоя: откуда он выскочит, где он караулит? Засел ли под лавкой, схоронился за деревом или ждёт в чёрной тонированной машине, чтобы распахнуть дверь и расстрелять несчастного поэта? Игорь не знал, от чего холоднее: от февральской погоды или от дурных мыслей.

За поворотом замаячила библиотека. Старое трёхэтажное здание грязно-персикового цвета, которое ежемесячно прихорашивалось и стремилось омолодиться. Пара оранжевожилетных дворников стояли на крыше и сбрасывали снег могучими лопатами на землю, а третий следил, чтобы глыба никуда не отлетела. Библиотека на большую часть своего охвата была затянута красно-белой ленточкой – необходимая мера безопасности. Единственной не закрытой лентой частью фасада библиотеки был вход в неё – серая металлическая дверь со вставным стеклом. Бабушкин приблизился к ней и осмотрел доску объявлений: библиотека работала в обычном режиме, на вечер пятницы назначена встреча книжного клуба, в субботу будет детский утренник. Игорь зашёл вовнутрь. Его ботинки стучали по новой плитке. «Ничего себе, какой ремонт отгрохали! Внешне развалина, а внутри осовременили». Коридор был полупустым, только какие-то пластмассовые столы, стульчики и полочки захламляли пространство. Можно было пойти направо, можно было пойти налево. Кажется, направо – это служебное помещение, значит, надо пройти налево, и там будет сидеть библиотекарь.

Бабушкин очутился перед тошнотворнобелой пластиковой стойкой. За ней сидели двое, мужчина и женщина. Мужчине было лет тридцать пять, лысоватый и с бородкой, его розоватая футболка обтягивала пивное брюшко, женщина была ровесницей мужчине, но выглядела она старше своих лет. Смуглая, морщинистая, с крашеными чёрными волосами, в чёрном заношенном платье она была похожа на цыганку. Игорю эти двое не нравились, они казались ему плохими библиотекарями.

– Добрый день, я хотел бы взять у вас одну книгу. Это «Кентерберийские рассказы», автор Джеффри Чосер.

– Так, сейчас посмотрю каталог. Хм-м, как пишется: Чосер или Чёсер?

– Через «о».

– Так, вбила. Нет вообще такой книги. Нет! Ген, ты тоже проверь по базе.

– Да точно этого Чёсера нет. Я обычно запоминаю авторов поступивших к нам книг.

– А я вроде давным-давно видел эту книгу, когда заходил примерно год назад к вам.

– Ну у нас вот случились переделки, а старый книжный архив мы списали.

– Как списали, зачем? Вы выбросили, что ли?

– Можно и так понимать.

– А что же вы тогда предлагаете читателям, раз от старых книг избавились?

– Ну мы собираем новый фонд, неравнодушные приносят завалявшиеся книжки. Вы можете осмотреть книжные шкафы, они стоят за Вами.

– Благодарю, ради интереса гляну.

Игорь Бабушкин обернулся к стеллажам. Они тоже тошнотворно-белые, как стойка. Книг на полках было с щепоточку соли, но они не являлись какими-то особенными: Поляков, Донцова, Пелевин, Устинова, Прилепин, Улицкая, Маринина, Водолазкин, Лукьяненко, Яхина… Игорю стало некомфортно при взгляде на них.

– А каких-нибудь нормальных книг здесь не найдётся?

– Чем вам ЭТИ не нормальные?

– По сравнению с Сервантесом или Горьким это дребедень.

– Как считаете. Более древних нет в наличии.

– Понятно, как и Чосера.

– Да, как и его.

– Ладно, спасибо большое. Думаю, я пойду.

– Хорошо, заглядывайте почаще. До свидания!

– До свидания!

Игорь Бабушкин вышел на улицу. Дворники продолжали сбрасывать снег – это СТАТИКА.

Поэт медленно отходил от грязно-персиковой библиотеки, как вдруг блеснул пистолет. Глаза расширились, рот искривился в предсмертной маске. Прозвучали два выстрела. На этот раз они были точнее – две пули угодили прямо в сердце. Поэт умер мгновенно и не почувствовал боли. Это ДИНАМИКА.

Рита, Рита, Рита!..

Февраль – март 2022 года

Мелодия для канарейки

Модест Ильич Самсонов – человек выдающийся. Мало кто мог виртуознее него сыграть на фортепиано или за пару минут написать какую-нибудь пьеску. Модеста Ильича, совсем юного, приметила ещё сама Софья Губайдулина до своего отъезда в Германию. Она благословила его и заявила, что Самсонов – это будущее русской классической музыки и что сложно найти кого-то более талантливого. Само собой, Модест преисполнился от такой похвалы, поэтому всё свободное время он отдавал постукиванию и нажатию клавиш. Начиная с девяностых Самсонов уже выступал во всевозможных консерваториях и филармониях. Его безупречная игра поражала как зрителей, так и критиков – Модест Ильич прославился. Затем на него обратили внимание кинематографисты. У Киры Муратовой был Олег Каравайчук, а молодым режиссёрам тоже был нужен композитор подобного уровня, поэтому они стали привлекать Самсонова к работе над фильмами. Его музыка использовалась в каких-то пяти проходных драмах и мелодрамах, хотя она, конечно, скрасила эти не самые выдающиеся фильмы. Работа Модеста Ильича была превосходной, её отметили престижными наградами, и Самсонов стал известен не только в России, но и в мире. Даже Герман и Сокуров заинтересовались Модестом Ильичом, поэтому Самсонов создал саундтрек к какому-то фильму, то ли Германа, то ли Сокурова. Новое кино считалось хорошим, посему Модест Ильич стал крутиться в высших богемных кругах. Это был зенит славы композитора Самсонова.

Как известно, после резкого подъёма будет и резкий спуск: это правило не обошло стороной и Модеста Ильича. После успеха он часто начал выпивать, и во время запоев он становился совершенно неработоспособным, невыносимым и непереносимым. Самсонов отказывался от любых концертов, любой работы и апатично лежал на диване. Модест Ильич ничего не хотел и ничего не требовал – главное было его не трогать. У Самсонова была жена, Мария Андреевна, особа тихая, напоминающая скорее призрака, чем человека. Её нельзя было описать, нельзя сказать что-то определённое как о внешности, так и о характере. Мария Андреевна всё своё существование подстраивалась под мужа. Она была бесплодной, отчего тайно страдала, поэтому Марии Андреевне ничего не оставалось, кроме прислуживания. Так вот, когда Модест Ильич впадал в запой, то для его супруги наступало нелёгкое время, когда желательно было не заходить в комнату, где пребывал композитор. Он мог наорать, кинуть тапок, ударить или даже оттаскать за волосы, если Самсонову вожжа под хвост попадала, – во гневе он был непредсказуем. Марию Андреевну подобная жизнь устраивала: она никому не жаловалась и вечно говорила, как замечателен Модест Ильич. Главное было его не трогать.

Алкоголизм прогрессировал. Спокойные нулевые для Самсонова были началом упадка. Да, по возможности Модест Ильич брался за какую-нибудь мелочовку в духе «написать тему для сериальчика», но такое попадалось всё реже и реже. Он мучился от ощущения ненужности, а чтобы избавиться от сосущей тоски, композитор вливал в себя водку. Она обжигала Самсонова, как будто он глотал горящие спички, а не пил самогон. Иная боль отвлекала Модеста Ильича от дурных мыслей. Когда он напивался, то казался себе львом, человеком смелым и решительным, который вот-вот соберётся и на-гора выдаст симфонию, ведь ему немало лет, а он так ни одной симфонии и не написал! Стыд и позор какой, жизнь зазря проходит. Самсонов хватался за голову, яростно сопел и вообще ненавидел мир за общую несправедливость и считал всё человечество убогим и не дающим ему работать над шедеврами. За всё человечество приходилось отвечать Марии Андреевне – она получала все шишки.

Десятые годы казались сном: долгим, кошмарным и противным. Модест Ильич лишился последних волос на голове. Холодные впавшие глаза с синяками говорили о мертвенности. Композитор занимался только игрой на фортепиано, когда в знак признания прежних заслуг его приглашали сыграть где-нибудь на юбилейном концерте или в захудалом ДК. Вдохновение давно покинуло Самсонова и возвращаться не стремилось. Мария Андреевна подсказала мужу, чтобы он попробовал позаниматься с детьми музыкой в качестве репетитора или вообще пойти преподавать в школу. Модест Ильич внял совету и попробовал и то и другое, но поскольку характер его был не сахар, то дети быстро отвратились от его педагогических потуг и ненавидели бывшего мэтра. Посыпались жалобы от родителей – Самсонова тихонько выперли. Композитор снова запил. Одинокий, без друзей, зацикленный на собственном неуспехе, посторонним он казался стариком за восемьдесят лет. Нет, конечно, у Модеста Ильича были маленькие радости: носить алую бабочку и коричневый пиджак, играть Рахманинова, смотреть на его портреты, что висели по всей квартире, кроме, может быть, туалета. Так проходил день за днём, пока однажды не наступила Весна, именно с большой буквы, потому что в тот момент к Самсонову вернулось вдохновение.

