Читать онлайн Пьяная утка бесплатно

Терапия. День 1. «Пьяная Утка»

Идея существования

Белый Лебедь, а не Грязная Утка: перевёрнутый мир.

Алёна: «Когда ненужное становится целью для скорейшего достижения, а то, что было нужным и чего достигла, вдруг становится непонятным: куда я иду? Кто я? Как-то услышала вопрос: кто я без денег, а сегодня думаю: кто я с деньгами? Зачем я нужна человеку?.. Думаю… как вы,… вместе об одном и том же. Правильнее задать вопрос: зачем я сама себе? Насколько важно погружаться в изучение «Я» и как увидеть источник силы в себе? Что за тайный ресурс такой?

Позволяю себе пойти на поводу, пускаюсь в теневое желаемое.

Мой теневой союзник в войне, и я делаю очередной шаг навстречу «узнать себя» – иду на терапию…

Внутренний конфликт начинается с ощущения пустоты и хаоса, которые рвут меня изнутри и рушат смыслы. Привычные способы не работают: иду и застыла одновременно. На пороге психотерапии мучает мысль, что это очередное нелепое решение, но внутренний голос рисует знакомый образ, на который я уже не раз опиралась: мышка лапками взбила сметану в масло, залезла на него и выбралась из банки, потому что делала это снова и снова. Почему в моей голове так сложно? Почему существует эта «банка» и это «масло», если мышка могла просто лежать на кроватке и наслаждаться жизнью? Почему именно этой мышке так тяжело? Я сталкиваюсь с неуверенностью, страхом открыться и принять свои сложные стороны, но вместе с тем во мне растет желание разобраться в себе и найти путь к внутреннему порядку. Этот конфликт между страхом перемен и жаждой исцеления становится движущей силой путешествия к себе.»

Терапия. День 1.

– Привет, дорогая, как тебе слышно? Всё ли хорошо?

– Всё отлично слышно, видно. Смотри, Алён, мы с тобой друзья, кккккк…

– Подожди, у меня прерывается.

– Угу.

– Попробую с телефона. Подожди минутку.

– Давай.

Я слышу звуки отключенного эфира и быстрый звук «блям»… Она мне перезванивает: «тууууууу».

– Так нормально?

– Щас, секунду, сейчас попробую переподключить… – заинтересованно промямлила я, пытаясь решить проблему. Видимо, это желание живёт во мне активно. Есть проблема – перевожу её в вопрос и решаю, нет проблемы – создаю ее. Вот вам вектор на автопилоте. Вижу – супер. «Расту на глазах» —

Я помню, у тебя какой-то телефон хуже работает, точнее связь, через него хуже, а через какой-то лучше. Ты сейчас с какого, не знаешь?

– Да, есть старый телефон, не знаю, заряжен он или нет…

– Ладно, давай, пока слышу, всё нормально.

– Смотри, здесь наша задача – отстраивать кхххх, поскольку изначально тревожно-избегающий тип личности, ты будешь всячески пытаться уйти от близости. То есть задача терапии – сформировать близость, сформировать перенос, контрперенос, чтобы ты могла отыграть те кххх, которые отыгрываешь с максимально близкими людьми.

– Те что? Те положения?

– Те отношения, которые ты отыгрываешь с максимально близкими людьми. Всё, что происходит в терапии, показывает маленькую модель того, что происходит во внешнем мире в твоей жизни в текущее время. Кхххх.

– Угу. Мы сейчас всё-таки будем смотреть другой телефон. Ты отслеживаешь, какой телефон у тебя лучше?

– Давай. Набери на другой номер. Посмотрела, там подзаряжено.

– Давай.

Звонок. Характерный звук «блям», и пока контролируемое, но всё же присутствует раздражение. Пииип…

– Видно, слышно теперь?

– Давай, да. Там качество хорошее, но всё крякает.

– Вообще зависло! Пишет «Плохое соединение».

– Сейчас тоже «висит»?

– Нет, сейчас вроде не висит.

– Блин, у меня «висит», что делать?

– Кхххх… кхххх…

– Не работает, Кать. Умм… в чём дело? Связь же идеальная.

– Ну давай на тот, Алён…

Звонок, опять «блям».

– Нормально?

– Да, вроде пока да.

– Ну смотри, терапия – это то, что ты будешь отыгрывать с терапевтом в процессе терапии. Есть сеттинг – ты приходишь один раз в неделю, в определённое время. Понимаешь? Ты сказала, что тебе удобно в понедельник в 9 утра.

– Да, я уже себе отметила и написала тебе в смс, чтобы не тратить время.

– Хорошо. О чём бы тебе хотелось поговорить? Что хочешь обсудить?

Я глубоко вздохнула.

– Задай какой-нибудь наводящий вопрос, пожалуйста.

– Что беспокоит? Что бы ты хотела решить? С каким запросом ты пришла на эти 10 сеансов? Что хочешь получить и как поймешь, что получила?

– Я хочу, чтобы… у… у меня появилось желание… не просто ресурс, а именно энергия желания заниматься делами. Вдохновение… ну просто всё как-то встало, потому что я остановилась… Сегодня адвокат сам приедет… все начинают спрашивать меня: Алён, что происходит? Где ты? А я не хочу – ни уроки записывать, ни что-то ещё… Ну короче, ни выгорание, ни что-то, а такое состояние… Я чувствую, что залипла.

Катя что-то проговорила одновременно, но я не дала ей меня прервать. Мне важно было договорить, сформулировать разбросанность до понятного, и я продолжила:

«Вероятно, я залипла на том, что у меня не состоялась свадьба. Может быть, переживаю какую-то внутреннюю трагедию. Ресурс сливается. Понимаю это. Но отследить и остановить этот поток я сама не могу. Энергия уходит на бывшего, и моя терапия – не зря. Меня сильно триггерит: я зашла на его соц страницу… жестко… самооценка упала, хотела что-то там посмотреть… да, это ужасно, я понимаю. Самооценка в ж**е. Запрос на 10 сеансов: и отношения, и финансовая часть, особенно проработать центр себя, потому что финансовый поток, который я запускаю, можно иметь, но я будто залипла на какой-то ху**е! Отлепиться не могу, прошу – отлепите меня. Я хочу, чтобы взяли меня за руку, как маленького ребёнка, вывели из депрессии. Но это не работает так просто. Мне всё равно нужно встретиться с внутренним ребёнком, увидеть его капризы. Я вроде ничего не боюсь, просто расстроилась по-человечески… Не могу объяснить, что это. Возможно, ожидания на мир – почему вокруг меня нельзя всё просто наладить? Я же стараюсь. Почему мир просит от меня так много? Почему кому-то просто дают, а мне надо выживать? Почему у одной есть кабриолет, а мне надо заработать? Почему мне надо работать так много? Почему надо заработать на всё?»

– Алён, Алёна, подожди, подожди. Давай вернёмся к миру. Обида на мир… что чувствуешь, когда понимаешь: неужели нельзя так просто было, так это сделать, кххххххх? Неужели нельзя… кххххх? Что чувствуешь – раздражение, злость?

– Раздражение. Раздражение и злость. Обида, ну где-то тайно, вероятно, есть. Не могу сказать. Там всё это на глубоком подчинении. Типа, я царь этого мира и с фига ли мой закон не выполнен. Короче, какой-то нарциссизм попёр. Вперемешку с пофигизмом.

– Я царь, да? Мой закон не выполнен? Да?

– Да. Я такой заебатый царь, а всё вокруг несправедливо. Цари в моей голове не работают… типа: чего хоть как-то всё не по-царски в этом мире по отношению ко мне. Да блин! я не знаю! Ну, цари не работают, видимо, у меня в голове,… умммм… что-то надо облегчить здесь… а что облегчить? Понимаю, куда идти, цели расставлены, иду и делаю. Может, я желаний своих не понимаю?… ну да, с желаниями нужно поработать… Всё до дня рождения целый месяц собиралась, и после всё собираюсь… уфффф… Хочу посидеть и подумать, куда мне хоть вектора направлять, и пересмотреть всю эту кучу прописанных за года желаний, а то они уже,… умммм… зачистку надо делать.

– Давай работать с текущим.

– Да, да, давай. А это всё текущее и есть. хэгэ… хагага… (очень глупый смех. Благо короткий).

– Вот момент. Свадьба не состоялась. Это чувство, чисто человеческое – расстроилась. Что именно не состоялось?

– Ожидание. Моя картина мира, рисунок «царь мира», который я рисовала и продолжаю рисовать.

– Твое ожидание не совпало с реальностью ни в первый раз?

– С этим человеком?

– Да, да.

– Да, не в первый раз. Свадьба не в первый раз сорвалась. Для меня это естественное состояние – ужасное состояние.

– Сколько раз она откладывалась?

– Три раза точно.

– Три – это уже не ожидание, а второй и третий раз – иллюзия.

– Иллюзия?

– Да. Если не состоялась, зачем оставаться? Во имя чего? Зачем ты там находилась еще дважды? Спроси сейчас у себя: во имя чего такого ценного я продолжала там оставаться?

– Я хотела узнать что такое… уммммм… крутиться что-то такое типа Любовь.

– Любовь. Хорошо, что ещё?

– Возможно, ну… крутиться что-то такое: люди в интернете, там же и увлекухи, уводящие от реальности и в целом… ну… знаешь, я поняла, мне хотелось тепла, мне хотелось помощи, мне хотелось закрытия моих дел через другого, мне хотелось рисовать свою иллюзию дальше, мне хотелось образ какой-то дальше жить, образ некой семьи…

– Образ есть, да?

– Есть образ: она, он, ребёнок один.

– Мальчик? Девочка?

– умммм… вообще всё равно, просто ребёнок… умммм. Берусь за голову двумя руками и спрашиваю у себя: зачем он мне нужен? Что это за образ такой?

– Алён, Алён, подожди. Мальчик или девочка?

– эээ,… наверное, девочка.

– Девочка. Таааак. Тааак. Так.

– Потом образ ещё такой есть, вот люди раньше сходились и им нельзя было расставаться. Ну вот мои родители были всю жизнь вместе. Это же образ. Сильный и закреплённый, и видимо мне хотелось выйти замуж, чтобы этот образ отработать.

– А, ну то есть, это опять же идеализация, да?

– Да, идеализация. Всегда, когда я выхожу замуж, каждый раз, я говорю, что я хотела это единожды сделать, и это якобы правда. Может, мне просто нравится выходить замуж? Может, это прикольное занятие? – и глупо, виновато, сама перед собой улыбаюсь в экран Катерине.

