Читать онлайн Наследие крови: Видение бесплатно

Пролог

Смерть – это продолжение жизни, или ее второй этап. Но иногда, ты застреваешь между первым и вторым этапом. Больше не в силах жить и не способный умереть.

М. Кирски

Шелест осенних листьев под ногами, шум свежего ветерка, щекочущий мочки ушей, пробираясь через неприкрытые участки глубже в ушные раковины. Яркое, но уже не согревающее солнышко, светящее с ясного неба, отвлекало от мучительной боли еще не зажившей раны и не дающей покоя страдающему сердцу. Каждый день мучительной волной проносился сквозь мой разум, ударяясь о сердце и взрываясь где-то у истоков мыслей, отчего постоянное ощущение неутолимой жажды не покидает меня. В моей голове творится полный хаос, кажется, что весь мир, взрываясь и разрушаясь под ногами, против меня.

Страшная трагедия случилась в моей, недавно счастливой, семье. Мои родители, и даже маленький братишка, которому едва исполнилось восемь лет, погибли. Осталась только я, и этот вопрос не дает мне покоя– почему именно я? Для чего Всевышний решил наградить меня этой болью, за какие провинности? Или это дьявол насмехается надо мной?

Это произошло несколько месяцев назад. В запертой квартире, с присущей голодному зверю жестокостью, практически до неузнаваемости растерзали трех человек. Кутузкин В.И., майор милиции, к слову, прокомментировал эту ситуацию приблизительно так: Из тюрьмы общего режима сбежало восемь заключенных, и путь их следования шел именно через мой дом, более того, их угораздило проникнуть именно в эту квартиру, в квартиру, где жила моя семья. Им была необходима еда, одежда, деньги, любые вещи, которые помогли бы им слиться с толпой, дабы скрыться от правосудия, но и этого им было мало, они не хотели оставлять свидетелей, и избавились от них самым ужасным и жестоким способом. Таким, что открывать гроб и проститься с покойными никому не пришлось. а после просто исчезли, их никто не видел и не слышал, ни до этого, ни во время, ни после. Получается, нам просто не повезло, весь мой мир и моя жизнь изменились из-за избитой фразы: «не в том месте и не в то время»? Если бы родители вышли чуть раньше и уехали, смогли бы просто вернуться и заявить о краже, но были бы живы. Возможно, если бы отца не застали врасплох, он смог бы дать отпор, выиграв немного времени для мамы и Жени, моего брата. Возможно, если бы я была с ними…

Нет, я не могу больше думать об этом! Сердце разрывается от боли, и я не знаю лекарства от нее, даже алкоголь и сигареты не спасают, возникает лишь одно желание, упасть на эту сырую землю, в пожелтевшую листву и закричать, настолько громко, насколько смогла бы, а потом, просто умереть, освободиться. Запуская ветер в свою голову в надежде, что он выгонит эти ужасные мысли, воспоминания и разочарования. Я ни раз представляла, что проснувшись дома, рядом с мамой, обнимаю ее, снова в шутку пинаю братишку, а тяжелая рука отца осуждающе останавливает меня, и в его глазах я вижу не укор, а нежность и безграничную любовь ко мне, но лицо остается серьезным, он должен показать свое главенство в этой семье, он хочет чтобы я поняла, и в преть не обижала младших. Я так часто просыпалась на этом моменте, что это перестало быть сном, это мое воспоминание, я жаждала спроецировать его в реальность, но не могла, поезд ушел, они все мертвы.

За что такое наказание? Что и кому я сделала плохого? В чем провинилась моя семья? Все эти вопросы оставались без ответа. Я ощущала себя одинокой и чужой в этом мире, будто здесь не осталось места для меня. Теперь даже друзей у меня нет, они куда-то испарились, будто кто-то сверху щелкнул пальцами, и предостерег их, ведь вокруг меня витает смерть. Но все намного проще, никому нет дела до убивающегося подростка. Оставшись одна, видя в лице каждого убийцу, предателя, я потеряла доверие к людям, я обходила их стороной, и они отвечали мне взаимностью.

Загнанным зверем я избегаю всех знакомых, скрываюсь от социальной службы, скитаюсь по разрушенным и заброшенным зданиям, боясь зайти в свой собственный дом, ведь он напоминает мне обо всех потерях, каждая вещь несет какое-то воспоминание, приносящее только боль и страдания. Я не была в квартире уже несколько месяцев, обходила стороной, боясь даже к ней приблизиться, она пугала и отталкивала. Отсутствие мыслей, не понимание окружающих, да и нежелание видеть их – состояние, в котором я пребываю до сих пор, и я не способна выбраться из него, не могу и не хочу жить дальше, я исчезаю, растворяюсь и ненавижу все вокруг.

Медленно перебирая ногами по упавшей листве, шуршащей под подошвами тяжелых кожаных ботинок, я шла к другу. Последние несколько месяцев я часто посещала этот парк, и не только потому, что он преграждал путь к Саше, его пустота манила меня, и в те мгновения, когда я слышала завывание ветра сквозь березы, шелест листвы и скрип тяжелых стволов мое сердце успокаивалось, мысли отпускали, всего на мгновение, но я могла почувствовать себя живой. Поэтому, неважно с какой стороны и какого захолустья я выбиралась на этот раз, оставляя позади ночь, я все равно шла сюда, чтобы всего на мгновение почувствовать жизнь в своем теле.

Эту ночь я провела в стареньком заброшенном доме: Маленький домик, русская печка, света нет, но в ночи он не так уж и необходим. Деревянная скамья, наверняка старше даже моего отца, но в качестве могла бы потягаться с аналогичными образцами моего возраста. Такой же старый, но стойкий стол, шкаф и кровать, не только с матрацем, но и с периной. Старое, но аккуратно выстиранное и сложенное постельное белье, множество глиняной посуды и алюминиевых столовых приоров. Во дворе стоит колодец, что дает мне возможность иметь в прямом доступе воду. Основной проблемой являются дрова для растопки печи, но и это не такая уж и большая проблема, если по соседству есть дома с печным отоплением.