Случилось это внезапно и непредсказуемо. Супруги Самсоновы гостили у знакомых, виолончелиста Смирнова и жены его Табаевой, оперной певицы, чьё меццо-сопрано высоко ценилось в Европе и чьё исполнение Марины Мнишек и Марфы в операх Мусоргского украшало любую постановку «Бориса Годунова» и «Хованщины». Табаева была большой охотницей до всякого рода птиц – в доме хранилось много книжек по орнитологии, – поэтому Смирнов на день рождения подарил жене маленькую канареечку. Она жила в цилиндрической клетке и спала на насесте ночью, а днём птичка своим пением радовалась солнцу. Самсоновы пришли в гости как раз днём, поэтому имели возможность услышать канарейку. Мария Андреевна, как всякая женщина, квохтала от чего-то нового и необычного, Модест Ильич был более сдержан, потому что был мужчиной и потому что маловато выпил для восхищения птичкой, но пение всё равно задело струны композиторской души: такого свободного живого звука он не слышал очень давно. Причём, что очень поразило Самсонова, канарейка была заточена в клетку, а казалось, что она поёт где-то в лесу или в джунглях. «Может, когда поёт, птица их представляет? Может, это и подпитывает желание радоваться солнцу? Эх, почему канарейки не умеют разговаривать? Или умеют, но просто никто с ними не пытался беседовать? Может, попробовать?»

– Скажи, милая канарейка, почему ты так вольно поёшь, хоть ты и в клетке сидишь?

– Ахах, Модя, кажется, ты напился, – заметила Габаева.

– Когда кажется – креститься надо, сейчас я задал абсолютно нормальный вопрос.

– Прошу, не кипятись.

– Ладно-ладно, ну решил поговорить с птицей – с кем не бывает. А так она ни разу слов не произносила: не попугай ведь.

– Да попугаи не такие милые. Они слишком большие, громкие и бестолковые. А поёт канарейка действительно красиво – ничего не скажешь.

– Ага, прям как ты. – Подошедший Смирнов целует в щёку свою жену.

– Фи, не сказала бы, что точно так же. Канарейка так не фальшивила, как я во время исполнения партии Кармен. Мне кажется, это был провал: я удивлена, почему зал не освистал меня.

– Дорогая, ты пела прекрасно, не будь самокритичной. Да, ария Розины далась тебе лучше, но ничего, голос потренируешь – и одолеешь Кармен.

– Спасибо тебе за веру в меня.

Люди ворковали, птица пела, а Модест Ильич с постно-мечтательным лицом пребывал в себе: в нём нечто колебалось и колыхалось, что-то неизвестное, забытое, то, с чем он давно не сталкивался. Это было произведение для фортепиано, да – «Мелодия для канарейки». Нужно срочно купить канарейку! Или не купить: денег-то мало, а жизнь дорожает и дорожает…

Пока Мария Андреевна источала лесть Табаевой и сравнивала её с Федорой Барбьери[10], у Самсонова родился план арендовать канарейку:

– Слушай, а можно твою пташку на время взять?

– А тебе зачем?

– Да вдохновляться буду. Я придумал новую пьеску, хочу написать, но мне нужна муза. Ею как раз и выступит канарейка.

– Не знаю, Модь, надо у жены спросить. Дорогая, как ты относишься к тому, чтобы сдавать птицу в аренду?

– В аренду? Это кому же и для чего?

– Да это мне, готов деньги любые отдать, если что. Мне для творчества надо. Мне кажется, я нашёл вдохновение…

– Модя, птицу не дам: она МОЙ подарок как-никак, в чужие, даже твои, руки не дам её. Извини уж, конечно, но расставаться с ней не хочу.

– Как скажешь, будем искать в ином месте.

Самсоновы возвращались домой. Модест Ильич проклинал Габаеву и Смирнова: гады, не дают работать, чтоб они опозорились, провалились! Композитор сидел на кухне, приклеившись к горлышку бутылки водки, Мария Андреевна тихо стонала в спальне. Она думала о том, где можно приобрести птичку. Как муж обрадуется, когда он получит её! Может, спокойнее станет.

Поиски не дали результатов – птичка так и не появилась в квартире Самсоновых. Лысина Модеста Ильича зло поблёскивала: она негодовала. Но всё-таки композитору повезло, он нашёл канарейку! Дело было так. Самсонов в своём обыкновенно-прелестном костюме, состоящем из алой бабочки и коричневого пиджака, кондылял по городскому парку, в котором всё цвело и пахло – Весна как-никак. На душе от подобных картин тоже нечто теплело и будоражилось, даже у Модеста Ильича. Он осматривал каждую травинку и каждый листочек, пытаясь найти в нём немного правды. Пианисту была нужна прежняя, естественная гармония, потому он так рьяно всё изучал. Захотелось создать новое произведение: простое, бесхитростное, красивое, без единой фальши. После изучения какого-то овального листочка глаз Самсонова случайно покосился влево, и там он обнаружил её. Она была такой маленькой, притягательной и чистой, что диву даёшься, как подобное создание могло родиться на грешной земле. Модест Ильич понял: вот шанс, нельзя упустить его! Либо пан, либо пропал, нужен сачок, нужна сеть, нужна клетка, пока она никуда не улетела! Рядом сидела мама, всё следила, чтобы птенчику было удобно, было хорошо! Старая канарейка Самсонова не интересовала: нет, она тоже была прекрасна, но не настолько, как её дитя, да и сложнее её будет поймать: не раз охотники наверняка находились, но, видимо, удача никому не благоволила, раз старшая канарейка была на свободе. Однако пусть она отвлечётся – и тогда Модест Ильич схватит маленькую птичку и унесёт с собой, он напишет «Мелодию для канарейки»!

Композитор прислушался:

– Ну мам, хочу ещё мороженого!

– Оксан, нет! У тебя горло разболится от такого количества съеденного эскимо.

– А я ещё хочу!

– Нет, и не спорь, а то накажу. Может, тебе шарик куплю? Хочешь шарик?

– Да, да, хочу шарик! Хочу, чтобы он был красным!

– Хорошо, дочка, будет тебе красный шарик.

Мама повернулась и пошла в сторону продавца воздушных шаров, который разместился недалеко. Оксана была одета в жёлтое платьице, строго вычерченный овал лица обрамлялся светлыми волосами, а само лицо горело синими, как море, глазами. «Она идеальна, – нервно шептал Самсонов, – лишь бы не спугнуть». Модест Ильич как можно спокойнее подошёл к девочке, пока мама стояла в очереди за шариком.

– Здравствуй, Оксана.

– Здравствуйте, дяденька! А откуда вы знаете моё имя?

– А я ведь волшебник, я столько вещей знаю! К примеру, я знаю, что ты хочешь прямо сейчас!

– И что же это?

– Ещё одна палочка эскимо!

– О, дяденька, вы не обманули! Вы самый настоящий волшебник! Я упрашивала маму купить мне ещё, но она сказала, что нельзя, что горло будет болеть, а мне только одно эскимо надо, честное слово. От одного эскимо ведь горло не заболеет?

– Конечно, нет, Оксана! А хочешь, я тебе наколдую его?

– Хочу, хочу! Я впервые вижу волшебника – хочу посмотреть на волшебство.

– Только знаешь, есть маленькая проблема: кажется, я оставил волшебную палочку дома, эх…

– Как жалко! А вы сбегайте домой быстро и возвращайтесь с палочкой!

– Хорошая мысль. А не хочешь ко мне в гости прийти? У меня дома много чудес: говорящие рыбки, самоиграющее пианино, ожившие куклы…

– О, интересно! Пойдёмте, я посмотрю. А мы же быстро всё посмотрим? А то мама меня потеряет и сильно расстроится.

– Не потеряет. Мы недолго у меня побудем. Вот посмотришь рыбок и пианино, и я тебе мороженого наколдую, тогда к маме и вернёшься.

– Я согласна! Пойдёмте, дяденька-волшебник.

Из парка вышли маленькая девочка и старый дёрганый мужчина.

