Читать онлайн Горькая олива бесплатно
Глава 1. Дом
Пролог
Бывает так, что один поступок из жизни вызывает такое сожаление, которое может принести сильную моральную и физическую боль. Сердце готово разорваться от негодования, не удается найти оправдания поступку. А в голове назойливой, зловещей мыслью крутится – все было бы по-другому, если…
Но нет однозначного ответа – сработало бы это «если», или нет. Это «если» как тиски сжимает нутро и пытается выдавить хоть каплю разумного объяснения безрассудным на первый взгляд поступкам, которые изменили бы всю жизнь, не оставив ран на душе, отпечатков грусти, сожаления и тоски по прошлому. Это воспоминания как хроническое заболевание в организме, затаивается, и ждет подходящего момента, когда станет чуточку грустнее обычного, чтобы опять дать о себе знать, дать толчок этому вечному спруту, сжимающему нутро и повторяющему – если…
Обычно, после долгих терзаний, организм принимает решение отнести это в копилку жизненного опыта, подавить все связанные с этим событием воспоминая, вызывающие бурю эмоций, которая может стать причиной недовольства сомой жизнью и болезней.
С течением времени обстоятельства меняются, эти изменения бывают неподвластны. Они меняют реальность вокруг в независимости от воли, либо признанная, или отрицания этой изменившейся реальности. Происходит событие, которое будоражит старые воспоминания.
И кажется, что прошло достаточного часов, дней, лет с тех времен, когда было досадно, когда личность рассыпалась от ненавистных воспоминаний. И возникает соблазн еще раз вспомнить все, поднять с глубин памяти неприятные события, надеясь, что больше не осталось в них силы спрута, который грозился раздавить. Но какое же одолевает разочарование понять, что воспоминания все еще имеют власть, могут заново растормошить былые эмоции, когда кажется, что рассыпавшийся на кусочки мир и личность уже полностью, старательно и с трудом были собраны заново в единое целое – все снова рассыпается.
Глава 1. Дом
Террасу заливали мягкие, последние лучи осеннего заката. Амелия сидела в плетеном кресле, допивая последний глоток остывшего чая. Ее взгляд блуждал по саду. Он был образцом геометрической строгости: идеально подстриженный изумрудный газон был разбит на прямоугольники прямыми дорожками из светлого гравия. По периметру симметрично росли кусты хвойников, а в центре композиции, отбрасывая ажурную тень на идеальный газон, стояла олива. Она, вопреки всем прогнозам, в этот год родила невиданно много мелких, твердых плодов. Казалось, все свое упрямство, всю накопленную за годы скудной почвы силу она вложила в эту горькую щедрость.
Войдя в дом, Амелия оказалась в маленькой прихожей. Здесь было прохладно и тихо. Пространство было почти пустым: слева — узкая полочка для обуви, на которой аккуратно стояли несколько пар обуви, над ней матовых хромированных крючки, на которых висели плащ и накидка – все было серо-бежевых оттенков. На один из свободных крючков Амелия повесила свою легкую бежевую куртку. Ни одного лишнего предмета, ничего, что нарушало бы безупречную чистоту и ощущение воздуха.
Из прихожей она прошла на кухню. Пространство было выдержано в единой гамме: светло-бежевые фасады шкафчиков, столешница цвета песчаника, матовый оливковый фартук над мойкой. Около окна стоял небольшой квадратный стол на 3 персоны. Все было компактно, функционально и сияло чистотой. Амелия подошла к раковине, тщательно вымыла и насухо вытерла чашку, после чего убрала ее в шкаф. Движения ее были точными, выверенными, почти ритуальными.
С мокрым полотенцем в руках Амелия направилась в ванную. Комната, как и все в доме, была маленькой, но продуманной до мелочей. Стиральная машина была встроена под столешницу, на которой стояли плетеные корзины для разного белья. Все предметы гигиены были убраны в шкафчики. Достав из корзины несколько полотенец, она загрузила их в машинку, отмерила порошок, добавила кондиционер и запустила стирку. Приняв душ, завершив гигиенические и косметические процедуры, Амелия протерла насухо ванную и раковину. Беглым взглядом она оценила чистоту белоснежной ванной, такой же раковины и прозрачность зеркального стекла – оно было идеальным.
Из ванной Амелия прошла в гостиную. Это была самая просторная комната в доме, но все же маленькая. Последние лучи солнца проникали через большие окна с белоснежными прозрачными тюлевыми шторами, окаймленными по краям тяжелыми оливковыми гобеленными шторами. Мебели было минимум: огромный диван цвета капучино, утопающий в подушках бежевых и оливковых оттенков, журнальный столик и одна тумба в углу, которая выбивалась из всей гармонии. Она была темно-коричневой, старой, с потертой фурнитурой, словно пришелец из другого мира, чуждый бежево-оливковому уюту этого дома.
Амелия достала из тумбы старую тетрадь, устроилась на диване и стала перечитывать. Закончив, она откинула голову на спинку дивана, пытаясь вызвать в памяти образ себя, когда она была ребенком. Но в голове была лишь тихая, безмятежная пустота. Ни одной картинки, ни одного звука. Это ощущение было ей понятно, она умела аккуратно вырезать из памяти целые пласты ее жизни, не оставляя шрамов, а лишь спокойствие. Ее взгляд снова скользнул по коричневой тумбе, и на секунду в абсолютно ясном небе ее души мелькнула легкая, необъяснимая тень.