Наверняка предыдущие хозяева умерли, а их дети не посчитали необходимым забрать вещи, нажитые их предком всю свою жизнь. Это печально, если задуматься, то ради чего ты работаешь, пытаясь обеспечить свою семью, обжить свое гнездышко в конечном итоге остается горой ненужного никому хлама. Мне остается лишь быть благодарной этой семье, если бы все было иначе, не было бы места, где я смогла бы скрыться, а значит уже давно попала бы в приют или еще хуже – детским дом. На самом деле таких домов, брошенных и забытых, достаточно в округе, ведь маленькие поселки вымирают, молодежь мигрирует в большие города, где больше перспектив, развлечений и всего больше, а те, кто остался присоединяются к вымирающему виду.

Из вещей со мной всегда рюкзак, который никогда нигде не остается, ведь может случиться непредвиденное и в дом, в котором я живу, наведается хозяин, а мне бы не хотелось объясняться с ним поэтому, я прихожу поздно и ухожу рано. Раньше, всего месяц назад, когда температура окружающей среды редко падала меньше двадцати градусов по цельсию, а на огородах можно было раздобыть ужин, можно было постирать белье в реке, где всего за пару часов оно смогло бы высохнуть, все было проще, сейчас начинает холодать и бродить по улицам становится опасным для здоровья, да и еду раздобыть все тяжелее. Сейчас я начала походить на оборванку, без определенного места жительства, возможно и запах от меня исходил соответствующий, хотя я всеми способами старалась этого избежать, не хотелось оттолкнуть последнего человека, который еще со мной общался или терпел меня.

Саша, ах да, я совсем потеряла счет времени, в последнее время все чаще я стала пропадать в своих мыслях, будто отключаясь, а по «возвращению» оказывалось, что меня не было несколько часов, все это время я могла просто просидеть, уставившись в одну точку и даже не ощутить этого. Будто пробудившись ото сна, пытаясь сориентироваться, где нахожусь, посмотрев по сторонам и натянув свою любимую полосатую шапку пониже на глаза, инстинктивно скрывая опухшие веки, я подняла воротник и прибавила шаг.

Уже несколько месяцев парень пытается помочь мне найти хоть какую-то зацепку о произошедшем, упорно продолжая разыскивать и расследовать уже давно не расследуемое дело. Для всех было очевидно, что убийцы пойманы и подвергнутся наказанию, но не мне, мой разум категорически отказывался верить в случайность этого события, и я искала злой умысел в произошедшем, тем самым пытаясь придать этому смысл. Так говорили мне окружающие, и порой я начинала задумываться, а не на самом ли деле так, возможно я все придумала, и предчувствие, которое преследует меня с семнадцатого июля две тысячи девятого года, лишь игра моего воображения.

Как часто я видела эту дату в заявлениях, протоколах и еще много в каких бумагах, это дата, когда все произошло, когда мой мир перевернулся, когда я стала сиротой. Воспоминания беспощадной волной захлестнули разум, и теплая слезинка побежала по обветренной щеке, обжигая. Не было ни одного дня, чтобы картины прошлого не мелькали перед глазами, мозг порой пытался изменить их, заставляя поверить, что это была шутка, или все обернулось иначе, и кто-то смог выжить, порой я сама их спасала, врываясь словно супергерой, но это произошло, и я не могла ничего изменить.

Открыв входную дверь своей квартиры перед взором, возникла страшная картина, которую я не забуду никогда, которая долгое время меня преследовала и не покидает до сих пор. Отец и мать лежали рядом друг с другом, их тела растерзаны, окровавлены, их глаза широко раскрыты, а на их лицах гримаса ужаса, в этот миг я осознала, что они мертвы. Кровь тонкими дорожками, вытекающая из-под их тел, встретились, превратившись в одно кровавое озеро, в которое стекаются две реки, и вытекает одна, к моим ногам. Казалось, она стремилась ко мне, моя же кровь, но я отступила, словно от проказы. Глаза пытались найти ответ, всматриваясь в искаженные гримасы ужаса лиц родных, но его не было, я не понимала происходящего, ноги подкосились, руки коснулись чего-то липкого, дрожь пробежала по всему телу, разворачивая к себе ладони в глазах темнело, мозг отключился, он отказывался сообщать мне страшную весть, а взгляд был направлен на кровь, которая стекала по ладоням к локтям. Не могу вспомнить отдельные моменты, как смогла подняться на ноги, как дошла до комнаты брата, все события словно стоп-кадры в голове, всплывали лишь обрывками, но маленькое тело ребенка, невинного мальчишки, повисло в моей памяти: неестественно вывернутые руки и его лицо левой щекой лежало в своей же крови, а левая рука была закинута за спину.

Очнулась я уже в больнице, меня окружали сотрудники милиции, медсестры и несколько близких друзей родителей. Мои глаза бегали по знакомым и незнакомым лицам, ища среди них родные, в надежде осознать, что это был лишь страшный сон, и испуганная мать бросится ко мне, одаряя горой поцелуев, и я увижу на ее лице слезу счастья от того, что со мной все в порядке, но их не было. Не было ни матери, ни отца, ни брата, лишь множество незнакомцев, которых я видеть не только не могла или не хотела, я ненавидела эти чужие лица, просто за то что они живы. В мой адрес сыпалось множество вопросов, но в горле застрял огромный ком, я не слышала своего голоса, я не могла говорить членораздельно, все эти люди ожидали услышать ответы, но вот в чем загвоздка, я также жаждала их, возможно даже больше, чем они, поэтому от меня они ничего не смогли добиться. И когда окружающие поняли, что я нахожусь в таком же неведенье, рассказывать начали они.