* * *

Оксана была крепко привязана верёвками к стулу. Она была очень бледной. Самсонов кормил её и давал пить, но девочка ненавидела его как мучителя, как того, кто решился пленить живое существо. Оксане повезло, что Модесту Ильичу были противны изнасилования. Своими глазами он впирался в девочку, а затем пытался играть на пианино. Исходящие звуки были очень противными – уши девочки часто болели после музыкальных сеансов. Самсонов практически всегда погружался в музыку и с большим трудом из неё выплывал, а вот Самсонова была довольна заботливой: она могла угощать Оксану конфетами, ирисками или пастилой. Поначалу Мария Андреевна показалась девочке доброй женщиной, но мнение пленницы достаточно быстро переменилось после того, как Оксана попыталась сбежать. Модест Ильич впал как-то в очередной творческий раж и яростно бил по клавишам. Пленница, которая давно умудрилась ослабить узел, стягивающий руки, освободилась наконец от своих пут. Девочка спустилась со стула и начала красться к выходу. Самсонов не заметил её передвижений, но назло Оксане в комнату зашла его супруга, которая подняла крик и пару раз ударила девочку по лицу. Композитор встрепенулся и повернулся. Мария Андреевна обозвала мужа олухом, резко подняла малышку, усадила её обратно на стул и крепко-накрепко связала Оксану – теперь уж точно не убежит! Модест Ильич впервые на жену смотрел со страхом и восхищением.

Оксана потеряла счёт времени. Сколько она уже в неволе? Неделю, две, месяц? Спрашивать у лысого пианиста ей вообще не хотелось, да и он соврал бы наверняка: похититель никогда не скажет правды. Нет, временами они даже разговаривали, но беседы были короткими, рваными и односложными. Оксана сохраняла холодную и убивающую вежливость, хотя, конечно, это было непростым занятием. Ещё девочка поняла, что ненавидит музыку, особенно классическую, особенно фортепиано. Оно всё какое-то чёрное и белое. Чёрное и белое, белое и чёрное… Ещё и дядька во фраке с бантом на стене висел, чёрно-белый, и вид его был отнюдь не дружелюбным – Оксане он не понравился. Девочка даже находила нечто общее между Модестом Ильичом и этой фотографией, и дело было не только в бабочке, но и в определённой позе жестокого равнодушия к миру: есть они, а есть всё остальное, и, наверное, дядька чёрно-белый тоже пианист – у каждого мелькает безуминка в глазах. Остальные же вещи в комнате были скучными.

Оксана очень часто вспоминала маму: они были одни друг у друга. Интересно, а что она сейчас делает? Работает, убирается, готовит еду, плачет? Наверное, последнее. Мама сидит в комнате дочери, держит в руках плюшевого медвежонка Михайло Ивановича и плачет, а Михайло Иванович всё глядит своими пуговками на маму и грустит: он так давно не пил с Оксаной чай! Девочку ищет полиция, добровольцы тоже активно помогают. Эх, узнали бы они про этого Самсонова… А почему пианист такой злой? Вернее, нет, может, он и добрый, но ведёт себя точно как злой человек. Может, потому, что у него нет детей? Нигде Оксана не видела, чтобы была семейная фотография, где присутствовали бы Модест Ильич, Мария Андреевна и ещё кто-то третий, дочка, к примеру, но был только один снимок в рамочке, на который попали только муж и жена.

– Извините, а у вас дети есть?

– А? О чём ты?

– Дети, говорю, у вас есть? Ну сыночек или дочка. Вот у моей куклы есть дочка, а у вас?

– Нет, никогда не было. А почему ты спросила?

– Да подумала: вдруг вы меня похитили, чтобы сделать своей дочкой?

– Нет, ни в коем случае – у тебя же и так мама есть. Я пишу музыку, понимаешь? Ты служишь для меня музой, той, кто вдохновляет.

– А что такое «вдохновлять»?

– Ну-у, это когда человек очень светлый и хороший и он своей добротой помогает другим совершить хорошие дела.

– Писать музыку – хорошее дело?

– Конечно, безусловно! Ты не переживай: я вот допишу «Мелодию для канарейки» и обязательно отпущу тебя домой! Я же не больной ублюдок какой, не педофил. Я тебя хоть пальцем тронул?

– Нет, но…

– Вот видишь! Я стараюсь быть очень добрым с тобой, моя маленькая муза.

– Может, развяжете меня, чтобы показать, насколько Вы добрый?

– Хе-хе, ну уж нет, маленькая плутовка, ты меня так просто не проведёшь! Решила хитростью убежать? Как бы не так!

– А что такое «Мелодия для канарейки»?

– О, ты что, это же гениальнейшая вещь, новое слово в современной классической музыке! Она перевернёт представление о звуке, о композиции!

– Понятно.

– А ты и есть та самая канарейка, да! Ты так на неё похожа: жёлтое платьице, светлые волосы и такая же маленькая. Случайно, петь не умеешь?

– Нет, а если бы умела, то сейчас бы точно не стала делать: вы слишком противный.

– Ты меня просто не знаешь, потому так и говоришь. Вот если ты узнаешь меня поближе и если услышишь моё произведение, то ты полюбишь меня, станешь моим другом. Ты каждый день будешь ходить ко мне в гости, и мы будем есть эскимо в огромном количестве!

– Вы мне так и не дали эскимо.

– Чего?

– Ну когда вы меня украли, то обещали наколдовать палочку эскимо.

– А-а, ты про это. Соврал я, что поделать, но про волшебника я сказал полуправду: моя волшебная палочка – это пианино, я могу им наколдовать хоть радость, хоть тоску.

– Покажите.

Модест Ильич заиграл – музыка навела скуку и тоску, настолько она была ужасна и заунывна. В ней ничего не было: лишь холод и безмолвие бездарности. Пытка музыкой продолжалась долго: Самсонов играл самозабвенно, с блаженной улыбочкой на устах. В какие-то моменты на его лысом черепе отрастали то длинные патлы Листа, то белые букли Гайдна, но девочке всё казалось одинаково мерзким. Оксана мечтала закрыть уши руками, потому что после какофонии Модеста Ильича жить вообще не хотелось, но руки, к большому сожалению, были связаны. Пленнице только и оставалось морщиниться и закрывать глаза, как вдруг изверг резко прекратил наяривать на пианино.

– Ну что, прочувствовала солнечный летний день?

– Ну это была просто противная музыка!

– Противная?! Не может быть, она чудесна! Я помню, эту композицию исполнял на музыкальном конкурсе, в котором, между прочим, занял первое место!

– Мне не нравится! Я хочу домой!

– Не нравится ей… Да ты, малявка, вообще о настоящей музыке представления не имеешь! Для тебя какой-нибудь Джон Кейдж будет сухим и неразборчивым, как дедовские шамкающие губы! Ничего, ты обязательно, благодаря мне, осознаешь музыку во всех её формах.

– Я не хочу ничего, хочу домой! Отпустите меня, пожалуйста! Я вам ничего плохого не сделала!

Оксана впала в истерику. С ней вообще подобное было редкостью, но пленение участило эмоциональность. В такие моменты Модест Ильич усиленно тёр виски и закатывал глаза.

– Хватит, не могу! Ты высасываешь соки из меня своими криками! Если не перестанешь, то я ударю тебя!

– Не перестану, не перестану!

Самсонов метался по комнате: он не знал, что ему делать.

* * *

День становился темнее и напряжённее для композитора: солнце не грело, ветер не освежал, а вода предательски уносила ноты в неизвестном направлении. Модест Ильич снова потянулся к бутылке, и не было никакого сопротивления этому движению. Мария Андреевна осушалась, особенно лицо её костенело – казалось, что оно никогда не выдаст улыбки. Оксана тоже была не сильно живой, однако её существо было наполнено природной, первобытной силой. Девочка улыбалась обескровленными губами так же ярко, как если бы они были напомаженными. Самсонов хватался за эту улыбку как за спасительную соломинку: он думал, что она способна положительно влиять на процесс творчества, однако это была слепая вера – никаких сдвигов не намечалось. Пальцы пухли от ударов по клавишам, но толку что? Модест Ильич начал уже сомневаться в разумности собственной задумки. Однажды он собрался с мыслями и решил назначить для себя час икс, в котором будет произведена последняя попытка написания «Мелодии для канарейки». Если опять постигнет неудача, то он откажется от дальнейшей работы. Если же наконец к нему придёт вдохновение, то все его метания были не зря. Самсонов всё оттягивал и оттягивал время начала часа икс, но не выдержал такой нагрузки и выдал дату последней попытки «Мелодии для канарейки». Модест Ильич плохо спал, вечно ворочался и страдал мигренью, пока доживал до часа икс. Ему снилось выступление в Кремлёвском дворце, в первых рядах сидят высокие лица и почётные гости из-за рубежа. Они пристально вглядываются в Самсонова за роялем, он нервно сглатывает и начинает играть. Вот восходит солнце, тучи рассеиваются – начинается новый день. Просыпаются цветы, деревья, поля и леса; просыпаются звери и птицы, и вдруг маленькая жёлтая пташка взмывает ввысь, ближе к солнцу, и радостно поёт, как никогда не пела. Перед Модестом Ильичом проносятся все эти образы – он счастлив, это невиданный успех! Пьеса заканчивается, Самсонов смотрит на первый ряд, он ожидает вердикт, но композитор ловит лишь холодное презрение в глазах публики. Модеста Ильича трясёт, со сцены слышны рыдания. Самсонов просыпается…

Час икс. Композитор в фирменном костюме, алая бабочка и коричневый пиджак, сидит перед фортепиано, потеет… Девочка устало смотрит вниз, считает катышки на ковре.