Услышав звук достиравшей машинки, Амелия пошла развесить белье. В ее доме было выделено маленькое пространство под нужны прачечной, которая была совмещена с кладовкой, где хранилась утварь для поддержания чистоты в доме. Пространство также было продуманным – светлые шкафчики и сушилки, гладильная доска с бежевым чехлом, стены окрашены в оливковый цвет, шкафчики были песчаных оттенков, а панорамные окна выходили на задний двор, где был герметично-продуманный сад, в котором были лишь газон и хвойные. Окинув все помещение и вид за окном довольным взглядом, Амелия отправилась в спальню.
Спальня, как и гостиная, дышала простором и светом. Небольшая, высокая кровать с бельем пастельных тонов, две приземистые тумбочки по бокам и у панорамного окна — высокий, строгий оливковый комод, чуть темнее оттенка стен. В углу была выделена ниша – небольшая гардеробная зона с зеркалом во всю стену и открытыми шкафчиками под одежду, которые были заполнены лишь наполовину. Здесь царил тот же минимализм, тот же выверенный покой – все в бежево-пастельных тонах. Амелия перепроверила свой костюм для следующего дня – все было идеально выглажено и ожидало своего часа.
Проснувшись на следующее утро, Амелия проделала свой привычный утренний ритуал. Душ, чистка зубов. Вытирая пар с зеркала, она внимательно разглядывала свое отражение. Перед ней была женщина тридцати лет. Во взгляде, в уголках губ, в едва заметной сеточке у внешних уголков глаз читалась усталость, легкая утрата былой упругости, самые начальные признаки возраста. Она спокойно нанесла сыворотку и увлажняющий крем — рутинные, отработанные до автоматизма движения.
В гардеробной она оценила себя в полный рост в зеркале. Стройная фигура, вьющиеся волосы теплого, пшеничного оттенка, светло-карие глаза, бледные губы, равные неброские брови, светлый оттенок кожи – идеально сочетавшиеся с общей гаммой ее мира. Для важного дня она выбрала свои любимые оттенки – оливковая юбка-карандаш чуть ниже колена, тонкая водолазка бежевого цвета. Взяла заранее приготовленную сумку – светло бежевого оттенка. Образ собранной, строгой, компетентной женщины, которую невозможно вывести из равновесия.
Выйдя из спальни и проходя через гостиную по пути к выходу, она снова увидела ту самую коричневую тумбу. И на этот раз ее безмятежное спокойствие дало крошечную трещину, которую она даже не заметила. Она почувствовала лишь короткую, острую вспышку раздражения, словно от назойливого звука, который никто, кроме нее, не слышит. Этот предмет был ошибкой, диссонансом в симфонии ее идеальной жизни, который она никак не заменит.
В прихожей она набросила на плечи бежевый плащ строгого кроя, надела оливковые лодочки на невысоком каблуке и вышла на улицу.
Свежий утренний воздух немного рассеял странное чувство. Шагая по знакомой дороге, Амелия начала обдумывать предстоящую встречу с заказчиком, репетируя в голове четкие, вежливые и безупречно выстроенные фразы. Но где-то на задворках сознания, подобно назойливому эху, оставался образ старой коричневой тумбы.
Глава 2. Офис
Офис встретил Амелию гулким, но приглушенным звуком. Воздух был пропитан запахом остывшего кофе, едким шлейфом смешавшихся парфюмов и немой тревогой. Сотрудники, собравшись группами по трое, четверо, пятеро человек стояли у кулера, у стола, или на проходе и обсуждали все те же, избитые темы: работы стало меньше, или больше, заказы похудели и потускнели, как и лица тех, кто их выполнял. Говорили о кредитах, об очередном подорожании, о том, что отдохнуть бы, да не на что. Эта банальная, серая музыка быта была фоном, к которому Амелия давно привыкла.
Она прошла между столами, кивая в ответ на безрадостные приветствия, и направилась к кабинету директора. Секретарь Марина с лицом, выражавшим хроническую усталость от всего на свете, лишь холодно ткнула взглядом в дверь, не утруждая себя словами.
В кабинете за массивным, солидным столом цвета горького шоколада сидел седовласый Аркадий Петрович. Его неприятная, несколько обрюзгшая наружность была сморщена в гримасе концентрации.
Он не поднял на Амелию глаза, уставившись в монитор:
«Клиента уже в переговорной» — бросил он отрывисто.
Не глядя на нее, он поднялся из-за стола, и они молча, как два сообщника, идущие на сложное дело, направились в переговорную. Комната была выдержана в тех же тяжелых коричневых тонах.
За столом сидела женщина. Амелия узнала Викторию, сразу, несмотря на то, что та изменилась практически до неузнаваемости с момента когда она ее видела в последний раз. Амелия почувствовала у себя в груди эмоции раздражения и ощущения чего-то инородного. Она старательно сдерживала и заглушала эти чувства, просто повторяя в голове сценарий мероприятия, который они должны были презентовать клиентке.
Виктория выглядела как кукла Барби из кошмара семилетней девочки. В ее образе было карикатурно все: кричащий цвет фуксии – брючный костюм, обтягивающий всю фигуру и неестественно тонкую талию, блестки в макияже, глянцевые каскады накладных волос, которые делали прическу невероятно объемной и скрывали пряди собственных пережженных. Лицо, над которым трудилась явно не одна команда хирургов было гладким как глазурь испорченного торта – натянутым и совершенно неживым, нос не соответствовал пропорциям лица. На опухшем лбу были карикатурно размещены нарисованные брови. Губы, окрашенные в ярко красный цвет, выражающие явное недовольство с опущенными уголками и окаймленные толстым карандашом, предназначенным скрыть гиалоурановое усы, выражали вечный немой вопрос. Единственным украшением этого лица были глаза – голубые, живые, бегающие, но с грустным блеском усталости, что придавало в сочетании с остальным образом ужас – как будто душу живого человека поместили в изуродованную куклу.