На мои крики сбежались соседи, которые нашил меня забившейся в угол в шоковом состоянии, дрожащей, словно осиновый лист, пустой взгляд был направлен на сворачивающуюся на моих руках кровь. Я не реагировала ни на свое имя, ни на прикосновения, медики назвали мое состояние «кататонией», и отвезли в больницу. Белые стены стали мне друзьями на целых две недели, когда первые признаки жизни позволили врачам оформить «кататоничку» в обычную палату. К моменту моего полного пробуждения, на кладбище, около могил дедушки и бабушки, появилось еще три: Виногорская Анна Ивановна, 1971-2009; Виногорский Дмитрий Сергеевич, 1967-2009; Виногорский Евгений Дмитриевич, 2001-2009. Понадобилось около трех часов, чтобы я смогла выбраться из больницы и отправиться на кладбище, наши больницы не удерживают своих пациентов. Ноги несли меня туда, будто я могла найти ответ, могла спасти их, или обнять вновь, но меня встретило лишь палящее с небо летнее солнце и деревянные кресты. Вся моя жизнь мгновением пронеслась перед глазами, каждое воспоминание тысячами игл пронзало мое сердце, но в то же время, после каждого из этих злосчастных воспоминаний я слышала голоса родных, их смех, видела их радостные лица, их бескрайнюю и искреннюю любовь, и я улыбалась сквозь слезы боли.

Я хотела к ним, не могла понять почему я не сними, и думать ни о чем другом не могла, я не желала жить. Лежа меж могил на теплой, прогретой дневным солнцем, земле, я искала ответ, молила о знаке свыше, но его не было. Прохожие оглядывались, ища причину моего здесь пребывания или повод увидеть свое превосходство, принимая за бездомную, за неудачницу, и лишь не многие, читая таблички, прибитые к крестам, тяжело вздыхали и молча уходили. Жестокость людей никогда не изменится, не уменьшится, она лишь будет и дальше затмевать разум и обрушивать на планету свою негативную энергию, все возрастая и возрастая. Возможно им так проще, видеть в себе превосходство, ставить выше других, самореализоваться за счет чужого горя. На тот момент меня мало волновало что-то, тем более чужое горе, мне казалось, что мое горе не сравнится ни с одной из глобальных катастроф, да что кривить душей, я молилась о том, чтобы произошла такая катастрофа, вместо смерти моей семьи, я отдала бы жизни миллионов за их твоих.

Медленно, опираясь на оградки, я шла к живым, пока не увидела свежую могилу, возможно судьба или злой рок заставили разыграться любопытству, но, медленно обойдя надгробие, всмотревшись сквозь сумрак в имя, пытаясь прочесть его, складывая буквы в слоги, потом в слова, а когда я все же смогла воспринять прочитанное, руки сами поднялись к губам, пытаясь удержать крик ужаса. Я знала его, и не могла поверить в то, что вижу: Прокофьев Сергей Данилович, 1990-2009. Мы встречались с этим парнем уже более полугода, мне даже казалось, что я любила его, и даже не обратила внимания, когда не увидела рядом с собой в больнице, но в это мгновение, мне стало ясно как никогда – не было несчастного случая, только расчетливое и жестокое убийство, убийство всех, кто был мне дорог, но зачем? Убийство, какое далекое и непонятное мне слово, до недавнего времени, но кто-то очень злой и страшный решил показать мне истинный его смысл и дать прочувствовать его сполна.

Как я узнала позднее, Сергею перерезали горло в его собственной квартире, все указывало на ограбление, но украден был лишь его кошелек, а насколько я знала Сергея, наличных средств у него никогда не водилось, все деньги он предпочитал хранить на банковских картах. Сколько бы я не задавала вопросов людям, расследовавшим дело моей семьи, они разводили руками. Какова вероятность, что именно моя семья, мой парень, все они, попадут под эту случайность? Все произошедшее не давало мне покоя, все как-то неправильно, чего-то нахватало в этой истории, чего-то важного. Почему эти люди выбрали именно этих жертв? В этот день более происшествий не было, да и после тоже. В нашем тихом и маленьком городке, такие события большая редкость. Да что там говорить, такого не было никогда.

По прошествии некоторого времени мне сообщили о том, что эти заключенные были пойманы, кто-то убит, кто-то возвращен в тюрьму, кому-то добавили срок, жизнь вернулась в свое русло, для всех, кроме меня. Не покидала навязчивая мысль, что это все бред, все как-то неправильно. Все после прожитые дни проходили как в тумане, я не контролировала свои действия, не могла думать ни о чем и ни о ком кроме своей потерянной семьи, я не желала жить, пока в мою жизнь буквально не ворвался давно забытый, старый друг.

С Сашей мы знакомы очень давно, кажется еще в песочнице, он всегда был для меня добрым другом детства, но по мере взросления я начала увлекаться другими мальчиками, а он так и остался лишь моим старым и добрым другом. Пути, хотя угол расхождения их и был мал, стремительно расходились, до последних событий, сводящих нас вновь. Спустя две недели после того, как я выписалась из больницы, Саша нашел меня, со стаканом водки и «примой» во рту, пытающуюся заглушить свою боль, но она все больнее колола в израненное сердце. Мне было все равно где я и с кем, когда пара малознакомых мне парней подливали алкоголь в стакан, а я могла лишь пить, не в состоянии напиться и осознать происходящее, погруженная лишь в свои мысли желая забыться в омуте алкогольного опьянения. В нашем маленьком городке редко происшествия оставались без огласки, так что Саша знал о произошедшем, и, увидев меня, не смог пройти мимо, так как я когда-то ушла от него, последовав за подружками. Хотя мы не виделись уже очень давно, а не общались еще дольше, парень не прошел мимо, не отвернулся как другие, а протянул руку помощи, которой мне так не хватало. Присев рядом и всмотревшись в мое лицо, ощущая всю боль и страдания, которые я пыталась скрыть за пьяной ухмылкой, он не смог меня оставить, чувствуя ответственность с того самого момента как позволил себе проникнуться в мое состояние. Саша увел меня, не только из бара, от похотливых подростков, он увел меня и от себя самой, от саморазрушения и самоуничтожения, которым я себя отдала на растерзание. В тот теплый летний вечер, по дороге домой, парень не прекращал говорить, пытаясь донести до меня свои взгляды на мир, и заставить увидеть этот мир меня. И не будь я так пьяна, возможно, согласилась бы с ним, но не в тот момент, когда меня не покидало лишь одно желание – найти свою погибель.