– Так, Оксана, кажется, сегодня я готов.

– Вы это позавчера говорили, и ничего не вышло.

– Но сегодня, во-первых, я наконец собрал все свои мысли, во-вторых, сегодня час икс, и если не получится опять, то я отпущу тебя наконец к маме.

– Мама! Я хочу её видеть!

– Увидишь, обязательно увидишь! Только прошу, не канючь и не вертись. Я буду играть и смотреть на тебя, а ты не шевелись, договорились? За маму сделаешь?

– Сделаю, сделаю!

– Хорошо. Так, начинаем.

Клавиши задрожали. Пальцы прыгали и бились, как мухи в банке, Модест Ильич нервно закусил губу, причём до такой степени, что язык почувствовал нечто солёное. Девочка же смотрела на похитителя отрешённо: она была с мамой, она была свободной! Необычный свет шёл от её маленького тела, прикрытого жёлтым платьицем, но что это было? Самсонов тоже почувствовал этот свет и повернул голову к Оксане. В ней читались синее небо и жёлтая вольная степь, всё то, что не обмотать цепями, не задушить в темницах и не распять на дыбе. Привязанная к стулу, девочка напомнила Модесту Ильичу Жанну д'Арк накануне сожжения, но кто же он в этой истории? Пьер Кошон? Нет, не сбивайся с ритма – играй, играй! Вместо гимна первозданной природе получалось нечто вымученное, искусственное, машинное, сродни танцу болтов и гаек. Если бы руки Оксаны не были связанными, то она точно зажала бы уши. Самсонов был неумолим, он не щадил никого. Звуки становились всё тревожнее, а смысл в них и вовсе давно испарился. Рахманинов ехидно улыбался своей чёрно-белой физиономией – Модест Ильич почувствовал его презрение своей лысиной. Надо играть, надо закончить, нельзя остановиться на половине пути, он изменит музыку в любом случае. После долгого затишья, после Денисова, Сильвестрова и других появился Самсонов. Этот композитор изумительно прост, очень изящен, в каждой ноте его произведений чувствуется лёгкость, воздушность. Наверное, такой музыки не было с Шопена! Да, Россия наконец дала не такую трудную для исполнения музыку, как музыка того же Рахманинова: не надо отращивать третью руку или лишние пальцы.

Модест Ильич до боли зажмурил глаза. Он не смотрел на Оксану, но он не мог не думать о девочке, и мысли о ней высасывали его жизненные силы. Он чувствовал всю свою ничтожность, бесполезность для людей, для мира. Он ничего не мог дать взамен, не мог отблагодарить за солнечный свет. Человек осознал свою несчастность, одиночество. Алая бабочка душила Самсонова, а тут ещё за спиной небо и степь, солнце и море… Руки деревенели, покрывались корой, затем они обрастали мёртвыми сучьями, на которых никогда бы не распустились почки. Ещё минута, две, а может, час – и он оставит проклятое пианино, ляжет на пол и не проснётся…

Зашумели сотни перфораторов, разбились тысячи машин за время игры Модеста Ильича, но Оксана выжила. Она повзрослела, её синие глаза отливали зрелостью: девочку было бы сложно завлечь в песочницу, и только мысль о матери и спасала её от душной атмосферы рафинированной квартиры Самсонова. Оксана ещё хотела видеть своих подружек, чтобы говорить и говорить о пережитом, а потом обсуждать только котят или щенят, никогда не вспоминая похищение. Девочка точно знала, что никогда не притронется к эскимо…

«Мелодия для канарейки» завершилась. После неё остались только небольшие возмущения во Вселенной – настолько мертворождённой она вышла. У Оксаны разболелась голова, она тихонько застонала. Модест Ильич пребывал в полуобморочном состоянии. Один из важных гостей встал, он имел черты Рахманинова и не аплодировал, казалось, что он вот-вот сплюнет.

– Простите, я Вас подвёл! Я хотел изменить классическую музыку, чтобы все заговорили о возрождении русской культуры! Страна Чайковского и Мусоргского дала нового гения уже в двадцать первом веке.

– Ваши возгласы бесполезны, вы не справились с возложенной на вас задачей. Приказываю позвонить в полицию и сознаться.

– Сознаться в чём?

– Что вы ничтожество и многое о себе возомнили. Разговор окончен, Модест Ильич. До свидания!

Самсонов полез в карман брюк и достал оттуда старенький смартфон. Его знобило, композитор трясся, как заяц перед волком.

– Алло, полиция? Я хотел бы сознаться в преступлении: я похитил и удерживал у себя на квартире ребёнка, девочку, маленькую совсем, на канарейку похожую, не бил и не насиловал, если что, я же интеллигентный человек как-никак, пианист, композитор…

Апрель – май 2022 года

Холодов и супруга

(Пять лет любви)

В этом году был очень промозглый май: постоянно шёл дождь, ветер агрессивно срывал кепки, а вместо футболок приходилось носить свитеры. И в такую непростую и неприятную погоду в одном кафе собрались человек десять – пятнадцать. Причиной встречи был юбилей супружеской жизни одной пары: прошло ровно пять лет с их свадьбы. С виду муж и жена были вполне ничего: он русоволосый, с бородкой и с округлыми очками, она каштановолосая, с азиатсковатыми глазами и бледными губами. Оба сидели во главе стола, ведь вся вечеринка вращалась вокруг них. Гости же примерно на одно лицо: если бы вы увидели кого-то из них на улице, то будьте уверены, что мгновенно бы их позабыли. У них не было особенно выразительных черт лица или загадочного запоминающегося блеска в глазах – просто люди сгрудились перед просто тарелками, наслаждались пищей и алкоголем (качество последнего вызывало сомнения), но других вариантов попросту не было: чем богаты, тем и рады. Настроение можно было охарактеризовать как приподнятое, весёлое, праздник как-никак, но в окне начался ливень, поэтому градус праздничной разнузданности был ниже, чем всем хотелось бы. Но мужа точно ничего не могло расстроить: он постоянно рассказывал анекдоты, один скучнее другого, сам же хохотал над озвученным, подтрунивал над кем-то из друзей, вспоминая разные происшествия, не отличавшиеся оригинальностью и не нёсшие как положительного, так и отрицательного смысла. Вот жена была намного печальнее, девушка соответствовала погоде: одни губы выдавали её состояние.

Но почему в день юбилея супруга не в духе? Они на поминках? У неё вчера откинулась собака? Умерла мама? Её глаза были непроницаемы, по ним не расшифровать то, о чём она думала. Надо очень постараться, либо чтобы понять её чувства, либо чтобы она выразила эмоции и любой смог бы их оценить.

Однако уточним каждый из образов. Начнём с мужа как с более интересного субъекта. Его зовут Иван Михайлович Холодов, молодой талантливый преподаватель философии, специалист по немецкой классической.

Наверное, начать стоит с упоминания об отце и о той роли, которую он сыграл в жизни Ивана. Отец, Михаил Михайлович, кадровый военный. Холодов-старший был строг к сыну. Ивана гоняли по спортивным секциям, где мальчик занимался борьбой, учился стрелять и играть в шахматы, его лупили по заднице за плохие отметки в школе. Однако Ваня мог и страдать от обилия заданий. Отец садился напротив мальчика и буравил взглядом, пока тот кусал карандаш и с отчаянием перечитывал условие раз за разом. Проходило минут десять, и если задание не оказывалось решённым, в руке Михаила Михайловича материализовывался ремень. После насилия препятствие в итоге преодолевалось, но какой ценой! Мать только вздыхала: она никак не сопротивлялась мужу. Со временем Михаил Михайлович смягчился, кулака больше не поднимал на сына, но последний так и не смог забыть болезненных занятий, хотя папу любить продолжал, не особенно задумываясь, насколько это разумно в его случае.