– Здесь совсем другой процесс идёт у тебя,… не спеши.

– Давай.

– По поводу свадьбы, что там не сошлось,… – Катя перелистывает свои записи.

– Представляешь, я даже свои мастер-классы остановила. Я не могу ничего делать и никого собирать. Меня все ждут, а я кроме как для себя кабриолета арендовать и просто покататься, ничего больше не смогла. И кухня эта! Когда я уже её увижу?! Блин, я вроде бы что-то делаю и долг отдаю за лицензию школы,… я понимаю, что это просто течение. По сравнению с тем, что я делала, я ничего сейчас не делаю будто. Я работаю целыми днями, у меня всегда есть сессии, есть глажка, уборка, мне иногда бывает даже присесть некогда. Но я знаю себя и знаю потаенный ресурс, который просто есть. Если есть настроение, я все те же самые дела могу сделать и ещё, оказывается, что есть дополнительные 24 часа в этих же 24-х часах. Я могу ещё съемку, монтаж произвести, могу, могу, могу. Точно знаю. Проверено. А сейчас я как будто на четвертинку иду.

– Кхххххх,… аккумулировались все твои программы кхххххх, они съедают невероятное количество ресурса для того, чтобы ты кхххх. Задача защит, защитить психику от того, чтобы она кхххх. А что такое защита? Это, например, идеализация, когда человек не видит реально каких-то вещей и пытается идеализировать текущую реальность. Так ребенок может идеализировать взрослого: холодного, отвергающего, который не хочет быть с ним рядом, не хочет находиться в слиянии. Ребенок идеализирует, а на самом деле этот взрослый есть тот, кто он есть: холодный и отвергающий. И здесь мы видим когнитивное кххх психики, идет искажение текущей реальности. Мы себе рисуем фантазию или образ того, что мы бы хотели видеть, то есть мы в этот момент не отождествляем себя с реальным объектом, а вместо этого мы соприкасаемся с нашими проекциями или с тем образом человека, в которого мы вытеснили свой образ: наши ожидания, проекции, фантазии, идеальные образы, иллюзия об объекте. Но реальность иначе происходит, потому что здесь есть второй человек. Он может точно также играть свои иллюзии и фантазии по отношению к тебе, но это вовсе не значит, что вы по-настоящему встретились.

– Абсолютно правильно, Кать.

– Потому что здесь идеализация и твои ожидания, и то, как ты нарисовала человека, но реальность говорит, что человек делает и поступает как-то иначе, и это не является тем продуктом твоего восприятия, который ты себе придумала. Здесь задача: увидеть, что мы общаемся периодически не с живым человеком, а со своей проекцией, и тем образом, которым мы награждаем этого человека, эту проекцию.

– Я поняла. Ужас.

– Мы только начали работать. Мы сейчас только по верхушке идём. Смотри, у тебя…

– Трагедия! У меня трагедия!

Всхлипываю и продолжаю дальше, – я проживаю трагедию внутреннюю, что девочка не вышла замуж. Понимаешь? Я проживаю рисунок принца! Девочка мультики пересмотрела, где всегда был какой-то принц… Вот, всё, не прожила. Свадьба сорвалась, я расстроилась, я обиделась, и трагедия при этом внутренняя, глубокая,… ну тут и отторжение человека, понимаешь?… мы столько лет вместе,… как будто что-то родное, свое оторвалось,… ощущение очень странное… Трагедия,… – я плачу.

– Давай сейчас сделаем глубокий вдох. Что ты сейчас чувствуешь? Какие эмоции?

– Я хочу поплакать, – говорю искренне, но будто все слёзы во рту.

– Плачь.

– Я хочу поплакать, потому что всё время нельзя плакать.

– Можно, мы и за этим тоже тут?..

– Я со свадьбы так и не поплакала. Просто поныть. Что что-то как будто пошло не так, и я не причём. Я ведь вся такая старательная, мир у меня такой красивый, я его всё время облагораживаю, и как хоть что-то могло пойти не так?!… А тут еще узнала, что ни любви, ни надежды, ни веры,… один психоз вокруг! Какой ресурс, где ресурс? Всё время одно ощущение и есть только: не справлюсь, поэтому нужно справиться! И, конечно, он был человеком, с кем можно было разговаривать, и тут на тебе, взял и не смог. Нет его. А искать же не побежишь?… А допустить кого-то, будто на его место, и кого хоть кроме него… Прорываются разные,… но… Хорошо, я делаю глубокий вдох. уххххх. Спасибо. Отпустило.

– Задача психотерапевта – проживать “плохо” вместе с клиентом, потому что, когда ты плачешь, и тебе плохо, а человек говорит, что всё хорошо, это обесценивание. И это говорит о том, что если ты сейчас плачешь в терапии, и я говорю тебе, что всё хорошо, это обесценивание, кххххх. Потому что здесь на самом деле я не выдерживаю быть с тобой, когда тебе плохо, я не выдерживаю свою реакцию на твоё плохо. Задача в психотерапии – это выдержать свою реакцию на реакцию клиента: на агрессию, на негативные эмоции клиента, потому что так мы можем проживать вытесненное, подавленное. Потому что очень большое количество эмоций блокируем, и это очень и очень вредно. Как раз-таки блокировка эмоций ведет к пограничной организации личности и к непониманию того, что происходит в моей жизни. Вообще, первое, с чем предстоит работать, это разморозка эмоционального интеллекта, то есть с опорой на свои эмоции: здесь я злюсь, здесь мне плохо. Твоя задача – научиться не думать, что ты плохая, потому что злишься или плачешь, а понять, что действительно плохо, и что злит. Давай-ка, дорогая Алёна, мы будем больше возвращаться к текущей реальности и быть в контакте с собой. Вот смотри, – берет стеклянный, прозрачный, ни обремененный каким бы то ни было рисунком наполовину наполненный водой стакан и продолжает объяснение, – стакан. Видишь? В нём есть вода. И если тебе сейчас на данный текущий момент плохо, то мы говорим…

– Как есть.

– Да, в стакане есть вода. Факт. Мы не пытаемся присыпать говно розами. Нет. Мы не пытаемся сделать хорошую мину при плохой игре. Нет. Только факт. Что есть, то и есть. Каждый раз, когда ты не позволяешь проявляться своим эмоциям, или делаешь вид, что тебе хорошо, когда на самом деле тебе плохо, – это твое ложное я. Ты пытаешься надеть маску, чтобы взаимодействовать с другим миром. И это не «гуд». Здесь это защита. В первую очередь. Маска съедает большое количество энергии. Проживать чувства нужно.

Делает глоток из вышеупомянутого стакана и продолжает, – вот это ощущение,… когда я спросила: во имя чего важного ты там была? Ты мне сказала: во имя любви, тепла, помощи и закрытия моих дел.

– Моих потребностей, да, – уточнила я.

– Да.

– Ни наших с ним, а моих, – уточнила уточнение.

– Да, я поняла.

– Моих, потому что я в него не верю. Сначала доля веры была, а потом просрали мы, видимо, вместе веру, и вот, осталась я и мои дела. Мои дела нас кормят.

– Секунду. Есть такое понятие как зеркальная проекция. Помнишь, я тебе говорила про «выпей воды»? Я тебе рассказывала?

– Я не помню.

– Мне очень хочется пить, меня мучает жажда, и я зачем-то тебе даю стакан и говорю: Алён, выпей воды. Ты берёшь и пьешь воду. А я как хотела пить, так и хочу, и при этом снова протягиваю тебе стакан и говорю: «Алён, выпей воды». Ты ещё раз пьёшь, а мне легче не становится, пить-то я также хочу. И в какой-то момент уже раздраженно я тебе толкая просто стакан в твой рот говорю: «Алён, выпей воды». А ты мне вдруг отвечаешь: да я не хочу, я уже напилась, сама возьми и выпей. Это зеркальная проекция. Это защита психики. Вытесняется бессознательная тень и неосознанные потребности. Это работает так. И когда ты говоришь, что я в него не верю, я верю только в себя, нужно поставить зеркало перед собой и сказать эти же слова, и повернуть причину и следствие местами. Вот если развернуть местами: я в него не верю, я верю только в себя; как это зеркально должно быть?

– Я в себя не верю,… или и в него не верю?… просто ни в кого не верю, получается. Так?

– Нет. Ты сказала, что в себя веришь, а в него нет. Вот тебе вытеснение проекция.

– А как тут тогда? Подожди… ну, надежды на человека никакой не было,… все финансы, которые я зарабатывала,… да, Кать, как так-то?… у него идей не было дальше дивана, или сбегания на пару месяцев куда-то, и ни разу не результатно.

– Бессознательное… Алёнаааа…

– То есть, я пру и в себя не верю?… ну, ладно это, ну в него-то я точно не верю. Ни в себя, ни в него, получается.

– Бессознательное работает иначе. Алён, подожди.

– Давай, интересно.

– Я тебя спрашиваю: во имя чего ты туда зашла? Ты мне говоришь: закрытие дел моих. Чтобы другой сделал за меня.

– Да, да.

– Давай вот это разбирать. Закрытие моих дел. Чтобы другой их сделал за меня. Меня и моих. Что ты видишь здесь?

– Моих дел,… уммм… о том, что мысли о бизнесе, который кормит нас, они всё-таки мои,…

– Алён, подожди. Ещё раз смотри на конструктор: моих дел, сделал за меня. Что это?

– Желание поддержки?

– Алён, проблема психики, знаешь в чем? Способность психики заключается в том, что она не способна трезво оценивать отношения и текущую реальность вокруг себя. Я сейчас спрашиваю: закрытие моих дел; чтобы другой закрыл за меня.

– Инфантилизм!!!

– Отлично.

– Нежелание брать на себя ответственность!

– Наконец-таки.

– Я увидела. Спасибо, Кать! Как только его в моей жизни не становится, у меня вместо гаража вдруг первый этаж строится, вдруг деньги появляются на большое окно и дверь качественные поставить, или шкаф вдруг строится. Как только он появляется в жизни, я стараюсь переложить ответственность и жду, когда он сделает. Полдня жду точно.

– Алёна, Алёна, тише, тише. Алён, вдох. Мы сегодня работаем только с симптоматикой. Инфантилизм – это только симптоматика.

– Ну уже же легче.

– Что происходит, когда ты перекладываешь на другого свою ответственность?

– Амммм. Мне можно быть маленькой. Такой, улюлю. Мне можно капризничать.

– О, регрессия. Так.