Манящий аромат свежее сваренного кофе заставил открыть глаза и понять, где нахожусь этим утром, больной мозг быстро начал вырисовывать картинки прошедшего вечера, прорисовывая момент, как я сюда попала. На теле оставались хлопковые трусики и майка, а укутывала мягкая постель, излучающая давно забытую свежесть, не позволяющая себя покинуть, заставляя с наслаждением вдыхать приятный аромат свежевыстиранного белья, до того момента как на пороге не появился давно забытый мной старый друг. В то утро у нас состоялся весьма напряженный разговор, мы долго обсуждали происходящее, спорили, но в итоге все же смогли прийти к компромиссу. Саша пообещал, во что бы то ни стало, поможет мне узнать правду о произошедшем с моими родными, если я, в свою очередь, прекращу заниматься тем, за чем он меня застал прошлой ночью. С тех самых пор прошло полтора месяца, беспрерывных расспросов потенциальных свидетелей, поисков новых улик, но продвижений практически не было, словно мы бились о кирпичную стену с надписью – «несчастный случай», но на то они и стены, чтобы делать в них двери. Терпение и упорство парня заслуживали восхищения, он старался изо всех сил, искал ответы там, где был открыт доступ далеко не всем, не унимаясь, не досыпая, продолжая безрезультатные поиски. Порой мне становилось стыдно за наше соглашение, от которого выигрывала только я, и отталкивая мысль с вопросом о том, что получает от этого он, я вновь приходила за ответами.

Саша был единственным с кем я поддерживала отношения, единственный кто был рядом, верил в меня, пытался спасти или помочь, остальные же шарахались, словно от прокаженной, будто я была разносчиком некой болезни под названием – смерть. Своим упорством, парень дал мне новую цель в жизни, дал мне смысл, дал мне надежду на месть. Даже ежедневная жажда суицида, отчаянье и боль, постоянно терзающие мою душу, меркли перед новой целью, ради нее я не только могла продолжать жить я желала этой жизни, в ожидании дня расплаты.

Множество вопросов не давали мне покоя, холодным ветром проносясь по каждой клеточке моего тела, от чего волосы вставали дыбом. Почему все люди, любимые мной люди мертвы? Не могло быть совпадением, что и мой парень, и мои родители, так же, как и маленький братишка, стали кому-то помехой. А как же я, почему я еще жива? Если бы моя смерть была частью этого заговора, то за мной пришли бы, но никого нет. Надо мной решили просто поиздеваться? Посмотреть, как я буду страдать? Или на меня у них другие планы? Саша говорил, что это паранойя, но думаю, он хотел меня успокоить, тем более что я была уверена: тот, кто затеял все это придет за мной, я нужна ему живой, но зачем? И почему он медлит? Именно это и предстояло нам узнать.

Глава 1. Добрый друг

Дорога к Полехину не должна была занять много времени, но я шла медленно перебирая ногами, больше походя на зомби чем на человека. Воспоминания не отпускали, нахлынув очередной волной, проносящей перед глазами последние два месяца моего жалкого существования, лишь расширяя в душе дыру в бездну, затягивающую в свою пучину, заставляющую вновь и вновь переживать все потери, не в силах ей противостоять, так же как и отомстить. Тяжелый ком подступал к горлу, перекрывая поток воздуха, сжимая словно клещами шею, на мгновение мне показалось, что задыхаюсь. Потребовалось немало усилий, чтобы отогнать нахлынувшие мысли прочь и ненадолго вернуться в реальность.

Старая пятиэтажка походила на тюремного надзирателя, наблюдавшего за моим приближением. Двери подъезда – губы у изголодавшегося рта, плясавшие в скрипучем танце, и я представляла себе, как дом улыбался, проглатывая меня в свою зеленую гортань коридора, захлопываясь позади своими скрипучими дверьми, прикрывая последнюю надежду на спасение – путь назад. Поднявшись по лестнице на третий этаж, к уже родной двери, к сердцу этого монстра, рука медленно потянулась к дверной ручке, но, прежде чем я смогла ею воспользоваться, дверь резко отворилась, заставив вскрикнуть от неожиданности. Сердце в груди заколотилось, в глазах потемнело. На пороге стоял Саша Полехин, с трудом удержавший мусорное ведро в одной руке, второй хватая меня за предплечье, предотвращая падение, побледневшей, напуганной и продрогшей. Последнее время даже малейший шорох, вырывающий из мрачных мыслей, мог напугать до полусмерти, виной тому была простая «мания преследования», хотя многие назвали бы это просто паранойей. Мне постоянно казалось, что за мной следят, кто-то смотрит на меня из темноты, из закоулков, порой я слышала шаги и даже шепот. Не удивительно, что я пугалась собственной тени. «Пора лечиться» – проносилась мысль в голове, которую я отгоняла также быстро, как она возникала.

– Лиза, это я, – наконец, обретя дар речи, произнес парень, пытаясь разрядить обстановку и придать произошедшему шуточный акцент. Он старался всегда держаться у меня на виду и не делать резких движений, уже неоднократно сталкиваясь с похожими ситуациями.

– Я думаю, тебе надо колокольчик повесить на шею, – выдохнув, приложила руку к сердцу, которое так и норовило выскочить из груди, – на всякий случай, – закатывая глаза ухмылялась я, дабы показать, что все хорошо.