Старшего Холодова нельзя назвать было злодеем: он просто считал, что небольшие проявления жестокости могут приносить пользу, особенно в воспитании сына. В целом детство Ивана можно условно было назвать счастливым. Более несчастной в семье Холодовых была мать – вечно измотанная, дающая любовь и заботу, никогда не думающая о себе. Она медленно сгорала и в конечном счёте умерла от карциномы, когда Ване было 13 лет. На похоронах Холодовы вели себя по-разному: сын плакал и жался к отцу, а Михаил Михайлович судорожно сглатывал слюну, но никоим образом не давал волю слезам. Его самого тоже вскоре не стало: любитель выпить, он заработал цирроз печени. Михаил Михайлович упокоился рядом с супругой. На его похоронах Иван уже не плакал…

Иван увлёкся философией в старших классах. У него был одноклассник-германофил, который постоянно брал в библиотеке старые толстые собрания сочинений Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Одноклассник в результате чтения стал яростным марксистом, наподобие тех, которые существовали в советские годы, когда вчерашний крестьянин, нуждающийся в религии, удовлетворял свою потребность в диалектическом материализме. Ивану понравились сами труды великих немцев, но вот то поклонение, которое проявлял одноклассник перед ними, претило ему и не находило отклика в его душе. Холодов тоже стал ходить в библиотеку и брать Маркса, затем углубился в предыдущее поколение философов, в идеалистов, и Гегель стал даже большей любовью, чем автор «Манифеста коммунистической партии». Шопенгауэра Иван недолюбливал за излишний пессимизм и простоту суждений, в довесок ему были неприятны шпильки Шопенгауэра в сторону Гегеля: грубые и очень субъективные. Фихте был местами забавен для Холодова, но вот субъективный идеализм его не впечатлил. Шеллингианское мировоззрение, его полемика с Фихте были частыми предметами раздумий Ивана: нельзя сказать, что Холодов склонялся к объективному идеализму, но нечто связное и красивое он находил в подобных построениях. С Кантом же у Ивана были очень сложные отношения: периоды восхищения сменялись презрением, «критики разумов» виделись то откровениями, то чем-то скучным, пустым и неперевариваемым. В любом случае германская выстроенность и систематичность привлекли сына военного по причине его воспитания.

При поступлении на философский факультет, да и во время учёбы, взгляды Холодова на немецких классиков отличались глубиной. Преподаватели были глупы, мало что понимали и чувствовали и прозябали в спесивом самомнении. Студенты вообще плевали на чтение и довольствовались куцыми лекциями и семинарами: надо было без лишних сложностей сдать зачёты и экзамены, а не вдаваться в глубины философской мысли. Единицы сидели в библиотеках и пытались вникнуть в оригинальные сочинения, а не в их пересказы. Одним из этих единиц был Иван, которого не устраивал текущий уровень преподавания на факультете, он постоянно вступал в яростные перепалки с доцентами на тему того, как понимать то или иное место у Платона, Плотина или Августина. Как следствие, Холодова считали студентом сложным и неудобным, эдаким карбонарием, вечно смущающим неокрепшие студенческие умы спорными утверждениями. Да, часть высказываний Ивана пахла дилетантизмом и профанством в вопросах философии, однако было бы неверно думать, что Холодов часто оказывался неправым: лишь процентов двадцать – тридцать от размышлений являлись несуразной выдумкой, недостойной обсуждения, но остальные высказывания были относительно зрелы, проницательны и мудры, что в результате привлекло часть преподавательского состава, которая вознамерилась из студента Холодова вылепить полноценного лектора. Иван подружился со старшими товарищами, помогавшими ему советами, они тащили его на красный диплом, правда, стоит сказать, что и без их протекции Холодов мог получать оценки «отлично». Ни одна из дисциплин не вызывала трудностей, пока одногруппники вечно ныли про неподъёмность курса. Но вот прошли четыре года, Иван стал бакалавром, затем без проблем поступил в магистратуру, и два года пролетели как один. Холодов окончательно стал преподавателем.

Студенты уважали Ивана Михайловича: вчера он был таким же, как они, поэтому Холодов с пониманием относился к их поведению. Он пытался заразить молодёжь любовью к философии, особо напирал на германцев, отмечая их строгость и лаконичность, даже требовал учить немецкий язык, чтобы оценить полёт их мысли, её универсальность и применимость хоть в прошлом, хоть в настоящем, и в целом его деятельность была успешной. По своему курсу Иван старался ставить «хорошо» и «отлично», дабы никого не лишить стипендии. «Удовлетворительно» Холодов ставил только тогда, когда студент был очень наглым, вёл себя вызывающе и демонстративно не посещал лекции. Удивительно, но обычно подобным поведением отличались девушки: они прикрывались работой и в открытую высказывали неуважение к философии как таковой, что сильно бесило Ивана Михайловича, причём один раз дошло до словесной перепалки между преподавателем и студенткой. Да, девушка потом извинилась за свою резкость, но осадок в душе Холодова был приличным. Другой случай тоже был вызывающим: одна пренаглая особа решила обвинить его в сексуальных домогательствах. Понятно, что Холодов соблюдал этику и никаких знаков внимания не оказывал, но слухи сильнее правды. Поднялся скандал, были бурные обсуждения в интернете, писались петиции с требованием уволить аморального преподавателя. Скандал с Иваном Михайловичем дошёл до самых верхов, но преподавателю ещё повезло, что у него нашлись покровители, верящие в его невиновность. Они помогли разобраться с этим затянувшимся скандалом, урегулировали его. Доброе имя Холодова было восстановлено. Наверное, это был единственный относительно криминальный случай в биографии Ивана. Лишь осадок по отношению к женскому полу сформировался внутри него, недоверие к мнимой слабости, к женственности как таковой. За ними только обман и хитрость, а больше ничего. Духовного с женщиной не заполучишь, пусть плоть торжествует!

Несмотря на то, что Холодов отдавал много сил на проведение занятий, его ни в коем случае нельзя было считать «синим чулком». В нужное время и в нужном месте он очень даже мог хорошо повеселиться. У него хватало друзей, потому что люди тянулись к нему из-за его ума, мудрости и адекватной весёлости. Если надо было организовать вечеринку, то сначала звали Ивана – лучше него никто бы не смог организовать сносную посиделку. Если выезд компанией на природу – опять же Иван. Кто лучше него мог разобраться в выборе места отдыха? Вообще, Холодов очень любил сплавляться по рекам на байдарке. Более всего для подобных занятий влекла его Карелия: прохладный климат, не такое буйное течение рек, как в горах Сибири или Урала, и, опять же, не такое обилие комаров, мошкары и другой вредной гнуси. Иван заразил многих своих знакомых любовью к байдаркам и к Карелии. Как сегодня пришло на праздник, человек десять – пятнадцать, столько же Холодов набирал в свои походы, дабы было веселее проводить время на природе, потому что не только пороги ребята покоряли, но и шашлычок кушали и коньячком запивали, потом и гитары у костра, и спальные мешки – лафа. Друзья приглашали знакомых, а знакомые – своих знакомых, поскольку проводить время с Иваном было одно удовольствие. В результате Холодов познакомился со своей будущей супругой. Она была такой же каштановолосой и с азиатсковатыми глазами, но губы были намного розовее и живее да и улыбались почаще. Девушка была подругой Ирины Вишняковой, художницы, что активно общалась с Холодовым. Вишнякова была доброй, отзывчивой и немного ветреной, но как художник она была бездарностью. Нет, не уровень пошлятины Сафронова, где-то на уровне эпигонства Серову пребывала Ирина, хотя часть работ можно было со спокойной совестью охарактеризовать как добротные. Иван был неравнодушен к художнице, а сплетники поговаривали, что они даже спали вместе. Судить, насколько сие было правдой, не будем, но уверенно отметим, что дружба между Холодовым и Вишняковой была близкой и крепкой. Между ними никогда не пробегала чёрная кошка, Ирина всегда поклонялась философскому таланту Ивана, а он в свою очередь уважительно относился к её портретам, причём одной из лучших работ Вишняковой, по общему мнению, был именно портрет Холодова, на счёт которого шутили, что «Иван Михайлович похож на помесь Чехова и Кропоткина. Коли смотреть с боку правого – чисто Антон Палыч, а с боку левого – Пётр Алексеевич». Для Ирины Холодов был больше, чем друг, но не был любовником: между ними была лишь только сильная платоническая связь, но когда она увидела, как бурно вспыхнули чувства между Иваном и её лучшей подругой, она решила уступить мужчину, дабы избежать конфликта.