«Вы знаете кто я?» — начала Виктория.
Это прозвучало не как вопрос, а как обвинение, с которого начался ее монолог. Ее голос был пронзительным, а тон надменным. Она начала с того, что предыдущий день рождения ее дочери, организованный крупной и известной компанией в другом городе, был безнадежно испорчен. У дочери — травма (царапина на коленке), торт был — ужасен (все гости отравились), программа — бездарна (сценарий стар как мир), клоун — пьян (это было видно по красному лицу), декор — дешев (все как будто из старого парка развлечений), анимация — бездарна (это были артисты неизвестного театра). За что компания естественно прекратила работу.
Каждое слово было отточенным кинжалом, и она с упоением вонзала их в немого Аркадия Петровича, повторяя лишь:
«Вы знаете кто я?» — и не дожидаясь ответа продолжала, что отказаться от проведения мероприятия у него нет ни единого шанса и что при малейшей оплошности, последствия будут более печальными, чем для предыдущей компании.
Аркадий Петрович пытался начать презентацию, но Виктория лишь закатывала глаза и возвращалась к своему монологу:
«Вы знаете, кто я?» — она повторяла с искренним недоумением в голосе.
Виктория, которая казалось не замечала второго человека за столом, вдруг резко переключила внимание на Амелию и проговорила, отчеканивая каждое слово:
«Подтвердите здесь и сейчас, что вы в состоянии провести детский день рождения нормально. Мне не нужна банальщина с пьяным клоуном, убогой анимацией и потрепанным декором».
Амелия молчала, лишь улыбалась смотря то на Викторию, то на Аркадия Петровича. Это была не та улыбка, что рождается внутри. Это была маска, приклеенная к лицу. Она демонстративно молчала, понимания, что Виктория ее не узнает и пыталась заглушить все воспоминания, связанные с ней, которые назойливыми мухами всплывали в памяти и перед глазами.
«Вы видите!» — произнесла Виктория, обращаясь к Аркадию Петровичу — «Ваш человек разговаривать не умеет! И это ваш лучший сотрудник? А говорящие у вас вообще есть?» — И снова ее голос потонул в визгливом потоке жалоб.
И тут с Амелией случилось странное.
Сначала она почувствовала, будто ее обернули толстым слоем ваты а затем опустили в аквариум. Звуки стали приглушенными, далекими. Потом ей показалось, что ее просто нет в этой комнате. Она сидела на стуле, но была невидимкой, призраком, наблюдателем. Происходящее больше не касалось ее лично. Она перестала разбирать слова. Язык был ей понятен, но слова рассыпались на бессмысленные слоги, на странные, неприятные звуки, которые издают эти два существа по ту сторону стеклянного аквариума.
Они оба повернулись к ней, их рты открывались и закрывались, лица искажались гримасами. Аркадий Петрович явно что-то требовал, тыкая пальцем в бумаги. Виктория смотрела на нее с ненавистью и презрением. Но Амелия их не слышала. Они стали персонажами в чужой компьютерной игре, за которой она наблюдает, но не может управлять. Их движения были резкими, кукольными, а она как будто легким движением ноги оттолкнулась и отъехала от них далеко, находясь при этот совсем близко.
И вдруг кукла из кошмаров – Виктория с испуганным, искаженным злой гримасой лицом резко вскочила, что-то вскрикнула и выбежала из переговорной, громко хлопнув дверью. Но Амелия лишь видела движения и слышала приглушенные звуки. Аркадий Петрович что-то говорил ей, но она не слышала и тогда, махнув рукой он отправился вслед за Викторией.
Амелия, движимая каким-то внутренним автоматизмом, поднялась и вышла за ними, но не пошла к ним, а направилась к своему столу.
И тут мир преобразился окончательно. Амелия остановилась в коридоре и окинула взглядом открывшееся пространство. Люди вокруг больше не были людьми. Это были существа из фантастического фильма про инопланетян. Один сотрудник был невероятно длинным и тонким, он изгибался, чтобы поговорить с другим, низким и широким, похожим на головастика. Кто-то передвигался по офису резкими, роботизированными рывками. Кто-то сидел, сгорбившись, превратившись в бесформенный мешок. Цвета их одежды, кожи, волос казались неестественно яркими, кислотными, или наоборот выцветшими. Они издавали звуки — гул, скрежет, писк, — но слов не было. Все было карикатурным.
Амелия подумала: «Со мной что-то случилось». Но странным образом не ощутила страха, или паники. Ей стало смешно. Невероятно, до слез смешно от этого абсурдного карнавала существ, но она не засмеялась. Улыбка так и осталась застывшей маской на ее лице, пока она стояла в центре этого нового, незнакомого мира, который когда-то был ее скучной, но привычной реальностью.
Оставшуюся часть дня она обдумывала свое состояние и изменившийся взгляд. Казалось изменился и мир, с ней никто не говорил и не подходил до обеда.
В обед, Амелия отправилась в ближайший кофетерий и сидя за столиком, обедая, начала замечать, что мир начал приходить в себя, персонажи начали превращаться обратно в людей, их речь становилась все более внятной и наконец превратилась в слова.