– Катя, я устала быть всегда взрослой. Покапризничать не с кем. Он для меня как возможность побыть бала-бусей, и снова, на тебе, взрослая женщина, а ещё игривая кошечка,… возможность побыть разной. Не будешь же с каждым такой…

– Давай. Смотри. Ты говоришь о возможности побыть бала-бусечкой, а мы зашли с тобой с запросом: свадьба сорвалась.

– Подожди, подожди.

– Идём дальше. Не останавливаемся. Помимо инфантилизма и регрессии,… что происходит в момент, когда ты пытаешься переложить ответственность? Нарушаются… что?

– Личные границы. Аааааа, Кать, я никак к папе к нему?… на ручки… защита.

– Алёёон. Из состояния регрессии у меня нарушены личные границы, а значит я не вижу границы другого. Я никогда не могу дать другому то, чего нет у самой.

– Да.

– Есть переложенная ответственность, и конечно, если ты нарушаешь его границы, то и он нарушает твои. Здесь мы говорим о пограничной организации, и о процессе взросления. Потому что здесь инфантилизм, нарушение личных границ – это всегда внутренний ребёнок, это всегда травма. И начинать работать нужно именно отсюда. С травмой. Постепенно, постепенно отстраивая границы; постепенно, постепенно поднимая вытесненное, и выстраиваем не тревожно-избегающую близость, а доверительную близость. Качественно. Ты повзрослела слишком рано, и это называется: взрослые дети психоэмоционально незрелых родителей. Это когда мы очень быстро вырастаем, а психически наш внутренний ребёнок замирает. Он не растёт, он не хочет выходить на свет, потому что он там запечатан мнениями, какими только можно. А здесь и идеализация, а там, где идеализация, всегда обесценивание. Качели вечные. Самооценка тут цепляется,… Алён, есть с чем работать. Тепла не хватает твоему внутреннему ребенку, и тут нужно выстраивать внутреннюю опору. А вот чтобы узнать, что такое любовь, у нас как раз и пойдет распаковываться Эдипов комплекс. Ты говоришь, что залипла на какой-то фигне, вот эти все защиты психики нацелены на то, чтобы удерживать внутреннего ребёнка в безопасности, они же и сжирают значимую часть энергии. Вот тебе и желание раскрыть потенциал.

– Да, именно это и чувствую. Ощущение, как будто бы не справляюсь, сейчас понимаю, что не как будто, а по-настоящему.

– Алёна, хороший психотерапевт в первую очередь должен научить женщину управлять своим гормональным, эмоциональным фоном. Чтобы тебя не раскачивало от любви до ненависти, чтобы ты была в стабильных эмоциональных состояниях.

– Да, меня сегодня очень сильно качнуло. Он сегодня дозванивается зачем-то, опять пропав на долгий период. Я просто не взяла трубку и заблокировала человека, чтобы никак не контактировать, но при этом я зашла и посмотрела в его соцсети изменения. Зачем мне хоть это надо было?

– Ну, ты же хотела там что-то увидеть?

– Да, я хотела увидеть: кто у него в друзьях, кого он добавил из девушек новых, мне хотелось,… да, Кать, у человека род деятельности вообще никак не связан с ведением соцсетей, он там только для «поговорить с кем-нибудь»,… вот мне и интересно стало, а почему он мне звонит и какую жизнь ведёт. Вероятно для сравнения. Ну и увидела, что ожидала, баба на бабе просто. Вот и выстегнуло меня. Я прям проревелась. Захотелось позвонить и поорать в него: зачем хоть так жестоко? Только ведь совсем недавно свадьба не состоялась, и время мало прошло, и я, знает же, что зайду и посмотрю его страничку. Я понимаю, что это моя проблема. Я же сама приняла решение не выходить за него замуж, меня мучили сны каждую ночь: то я ухожу из загса, то вижу кладбище после загса, то он с кем-то уже через много лет и я с другим, и все счастливы, и всё в таком духе, то стоим в загсе и я говорю «нет» на главный вопрос. Я настолько истощена была ночными кошмарами, что выйти замуж отождествлялось как выйти замуж за свои сомнения.

– Снились сны. Да? Снилось, что ты убегаешь из загса?

– Да, да. Я всё время или сбегала, или все счастливы если мы не вместе. – Понятно. Начала пробиваться тревожность, которую ты вытесняла днём, она начала проявляться ночью через сны.

– С другой стороны, я понимала, что нельзя выходить за него замуж. Я не просто так это говорю. Мне все фибры кричали, что это будет: очень сложный брак; не мой человек, что этот человек вечно будет куда-то ездить. Нашего не будет с ним…

– А папы также не было?

– Нет. Папа был дома, папа был всегда, но папа пил! Папа руками тут всё построил, но папа пил. Папа строил, бывший не случившийся муж – рукастый, а папа пил, а бывший больше держался, но пропадал именно по причинам важности расслабления на несколько месяцев. И мне хотелось к нему на ручки, как к папе! О боги! Какой, хоть нафик, бывший!

– Молодец! Мы быстро с тобой пойдём. Молодец! Продолжаем: «на ручки к нему хотела», – это Эдипальный комплекс. Это комплекс очень большой, разнозаряженных эмоциональных всевозможных блоков, установок и защит.

– С папой связано?

– Это связано с инфантилизмом, с пограничной организацией личности, с постоянными регрессиями. Психическая защита. Идеализация и обесценивание. Здесь качка идёт серьёзная самооценки и любовь, как вишенка на вершине торта, – Эдипальный комплекс. Плюс, есть сильно разорванный в каких-то моментах контакт с собой. Нужно эмоционально возвращаться в себя и признавать, что потребности есть, далее работать уже с самооценкой, идеализацией, обесцениванием, травмой и Эдипальным комплексом. Ладно, вижу, что восприятие психическое отменное. Так что на, – улыбнулась Катя и продолжила, – на ручки к папе, – это поиск потерянного рая. Это контрперенос моих незакрытых потребностей от моего родителя, который я переношу на своего партнёра.

– Вечный поиск папы продолжается: напомню, что брака-то уже было три, и нигде папы нет.

– Здесь всё усугубляется тем, что ты взрослый ребёнок Аддикта, потому что в любой семье, где есть зависимость: наркотическая, алкоголизм, игромания, – это называется аддиктивное расстройство личности. Чем характерно дитя с аддиктивным расстройством? Все участники семьи, в которой есть Аддикт, они созависимы психически. Здесь алкогольная зависимость сделала твои отношения созависимыми, то есть здесь есть ещё выученная беспомощность, – это раз; два, – это виктимология. Жертва.

– Это о чём?

– Это по треугольнику Карпмана. Созависимость, желание отыграть те же роли, схемы, которые были для меня знакомы ещё с родителями. Бессознательное повторение. Проявляться это может как и в алкоголизме, и как в тревожно-избегающем типе привязанности. У твоих родителей был тревожно-избегающий тип привязанности, и у тебя он сформировался автоматически для проигрывания знакомой схемы. Искажаются психические границы.

– Ну, родители очень ругались на моих глазах. Разное видела.

– Когда ты говоришь, что всё было гладко и классно, ты не видишь, что на самом деле было иначе.

– Я очень часто вспоминаю один случай, когда на моих глазах мама бьет папу 5-литровым алюминиевым бидоном прямо по голове. Помню, как мне было сильно страшно, что она его убьёт. Видела кровь на его голове. Не знаю, как отразилось это на моей жизни, но отпечаток точно есть. А, ну я помню, как бесстрашно замахнулась на бывшего.

– Сколько лет ты с ним была?

– Шесть, или шесть с половиной.

– Ой, Алёночка,… давай с травмой работать.

– Давай.

– Следующую сессию мы начинаем с травмы и с отношений, нужно чтобы ты поняла, что всё это шесть лет с тобой происходило.

– Ужас происходил.

– Я то понимаю, но мне нужно, чтобы ты поняла, чтобы у тебя на этот счёт не осталось иллюзий.

– А перекур здесь есть?

– Нету.

– Так и знала. Просто захотелось сбежать, хоть на пару минут, чтобы подышать.

– С чем бы ты могла провести аналогию этого процесса?

– Так же и от бывшего, мне хотелось сбежать, чтобы подышать немного. Ну он рукастый, конечно был,… но…

– Ни это ли видела твоя мама в папе?

– Да. Ну и знаешь, с кем попало спать как-то не хотелось. Да и оргазм,… ну для меня всё-таки важно постоянство.

– Ты сейчас говоришь не про отношения с человеком, а о функционале с человеком. Во-первых, тебе важен оргазм, а во-вторых…

– Ну, Кать.

– Алён, хорошо, какой он был человек, кроме того, что ты уже перечислила?

– Спокойный, как папа, добрый, как папа, ужас… Катя, просто папа.

– Алёночка, держись.

– Сейчас, – и я заплакала снова.

– Плачь, плачь, умничка, я тебя понимаю.

– Так, уффффф, ну,… посуду мог помыть, готовил иногда вкусно, рассудительный, можно было пообщаться о глубоком, и когда что-то не получалось, он всегда включался, умел успокоить и настроить, он мог направить. Поддержка, да, он за меня не делал, но поддерживал самое невероятное, и я шла и делала. Понятно, стоит шуруповёрт и есть просьба, он также пойдёт и сделает, молча, спокойно, сразу до конца и всегда качественно и аккуратно и красиво. Но аааааа, Катя, его не было то полгода, то месяц, то три, потом приедет, где-то рядом обоснуется и: люблю, куплю, улетим. И снова нет ни его, и ничего, что говорил. Зачем он вообще нужен?

– Алён, а зачем нужен вообще мужчина?

– Составить интересную компанию.

– А тебе зачем нужен мужчина, Алён?

– Закрыть какие-то потребности?

– Функционал. Давай будем честными. Тебе нужен функционал.

– Это нормально, разве что мужчина – функционал для меня? Это нормально, разве?

– Нет, Алён. Мужчина в первую очередь личность, а не функционал. И здесь, когда ты говоришь, что выбрала его как функционал: нарцисс строит отношения функционально, потому что на отношения и действительно глубокую близость он просто не способен, потому что он не знает и не умеет этого делать.

– Отсюда тревожкхкхкхккххкхкххк тип близости, и отсюда непонимание, что не так, и отсюда неверный выбор холодных, недоступных партнёров, потому что сейчас я слышу одну идеализацию. Алёна, вот давай сейчас так: назови мне его 7 минусов.

– ….амммм… неопределенность в выбранной деятельности. Неумение зарабатывать. Безответственность?