И вот в карельской глуши возникла любовь. Она была жадной и невыносимой, как пятилетний ребёнок: Холодов смотрел на девушку, девушка смотрела на него, и никто не мог отвести глаз. Река ли, лес ли, болота ли – ничто не помешало бы им переглядываться. На самом деле интересно: а кто же в большей степени любил в этой паре? Иван упивался своим увлечением: он хотел овладеть девушкой, и он сделает это – упорства и целеустремлённости молодому преподавателю философии не занимать. Холодов окутывал жертву паутиной лести, его богатая и сложная натура считала, что только в хозяйской позе его счастье может существовать. Девушка же была падка на то оружие, которое использовал Иван. Она была слишком наивной, чтобы суметь сказать нет ухаживаниям Холодова, тем более на фоне иных молодых людей он смотрелся выигрышно вследствие взрослости и серьёзности. Этими качествами Иван охотно бравировал, особенно в обществе тех, которые могли бы оказать существенную помощь и поддержку, – какой-нибудь старушенции его свойства очень даже нравились, поэтому она окажет ему помощь, ведь старушенция не проста, а при положении. Тем, кто помоложе, обычно было плевать на взрослость и серьёзность, однако первой, кто серьёзно поддался их влиянию, была будущая жена Холодова. Не сказать, что до встречи с невестой у Ивана не было женщин, отнюдь, но относиться именно так, как он того заслуживал, начала именно она.

Ближайшее их окружение с восторгом приняло образование новой пары: они ведь были такими красивыми! В один голос отмечали, как они дополняли друг друга, притом что один не гасит другого. Однако более всех приняла новые отношения Ирина Вишнякова: она любила как Холодова, так и его девушку, и в привязанностях её не было ни капли предосудительного, это любовь одной личности к другой без зависимости от множества внешних свойств, таких как положение, облик, пол, раса. Ирина знала обоих довольно долго, и ей казалось, что каждый смог обрести то счастье, которое заслуживал, но что-то всё равно глодало её, не давало покоя. Может, это были обычные глупые сомнения, бабьи страхи, а может, и предчувствия чего-то злого и даже мёртвого.

Время шло, и дело близилось к свадьбе. Иван становился заметнее на философской ниве, приобретал вес в университетской среде. Некоторые знакомые уже переженились и всё намекали, что ему тоже следует «окольцеваться». Вначале Холодов несерьёзно воспринимал подобные разговоры, однако однажды почувствовал, что девушка может отдалиться от него и даже уйти. Не было ни объективных предпосылок, ни свидетельств неверности или охла-девания – просто жестокая интуиция. То, что девушка могла оставить его, никак не могло устроить Ивана: дело-то в том, что ОН любит её, по-плотски, по-земному, а желание возлюбить иного человека у него отсутствовало – зачем мучиться и строить новое здание романтических отношений? Плох тот зодчий, что дом создал и бросил его, забыл о нём и желания не имеет к нему возвращаться. Да и ОНА живёт в этом спроектированном сарае, что хочет казаться дворцом. Без Холодова вся конструкция рухнет, и девушка с азиатсковатыми смеющимися глазами останется ни с чем. В те дни её взгляд был очень весёлым, он радовал Ивана, поэтому все мысли молодого преподавателя вращались вокруг приватизации глаз девушки. Другой вопрос состоял в том, а не откажется ли она от брака? Вдруг нашёлся ухажёр, что умнее и красивее? Нет, последнее маловероятно, но страх срыва женитьбы существовал. Для того чтобы всё прошло шито-крыто, Холодов забронировал столик в одном дорогом ресторане на Чистых прудах, дабы впечатлить спутницу. Они заявились туда, сели за стол, поужинали, выпили, поболтали – девушка предельно расслабилась. Тогда Иван вытащил из-за пазухи обручальное колечко. Спутница умилилась и ответила согласием на предложение. Дело было в шляпе.

Свадьба прошла скромно, Холодов не желал тратиться на церемонию. Пара приобрела красивые наряды, это говорили все их знакомые: и кто был на самом торжестве, и кто смотрел видео и фото со свадьбы. Тогда был пик радости как у жениха, так и у невесты. Счастливее них в тот день никто себя не чувствовал. Девушка связала себя с любимым человеком, а Иван достиг желаемого господства. Он любил управлять и командовать, и желания эти передались по отцовской линии. С возрастом они матерели и разбухали, Холодов не видел смысла им сопротивляться, ведь против природы не попрёшь. Никто не видел изменений в его характере, вернее, не мог и не хотел. Одна только Ирина чувствовала нечто новое и пугающее в Иване. Он становился не похожим на того, кто когда-то заинтересовал, заинтриговал её. Жена же вообще не обращала внимания на описанные выше перемены – может, она любила меньше, чем Вишнякова?

Молодые скоро наладили быт: оба работали, но за хозяйство больше отвечала супруга. Ей казалось, что Иван никак не приспособлен к домашним делам, поэтому она всё брала на себя, при этом она ещё и отдыхать успевала, общаться с подругами, в первую очередь с Ириной. Последнюю всё волновал холодовский характер: как ведёт себя муж, не обижает ли? Жена насмехалась над вопросами, что супруга лучше Ивана не найти. Вишнякова, конечно, кивала головой на её реплики, но ответы не являлись для неё ответами. Жена явно недоговаривала или просто ничего не ощущала. Стоит сказать, что Ирина даже думала: а не глупа ли она в мысли своей об изменившемся Иване? Может, ошиблась, недопоняла его? Однако время показало, что художница не ошиблась в своих опасениях.

Нет, не подумайте, что Холодов был прямо тиран и мракобес, отнюдь. Но всё же он был слишком морозным, его дыхание могло обращать вещи в лёд. А супруга наивно полагала, что Ванечка всего лишь зарабатывается, устаёт очень, вот он и холодный такой. Холодов действительно был трудоголиком, он много обязанностей брал на себя, поскольку если не он, то кто? Иван ходил сумрачным – так угрюм, будто всю семью похоронил! Но преподавательская мрачность объяснялась его мировоззрением: оно становилось всё более упадническим, и жизнь казалась ему террариумом. Никто не сказал бы, а отчего сей молодой человек стал таким пессимистом, да и сам бы Холодов не ответил. Время просто шло, и он просто менялся. В обществе Ивана было всегда интересно находиться, даже в период его омрачнения: кто интереснее будет повествовать о разуме и рассудке? Но натуры более чувствительные замечали некую неприязнь Холодова к своим собеседникам, к миру в целом, поэтому кто-то из старых знакомцев перестал общаться с Иваном, но их число так и не превысило критического: как-никак на свадебном юбилее собралось десять – пятнадцать человек.

Иван Михайлович любил ритуалы: ритуал утреннего вставания с кровати, ритуал утреннего поцелуя жены, ритуал утреннего умывания, ритуал поедания яичницы жены, ритуал закрывания двери, ритуал езды на метро, ритуал показа пропуска в университет, ритуал лекционного рассказа, ритуал здорования со старшими товарищами, ритуал столовского обеда, ритуал семинарских прений, ритуал ухода из университета, ритуал возвращения домой, ритуал открывания двери, ритуал вечернего поцелуя жены, ритуал поедания котлет жены, ритуал вечернего умывания, ритуал вечернего получения удовольствий от жены, ритуал вечернего засыпания на кровати. Схема со швейцарской точностью работала в течение всех этих пяти лет. Супруга не возражала, не противилась ей, но в рамках неё женщине приходилось всё душнее, всё стеснённее. Муж рос по кафедральной иерархии – зачем ему мешать? Есть правила для его комфортного существования – надо соблюдать. Кто я такая, чтобы нарушать гармонию, идиллию? От женщин многие беды: вон в Эдеме тоже гармония была, но Ева всё разрушила. Или разрушение Трои: чёртова война из-за Елены Прекрасной! А Прекрасные Дамы, из-за которых по всей Европе куча рыцарей сложила головы? А фаворитки и авантюристки при царских дворах, чья жизнь только ложь и позолоченный ночной горшок – сколько утащили денег из казны на дорогие наряды и каменья? А Мария Кюри, чьи исследования привели к созданию атомной бомбы? Нет, нет и нет: Холодова никогда не будет такой, она будет выше этого. Ваня верит в неё – она не подведёт его! Однако замечательная максима с каждым ударом часов становилась бледнее, размытее, невыполнимее…