Вернувшись обратно в офис, мир опять начал рассыпаться и Амелии стало немного страшно. Раздался звонок, она подняла трубку и только усилием воли смогла расслышать из всех фраз: директор, кабинет. Она встала и направилась вновь в кабинет, наполненный мрачными для нее оттенками.
Аркадий Петрович кажется постарел на десять лет. Он посмотрел пристально на Амелию, спросил все ли в порядке с ней, но она лишь улыбалась в ответ, не в силах толком разобрать, что он ей говорил. В кабинете была и Мариночка, ее слова Амелия могла различить и этого было достаточно, чтобы ответить, что все хорошо и она готова работать и не знает почему Виктория категорически отказывается от ее участия и грозится закрыть компанию, если ее не уволят.
Видя странное состояние Амелии и думая, что она находится в шоке, Мариночка повторила ей слова Аркадия Петровича, что организацией праздника займется он сам, под свою ответственность, но использует ее программу. А ей он дает день отгула с условием, что она сообщит о своем состоянии.
Директор скорчил мучительную гримасу, сжав виски пальцами. Его лицо выражало искреннюю обеспокоенность и жалость к Амелии – выражение лица человека, понимающего все, но не способного что-либо изменить.
«Хорошо» — опять улыбалась Амелия, но улыбка эта была ледяной и совершенной маской, за которой не было ничего.
Выражение лица Аркадия Петровича говорило, что он на грани. Он тяжело, с присвистом и хрипом вздохнул, достал из ящика стола свою массивную таблетницу и дрожащей рукой, проглотил несколько таблеток, запивая их водой. Затем он еще раз посмотрел на Амелию с явным беспокойством и кивнул в сторону двери.
Рабочий день уже закончился. Амелия отправилась домой в свою тихую, бежево-оливковую крепость.
Дома, ее руки на автомате совершили привычный вечерний ритуал. Она поужинала, выпила чаю, вымыла и насухо вытерла посуду, сложив ее в шкафчик. В прихожей протерла туфли и отправилась в ванную. Смывая с лица маску улыбки и тяжесть всего дня, она аккуратно прибрала за собой, оценив чистоту и пошла в спальню. Проходя через гостиную и немного сторонясь, побаиваясь и бросая взгляд на тумбу, прошмыгнула в спальню, переоделась в мягкую пижаму и укрылась в коконе своей комфортной кровати.
Глава 3. Особняк
Виктория приехала в свой особняк. За забором и живой изгородью из туй были видны просторы сада, который больше напоминал оранжерею, где были собраны сорта всего, что могло расти в этом регионе и красовался трехэтажный особняк в стиле «эклектичный китч». На фасаде — колонны, лепнина, большая терраса и огромного размера дверь с лазом для собак.
Заехав в гараж, Виктория зашла домой через холл с хрустальной люстрой, фиолетовыми бархатными диванами, стенами цвета персика, зеркалами в позолоченных рамах, фальш-камином с 3D-эффектом огня. В большом помещении было много деталей: разношёрстной скульптуры, не сочетавшейся никак между собой, элементов декора, рядом с резной лестницей был стеклянный лифт, множество разноцветных кресел и пуфов, столиков – все кричало и слабо гармонировало между собой.
Отбросив сумку, сняв обувь, пальто и бросив это все в холле, Виктория направилась в комнату для собак, где ее с радостью и визгом встречала целая стайка собак. Две карликовые таксы: рыжая по кличке Фифи и черненькая по кличке Шуша — юркие, истерично-игривые, с визгом носились вокруг её ног, путаясь в своих лапах. Две белые, черноухие папильонки: Пикси и Кики — аристократичные, с огромными ушами, танцующе-подпрыгивающей походкой и привычкой становиться на задние лапки, подбежали к ней. Светлый мопс с темной мордочкой по кличке Кнопка — философски ленивый, хрипло сопел, предпочитая наблюдать за суетой, не отходя далеко от любимой лежанки. Белоснежный и пушистый померанский шпиц по кличке Облачко — пушистый комок неконтролируемого энтузиазма, подпрыгивающий как лопающийся попкорн, молнией примчался к ногам Виктории. Французский бульдог Гном — упрямый, серьезный, который держался всегда рядом с мопсом и был очень на него похож.
Комната была светлой и просторной, с индивидуальными лежанками в виде тронов, интерактивнам экраном с персональными меню, с игрушками и тренажерами для собак, рядами шкафчиков, мисок, поилок и прочими предметами собачьего быта.
В комнату вошла хаус-менеджер Виктории и сообщила, что ее муж задерживается на работе. Выждала небольшую пауза, но Виктория казалось пропустила эту информацию мимо ушей, лишь играя с собачками. Вопросы об ужине и поручениях она также проигнорировала и лишь спросила, где догситтер и почему та не прислала фото.
Хаус-менеджер Виктории уже давно работала с ней и прекрасно понимала, когда та отвечает на вопросы, или молчит, значит лишь одно – ей совершенно это не интересно, она сосредоточена на чем-то ином и нужно поступать на свое усмотрение. Но вот на вопросы Виктории нужно отвечать максимально ясно и полно, игнорировать их нельзя.
Поэтому хаус-менеджер ответила:
«Догситтер ужинает. Ты ее просила прислать фото, когда она будет кормить собачек и когда выведет их на прогулку, но еще не пришло время. Кормить их нужно только через полчаса, а потом выгуливать. Ты рано вернулась».