Улыбка на моем лице могла убить любого оптимиста наповал, заставить приставить дуло пистолета к виску и видя в моих глазах безысходность, выстрелить. И эта попытка пошутить не увенчалась успехом, возможно, из-за того, что с ней в комплекте шли покрасневшие и опухшие от слез глаза, в которых читались лишь боль и страдания. Но я все же заставила улыбнуться собеседника, пусть даже эта улыбка и была натянутой, ответной. Саша поражал своей настойчивостью помочь и защитить меня, успокаивая в минуты слабости. С ним я могла чувствовать себя умиротворенной, защищенной. Когда я с ним, я чувствовала себя живой, порой ловя себя на мыслях: «Что мы делаем? Зачем? Почему? Почему я не могу просто жить дальше? Не этого ли хотели бы для меня мои родители?».

Пропустив меня в квартиру и прикрыв за собой дверь, парень продолжил свой путь на улицу, к мусорному контейнеру. Я же направилась в его комнату, проход к которой лежал через кухню. Повеяло приятным ароматом ванили и корицы. Любовь Петровна занималась выпечкой, от которой вскружило голову, погружая меня в предобморочное состояние, истощенный голодом желудок сразу дал о себе знать громким рыком. Приветливо улыбнувшись, женщина в желтом фартуке с большими подсолнухами и испачканными в муке руками предложила чашечку чая, на что отрицательно покачав головой, я буквально убежала дальше по коридору в комнату Саши. Прекрасно понимая, что ей сейчас не до приготовления чашечки чая, и мне придется сидеть с ней рядом до тех пор, пока она не закончит, не помоет руки и не начнет заваривать чай, а все это время я буду наблюдать за происходящим среди чарующих ароматов еды и бороться с голодными «демонами» внутри меня. Вдобавок ко всему она не сможет упустить шанс в очередной раз рассказать, как мне стоит поступить со своей жизнью.

Мама Саши – приятная женщина, любящая своего сына, вырастившая его одна с тех пор, как парню исполнилось шесть лет, после того как ее муж, не вынеся бремени отцовства и супружества, начал «изрядно подпивать», пока не спился окончательно, и Любовь Петровна, не выдержав ежедневных стрессов, попросила супруга покинуть ее жизнь.

Стараясь избегать ее взгляда, видя в нем сочувствие и переживание в отношении ее сына, из-за его общения со мной, мне казалось, что вижу упрек в свой адрес, отчего чувствовала себя неуютно в ее компании. Неоднократно женщина проводила со мной беседы, пытаясь облагоразумить и направить на путь истинный, заставить обратиться в социальные службы, ведь, по ее словам, специалисты могли помочь справиться с потерей и поставить на ноги, так сказать: «дать путевку в жизнь». Мне же казалось, она, как и большинство людей, просто хотела отстраниться сама и отстранить своего сына, за что не могу ее винить, как и понять. Именно по этим причинам я сторонилась матери Полехина, стараясь приходить и уходить, когда ее нет, но в этот выходной, к сожалению, она никуда не собиралась.

Маленькая комната, расположившаяся в конце коридора, с минимумом вещей, по которым невозможно было понять, принадлежит ли она подростку или это комната для гостей, в которой всего несколько предметов мебели для удобства. Стоя в проходе, я словно впервые рассматривала уже давно знакомые вещи. Старый обшарпанный диван темно-коричневого цвета, занимающий всю левую стену, оклеенную зелеными, что даже ближе к цвету листьев кувшинки, обоями, стоял напротив окна, которое смотрело на восток. Утренние лучи солнца первым делом заглядывали к спящему на нем, поэтому Саша просыпался «с первыми петухами» и каждое утро складывал постельное белье в комод напротив входа, собирал «кровать», зная, что когда я приду, тут же приму полулежачую позу на этом диване. Мне он нравился, этот старый диван, не только потому, что я могла расслабиться, еще и потому, что я могла почувствовать себя дома, пусть и на мгновение – забыться. Слева от входа, напротив комода, стоял стол, на котором расположился компьютер и множество разнообразных деталей от него, или от другого, или еще от чего-то. У парня было очень много этих «внутренностей», что напоминало скорее рабочий кабинет ремонтника. Эти запчасти заполоняли все свободное пространство и без того небольшой комнаты. Даже комод для вещей хранил всякий «хлам», помимо единственного ящика, занятого одеждой парня. Саша никогда не обижался на такое обозначение дорогих ему вещей, прекрасно понимая, что это так и есть, вернее, так думала я. Единственный акцент в этой комнате, говорящий о том, что здесь живет парень, это изображение одной из популярных рок-групп на стене над компьютером, с которого гримасничали пятеро лохматых парней в коже.

Расположившись у левого подлокотника дивана, уложив на него руки, взгляд упал на экран компьютера с открытым диалоговым окном. Не имея привычки читать чужую переписку, преодолев любопытство, я лишь отвернулась к окну, всматриваясь в начинающийся солнечный день и колыхание пожелтевших листьев на слабом ветре, пытавшихся из последних сил удержаться на березе. Умиротворяющая картина вновь начинала погружать меня в водопад воспоминаний, счастливых дней из прошлой жизни, жизни до события, произошедшего не так давно, но разделившего все воспоминания на «до» и «после». Воспоминания из категории «после» будто молотом заставляли вспомнить все, понять, что каждое из счастливых воспоминаний «до» теперь приобретает привкус горечи во рту и становится болезненным комом в горле.

Вошедший в комнату вырвал меня из пучины засасывающих эмоций ароматным кофе со сливками, но запах выпечки защипал глаза, желудок заурчал вновь, еще громче и угрожающе, будто адресовывая свое недовольство Саше. Я же, в знак невиновности, развела руками. Улыбнувшись и поставив кружки на стол, парень вышел из комнаты, но прежде свернул диалоговое окно на мониторе, осознав, что забыл про него, и мне даже показалось, что он покраснел. В голову прокралась мысль, которая никогда ранее меня не посещала: а действительно, почему у него не должно быть личной жизнь? Возможно, ему писала его девушка. Но когда он с ней встречается? Ведь большую часть времени он проводит со мной, а если нет, то для меня. И в это мгновение я сама себя услышала, как эгоистично это все звучит. Возможно, мать Саши права, и я порчу ему жизнь, ее идеального мальчика.