Главная жестокость времени человеческой жизни – это свойство задаваться вопросами, обращёнными к самому себе. Холодова тоже начала задаваться вопросами. Более всего супругу бередило следующее: а насколько хорошо то, что она имеет? Насколько её положение соответствует тому, как она хотела бы жить по-настоящему? С детства она мечтала о красивой свадьбе: на ней белое платье, фата, рядом – сказочный принц, белозубо смешливый и умноглазый. Он лучше всякого мальчика, всякого мужчины, его даже трудно с кем-то сравнивать. И она всерьёз мечтала об этом, ей виделось, что лучше фантазии голова не выдумает. Когда девушка увидела Холодова, то её как будто резануло: вот тот, кто в детстве мерещился ей, принц-морок, принц-грёза. Но дальше свадьбы жизнь ей была неизвестна. Это была неизведанная, неоткрытая территория, скрытая туманом. И вот наступила пора брака. Принц имеется, и деньги есть, и она – хранительница очага, и что? Она смотрела на своих подруг, да на ту же Вишнякову, и поражалась, что каждая смогла реализоваться ярче неё: одна открыла бизнес, вторая работала в госучреждении, другая была целым директором, а Ира Вишнякова вообще художница. Все при делах, а она дома, ждёт у берега моряка с дальнего плавания, ткёт полотно и напевает про Летучего Голландца… Может, ей заняться гончарным делом? Горшки и вазы её всегда влекли, почему нет? Хобби – это хорошо, это развивает. Ванечка одобрит, он мудрый, справедливый, милосердный. Муж критиковал её затею: гончарное дело мешает делу супружескому, тем более она и так работает. А кем она работает? Непонятно, есть ли вообще работа. Она появляется в офисе, маячит перед начальником, мастером плоского юмора и любителем сальных шуток, что-то относит, что-то приносит – пользы ни себе, ни людям. Но работает же, деньги в бюджет приносит? Ваня доволен. Всё равно чего-то не хватает, может, важного, а может, и не очень… Хотя если брать высокие понятия, то любовь-то есть. Она есть каждый день, её можно щупать руками, любовь – твёрденькая, плотная, монолитная, баухаусная[11]. Её не разбить киркой-лопатой, не расстрелять пистолетом-пулемётом, не вымочить и растворить в кислоте… Плевать на хобби, на увлечения-развлечения – есть любовь, большего и не надо.

Гений и муза, муза и гений… Как Вы точно подметили, Иван Михайлович, ой, как смешно, Иван Михайлович, а какое у Вас отношение к вопросу познания, или сознания, или незнания… А это кто? – Моя супруга – Очень рады познакомиться – Я тоже рада… Моя супруга – а кто же ещё она? Смотрит в зеркало – женщина. Смотрит в паспорт – имя. Женщина с именем. Супруга Холодова. Она Холодова. Даже не были у родителей, но если к ней они будут обращаться, то как? Наверное, тоже Холодова: «Здравствуй, Холодова, дочка! Как давно не виделись, Холодова моя любимая!» Женщину объял ужас, даже во время рваных её воспоминаний деревья за окном шипели: Ш-Ш-Ш-Ш. Жена смотрит в календарь – пять лет пролетели незаметно. А постарела ли она сильно? Много ли морщиночек, складочек? Так, мимические есть, а вот у Иры и их нет. Она вся такая свеженькая, бодренькая – молодуха незамужняя. Ничего, вот замуж выйдет – узнает, каково быть морщинистой.

Холодова и Вишнякова снова встретились по инициативе первой.

– Ира, я больше не могу. Я имею и всё, и ничего.

– Успокойся, дорогая, на тебе лица вообще нет. Ты слишком всё близко принимаешь к сердцу.

– Смешно: мне даже нечего принимать близко к сердцу. Я люблю Ваню, но он меня – нет.

– С чего ты взяла, глупышка?

– В последнее время не разговаривает со мной подолгу, как мог раньше, даже в мою сторону меньше смотрит.

– Может, это внешняя холодность?

– Вот этого я и не могу понять, поэтому страдаю.

– Знаешь что, зазря слёз ты не лей. Может, почудилось тебе, и не только глазами думай, но и сердцем. А кстати, сделай тест на беременность.

– Это ещё зачем?

– Может, твоя депрессия – следствие беременности. Ну гормоны всякие, эмоциональность и прочее.

– Да вроде давно сексом не занимались, но я проверю, спасибо за совет!

Подруги ещё поболтали немного и в конце любовно расцеловались.

Холодова сходила в аптеку и купила тест. Её одолевали сомнения: а надо ли, а стоит ли, но правда лучше неведения. Женщина пришла домой и заперлась в ванной, включив воду. Шум воды помогает думать, а унитаз весь какой-то холодный, будто ледяной. Сидячее положение принесло облегчение. Холодова посмотрела на тест – она беременна. Женщина не ожидала, она поражалась Ириной прозорливости. Художники, люди искусства – что с них возьмёшь! А кто будет? Девочка, мальчик? Лучше мальчик: хныкать не будет, жаловаться почём зря, безмерно капризничать. А назвать его надо Ваней, Иваном Ивановичем, тоже должен быть высоколобым философом. Холодов-отец, Холодов-сын, Холодов и сын, а звучит! Надо мужу рассказать, порадовать, наверняка тоже мечтает о сыне. Посему супруга решила потчевать супруга праздничным и необычным ужином – уткой под апельсинами.

Он вернулся с работы и хмуро сел за стол.

– Милый, мне надо сказать кое-что важное: я беременна (Иван Михайлович поперхнулся).

– Как беременна?! Я ж всегда в презервативе был! Не может быть!

– Ну вот случилось. Боженька ребёночка нам послал.

– Эм-м, пф-ф, ухм-м… Даже не знаю, что мне сказать.

– Разве ты не рад?

– Возможно, и рад, но как-то всё это незапланированно, не вовремя даже. Вот если бы немного попозже…

– Ты хочешь, чтобы я сделала аборт?

– Нив коем разе! Пусть будет ребёнок, просто мне всё надо обдумать и переварить. А утка была очень вкусная, пряная – спасибо!

Иван встал из-за стола и со стоическим лицом отправился чистить зубы. Жена оглядывала утиные объедки. Да, утка была вкусной, спасибо удачному рецепту из интернета. А были ли у неё утята? Эти фермеры убили мать, а отец что? Селезню наплевать, он же не хотел утят. Ходит весь такой зеленоголовый по двору, важный, плавает в пруду или в речке-вонючке, а на отпрысков и внимания не обращает. Холодова заплакала. После, успокоившись, она позвонила Ире и рассказала о своём открытии.

После утиного ужина прошло несколько дней, и вот юбилей супружеской жизни на десять-пятнадцать персон. Шли дождь, скверный анекдот и горячее. Иван Михайлович в центре внимания, да и все вокруг него: практически большинство гостей были из университета, а вот главной приятельницей жены, что не поленилась явиться на торжество, была Ирина Вишнякова. Она была улыбчивой, позитивной, даже незнакомцы тянулись к ней, дабы пообщаться, ну а она-то не против. Вот только более всего Вишнякову смущал вид подруги: беременная, а такая грустная! Если мальчик, то нюней вырастет, в лучшем случае Шопеном, но рисковать не стоит. Надо поднять ей настроение.

– Дорогие друзья! Сегодня мы собрались на очень важный праздник – пять лет супружеской жизни, пять лет любви! По нынешним временам это уже приличный срок для брака (смешок в зале), поэтому семья Холодовых – большие молодцы! Конечно, Иван – глава семейства, многое берёт на себя, но без любимой жены он ни в коем случае не справился бы! Я хочу поднять бокал за неё, а сразу после преподнесу ей подарок, сделанный своими руками.

Собравшиеся чокнулись, и шипучка потекла по гортаням. Художница полезла в пакет рядом с собой и вытащила оттуда картину в раме. Не сказать, что она была большой, но размер всё-таки был приличным. Картина поплыла над столом, и ужинающие по возможности вглядывались в полотно и видели там Холодову. Да, вроде похожая каштановолосая, с азиатсковатыми глазами, но губы более розовые, что ли. Портрет прибило к Холодовой. Она взяла его обеими руками и впилась в собственное лицо. Да, Вишнякова верно передала его, но что-то с ним было не так. Это она и не она одновременно. Вот губы те же алые слишком, полнокровные, как у мулатов, а вот глаза – страшный блеск, незнакомый. Или знакомый, но из очень далёкого закоулка памяти…

Ей вспомнился родительский дом, счастливое детство, поступление в институт, первые танцы с мальчиками, весёлые подруги, первый поцелуй, первая ночь с мальчиком… как это было далеко, такое замечательное время! Тогда вот и с Ирой подружилась, вместе везде бегали, что на пары, что на дискотеки. А потом вот Карелия… Холодова тихонько и незаметно заплакала, глядя в свои-чужие глаза.