Виктория, которая в это время гладила собачек и играла с ними, пытаясь отвлечься от мыслей, не сразу поняла, что вернулась домой раньше планируемого. С обыденным удивлением и улыбкой она посмотрела на свою хаус-менеджера и была явно довольна ответом. Наверное, Ольга Игоревна была единственным человеком, который не раздражал Викторию, относился к ней непредвзято, чутко понимал ее без слов.
Виктория спокойно сказала, что сама покормит и выгуляет собачек, а догситтер может быть свободна.
Ольга Николаевна поняла, что у Виктории случилось что-то неприятное и не стала вдаваться в расспросы.
Направляясь к себе в спальню, чтобы переодеться, Виктории навстречу вышли ее одиннадцатилетняя дочь Ева с массивными наушниками, закрывающими одно ухо, и шестилетний Сеня в сопровождении своей няни. Они направлялись на кухню.
Сеня попросил маму:
«Можно я возьму завтра Облачко погулять с нами?»
Виктория безапелляционным тоном ответила:
«Нет. Ты же знаешь, что нельзя. Вы можете его потерять».
Сеня явно расстроился, но няня быстро увела его на кухню, отвлекая рассказом о предстоящем вкусном ужине.
Дочь фыркнув своей предподростковой раздражительностью, процедила сквозь зубы:
«Ой, как ты достала со своими собаками! Да не потеряют они твою дурацкую собаку!»
Но Виктория уже заходила в лифт, чтобы подняться на третий этаж.
В спальне, похожей на комнату кукольного домика, она переоделась в спортивный костюм и бросила вещи на пол. Она легла на большую, высокую белоснежную кровать и закрыла глаза. Так она лежала примерно минут десять, чтобы собраться и успокоить бесконечный поток мыслей и воспоминаний.
Затем, она направилась в ванную, где все еще лежали разбросанные мокрый халат и полотенца по мраморному полу. Виктория смыла косметику, вытерлась белоснежным полотенцем и, бросив его на край ванной, вернулась в спальню.
В ящике тумбочки, среди шкатулок, она достала старое фото. Виктория смотрела на него с такой злобой, что глаза застилало слезами. Она резко задрала подбородок, глядя в потолок, украшенный декоративной штукатуркой и удерживая слезы внутри. Гнев, старый и острый, как осколок, вонзался в голову словно острая боль от мигрени.
Вернув фото на место, Виктория спустившись в кухню. На несколько секунд она задержалась в дверном проёме. Это было единственное место в доме, где не обволакивало чувство тревожного перенасыщения. Ольга Игоревна обустроила его на свой вкус, с разрешения Виктории.
Пространство дышало приглушённой, но теплой современностью. Стены были окрашены в глубокий, успокаивающий цвет матового шалфея. Панорамные окна от пола до потолка, обрамленные простыми льняными шторами цвета слоновой кости, наполняли комнату светом и открывали вид на хаотичный, но зелёный сад.
Кухня была оборудована как в ресторане, но была настолько гармонично вписана, как будто была продолжением стен. Столешницы и фартук — светло-лавандовый кварц с едва заметными прожилками. Фасады шкафов — светлый дуб. Все это сочеталось с матовой латунью ручек и смесителей. Огромный светлый дубовый стол, накрытый грубой льняной скатертью оттенка шалфея. На нем стояла простая, но изысканная белая керамическая посуда, несколько прозрачных графинов для воды и низкие вазы с композициями из цветов и эвкалипта. Стулья с велюровыми сиденьями повторяли оттенок скатерти. В углу, на одном из сервировочных столиков, стояли графин, посуда и такая же цветочная композиция, как и на столе. В воздухе витал легкий, чистый аромат сада и свежеиспеченного хлеба и эвкалипта.
Здесь не было ни намека на розовый, золото или блестки. Это была комната тихой роскоши, функциональности и безупречного вкуса — остров спокойствия, который Виктория подсознательно ценила, но не осознавала этого.
Виктория не стала садиться за стол, за которым уже ужинали Ольга Игоревна, Севя с няней и Ева, а сделала себе бутерброд, спешно съела его стоя у окна и отправилась к собачкам. Где по меню, выведенному на интерактивный экран она насыпала каждому индивидуальный корм. Смотря с каким аппетитом собачки его уплетают, Виктория отвлеклась от своих мыслей. Затем она пристегнула поводки и направилась их выгуливать, совершая вечернюю прогулку.
Вернувшись обратно уже затемно, Виктория завела собачек в отдельную душевую кабинку, предназначенную специально для них. Она помыла всем собакам лапы, заперла дверь и отправилась в спальню.
Приняв душ, в уже прибранной ванне, она бросила полотенца и мокрый халат на стул в спальне и легла в уже расстеленную кровать, даже не заметив, что муж еще не вернулся. Прогулка с собаками успокоила поток мыслей Виктории и она заснула довольно быстро.
Глава 4. Утро
На следующий день, проснувшись, Виктория спустилась на завтрак, где за столом сидели Ольга Игоревна, Ева и Сеня с няней.
Виктория обратилась к дочери:
— Ты выбрала, какой подарок хочешь на день рождения?
Ева, лениво жуя и смотря что-то в телефоне, не отрываясь ответила:
— Не хочу я ничего на день рождения, я хочу сходить с друзьями в новый аквапарк на весь день, а не твой дурацкий праздник, как обычно.
Ольга Игоревна начала делать замечания Еве, которая пыталась в ответ что-то возразить и отстоят свое право на возмущения.