– Держи, – спустя пару минут Полехин появился вновь с тарелкой выпечки, подкидывая одну из булочек в моем направлении, убеждаясь, что мое внимание полностью в его распоряжении и я готова ее поймать. Саша всегда меня веселил, и мне нравилось проводить с ним время: он дарил мне покой и умиротворение в самые темные для меня времена.

– Только с кружкой так не делай, – рассмеялась я. Взгляд упал на монитор за кофе, и любопытство взяло верх. – Не думай, я не читала твою переписку, – кивнула я в сторону экрана, – но очень хотелось бы с ней познакомиться.

– С кем? – Ухмыляясь, поинтересовался парень, при этом делая такое невозмутимое и одновременно забавное выражение лица: с его нахмуренными бровями и взглядом исподлобья. Либо насмехаясь над моим предположением, либо действительно не понимая, о чем я говорю.

– Ну не начинай, – продолжала закатывать я глаза, не отступая, – то, как ты покраснел и смущенно свернул переписку… – я жестикулировала так, будто это было само собой разумеющееся, и Саше не следует отмахиваться от моего единственного и верного предположения.

– Не говори ерунды, – перебил Полехин и, по итогу, отмахнулся, буквально. – Это по делу, я не хотел тебя обнадеживать раньше времени, очень много лишней, ненужной и неподтвержденной информации.

Но я уже ничего не слышала. Информация о том, что такая есть, пусть и неподтвержденная, но какая-то – это уже что-то. Теплая и ароматная булочка у меня во рту замерла, я будто забыла, как жевать, буквально протолкнув ее в глотку остывающим кофе. Наконец смогла вновь говорить.

– Что удалось узнать? – прохрипела я, не то от волнения, не то от болезненного ощущения в горле после проглоченной, практически не жеваной выпечки.

– Не так много, к сожалению, – пожал плечами парень, разочарованно хлопнув в завершение себя по коленям. – Я упираюсь в стену, но стена – это ведь тоже что-то, ведь ее кто-то возвел. – Констатировав, он замер, всматриваясь в мое лицо, будто ожидая ответа на свое утверждение. И лишь после того, как я неуверенно кивнула, Саша, махнув, пригласил меня подойти к нему. – Вот, посмотри.

На экране открылось окно закрытого архива милиции, где хранилось одно важное для меня дело, находящееся в разделе закрытых, с множеством документов, относящихся к делу. Полехин водил курсором мыши по фигурирующим именам, среди которых были мои родные, мой мертвый парень и еще десятки фамилий, но я не могла понять, что должна была здесь увидеть.

– Не понимаю, – прошептала я, – а кто эти люди? Я их не знаю.

Указательный палец моей правой руки практически касаясь монитора, но в то же время оставаясь всего в паре миллиметров от него, водил среди незнакомых фамилий по экрану. Слишком часто наблюдала картину, когда взрослые люди размазывали своими пальцами по экрану, от чего на нем оставались соответствующие линии. Но еще реже, от чего передергивало в конвульсиях отвращения, приходилось наблюдать картину, как водили не пальцем, а ручкой или карандашом, словно пытаясь выделить фрагмент текста на бумаге, а по итогу – обрисованный монитор. Отсюда привычка на подсознательном уровне следить за расстоянием до поверхности.

– Именно, – ликовал Саша, самодовольно улыбаясь. – Не совсем понятно, да?

– Совсем непонятно, – поправила я его и вернулась на диван.

– Это я и пытался выяснить, но пока что это выходит не очень. Единственное, что я смог найти, это информацию о семье Коршуновых. – Полехин вновь вернулся к монитору, открывая какие-то файлы. Я же взяла еще одну булочку в надежде насладиться ей. – В запертом доме с особой жестокостью были убиты трое, как и у тебя, – Саша поднял указательный палец, изгибая руку в мою сторону, показывая, что говорит со мной, но в то же время не отводя взгляд от монитора. – Дело закрыто, преступники пойманы. Представь себе, туда также вломились сбежавшие преступники. Только события эти происходили с разницей в полгода. А знаешь, что самое удивительное? – Парень повернулся ко мне в ожидании диалога.

– Все те же преступники? Или другие? Из другой тюрьмы? – засыпала вопросами я, ведь могла себе позволить: булочка оказалась превосходной, и у меня было предостаточно времени, чтобы тщательно ее прожевать, запить и полностью погрузиться в разговор, не отвлекаясь на недовольное бурчание своего желудка. – Как часто вообще сбегают преступники?

– Я скажу тебе больше, – ухмыльнулся парень, казалось, он пропустил мои вопросы мимо ушей, – в этой тюрьме не сидели настолько «отмороженные» люди. Понятное дело, что асоциальных достаточно, но маньяков там нет и не было. А знаешь, сколько из них сбежало за последний год?

– Не знаю, – пожала плечами я, – пятнадцать, двадцать…

– Ни одного! – Парень ликующе откинулся на спинку кресла и развернулся ко мне, самодовольно улыбаясь. – За последние лет десять там не было ни одного побега. И тот человек, который, якобы, убил твою семью, умер еще в девяностых.

– Стоп! – возразила я, демонстративно выставляя руку вперед. – То есть как? Об этом происшествии трезвонили все газеты и телевидение.