– Безответственность. Вот теперь мы начинаем замечать, что здесь есть не только замечательные стороны, и если мы прикасаемся к реальности, то там очень много вытесненного. После уже первого раза можно было понять, что человек безответственный, после второго раза, когда он уже приложил руку, он нарушил твои личные границы, а для пограничника у нас что характерно? Да: сближение – отдаление, сближение – отдаление. То ближе, то дальше. Безответственный, незрелый, и я спрашиваю тебя…кхкхкхкхкхкхк….

то, что с тобой сейчас происходит: торг, гнев, отрицание, процесс горевания, плюс, ты зашла в распаковку и поняла, что тут тоже не всё так просто, лыком шито, и подскакивает тревожность, с другой стороны, когда ты увидишь, что всё это нужно менять, что всё это работает – будет легче. Через отреагирование, через разговор работаем с регрессиями, травмой и отторжением, работаем в первую очередь. Вот я тебя спрашиваю ещё раз: Алёна, для чего тебе нужен мужчина?

– Для роста?

– Да! Да, для роста! Для совместного роста. Именно поэтому пара распадается, или вместе деградируют, или вместе растут. И когда ты говоришь о том, что человек уходил три раза, что была драка, что он пьет, это говорит о чём? Что человек очень много обучается, постоянно развивается, формирует вокруг себя здоровое пространство, выстраивает себя психически, растёт духовно, выстраивает высокую социокультурную среду? Или что это значит?

– Разрушает.

– Да, он разрушает пространство и людей вокруг себя. Да, он выбирает оставаться безответственным, незрелым человеком. Всё.

– Я поняла, я была готова на всё, что угодно, лишь бы убрать из своей жизни эти качели: то есть он, то нет его. Он уже для меня был человеком, с которым я просто разговариваю по телефону. Мне как будто телефон в любви признавался, а сделать ничего не мог. Мозгов-то нет. Рук нет. Ног нет. Ничего нет. Глупость просто. У меня зимой котел ломается, колесо где-то на обочине пробивается, холодильник ломается, а его нет. Нельзя обратиться. Есть иллюзия, что есть человек, а человека нет. Поняла, Кать.

– Что ты сейчас чувствуешь?

– Раздражение на себя! Что я так долго верила в образ, которого нет.

– Что ещё чувствуешь?

– Глупость, и я молодец, что увидела глупость.

– Ты злишься?

– Злюсь, что так долго продолжала свою иллюзию, ещё и улыбаться научилась для всех. Будто счастлива. Если вдруг хорошо, жди жопы через чуть-чуть времени.

– Нарциссизм, мазохизм, абьюз. Если ты сейчас ничего не сделаешь с этим, то следующие отношения будут абсолютно такими же.

– Ой, ещё поняла: я к нему постоянно возвращаюсь, потому что… а зачем мне такой же еще, этот-то хотя бы уже понятен. Уххх… Катя…

– Этот хотя бы рукастый, – улыбается.

– Я выхожу из этого болота и разрешаю себе новый опыт.

– Да.

– Что это хоть за любовь-то такая, что за болезненность и зачем она мне, Кать?

– Алён, это он такой, или все мужчины такие?

– Он.

– Да, он, Алён: личность или функционал. Ещё раз задаю тебе вопрос: ты злишься на него?

– Да! Сильно злюсь! Ненавижу и пускаю даже проклятья. Очень жёстко отдаю эту злость, иначе чувствую разрушение.

– О чём говорит злость?

– Моя картина не совпадает с реальностью?

– Мои личные границы были… что?

– Нарушены!

– Да.

– Он мне обещал другое, аж сверкал лучами! И постоянно проговаривал, что ни при каких обстоятельствах не оставит семью, а ребёнка и на работу готов будет брать, и приводил пример супер мужиков, супер семьянинов, просто искрил.

– Запоминай, пожалуйста: эмоциональный интеллект. У тебя очень сильно разорван контакт с эмоциями. Я спрашиваю тебя, что ты чувствуешь, а ты рассказываешь мне о том, что ты думаешь, кто что делает и т.д. Ещё раз: чувствовать можно. И злость здесь базовая эмоция: ни хорошая, ни плохая, а базовая, и все базовые эмоции нам очень важны. Злость сигнализирует, что личные границы были нарушены.

– Да, и злость нарастает, становится не сдержанной. Да просто хочется взять и что-то в башку запустить! А, ну как мама папе.

– Алёна, он не первый человек, который нарушил твои личные границы. Потому что ты всегда ищешь человека, отыграть детско-родительские отношения.

– Да.

– Да! И твои границы, и твоя злость появились гораздо раньше бывшего.

Пару секунд назад я начала мять беспокоившую меня шею, и тут произошёл характерный звук, когда позвоночник выстраивается ровно и позвонки снова встают на места.

– Уфффф, – протянула я с выдохом, – целую неделю мучилась, и вот, сейчас захотелось помять, и так легко и просто… Уффффф, – снова длинный выдох, – мне многое стало легче, нелегко, нет. Ничего не отпустило, но мне стало легче. Кать, спасибо большое.

– Тебя качают на качелях не потому что хотят, а потому что ты сама в одного прекрасно качаешься с самого детства. Понимаешь?

– Запрос помнишь? Я хочу захотеть. Я так сказала в начале сессии. Мне немного захотелось. Прокрутились какие-то истории, что я что-то продолжаю делать в ближайшее время из своих дел, которые под-запустила. Я вообще не видела, насколько я не здорова. И знаешь, а вы все тоже, так что просто выхожу из норки и продолжаем дальше делать дела.

– Да, молодец. 80% населения должны работать с этим, но работают единицы.

– Я поняла, Кать, спасибо, сейчас сделаю перечисление. До следующего понедельника.

– Давай, да, до следующего понедельника.

Терапия. День 2. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Алёна: Только одно было на уме – скорее добраться до телефона и "выгрузить" в Катю всё, что я прожила за неделю. Обязательно что-то важное взять из этой сессии и, по возможности, сразу – по максимуму. Ну, знаете: и деньги плачу за консультации, и консультации ограничены…

– Я себя очень и очень рада видеть на второй консультации! И я невероятно рада, что вообще до неё дожила!

– Ты дожила, кххххххх.

– Так… У нас крякает… Подожди. Почему у нас крякает?.. Так…

– Что-то у тебя происходит, что ты так рада?

– Ну, во‑первых, у меня пошли месячные второй раз за месяц. Как будто «прорвало» что-то – и отразилось сразу на всём организме. Во‑вторых, ощущение, будто я выдохнула, но ещё не вдохнула. Мне как будто договорить надо… высказаться всему миру. Мне нужно додышать, договорить, выпустить свою трагедию из себя.

И вот, когда меня спросили: «А в чём личность-то человека для меня?» – я не смогла ответить. Оказалось, что я глубоко жила трагедию интереса, понимаешь? Выходить замуж за идею и признавать себя дурой уже шестой год – как-то странновато.

По пути было пару развлекательных мероприятий, но прям в этот раз мне все эти толпы умных и глубоких людей вдруг абсолютно не важны. Ушла тихо. И еще пообщалась с интересным мужчиной – правда, по телефону, что вообще не является хоть чуточку привычным для меня занятием. От слова «совсем». Все знают: Алёне не звоним, Алёне пишем, и да, Алёна отвечает исключительно на важное. А тут вдруг синергия и пару часов из моей жизни – ещё и по телефону.

Не знаю как, но, Кать, после прошлой сессии я не просто отпустила бывшего – я почувствовала необъяснимую легкость. Видимо это все был грипп: долгий, прогрессирующий, с кашлем и пневмонией с поражением лёгких процентов на 28: задыхаешься третью ночь подряд, мёд уже не помогает, и от гриппа ничего не помогает, и от кашля тоже… А в одно прекрасное утро просыпаешься – а кашля больше нет. Перед сном вдруг появляется какая‑то тайная таблетка, выпиваешь её в полубреду, а утром – на тебе, чудо, нет кашля.

Бывшего прям не было‑не было, а потом вдруг звонит мне и говорит: «Ты мерзкая тварь». Вероятно, это потому, что ведро, куда можно слить помои, вдруг заварено крышкой.

– Ты увидела манипуляцию?

– Да, да, именно. Только раньше я поддавалась, а теперь – нет.

– Алён, тебе было действительно легко или сначала был какой‑то неприятный момент, а потом легко?

– Да, я думаю, что всё‑таки сначала неприятный момент, а потом легко. Вероятно, потому что я не поддалась провокации, и это дало мне ощущение облегчения.

– Умничка.

– А! – вспомнила я. – Вчера ходила на нейрографику. Рисовали с экспертом мою полноценность. А ещё на этой же неделе встречалась с другим экспертом и проговаривала вопросы моего проекта: почему вдруг остановилась, когда так хорошо шла, как я вижу продолжение развития проекта и может ли продвижение происходить, когда моя жопа плотно прилипла к дивану. Вижу, что после первой нашей встречи сдвинулись пласты. Я увидела вопросы, в которых мне нужно разобраться, иначе я погибну. Хочу увидеть корни текущей прокрастинации и готова идти дальше.

– Алён, я подняла записи самой первой нашей сессии.

– Не поняла. Первая же была на прошлой неделе?

– Нет, я о той, где мы пробовали разложить метафорические карты, ещё примерно год назад. Ещё тогда я видела у тебя травму расщепления ядра. Ты сказала: «Не‑не‑не, это всё меня пугает, давай просто легонько разложим текущую ситуацию до понятного». Кхххххх… Говорю тебе сейчас, что мы будем кхххх… работать с высоким уровнем тревожности и кхххххх… самооценкой. У меня записана фраза: «Брату всё покупали, а мне сапоги купить не могли зимой, только чтобы он учился. На меня денег нет». Это очень яркий момент, кххххх.

– Да, да. Я такое говорила и продолжаю говорить.

– Кххххххх.

– Так, Кать, снова телефон у нас кряхтит. Ты с какого звонишь? Проверь: если с айфона – переключи, пожалуйста, на второй.

– Кхххх… да, легко…

«Плям» – звук, когда звонок прерван, и сразу – новый звонок.

– Так лучше?

– Да, Кать, спасибо.

– Продолжу. Момент с невыхождением замуж за идею – это Эдипальный комплекс. Идея самого замужества… Скажи, что такого для тебя во фразе: «Я дура шестой год»? На что бы ты обратила внимание, если бы кто‑то тебе такое сказал? На что бы ты обратила внимание?

– На правду, которая сразу неприятна, или на то, что…

– Адвоката давай включим!

– Какого адвоката?