Тут в разговор воодушевлено вступил Сеня:
— Мама, я тоже хочу день рождения и в аквапарке.
Няня начала отвлекать Сеню, объясняя, что у них с сестрой дни рождения в разные даты и что-то еще, но Виктория уже не слушала о чем говорили за столом.
Она забрала свою тарелку с едой, взяла бутылку воды и отправилась в комнату к собакам, которых уже кормила догситтер.
Сев на мягкий пуф, она неспешно завтракала, задавая вопросы о самочувствии и настроении каждой собаки, а также об их расписании на день. Собачки часто отвлекались на Викторию, еле сдерживая свои пыл, метались между желанием поесть и подойти к хозяйке за порцией ласки, бегая то к ней, то к мискам.
Фифи, Шуша, Пикси и Кнопка должны были посетить ветеринара в этом день — это Виктория поручила догситтеру, распорядившись прислать ей фото и видео посещения, а также официальный бланк осмотра.
Облачно, Гнома и Кики, Виктория запланировала взять с собой.
Доев наспех, Виктория отправилась в спальню, оставив в холле по пути тарелку и пустую бутылку.
Виктория поднялась в спальню, прошла в зону гардероба, больше напоминавшего этаж торгового центра с различными магазинами для одежды и обуви.
Здесь Викторию уже ждали ее постоянные визажист и стилист. Которые подготовили для нее костюм, который должен был подчеркнуть ее статус и характер. Черный брючный костюм: строгие укороченные брюки с шиммерами у карманов, и огромный пиджак в паетках, блеск от которых переливался на все помещение. Розовая шелковая, почти прозрачная блузка. Черные лаковые туфли на высокой шпильке.
Сборы проходили молча и слажено — это был обычный налаженный рабочий процесс. Виктория была отстраненной, сосредоточившись на своих мыслях. Спустя час, Виктория уже была в своем образе куклы Барби из кошмаров, готовая к бою, если потребуется со всем миром.
В холле ее уже ожидала Ольга Игоревна с Облачком, Пикси и Кики на поводках. Виктория кивнула ей, дав понять, чтобы она поехала с ней.
Прибыв в офис, Виктория прошла с собаками как у себя дома, вызывая удавленные взгляды сотрудников. Но никто не осмелился что-либо сказать, или спросить и она беспрепятственно прошла к секретарю.
Марина, секретарь, встретила ее не холодным уставшим взглядом, как обычно, а с покрасневшими глазами и мученическим выражением лица.
Виктория шла к своей цели и казалось ничего не замечала вокруг. Она не спросила, она констатировала факт.
— Я к Аркадию Петровичу.
И уже намеревалась пройти в кабинет, но услышала от Марины.
— Он умер.
Виктория посмотрела вопросительным взглядом.
Марина продолжила.
— У него была сердечная недостаточность. Сегодня ночью он умер от приступа.
Все что было в горлове у Виктории вылетело как из проколотого шарика. Она была явно растеряна и не понимала как действовать дальше, но длилось это буквально несколько секунд. Она быстро собралась и была намерена дойти до цели своего визита.
— Кто займет его место? — спросила Виктория цепляясь за реальность.
— По уставу, — голос Марины дрогнул, — если нет назначенного преемника и наследников, временное руководство переходит к совету учредителей или старшему по должности, у нас это — я. У него никого не было из родных, учредитель он сам...
— Когда вы приступитк обязанностям? — перебила Виктория, стараясь вернуться к цели своего визита.
— Я уже приступила, мы устроим праздник по вашим пожеланиям, но я пока не изучила все ... — начала отвечать Марина, но Виктория ее снова перебила.
— Вам нужно уволить одного сотрудника — Виктория взглянула строго на Мариночку.
— Вы об Амелии — спокойно и равнодушно произнесла Марина, — ее очень любил и ценил Аркадий Петрович, она хороший специалист, но очень странная. Для меня она не является ценным сотрудником, поэтому никаких проблем.
Виктория, заметив многословность Мариночки, которую она обычно терпеть не может и странную манеру ответов в форме рассуждения, с удивлением обнаружила, что в этот раз такая манера ее не раздражает. Она не ожидавшая столь простого и быстрого решения ее вопроса, не смогла даже толком, насладиться результатом своего визита, но почувствовала облегчение. Ее мысли сосредоточились на том, не было ли связи между ее вчерашней беседой с Аркадием Петровичем и его приступом. Поразмыслив несколько секунд и сопоставив информацию о болезни, возрасте и тем как он выглядел вчера, она успокоила себя, но малая доля тревоги осталась в душе.
Ей за долгое время стало действительно жаль кого-то. В голове всплывал образ вчерашнего безобидного, болезного и милого старика.
— Когда и где похороны? — поинтересовалась Виктория.
— Завтра. На Лесном кладбище в десять, — ответила Марина, удивившись заинтересованность Виктории и добавила — приходите.
— Я приду, — вздохнула Виктория, разворачиваясь к выходу.
Казалось, она молниеносно добилась своего, ей были приятны слова Марины о странности Амелии, но как-будто ее план рухнул. Игра окончилась только начавшись и с омраченным финалом.
— А что делать с праздником, — спросила Марина, уже уходящую Викторию.
— Я позвоню и сообщу сегодня, — уже закрывая дверь, ответила Виктория. Но остановилась, приоткрыла дверь, задумалсь на несколько секунд и сказала — А вы можете закрыть аквапарк на спецобслуживание, какой-то новый открылся в городе?