– Да, и я даже наткнулся на официальные документы, приложенные к делам с именами сбежавших преступников, и даже документы с расследованием и погоней за ними, но… – Саша вновь начал открывать разные файлы, – есть некоторое несоответствие между взаимосвязанными организациями, которые должны бы предоставлять одну и ту же информацию. Но если не углубляться в происходящее и информироваться на верхах, то все верно. А как только начинаешь искать ответы глубже, тогда понимаешь, что организации глубже даже и не в курсе происходящего и предоставленного от ее имени на верхах.

– Тогда почему еще никто не задался этим вопросом? – Я перестала понимать происходящее, казалось, суть от меня ускользала. – Если все настолько очевидно.

– Очевидно для меня, поскольку я копнул немного глубже, чем смог бы сделать это кто-то другой, – парень усмехнулся, – на самом деле, очень немногие смогли бы добраться так глубоко. – Порой мне казалось, что Саша задается или преувеличивает свою значимость, но иногда он меня пугал.

– И что это значит? – Не унималась я, приподнимая правую бровь, подсознательно уже понимая, что он сделал что-то противозаконное. – Я надеюсь, ты не сделал чего-то, что причинит тебе вред?

– Нет, – отрезал парень, – я так не думаю. Были предприняты некоторые меры безопасности. – Саша замолчал, и тишина начинала затягиваться, но, похоже, сам он это не осознавал, погрузившись в раздумья. По всей видимости, взвесив все за и против, он вновь заговорил. – Я позаботился, чтобы наш IP было не так просто выследить. Понятное дело, если у кого-то встанет задача это сделать, то он сможет, не так быстро, как хотелось бы для него, но это реально…

Полехин начал свои рассуждения, и звук его голоса становился все тише и монотоннее, превращаясь в бормотание, которое мозг категорически отказывался воспринимать. На определенном моменте я переставала его слышать, погружаясь в раздумья о всем сказанном ранее. Что же произошло на самом деле? Что скрыли власти, скрывают и будут скрывать? Ведь это что-то серьезное, раз замешано столько организаций, людей. Больше похоже на заговор. Значит, мои ощущения не подвели, здесь явно что-то не так. И, к моему великому сожалению, мой мозг мог накручивать так, что обзавидовался бы любой параноик. Я перебрала все моменты, казавшиеся мне хоть малость подозрительными, и теперь везде видела заговор. Если ранее мания преследования в моменты просветления виделась мне бредом, то теперь на такие моменты я и не надеялась.

Если бы Саша не поднимал взгляд ко мне, я бы и подумать не могла, что он все еще разговаривает именно со мной, его речи я, мягко сказать, не понимала. Уже привыкшая к таким его «зависаниям», не вслушиваясь в рассказ, я полностью погруженная в теорию заговора, пытаясь хоть на долю понять суть происходящего. Порой он часто рассказывал мне о системах и сетях, о том, как он их обходит, как сделать надежную защиту и как делать не стоит. Порой, посмеиваясь над системами с закрытой информацией, над их безопасностью, но я все равно не понимала ничего, лишь делала вид что слушаю и время от времени кивала.

– Хорошо, – Саша наконец замолчал, и я могла задать еще некоторое вопросы не потому, что не могла его перебить во время рассуждений, а потому что он меня не услышал бы, слишком глубоко в себя погружался. – Что мы можем узнать об этой семье, о которой ты говорил? – Я начала щелкать пальцами, пытаясь вспомнить фамилию, но она лишь крутилась на языке. – Единственную, о которой ты смог что-то узнать.

– Коршуновы? – Это был риторический вопрос, ведь о какой еще семье я могла спрашивать? – Особо ничего, я пытался провести параллели с твоей, возможно какие-то общие дела или встречи, или хоть какие-то соприкосновения, но нет, я практически на сто процентов уверен, что никогда никаких пересечений с этой семьей у твоих родителей не было.

– А из родственников остались выжившие? – Приблизившись, нависая над парнем, пока тот ищет нужные документы, я внимательно наблюдала за каждым движением курсора мыши на экране, в попытке не упустить то, что мог упустить Полехин.

– Андрей Коршунов, парень был на занятиях в школе, что и спасло его жизнь. Повезло. – Констатировал он.

– Как и мне. – Прошептала я, но заметив адрес прописки парня притянула блокнот с ручкой поближе, и начала писать. Мои волосы упали с плеч, загородив экран парню, осторожно коснувшись их тыльной стороной ладони, Саша сдвинул их за мое ухо и в этом жесте было столько нежности и трепета, что мне стало неловко, болезненные мурашки пробежали по телу, но природу их я понять не смогла. – После происшествия он не сменил адрес прописки, он должен был окончить одиннадцать классов и наверняка сейчас проходит обучение в одном из учебных заведений, – я задумалась, очень хотелось застать его, а если нет, хотя бы выяснить, где его можно найти. По всей видимости, населенный пункт, в котором он живет, не такой большой и соседи наверняка в курсе происходящего, возможно, смогут помочь.

– Тетя оформляла опеку над ним, до исполнения восемнадцати лет. – Включился парень, открывая карточку тети и останавливая курсор мыши на адресе ее прописки, записав который я попросила вернуться к карточке парня. – Они живут практически в двухстах километрах от нас, ты хочешь добраться до них?

– Возможно, я смогу что-то прояснить. – Мой голос звучал отрешенно, без эмоционально. Я не задумывалась над ответом, он будто сам возник на языке, все мое внимание было направлено на фото, с которого на меня смотрел привлекательный черноволосый парень, с ясными синими, будто с темных глубин моря, глазами, окруженными пышными черными ресницами, а под правым его глазом, красовалась маленькая родинка. – У отца осталась машина, – старенькая темно-зеленая шестерка до сих пор стояла в гараже, и право наследования, как и на все иное имущество переходило ко мне, но я боялась идти к нотариусу, ведь та сразу вызвала бы органы опеки, и я через пять минут, оформила бы заявление на наследство и одновременно с ним оказалась в приюте, где на соседней койке спала бы очередная сирота. Упоминание об отце заставило к горлу подступить болезненный ком, говорить я больше не могла, чувства поглотили меня, слезы наворачивались на глазах предательски щипля веки.