– Во‑первых, есть травма, есть незакрытый гештальт, который туда тянет, но это вовсе не значит, что ты дура. Ощущение самокритики в данном случае – как возможность продолжения самонаказания, самоуничижения, самообвинения. Я бы сказала так: ты не дура, ты шестой год в том, что не могла разобрать сама. И говорить о том, что ты дура, – это нападать на себя.

– Ты права.

– Научить себя вытаскивать за косичку из болота. Нарциссическая жертва. Мир – место, где есть ограничения и долженствования. Мы живём социально одобряемой жизнью. Есть цепочка обязывающих событий: детский сад, школа, университет, создание семьи, «адаптирование» личности. Мы должны родителям, социуму, самому себе. Все ждут от нас выполнения существующих норм. Эта проекция благополучно переносится из‑наружи внутрь. Интроекция. И даже если ты будешь в полном одиночестве, ты всё равно себе что‑то должна – как минимум себя обслуживать. Социум предъявляет большое количество требований, и так или иначе, мы не можем им соответствовать всем. А когда мы не соответствуем, начиная с самых ранних лет, сталкиваясь с требованиями, мы травмируемся. А значит – приглушаем те значимые части себя, которые в социум просто не вписываются.

– Чтобы не чувствовать себя отделенным от общества?

– Это называется нарциссическая травма. Она внутри воспринимается как травма отверженности, в том числе и твои шесть лет – попытка заглушить ощущение пустоты и заполнить её кем‑то.

Что тут происходит, смотри: я, такая, какая я есть, со всеми моими импульсами, не очень этому миру подхожу и соответствую, а значит, не имею права на заботу, любовь, поддержку и принятие. У травмы есть особенность: ее нельзя прожить в иных декорациях, чем те, в которых мы травмировались. Поясню: если отец был холодным, отвергающим, недоступным, и мы с ранних лет травмировались об то, что рядом не было доступного, теплого объекта для фиксации, то мы будем повторять подобную инсценировку и искать холодный, отвергающий, недоступный объект, чтобы в тех же самых декорациях прожить то же самое ощущение, как в детстве.

Для того чтобы психика отработала болевой, травмирующий опыт, ей нужны те же самые переживания. А в травме переживания максимально негативные. Никто не лечит отверженность, когда его любят и принимают, потому что людям травмированным, с тревожно‑избегающим типом привязанности, теплые люди не нужны. Им подавай кого? Игромана, алкоголика, наркомана, проблемного, максимально эмоционально холодного, недоступного, закрытого, дистантно удалённого, которого в «здесь и сейчас» просто нет. Вот он уезжает на вахту на три месяца, приезжает на две недели и снова уезжает на вахту: эмоционально недоступен, физически недосягаем.

Нарциссическая жертва или нарцисс вступает в отношения, обладая нарциссической травмой отвержения. Исходя из неё, выбирает партнёра, чтобы отвергать, или строит отношения так, чтобы быть отвергнутой, создавая все идеальные условия для этого. Всё это происходит в надежде исцелиться, а фактически мы не исцеляемся, а продолжаем зависать в разрушительных отношениях, продолжаем разрушаться, не давая ни свободы, ни жизни ни своему партнеру, ни себе.

Нарциссические отношения – это способ взаимодействия с миром, где человек движется не к тому, чтобы быть собой или быть счастливым, а к тому, чтобы ухудшать качество жизни – и физически, и психически. Там, где есть обесценивание, падает уровень энергии, её не хватает на новый опыт, на новые риски: нет сил поменять работу, нет сил поменять партнера, нет сил на создание проекта или продолжение текущего, нет сил жить ярко. Потому что основной ресурс уходит на удержание психической защиты: на идеализацию, обесценивание, раскачивание эмоциональных качелей и на вытеснение этого всего в тень бессознательного.

В нарциссической травме есть запрет на настоящесть в отношениях, потому что мой партнер настолько уязвим, настолько раним, что он ранится о мои углы и наказывает меня выходом из контакта, или нарциссическим гневом, или нарциссической местью. И я должна быть идеальной и соответствовать его ожиданиям. Мои эмоции, моя уязвимость, мои потребности ранят его. Он прячет собственную уязвимость от других, но прежде всего от самого себя: он уходит от меня, лишая ресурса, лишая контакта с собой. Алён, тебе понятно, что я говорю?

– Да, понятно.

– Когда ты говоришь: «дура шестой год» – это обесценивание. А где есть обесценивание, там всегда есть идеализация. И наоборот: где есть идеализация – есть обесценивание. Если есть хотя бы один из этих элементов, у нас постоянно идут что?

– Качели.

– Да, качели. Потому что в первую очередь это происходит не с партнёром, а у тебя с самой собой. Внутри тебя самой с собой происходят качели. Когда заходит партнёр в твою жизнь, ты его сначала идеализируешь, а себя в этот момент обесцениваешь. Понимаешь как работает? Или наоборот. Один и тот же хер, только в другой руке. Продукт не изменился, а упаковку поменяли.

Идеализация‑обесценивание – это нарциссизм‑мазохизм, мазохизм‑нарциссизм. Это не партнёр делает нас неценными и отвергаемыми, а мы сами неосознанно выбираем так жить, чувствуем себя страдающими, фрустрирующими, неудовлетворенными, на высоком уровне тревоги, постоянно анализируем текущее отвержение. Ладно бы он один раз вышел и ушёл, но вы же туда снова зашли, продолжать качаться. Вы же пытались это доиграть, причём оба. Когда я тебя спрашивала, какой он, вспомни, как ты его идеализировала.

– Да, ты права.

– Только ты вышла из этих отношений – и на тебе, прилетает в тебя «мерзкая тварь». Он тут же пытается тебя качнуть. Быть в таких отношениях, где я это чувствую, – это значит во многом себя игнорировать. Вспомни, я уже говорила о разорванном контакте с собой: когда ты игнорируешь свои потребности, чувства и ощущения, это и есть расщепление. Триада нарушений и симптомов нарциссической травмы – это мазохизм, нарциссизм и травма. Нарциссический паттерн, поведенческий – это идеализация‑обесценивание. Вы притянулись не потому, что вдруг решили поиграть из здорового состояния в «покачаем друг друга и сделаем больно», а потому что уже до встречи друг с другом были такими. Если я сначала идеализирую, то непременно потом разочаровываюсь настолько сильно, что начинаю обесценивать всё, что партнер делает.

Уровень «среднячка» для нарциссической жертвы просто невыносим: что‑то знаю, что‑то не знаю, что‑то умею, чего‑то не умею. Нужно прыгать либо между собственной грандиозностью, либо между собственной ничтожностью. Нарциссическая жертва качается от грандиозности до ничтожности: то я говно унылое, ничего не стою и ничего не могу, то вдруг просветление и сразу попытка проявления гения в себе.

«Я ок – я не ок, я ок – я не ок; я ничтожество – я гений, я ничтожество – я гений» и т.д. «Я ок – ты не ок; я ок – они не ок». Неустойчивая качка проявляется так: в период грандиозности происходит сравнение. Мы сравниваем предыдущего партнёра с нынешним: Георгий – ужас, а вот Николай – просто космос, и наоборот. А также в сторону себя: я конфета, а она так себе. Чтобы идеализировать, нарциссическая жертва не обращает внимание на недостатки: она не имеет отношения к объекту на уровне реального, она реальный объект не воспринимает и натягивает на него свою идеализацию, как презерватив.

– Кать, я сейчас подумала: а какие у меня негативные и положительные качества? Из какой призмы я вообще смотрю на людей и ситуации? Я же могу у мужчины не увидеть плохие качества, потому что у себя их не вижу?

– Это расщепление. Ты не видишь у себя плохих качеств, потому что они погружены в тень, и у тебя нет общего видения себя самой. Нет плохих или хороших качеств – с учётом того, что ты себя и так сейчас обесцениваешь, с учётом того, как сильно лезет ложное «я» и как ты себя критикуешь, сейчас лучше не лезть в это. Мы пойдём в ложное эго позже, а сейчас к нарциссической жертве возвращаемся. Согласна?

– Согласна.

– Ещё раз: то, как ты идеализируешь, не даёт возможности увидеть реальность. Идеализация и обесценивание – это вид психической защиты. Потому что то, что делали её родители, то, как обращались с нарциссической жертвой, она то же самое продолжает проделывать с собой и то же самое – со значимыми людьми. Она выстраивает отношения на уровне фантазий именно для того, чтобы не соприкасаться с существующей болью. Это психическая защита, включается еще в детстве, чтобы ребенок просто-напросто мог выжить в существующей реальности: открывается мир красочных фантазий.

Далее человек, уже расщепленный, живёт, не соприкасаясь с реальностью, и психическая защита принимает форму утверждающую. Помнишь, когда ты говоришь с человеком, точно понимая, что он ошибочно, твердолобо убежден, и, не пытаясь в беседе с ним отстоять хоть какую‑то позицию, натыкаешься на упрямое отстаивание позиции им? Вот тебе и пример: психика сопротивляется.

«Ты такой сильный, ты такой ответственный, ты такой голубо‑кареглазо‑наинтереснейший брюнето‑блондин с сечением не как у всех» – говорит о том, что презерватив идеализации одет, и жди разочарования. «Ой, девочки!!! Я влюбилась!!! Он такой‑сякой, и знакома я с ним две недели, ну он же кошек на моих глазах не убивал!» – согласись, как‑то не очень значимый аргумент.

– Согласна.

– Что происходит при сближении. Что‑то средненькое: ну, чавкает немного, когда ест, ну, носки где‑то как‑то; едим в ресторане, а у него еда падает и т.д. Смотрю на него и думаю: «Живой человек, слава Богу, могу расслабиться». Рамки нормы = конец идеализации. У здоровой динамики конец идеализации – это про расслабление, а в нарциссических отношениях – это разочарование и крах. То есть я таким образом боюсь снять маску и плачу за ношение этого образа своими страхами, постоянным напряжением и чувством вины, что я не идеальна. Скорее всего, когда вы сходились, ты старалась для него быть хорошей, проявляла лучшие качества, хотела показать свою заинтересованность.

– Было, было, Кать, и даже больше, чем нужно. И сегодня есть такая претензия к себе: чего хоть я так долго задержалась в «плохо»?

– Это мазохизм. Он был в нарциссизме, а ты – в мазохизме. А после, когда ты ушла, он провалился в мазохизм, а ты – в нарциссизм. Вот он и пытался тебя укусить, чтобы вы снова поменялись местами и всё шло уже по привычному руслу. Плохо, но привычно. Понимаешь, как это работает? Смотри. Через обесценивание другого – «он назвал меня мерзкой тварью» – я компенсирую свою травму. То есть я чувствую внутри непереносимое: это мой внутренний продукт, это мои эмоции, которые я не могу переживать, проглотить, переварить и самого себя контейнировать – я самого себя в контакте с собой не вывожу.