Июнь – июль 2022 года

Лефортово

Невыразительная тишина. Правильная геометрия улиц и домов, до тошноты правильная. И никого нет, ни души – наверное, все жители работают в промзоне, день как-никак. А что день? Он дуреющий, от него ноги что колоды – разве в такой час можно вообще гулять и променадничать? Но Евгений так и делал, несмотря на неприемлемые для пеших переходов условия. Евгению вообще всё равно, что стоять, что ходить – всё лишено смысла. Возможно, даже в самом Евгении нет смысла: что он вообще сделал? Изменил ли что-то, повлиял на кого-то? Да его вообще нечем и запомнить! Один раз собрал сборник стихотворений, отнёс в издательство, там с него последнюю рубашку сняли, но стихи опубликовать позволили. Когда книжица увидела белый свет, то она на несколько недель взбудоражила чопорную общественность и разделила её надвое: одни в стихах видели пикантность и своеобразие, вторые – графоманию и пошлятину. К первым относилась молодёжь, в особенности «культурные девочки»», что дальше Есенина и Бродского в русскую поэзию и не заглядывали, ко вторым – люди средних лет и старше, особенно те, кто претендовал на лавры академиков и классиков от мира словесности.

Эти конкуренты по писательскому цеху размазывали растрёпанный сборник, клеймили последними словами автора, ну и сказали, что поэта нет – они прокляли Евгения! Чёртовы недруги, одни их слова смогли убить волю к жизни. Но все чертыхания закончились через месяц: Евгения забыл даже самый яростный недруг. Слишком много иных забот, отличных от дебютирующего поэта, гвоздили в общественных головах. Кратковременная слава Евгения закончилась, а больше одного этого сборника написать он не смог: поэт был в кризисе.

Ничто Евгению не было милым, всякое живое и неживое создание виделось только с мрачной стороны и не вызывало доверия. Юноша трясся дело-недело от собственной неуверенности! Одинокий и непонимаемый, он медленно сползал на городское дно, нехотя шёл в неудачники. Евгений был неспособен в одиночку справляться с трудностями – ему нужен друг и советник, кто встанет рядом и руку даст. И вот человек нашёлся. Он был женственен, красив и загадочен – она. Она – это пуля в сердце, горящее небо, сапсан, лисица. У Евгений отсыхал язык и отнималась рука, когда надо было сказать или показать нечто льстивое, комплиментообразное. Она была слишком великолепна для Евгения, он даже сомневался, насколько он достоин встречи с ней. Почему Она должна была оказаться на его пути? Как и когда они вообще познакомились?

Евгений дремал на скамейке, кажется, это было в парке: перед закрытыми глазами маячило зелёное марево, золотистые струны пели плаксивые гимны, а где-то вишнёвые губы лобзали мужественные уста. Кажется, поэт читал Рембо, а может, Малларме[12], кого-то из французов, заморился от чтения и жары и заснул. Не было такого явления, что могло бы нарушить его состояние, да и сны были очень приятны: красавец-павлин посреди января, спящие пастушки, чьи кудри выбивались из-под цветочных шапок, величавые черепахи, пересекающие океан в поисках нового дома… Вдруг его начали легонько тормошить – картинки сновидений затряслись и поблекли. Евгений с неохотой и неприязнью разлепил свои глаза и уставил их на девушку. Она сразу же поразила юношу электромагнитными волнами своей привлекательности.

– Простите, не хотела вас будить, но вы книгу на асфальт выронили. Вот, держите.

– Благодарю.

– Да не супьтесь вы так, извините.

– Не извиняйтесь. Спасибо, что подобрали книгу.

– Это же поэзия?

– Да, французская.

– О, язык любви! Всегда мечтала выучить его, правда, всегда отпугивали две вещи: написание и произношение.

– Сам по себе французский я не стал бы учить. Немецкий благороднее в своём стиле и звучании.

– Зато из немцев поэты ужасные: как умер Гейне, так и умерла в Германии поэзия.

– А Рильке?

– Это только модернистская помесь – копия Новалиса и Гёльдерлина.

– А Гейм? А Тракль? А Целан?

– Вообще не слышала о них.

– Многое потеряли. Меня Евгением, кстати, зовут.

– Ой, какое чудесное имя! Всё такое лирическое в нём. Сами тоже стихи пишете?

– Да, начинающий автор. Выпустил вон сборник лирический – на этом пока и успокоился, хех.

– Здорово! Мечтала всегда с подобным человеком познакомиться. А сейчас сильно заняты? Будете дальше дремать в обнимку с книжкой?

– Да нет, наверное. Вон разговором уж и пробудился. Можем в ближайшее кафе сходить, если удобно в данный момент.

– Нормально, согласна посидеть за столиком и попить кофе.

Так Евгений и незнакомка очутились в кафе. Кофе был горький, выпечка – сухой, а разговор вообще не запомнился: смех, ужимки, гримасы, закатанные глаза, серьёзные мины. ОНА была слишком нездешней, слишком неземной, что импонировало Евгению. Засматриваясь девушкой, поэт видел перед собой роман Брюсова «Огненный ангел»[13]: ОНА – Рената, он – Рупрехт. ОНА знала множество вещей, и объём познаний казался Евгению демоническим, да и сам образ ЕЁ был окутан непроизносимой вслух мистикой. В девушке томилась энергия, которую нельзя было подчинить, направить на дело, – ОНА существовала как природное явление, что можно либо принять, либо безрезультатно заставить Волгу течь в Аральское море. Евгений дрожал, и зубы его тихо поклацывали по чашке, а ОНА довольно смотрела на поэта. ОНА обожала восхищение. Расправившись с надоевшими булками, они вышли на улицу, обменялись контактами и обещали встретиться снова.

Евгений был уже в кандалах. Он громыхал ими по городу, а взгляд по-рабьи туманился. Ослепший поэт не замечал фонтанов, клёнов или собак. Евгений скорее завалился домой, схватил ближайшую салфетку и начал лихорадочно набрасывать ЕЁ портрет. Поэт смотрел на смазанное изображение, а изображение – на него: Евгений поцеловал салфетку, и губы его стали тёмно-синими, как море в ненастье. В тот же день появилось стихотворение о призраке в парке, который вдохновляет на дальнейшую жизнь, лишь бы он почаще оказывался рядом с лирическим героем. Вот она, магия Лефортовского парка!

Евгений не мог заснуть: он всё ворочался и ворочался. На часах было одиннадцать вечера, а вставать надо в шесть утра – парень точно не выспится! Евгений прямо сейчас позвонил бы или написал ЕЙ, но пока он слишком мало знал ЕЁ, он не дорос до ночных переписок и разговоров. Вот если бы прошло некоторое время и ОНА бы с ним часто хотела разговаривать, то это иное дело, а сейчас – ну просто невежливо… Зазвонил телефон.

– Алло, Женя, это ты? Спишь?

– Нет, не сплю. Как раз думал о тебе.

– О-о, как мило! А что именно думал?

– Ничего предосудительного, всё в рамках приличий. Представлял, как ты проходишь мимо меня и я жадно впитываю в себя аромат твоих духов.

– Ну неплохо, ахах. Слушай, а давай завтра встретимся?

– Давай, в пять удобно?

– Да, вполне. До завтра.

– До завтра.

Евгений положил телефон на тумбочку. Дыхание его участилось, он почти закричал от радости. Поэт коснулся своего лба – он был очень мокрым. Евгений пошёл в ванную и долго стоял под холодным душем.

Снова Лефортовский парк. Екатерининский дворец уставился на Евгения десятками окон. Этот огромный прямоугольный паук пленён военными, поэтому, как ни тянула к себе поэта глыба классицизма, юноша не мог с ней встретиться лицом к лицу. «Наверное, здесь был тучный Кваренги, судя по внешнему виду дворца, – подумал Евгений. – Всё такое петербургское, немосковское». Он в полузабытьи ходил вокруг здания и ждал ЕЁ. Скоро пять. Поэту хотелось грызть ногти, но нельзя: некрасиво, окружающие не оценят. «Как я помню из курса истории, на месте Екатерининского был Анненгоф. Мерзкая герцогиня Курляндская наверняка в нём сношалась с Бироном, Минихом или Остерманом».