— Да, вполне, — довольно уверенно ответила Марина.
— Тогда договаривайтесь — с облегчением проговорила Виктория, войдя обратно и подходя к столику, записывая что-то на бумажку, перед Мариночкой — а остальное вам расскажут по этому телефону.
На бумажке был записано два телефонных номера: один подписан Ева, второй Ольга Игоревна.
Приехав домой, Виктория с ее хаус-менеджером Ольгой Игоревной и собачками: Облачком, Гномом и Кики пошли на кухню.
Ольга Игоревна заваривала ароматный травяной чай, Виктория доставала из пакетов купленную по дороге выпечку и раскладывала по двум фарфоровым белоснежным пирожковым тарелкам, отгоняя собачек, норовивших стащись их со стола, кроме Гнома, который спокойно лежал у ног хозяйки. Ароматы трав, вперемешку с запахом ванили разлились по всему помещению, наполняя его еще большим уютом.
В это время на кухню забежал Сеня, сразу направившись спешно обниматься к маме, затем к Ольге Игоревне, а после к шпицу Облачку — что и было его первоначальной целью. И сразу начал канючить — просто так, без явной цели о ожиданий.
— Можно мы возьмем Облачно с собой на прогулку?
— Нам пора на прогулку, — обратилась к Виктории няне и параллельно стараясь сразу отвлечь Сеню, и в который раз прервать этот круг просьб и отказов — будут какие-то указания?
— Да, — как никогда спокойно ответила Виктория — возьмите с собой на прогулку и Облачно, и Гнома, и Кики. Позвоните догсеттер, чтобы она приехала в парк после ветеринара к вам с Фифи, Шушей, Пикси и Кнопкой. Они тоже будут гулять после ветеринара. Облачно на поводке может взять Сеня.
В это мгновение остановились и посмотрели на Викторию все. Затем переглянулись между собой, чтобы убедиться, что они все правильно расслышали. Потом вновь на Викторию вопросительно, как будто не услышав, что она сказала. Но по ее спокойному и одновременно безапелляционному взгляду стало понятно, что нужно взять собак на прогулку, не переспрашивая.
Сеня с няней, как исчезающие нинзя, без лишних слов взяли собак в охапку и поспешно вышли из кухни.
Ольга Игоревна, довольно улыбалась, поставила на стол две чашки с напитком — на ее глазах произошло маленькое преображение, это был огромный шаг, доверить Облачно Сене, пусть и в сопровождении няни и догсеттера. Неспешно попивая чай, наслаждаясь его вкусом, видом на сад и убранством кухни одновременно, Виктория посмотрела на свою хаус-менеджера и спокойно сказала.
— Давно хотела сделать ремонт в доме, но это меня утомляет, все время откладываю, может ты займешся?
— Да, с удовольствием, — обрадованно ответила Ольга Игоревна, немного сомневаясь в услышанном и с ощущением как будто ей дважды за утро выпал джек-пот — а в каком стиле, какие пожелания...?
— Все на твое усмотрение, — перебила ее Виктория, раздражаясь только от одной мысли о всех ужасах и муках процесса — главное, чтобы было уютно как здесь, на твоей кухне.
— Хорошо, — понимающе мягко произнесла Ольга Игоревна.
Глава 5. Тумба
Утро Амелии было как день сурка — выверенное и повторяющее предыдущее, кроме сборов на работу. Первую часть дня Амелия посвятила своим обычным делам, а потом она долго смотрела на тумбочку в гостиной, перебирая в голове мысли и воспоминания, от чего ей стало не по себе.
Затем, чтобы отвлечься, она поработала в саду, а в обед позвонила Марине, чтобы с выученной улыбкой доложить о своем самочувствии и готовности продолжить работу.Но этот звонок перевернул ее мир вновь.
Мариночка выслушала Амелию, не слыша и не вслушиваясь в ее слова потому, что прекрасно понимала о чем ей скажут, и дождавшись тишины в трубке, медленно и вкрадчиво сообщила подготовленные фразы.
— Аркадий Петрович умер от сердечного приступа, — голос Марины звучал упрекающим, — а еще, тебе нужно будет подписать бумаги о сокращении. Я сокращаю штат. Ты как хороший специалист, найдешь себе другую работу.
Амелия вновь почувствовала те же чувства, что и в офисе — она вновь почувствовала окутывание ватой и провал в аквариум. В ее выверенном мире, происходили слишком быстрые и кардинальные перемены. Она не в силах была ответить что-либо.
— С тобой все в порядке, — спросила Марина слыша тишину в трубке.
— Да, все в порядке, — ответила Амелия, сдерживания неуместную выученную улыбку.
— Приезжай в офис подписать бумаги, оставлю их на столе в офисе Аркадия Петровича. Меня не будет, я поеду заниматься подготовкой похорон, — голос Марины звучал громко, она как будто пыталась докричаться до Амелии без телефона, — и приходи завтра на похороны на Лесное кладбище к десяти. Ты придешь?
— Конечно приду, — ответила Амелия едва слышно, телефон уже выпадал из ее рук, пол терял твердость под ногами.
— Там будет Виктория Сергеевна, — Марина выдержала вопросительную паузу, надеясь получить какую-то реакцию, или информацию, понимая, что спрашивать прямо бесполезно. Немного подождав она повторила — Все в порядке, ты точно придешь?
— Да, конечно, все будет в порядке— ответила Амелия, но уже без всякой улыбки в голосе.