В нарциссической травме происходит следующее: я в контакте с другим не вывожу другого, и, естественно, я самого себя в контакте с собой также не вывожу. Я не могу выдержать себя и свою реакцию на другого, не говоря уже о том, что мне нужно выдержать реакцию другого на меня. Я чувствую непереносимое и за счёт того, что я это чувствую, виню другого в своей реакции несоответствия, вытесняя свой внутренний конфликт во внешний мир. То есть бороться внутри с самим собой нереально, и чтобы не встречаться со своим внутренним конфликтом, я его лучше вытесню вовне, на другого, и сделаю другого врагом. «Я ок, я‑то хорошая, а вот ты…» Я компенсирую свою травму и свою самооценку за счёт другого.

«Мерзкая тварь» в переводе на русский – он говорит тебе: «Я не просто разочарован, я подпитываю образ, обесценивая». Как часто делают мужчины‑нарциссы: «Ты Богиня, я целую песок, по которому ты ходила», – а через время, когда она уже жена и мать его детей, мужчина ей: «Какая же ты конченная тварь, посмотри на себя: как ты выглядишь, какой толстой ты стала».

– Раньше ты была такой интересной!

– Да, да, Алён. Происходит сначала восхищение женщиной, ее идеализация, и после того, как он понял, что она от него зависима, он что начинает делать?

– Обесценивать.

– Да, абьюз и обесценивание. Он пропадает, он не берёт трубку, он начинает провоцировать. А потом разочаровался вообще прям навсегда – и фигаг, слинял. А ты такая сидишь и думаешь: «Наверное, это со мной что‑то не так», – ревешь и жизни без него не представляешь. «Я, наверное, в чём‑то виновата, надо было глубже сосать и чаще готовить. Я плохо старалась. Я не ок».

Сначала: «Ты замечательная, я на тебе женюсь», – потом на тебе лещину справа, а если ещё устояла – то на, и слева. И утверждается идея: «Это я плохая, это я не дотянула». Понимаешь, как это работает? Качка идёт.

– Да, да. Он приехал, рассказал, что были разные варианты, как провести вечерок, и прямо-таки глубоко указал значимость явления меня как что‑то, чего совсем ещё не было с ним в его райском саду и в его божественной жизни. Кать, ну жестко это слышать сейчас, одновременно радостно и всё же неприятно – осознавать себя в образе всё той же нарциссической жертвы.

– Это Эдип‑комплекс, помнишь, говорили об инцесте с мамой?

– Да.

– Это мерзкокалиберная, мерзопакостная манипуляция. Таких надо вообще просто под хвост сапогом гнать. Для женщины, Алёна, мужчина – это инструмент роста и партнер, а для мужчины, который не прошел Эдипальный комплекс, женщина всегда будет или врагом, или игрушкой. Запомни: мы для таких мужчин или враги, или игрушки, и ничего другого мы для них не представляем. Те, кто не проработали у себя Эдипов комплекс, те, кто у маминой титьки, – это самые злейшие враги: они всегда будут разрушать или играть. Что и происходило у тебя: то поиграл, то кинул, потом снова решил поиграть, потом снова кинул. Но наша задача – разобраться не в нём, а в чём, Алён?

– А зачем это мне и почему в моей сфере такое происходит? Каким ветром хоть ко мне задувает таких?..

– Попутным, дорогая. И так они делают практически все, все, Алёна, за исключением тех, кто вырос из Эдипа. Нарциссическая жертва приходит со своей потребностью быть грандиозной и занимает очень много пространства. Почему нарциссической жертве невыносим «середнячок»? Как думаешь, Алён?

– Потому что есть потребность в постоянном раскачивании?

– Да, да. Идеализировал, обесценил, снова идеализировал, снова обесценил.

– А ты уже с переломанным хребтом полудоживаешь…

Среднячка в этой истории нет: либо королева и король, либо кусок говна, и что‑то только одно – «посередине» нарциссическая жертва не вывозит. Если ты не идеальный – значит, ты…

– Никакой.

– Да, Алён. Вообще никакой: и как хоть что‑то уметь, а чего‑то не уметь? Тут либо ты «фууууу» – посредственность и никчемность, либо ты Богиня. Это внутренний раскол, потому что нарциссическая жертва себя так же не воспринимает. Ядро расщепилось, и часть, где ты ранимая, уязвимая, откололась и улетела куском в бессознательное, в теневое – то, что я не хочу видеть в себе. И если я это вижу, я считаю себя куском говна.

– Неприятно.

– Да. Первый паттерн был: идеализация‑обесценивание. Теперь второй паттерн – трудности контакта.

Это когда разрывается контакт: постоянно отрицание, подавление, вытеснение и испытание. Нарциссу очень сложно выстраивать контакт. Пример: дети в детском саду играют в кошки‑мышки и по очереди выбирают между собой, кому в этот раз роль кота. Здоровые дети в роли кота играют и ловят мышей, но нарцисс уже в четыре года, оказываясь котом, перестает играть и показывает, какой он особенный кот и что ему не нужно бегать и ловить мышей, в то время как все именно для игры и собрались. «Посмотрите, какой я красивый кот». Зачем взаимодействие с людьми – нарцисс не понимает.

Взрослый нарцисс примерно так же: пытается больше понравиться, используя для этого все карты сразу, а потом винит тебя, что именно тебе, а не другой, а ты, овца, не ценишь. Он дарит «звезду с неба» и расходует свой важный ресурс – время. Это попытка побыть в контакте со своей грандиозностью в присутствии других людей – и чтобы они это лицезрели. В присутствии нарцисса вы должны им восхищаться, восторгаться, но при этом для него чужое восприятие не имеет значения…

– Хотя именно для чужого восприятия он это и делает.

– Именно. Из всех типов – шизоидов, параноялов – нарциссу больше всего нужна любовь. Это очень глубокая травма. Чем больше начинает выстраивать контакт нарцисс, чем глубже начинается близость, тем сильнее он понимает, насколько не защищён, насколько сильнее он становится уязвимым, когда к себе подпускает, и насколько больно ему может быть, если вдруг что‑то пойдет не по его сценарию. Он боится и зачастую бьёт на опережение. Есть страх и боль, нарцисс сближается со всем своим багажом и, когда не вывозит контакт с собой, одновременно обесценивает другого, чтобы стопроцентно совпала возможность сделать свой ход: шах и мат – и лучше побольнее.

– Чтобы размазать, так размазать.

– «А, ну я и думал, что ты дебил, так что реакция твоя мне очевидна заранее», – но то, что ситуация создана им же заблаговременно, он не понимает.

– Не видит собственной провокации?

– Да, Алёна.

Нарцисс разрывает контакт, как только мы ближе продвигаемся к нему. Ты пододвигаешься к нему – он отодвигается. У него нарастает уровень тревожности, и он избегает. Тревога – избегание, тревога – избегание.

– Я полностью увидела себя: я та, кто выходит в центр, чтобы показать себя, и я не понимаю, как взаимодействовать с людьми. Отсюда множество вопросов в текущем проявлении: не могу ни контент‑план построить, ни маркетинг довести до ума. Выпала в ничтожность, а перед этим вышла и нахапала внимания.

– Алёна, всё самое прекрасное создано нарциссами! Всё самое удивительное создано шизоидами. Если ты видишь качественный продукт – это продукт нарцисса; если ты видишь очень крутого специалиста, 10 из 10, – 200 процентов нарцисс, потому что только нарцисс в декомпенсации травмы будет копать так глубоко и в этом расти. Если говорить только о слабых сторонах – да, ужас. Но сколько у нарцисса сильных сторон! Как найти эту внутреннюю опору и отстроить именно эти нарциссические стороны?

– Да, Кать, вот это мне надо!

– Это очень круто.

– Мне понятно: мне нужно увидеть мои сильные нарциссические стороны и отстроить на них опору.

– Да, Алёна! И работать с травмой, чтобы собственная потребность в качке успокоилась.

– Хвостом вильнула перед мужчиной и пошла. А вопрос есть: чё хоть вильнула, чё хоть пошла и зачем всё это?

– Да, да, да.

– Алён, у меня 7 процентов зарядки батареи, и если я отключусь, то с другого перезвоню. Хорошо?

– Ага.

– Если мы более‑менее здоровы, мы ощущаем в контакте с нарциссом, что всё, что мы говорим, может легко привести к разрыву. Но если мы не здоровы, если есть невроз, если есть пограничность, то мы об этом начинаем молчать, потому что всё, что мы говорим, приводит к тому, что партнер «сливается» из контакта. И мы понимаем: если мы это говорим и партнёр «сливается», то лучше мы об этом промолчим.

– Я выбираю не говорить, чтобы контакт сохранять.

– Да, дорогая. Мы начинаем подавлять свои потребности, свои желания – лишь бы только оставить контакт с этим партнёром. В какой‑то момент мы начинаем надевать маску.

Мы продолжаем не говорить о своём уже невротическом состоянии и привыкаем к тому, что если вдруг выразить «хотелку» или, например, сказать о нарушении ваших границ по причине неисполнения своего слова вашим партнером, то партнёр просто сливается из контакта. Списком того могут стать: потребности, секс, желание близости, критика – любые чувства, нормальные для близких отношений. Контакт прекращается одномоментно и в одностороннем порядке. Ты получаешь нарциссическую агрессию или нарциссическую месть в форме манипуляции и абьюза. Ты не понимаешь, в чём дело, и начинаешь думать, что со мной что‑то не так и что зря я ему об этом что?..

– Сказала, Кать.

– Да, Алёна.

– Надо было говорить так, чтобы ещё между булок ему лизать, чтобы он не обиделся. В здоровых отношениях мы продолжаем говорить о любой ситуации и о любом говне. Говорить, не разрывая контакта, потому что наш контакт и наше взаимодействие важнее тех эмоций, которые мы чувствуем. Мы можем поссориться, но наши отношения гораздо важнее, чем какие‑то перепалки. Всегда, Алёна, мы продолжаем говорить, чтобы не было травмы. Потому что когда контакт разрывается, если это была травма, у нарциссической жертвы будет ретравма, потому что она в момент травматизации была одна, ей не с кем было это… что сделать?

– Проговорить.

– Да. Проговорить!

Когда мы пододвигаемся к партнёру, то у него растёт уровень тревожности, и он что делает?

– Отодвигается.