– Лиза, как ты собираешься проехать двести километров на ней? – Интонация Саши становилась надменной, казалось он не облагоразумить меня хотел, а упрекнуть.

– Если будет необходимо, я автостопом поеду, – рявкнула я, демонстративно вырывая листок из блокнота и «плюхаясь» на диван позади парня. – У тебя ведь есть водительское, ты мог бы съездить со мной. – Я старалась быть мягче, придать тону уговорческий акцент, но его надменность ранее немного задел меня и слова вылетали с упреком, а с этим я не могла ничего поделать. – Спасибо тебе Саш, за все, – взяла я наконец себя в руки, – ты и так очень много сделал для меня, больше, чем кто бы то ни было, я не могу тебя просить еще и об этом. Я могу поехать на авто отца сама, я умею водить, отец научил. – Паника смешалась с отчаяньем, мне было страшно, не только мысль об автостопе меня пугала, меня пугала мысль остаться одной. Я хотела, чтобы Полехин был рядом, не могла представить, что придется с ним расстаться.

– Мы могли бы позвонить ей, – в голосе парня слышались виноватые нотки, за которые мне стало немного стыдно. Прекрасно понимая, что вынудила его и он уже был согласен отправиться со мной хоть на край света, возможно я просто видела то что хотела.

Заметно повеселев, я подошла к столу, и мы нашли номер телефона Марины Викторовны Семеновой, тети Андрея. Мир вроде бы оказался на пике технологий, сейчас в руках каждого, ну или почти у каждого, был мобильный телефон, устройство способное передавать сигналы на другой конец света, но по непонятной мне причине люди не спешили сообщать свои мобильные номера, и тетя Андрея Коршунова не была исключением, номер телефона, который мы нашли в базе был стационарным, а с учетом того, что на моем устройстве как всегда отсутствовали деньги, необходимо было дождаться пока мать Саши уйдет на смену, чтобы без посторонних ушей позвонить с домашнего телефона дома Полехиных. У Саши тоже есть мобильный, но тратить деньги на звонки в другой регион он не хотел, поскольку это стоило бы в три раза дороже чем звонок со стационарного телефона.

Любовь Петровна работала ночной санитаркой в больнице, в эти выходные ей повезло, она провела их дома со своим сыном, но в ночь с воскресения на понедельник ее смена. Она уже давно перестала волноваться за Сашу, ведь он уже вырос и мог пережить ночь без мамы, но всего несколько лет назад женщина заходила в тупик перед выбором: работа или шестилетний сын. На помощь приходили многие, вплоть до соседей, часто приходилось умолять таких же матерей на работе поменяться с ними на дневную смену, в общем у одинокой матери жизнь не сахар, но все прошло, мальчик вырос, хотя в глазах матери он всегда будет малышом.

За окном заметно потемнело, привлекая мое внимание, солнце резко скрылось за тучей, а в окно начали барабанить крупные капли дождя. Звук становился все громче и чаще, поднялся ветер, шатая в порывах березу за окном срывая тем самым последние желтые листочки. «Сергей любил дождь», – воспоминания нахлынули нежданной волной, перенося океан эмоций, пытаясь плыть по течению я лишь раз за разом жадно глотала воздух в попытке не утонуть в потоке ярких воспоминаний о временах, когда моя любовь давала мне крылья, когда дождь казался мне романтичным. Сергей часто брал меня за руку и тащил под теплый летний дождик, снимая свои ботинки и шлепая босыми ногами по лужам, и я следовала его примеру. После мы прибегали домой полностью мокрыми, мать давала нам сухую одежду, недовольно отчитывая за беспечное поведение во время того, как варила нам какао, всегда добавляя ложку меда, а мы лишь тихо хихикали, укутанные в покрывала и согревающиеся о теплые кружки с какао.

– Сынок, я до магазина, – в комнату заглянула Любовь Петровна, уже обмотанная шарфом и в шапке, – вы бы поели, в холодильнике суп и пирожки с мясом, – женщина уже развернулась уходить как вспомнив еще что-то вновь приоткрыла дверь, – пирожки с корицей на столе под полотенцем.

Какая прелесть, пирожки… В животе вновь предательски заурчало, но переключив внимание на уход женщины, пирожки мигом отошли на второй план. Мы могли позвонить Семеновой, чтобы узнать где сейчас ее племянник, избегая ненужных вопросов от матери Полехина и спокойно, без свидетелей, задать несколько вопросов, не дожидаясь начала ночной смены.

– Хорошо, мам. – Саша не хотел вступать в дискуссию по поводу обеда и пирожков, для удовлетворения женщины он просто кивнул в знак согласия, ожидая что она оставит эту тему и удалится, так она и сделала: мать Полехина мило улыбнулась и прикрыла дверь.

Это был наш шанс, когда входная дверь захлопнулась, мы вышли из комнаты и направились к телефону в прихожей, Саша набирал номер. Соединение. Длинный гудок. Короткие гудки. Он набрал еще раз, все повторилось. Сердце нервно колотилось, я начала постукивать пальцами по шкафу, стоявшему рядом. Похоже следует попробовать набрать ее вечером, – уже подумалось мне, как Саша прервал мои мысли приветствием говорившему на том конце провода.

Усталый голос женщины, тети Андрея, сообщил нам, что ее племянник сейчас находится на учебе, но должен был приехать в следующие выходные. Это уже что-то, осталось пережить неделю. За это время, возможно, Саша сможет выяснить еще что-то, возможно есть еще такие же как мы – выжившие. Я бы очень хотела с ними поговорить, это бы смогло приоткрыть завесу неведения. Ну а мне придется сделать один весьма трудный шаг – посетить свой дом, место, наполненное болью и горем, увидеть все по-новому, иначе, возможно я замечу то, чего не увидела ранее.