Марина завершила звонок. Она понимала, что вчерашние события, просьба Виктории уволить Амелию связаны между собой и имеют гораздо вескую и глубокую причину, чем каприз и недовольство клиента, но искать эти причины у нее не было ни сил, ни желания. Она понимала, что задавать вопросы Виктории она не могла, Амелии — бессмысленно, ответа не будет. К тому же ей было совершенно не интересно в этом разбираться, ее мысли были заняты подготовкой похорон, воспоминаниями об Аркадии Петровиче и желанием сохранить компанию, как память о нем во что бы то ни стало.
Амелия как в тумане опустила руку с телефоном и сидела на диване пытаясь собраться с мыслями, но ничего не получалась. Она машинально как в тумане собралась и отправилась на работу.
Офис встретил ее все тем же гулом, но более оживленным, чем обычно, все обсуждали вчерашнее событие и утренний визит Виктории с некой дамой и собачками. Трагедия смерти Аркадия Петровича как будто нивелировалсь гораздо более интересными офису темами: уже расползшиеся слухи об увольнении Амелии, вступлением в дела Мариночки и угадыванием, что же будет дальше. Глаза сотрудников как никогда горели жизнью и интересом. За такой короткий срок произошло столько событий, которые порождали сплетни, предсказания и теории с геометрической прогрессией. Сплетни были одним из самых любимых развлечений в данном обществе, как и в большинстве компаний, а для некоторых сотрудников и единственным смыслом посещения работы.
Как только Амелия переступила порог, на нее посыпались вопросы, но она их не слышала. Ни на один вопрос она не ответила, а лишь улыбалась и здоровалась со всеми, кто подходил к ней по дороге к кабинету Аркадия Петровича. Она даже не слышала, что они ей говорили. Ее уже бывшие коллеги стали вновь карикатурными, но теперь уже потеряли все цвета. Она видела лишь серые силуэты, безликие человекоподобные формы разных размеров с открывающимися и закрывающимися ртами, и лишь глаза у них горели ярким блеском.
Перед дверью в кабинет, Амелия ненадолго остановилась, взявшись за ручку двери. Она начала вспоминать образ Аркадия Петровича, сидящего за столом, обстановку внутри и поняла, что еще никогда не заходила в этот кабинет, когда он был пустой. Рука ее не слушала, она не могла повернуть ручку, как будто ее глаза категорически отказывались увидеть ту картину, которая предстанет перед ней. Ведь пока она стоит здесь, за дверью, Аркадий Петрович как будто жив, сидит у себя в кабинете за своим массивным столом, усердно читает планы мероприятий, что-то считает, перебирает бумажки или пьет свои таблетки из огромной таблетницы. А как только она откроет дверь — эта иллюзия рассеется и Аркадий Петрович исчезнет. Изчеснет навсегда. Ее иллюзия была белее живой, приемлемой, чем существующая реальность.
Постояв некоторое время, погруженная в свои мысли, может пять минут, может полчаса, Амелия не понимала сколько времени прошло, она все же решилась и открыла дверь.
Кабинет, залитый солнечным светом и чистым воздухом из распахнутого окна, показался ей таким холодным и удушающим.
Закрыв за собой дверь и отеревшись о нее спиной, Амелия несколько минут смотрела на спинку стула за пустым столом. Перед ее глазами мелькали десятки образов Аркадия Петровича, сидящего за ним. Так прошло еще время, не поддающееся счету. На ватных ногах она подошла к столу, где лежали бумаги — приказ о ее сокрашении и несколько других бумаг. Она не читая ничего, кроме своего имени подписала их ручкой, которая лежала не столе, подошла к двери и держась за ручку, долго смотрела на кабинет, стараясь запомнить все его детали. В голове она проговаривала все слова, которые не успела сказать этому славному старику, возможно единственному человеку, который относился к ней с теплотой понимания.
С чувством полного опустошения Амелия вышла из кабинета и направилась к выходу. Проходя через офис, она увидела еще более обескураженные горящие взгляды ее бывших коллег — они с воодушевлением обсуждали, что она так долго делала в кабинете Аркадия Петровича. Заряд энергии и положительных эмоций офиса закаливал — это можно было ясно почувствовать в воздухе. Еще одно событие, порождающее лавину домыслов и сплетен было как исцеляющий бальзам на больную, окостенелую и безжизненную душу офиса.
Выйдя из офиса и закрыв за собой дверь, Амелия как будто закрыла портал в королевство кривых зеркал и почувствовала себя свободной. Она пошла обратно домой неспешным шагом, вспоминая и прокручивая в голове радостные воспоминания о славном старике. На душе не было ничего, кроме легкости и грусти от потери, которую она раньше не осознавала.
Придя домой, она не стала повторять свои выверенные ритуалы, а прошла в сад, обрезав ветки мяты, которые тут же распространили в воздухе свой аромат, прошла на кухню, заварила свежий чай и уселась на террасе в плетеном кресле. Закрыв глаза, по неволе в голове всплыл образ ненавистной коричневой тумбы. Волна чувств, которую она годами сдерживала, снесла все плотины, дикая, яростная ненависть к этому предмету выросла как огромный монстр. Это чувство смешалось с грызущей, утробной жалостью к бедному старику, которого она не смогла защитить. Чувства перерасли в злобу и презрение к самой себя за свою отстраненность: не увидела, не поняла, не поддержала. И раньше она не видела, не понимала и не могла никого поддержать,возможно даже себя.