– Убегает, Алён. Он разрывает контакт. Реакция на травму: бей, беги, замри.

– Изоляция и жесткая депрессия.

– Да, да, Алён. После замирания и его проявления, регрессия после травмы: когда происходит подъём триггера, травматичного материала, человек не выдерживает реакции и бьёт, убегает, а потом – дистанция для проживания замирания, изоляция и выпад в жёсткую регрессию.

– Я чувствую себя куском говна, мир остановился, чё хоть происходит. Я замерла.

– Это всё нарциссическая травма, Алёночка. Это всё так эпизодически, циклически происходит. Качает туда‑сюда: нарциссизм‑мазохизм, мазохизм‑нарциссизм: «я ок – я не ок, я грандиозен – я ничтожество». Понимаешь, да?

– Да, Кать.

– Качка происходит с самим собой внутри себя. А если на эти же дрожжи подкинуть партнера такого же травмированного, а притягивается именно то, что есть ты, – то начинается дискотека! Огнище! Лезет в разные стороны всё. Так, зарядка – всё, сейчас перезвоню с другого телефона.

«Плям» – характерный звук оборвавшейся связи и сразу звонок с её другого номера.

– Так, как уже есть, потому что тот телефон сел.

– Давай пробовать.

– В разных отношениях, но чаще всего это детско‑родительские, а потом же мы из детско‑родительских куда выходим?

– Куда?

– В романтические, Алён.

– Аааа.

– Я не говорю о социуме, рабочих, о дружеских и т.д. В разных отношениях люди могут занимать разные позиции. Вопрос – чего сейчас больше: нарциссизма или мазохизма? Кххххх: «Он такой крутой, он нарцисс… кххххх…» – а ты, кххххх, в этот момент нарциссическая жертва. Кхххххх. Тут ещё плюс зависимость, кхххх…

– Так, Кать, связь ужасная. Из десяти слов я слышу два‑три.

– Сейчас позвоню тебе через соцсеть.

– Давай.

«Плям» – характерный звук оборвавшейся связи, и сразу звонок с другой соцсети.

– Давай попробуем.

– Вот так нормально?

– Кать, давай пробовать.

– Поняла, да? В нарциссических отношениях кто‑то один будет нарцисс, другой – мазохист, или наоборот: мазохист, а другой – нарциссическая жертва. Если не соглашаться на нарциссизм, соблюдать границы, настаивать на своем праве на территорию, то такие люди очень сильно ранятся, начинают на тебя нападать и падают в свои собственные мазохистические паттерны. Если он пытается просадить тебя в мазохизм, и у него ничего не получается, то в мазохизм садится он сам. И за счёт того, что он сам сел в мазохизм, он тебе этого не простит никогда. Чао. Пока.

Мы ничего не можем с этим сделать, если человек не готов с этим что‑то делать. Скатертью дорога. Я не буду вестись на то, что ты делаешь ради того, чтобы я тебя удержала. Я в твою игру не включаюсь. У меня есть четкое понимание того, чего я не буду замалчивать, не буду наступать себе на горло, когда ты со мной плохо поступаешь. Я не буду думать, что это со мной что‑то не так, что я в этом виновата. Ты так поступаешь, потому что ты не умеешь строить близость, ты не умеешь любить, ты не умеешь выстраивать качественные доверительные отношения.

Если ты начинаешь меня качать на этих качелях, то я десять раз подумаю, стоит ли мне вообще это продолжать, потому что это моё время, и я – в своём времени. Трудности контакта поднимают огромное количество чувств с теми людьми, с которыми мы не можем быть сами собой. В первую очередь это злость, гнев, бессилие, напряжение, фрустрация, склонность к психическому и физическому насилию.

Когда мы в контакте не можем проявляться, не получаем удовлетворения в своих потребностях, когда нам приходится их подавлять и замолкать, накапливается напряжение, накапливается фрустрация. Мы перестаём понимать, что происходит, начинаем бессознательно злиться, а потом в какой‑то момент взрываемся – и начинается перепалка, и однажды уровень агрессии достигает неимоверности. Потому что, находясь рядом с тобой, я не могу быть собой – мне кажется. Но на самом деле я бессознательно выбираю не быть собой и продолжаю участвовать в этой игре, наступая себе на горло, выступая в роли мазохиста и делая другого палачом.

Когда я понимаю, что могу потерпеть и делаю ради себя – мне это вполне нормально. А когда я это делаю ради другого, я понимаю, что в каких‑то моментах предаю себя «ради другого», копится и может вылиться гиперпотоком агрессии. Вы можете и понятия не иметь, что вы такой, но через пару лет таких отношений мы становимся разрушительными и для себя, и для самого партнёра. Формулировка: «Ты такой ранимый, ты такой уязвимый, что я не могу рядом с тобой проявлять свои чувства и потребности, потому что тогда ты наказываешь меня яростью и прерыванием контакта».

– Кать, что делать с этими паттернами?

– Алён, не разрушаться!

– Как это делать?

– Очень важно не впадать в свои собственные травматические реакции. Выдерживать контакт, не разрывать его. В момент взрыва не напасть – дышать и продолжать контакт. Удерживать отношения, делая их всё более здоровыми, и при этом не ранить и не обесценивать других людей, то есть не утекать в идеализацию и не уходить в обесценивание.

Помнить, что есть в нарциссической травме: страх близости и, в самую последнюю очередь, страх быть использованным. Плюс – присутствие глобального напряжения мотивации. Нарцисс – это всегда спасатель.

– О, сто процентов, Кать.

– Для нарцисса есть один способ присутствия в отношениях – функциональный.

– Быть нужным?

– Функция: я тебе секс – ты мне борщ.

– Ааааа.

– Я чешу твою спину, ты чешешь мою. Нормально задаваться вопросом: для чего мы друг друга так серьёзно выбрали и в чём ценность нашего соединения? Нарцисс в отношениях на уровне функциональности, и это позволяет ему хоть как‑то контролировать происходящее.

Травма власти. Контроль как следствие потери базовой потребности в безопасности. Как травма-то случается: захлёстывающие обстоятельства были гораздо больше и сильнее, в которых оказывается ребенок. Была нарушена его психическая граница, а может быть и физическая. И те люди, которые должны были этого ребёнка сохранять, которые должны были его оберегать, по факту его и предали, сделали ему больнее всего, нарушив эту базовую потребность в безопасности, которую он наоборот должен был получать от них. Понимаешь, какая трагедия?

– Кошмар.

– А это всё происходит у нарцисса до трех лет. А если он продолжает расти с токсичными родителями, то это постоянно: идеализация‑обесценивание, идеализация‑обесценивание. Или, как у тебя история: брату всё, а мне…?

– Ничего.

– Да, Алёночка.

– Кать, у меня вчера был активный вопрос: хочу ли я детей. Хотела бы тоже на этом остановиться.

– Алёночка, мы сейчас с травмой даже толком не начали работать. Не торопись, дорогая. Это Эдип. Позже. Дети нужны, да. С детьми, если не продолжить работать, начнёт ещё больше нахлобучивать.

– У меня вчера просто много вопросов возникло. Мужчина задал три вопроса: замужем? есть ли парень? хочу ли я детей? Я ответила так просто: «Да, хочу», – а сама глубоко задумалась: мне одной не надо, для себя не пойду на все эти адские комбинации для получения ребёнка, и одновременно горечь почувствовала, и увидела в этом вопросе точку боли.

– Надо, Алён, деток, надо. И об этом нужно много говорить и много думать, и проходить Эдипальный комплекс, и работать с существующими ядерными установками, которые создают целый комплекс.

– Кать, я целую неделю одновременно ждала нашу консультацию и надеялась, что что‑то такое произойдёт, что не позволит мне прийти на консультацию. А там и дело в шляпе – можно уже и под шумок: «Сейчас не время, раз не получилось», или подобная отмазка. И когда я сегодня пришла на консультацию и ты появилась на экране моего телефона, я подумала о себе: «Алёна, ты дожила! Молодец!» Ощущение обнуления. Страшно.

– Тревога поднимается.

– Кажется, ещё с первой недели не прожила всё, а тут ещё новое вскроется… Ух, Кать. Очень круто.

– Алён, важно проговорить ещё понятие сеттинга. Есть я, ты и сеттинг. Нас трое. Это когда ты и я пришли вовремя и ушли вовремя, и сеттинг не нарушаем. Сегодня мы с тобой задержимся, но в терапии сеттинг – это границы, и мы их представляем как материнскую и отцовскую основу. Атака на сеттинг может быть с материнской стороны бессознательно, а может быть с отцовской, потому что именно мать с отцом образуют Эдипальный комплекс. И в зависимости от того, как ты работаешь в терапии, я могу посмотреть: опоздала ты на полчаса или на пять минут – произошла атака на сеттинг.

Опаздывая, ты мне что‑то говоришь – и в первую очередь о невероятном уровне фонового напряжения и сопротивления. И моя задача – спросить тебя: «Почему ты сегодня опоздала на пять минут?»

– Аммм… Здесь не важны отвлеченные задачи: кто позвал, что попросил…

– Не важно, да.

– Я поняла, что это всё‑таки моя потребность хотя бы на пять минут отложить нашу сессию.

– Отложить, да?

– Я понимаю, что моя перестройка – это уже некая неизбежность. Я на неё решилась, и я плачу за каждую консультацию деньги, причём для меня сейчас достаточно основательные – их было куда направить и так. И вообще, у меня есть привычка, которую я нарабатывала и ценю: идти в выбранном направлении. Но перестраивать наработанное – это больно, и идти на «больно» сознательно еще больнее… и так в жизни много «больно».

– Алёночка, ты не одна с твоей болью, с тобой я, и моя задача – тебя поддерживать, ты больше не будешь в этой боли сама, дорогая. В терапии ты свою боль вместе с терапевтом проживаешь.

– Вчера я ещё сладкого много наелась: чем ближе терапия, тем больше я ела, и одышка ощущалась, как будто рыбка воздуха хапануть хотела. Короче, я поняла: я в привычном задерживаюсь по собственной воле очень долго.

– Нормально всё, идём как идём. Динамика разная, и если нужно будет пару сессий лежать – будем лежать, но потом мы поползём, а потом и зашагаем. У нас тут не олимпийские игры, мы ничего себе не доказываем, мы учимся выдерживать «середнячок».

– Да, мне тут захотелось тебя с собой затащить на эти пять минут, качнуть в обратную сторону от меня и самой успеть сделать пару шагов назад вопросами: «Зачем мне вообще это надо было? Есть же куда деньги деть! Зачем мне терапия? Поигралась – и хватит».

– Алёночка, чего ты боишься? Что опасного может произойти в терапии?

– Лучшего для себя, наверное, боюсь, Кать. Я туда стремлюсь – и этого же, как оказывается, боюсь. Для меня «лучшее для меня» – это куча новых задач, с которыми я ещё справляться должна, а это заведомо тяжело, и значит «лучшее для меня» = сложности и преодоления.

– Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, Алёна, стоп.

– Озадачу себя, Катя, детьми…

– Алёна, подожди. Возвращаемся! Задача на неделю: «Всё со мной в порядке, и никакая я не никчемность!» Отслеживаем, где происходит обесценивание, где – идеализация. Из регрессии вылезаем! Постепенно разгоняем рефлексию, понимаем во время регрессии, что это регрессия, и начинаем делать совершенно иные действия, отличные от тех привычных, из‑за которых туда скатываемся.

Регрессия – это то состояние, в котором мы чувствуем: «Я говно, жизнь не удалась, всё, что я делаю, – фигня, чувства достойного, полноценного себя нет, и я лёг, я сбежал, я изолировался, уехал в депрессию, лежу под одеялком и плачу». А потом, когда выходишь из регрессии, чувство будто вагон угля разгрузил, и ещё неделю потом необходимо восстановление, потому что ресурса отсасывает уйму.

Нарцисс пытается с людьми хоть как‑то быть в отношениях. Почему он строит функциональные отношения? Чтобы хоть как‑то быть в отношениях с людьми. Смотри: ты заплатила мне деньги, и, опаздывая, ты что делаешь?

– Что?

– Ты обесцениваешь и свои деньги, и моё время. А клиент в терапии будет делать с терапевтом то, что он делает…

– С собой.

– Да, Алён. Сам с собой. Атака на сеттинг. Нарушение границ сеттинга. А когда мы нарушаем границы других, мы что?

– Мы не имеем своих.

– И это говорит еще и о пограничной организации личности. И если у пограничника получается нарушить границы, то он будет терапевта «елозить» в разные стороны, начнёт нарастать еще больше сопротивление, и в какой‑то момент он из терапии просто вылетит. Он вылетит – он просто не выдержит себя же. Поэтому важная задача терапевта – держать клиента и не давать ему рушить границы. Любая атака на сеттинг говорит, что у тебя там что‑то очень серьёзное происходит.

– Я в шоке, что происходит, аж спина разболелась. Я понимаю, что пока я в терапии, мне точно нельзя вступать в отношения. Просто от слова «совсем»!

– Держи себя, Алёночка.

– Я вчера начала искренне общаться с мужчиной – ну вот совпали прям, знаешь, – но я понимаю, что на него сейчас будет выброс такого ужаса, что вступать во что‑то серьёзное просто нельзя.

– Искренний мой рекомендасьён, – показывает мне книгу, – купи и прям под карандаш каждое слово.

– Что там написано? Как называется, не вижу?

– «Женщины, которые любят слишком сильно». Робин Норвуд.

– Поняла, куплю.

– Во время терапии ты её читаешь, и каждый раз, когда заходишь в отношения, сверяешься. Нарцисс выбирает функциональный уровень неумышленно – это его главная безопасность. Помнишь, ты говорила: «Ну вот он придёт прикрутит полочку» или «С новым нужно ещё человеком познакомиться, а тут‑то уже всё ясно: плохо, но понятно хотя бы». Тут‑то моё родное болотце, и оно безопасное, я его могу контролировать и понимать, что там происходит.

– Да.

– Да. Новое – это лотерея, а тут уже знакомое говно. Функциональный уровень – это залипание нарцисса в базовой потребности безопасности, которая была нарушена. Он боится выстраивать отношения, он боится быть уязвимым, потому что каждый раз, когда идёт на сближение, повышается фоновый уровень тревожности. Человек не выдерживает свою собственную реакцию в отношениях и не в состоянии выстраивать доверительную близость.

В терапии клиент с описанным типом, возможно, впервые учится выстраивать нормальные отношения, потому что он был лишен подобного опыта в процессе становления.

– Да, да. Опыта ноль.

– Да, Алён, учимся выстраивать доверительную близость. И вспомни, когда ты сегодня зашла в терапию, был перед этим рывок чего?

– Сбежать я хотела! Одновременно бежала к тебе и, с другой стороны, хотела убежать от тебя. Выстраивать близость кажется сейчас самым сложным для меня. Я думала, что, не допуская к себе людей, я уникальна. Я всегда говорю так: «В мой круг попасть – задача не из лёгких, потому что там я каждого глубоко люблю и оберегаю, это моя ответственность, это моя стая». А сейчас понимаю, что каждый, кто зайдет в мой круг, – с него ещё и спрос по функционалу есть.

– Это ещё и лидерство. Нарциссы же крутые лидеры. Есть такое понятие, как альфа‑мазохизм. Травма даёт такой сильный рост. Это люди с высоким уровнем тревожности, гиперответственные перфекционисты. В социуме он один, а в личной жизни он может быть закрытым и избегающим. Гиперкомпенсация: он не может выстроить близкие отношения и компенсирует всё работой, оставаясь одиноким.

Самое главное – безопасность: самому ни от кого не зависеть, не привязываться и ни в ком не нуждаться. В опыте у него нет другого образца, где люди между собой могут общаться, заниматься чем‑то приятным и развивающим, нанося друг другу пользу и причиняя добро. Где боль – там «я», но не то «я», которое чувствует это фибрами своей души, а то «я», которое может реагировать. То есть вся боль, которую я пытаюсь не чувствовать, от которой пытаюсь убежать, находит выход в получении боли других: я даю другим ту поддержку, которая на самом деле нужна мне самой.

– Помнишь, я говорила «выпей воды»?

– Зеркальная проекция?

– Да, Алён. Так вот, нарцисс не понимает, что у него самого глубокая потребность в понимании, принятии, поддержке, близости, в любви. И вместо того, чтобы учиться делать иначе, он вытесняет потребность в бессознательное, и когда видит того, кому нужна поддержка, начинает причинять добро и наносить пользу. Контакт с собой разорван, и когда я хочу пить, я что делаю?

– Даю пить другим, думая, что они хотят.

– Да, Алёночка. Ты умничка. Идём семимильными шагами. Горжусь тобой.

Нарцисс помогает кому угодно, кроме себя. Слышала такое: «Я слишком добрый, и по мне люди ездят»?

– Ха, сама так не раз говорила.

– Правильно. Периодически кажется, что если я сделаю кому‑то другому хорошо… Например, мне выставили счёт за сайт 10 тысяч рублей, а я зачем‑то беру и перечисляю 10 500 или больше. Вопрос: зачем?

– Наверное, я думаю, что мне станет лучше, и ко мне вернётся больше?

– А тебя разве просили?

– Нет.

– А лучше становилось, кроме собственно нанесённого ущерба в жизнь?

– Нет.

– Становится только хуже.

Всего три пути переработки опыта: психический, травматический и поведенческий. Когда мы выбираем распаковку травмы, мы начинаем проживать личную трагедию: боль, горе, страх, отвержение, личную брошенность, нужду в участии – всё это начинает вылазить из подавленного. Чтобы ты выживала, в психике стоят защиты и блоки, и идти туда очень и очень неприятно.

Пойми: тебе больше не надо выживать, как в детстве. Ресурса достаточно, и ты не рассыпешься, как тогда. Ты должна понять, что вот эта психическая защита сейчас тебе больше мешает, чем помогает. На тот момент это единственное, что могло тебя спасти. Ресурса не было, ты была маленькая. Задача психики была – выжить и не рассыпаться. Сейчас твои защиты мешают твоему росту. Ты выросла, у тебя есть ресурс. Ты можешь взять и слепить всё вокруг себя, как тебе хочется.

Надо прекратить выживать и начать жить. Нужно снять защиты и освободиться от этого жуткого выживания. Тебе кажется, что не хватит сил и что обстоятельства сильнее тебя. Собаку обижали, но по пути она подросла. Всё. Хватит.

Психическая переработка опыта – болезненный процесс. Когда мы начинаем работать с травмой, человек начинает саботировать: начинает болеть, не вынося психического процесса горевания. Потому что, когда мы идём в травму, мы понимаем, что очень много не случилось того, чего я ждала, когда мне это было очень надо. И когда понимаем, сколько не случилось и насколько это было неприятно, больно и травматично, мы начинаем это отгорёвывать. Чтобы не горевать психически, мы часто болеем физически, например, месячные второй раз за месяц.

Что ещё ужаснее – реагировать на чужое горе как на свое собственное, но не морально, а присутствуя рядом и что‑то пытаясь сделать, не соприкасаясь психически. Наша задача – психически вывести в осознанное травму и понять, чего ты была лишена, насколько сильно было расщепление, как глубоко ушёл твой внутренний ребёнок, насколько сильно ты до сих пор его наказываешь. Потому что «дура шестой год» – это атака на внутреннего ребенка, это внутренний критик. И пока ты так сама с собой поступаешь, пока «прессуешь» внутреннего ребёнка, всё твоё нутро «понимает», что жить пока небезопасно, – продолжаем выживать и прятаться в иллюзию.

– Прихлопываю сама себя.

– Да. Спасатель – это бегущий от своей боли и уязвимости человек. «Дура шестой год».

Обнаружить и признать свою неидеальную природу – средненькую, не грандиозную, живую, человеческую.

– Да, Алёночка, неидеальную, что равно реальному. Страшно обнаружить свои потребности: быть любимым, в ком‑то нуждаться. И потребность эта погребена под невероятным количеством задач, придумываний и требований, с которыми нужно в одиночку справляться. Оно?

– Вообще ты мне не нравишься сейчас.

– Я тебя раздражаю? Я тебя злю сейчас?

– Ненавижу тебя.

– Молодец, моя хорошая, ненавидь меня.

– Кать, я одновременно благодарна тебе, чувствую процесс исцеления, но если бы всё‑таки можно было кинуть в тебя пару яиц, я бы с удовольствием это сделала.

– Понимаю. Алёночка, как и говорила: больно и неприятно. Гадкое и мерзкое ощущение, когда ты живьём горишь и никак не сгоришь.

– Ужас.

– Так мы здесь за тем, чтобы пожар успокоить.

– Я не вывожу контакт с собой.

– Дорогая, сейчас век нарциссического невроза, и ты не одна.

– Ну, звучит приятнее.

– Да, нас миллионы. Но у тебя реальная возможность изменить жизнь, потому что ты сделала шаг в травму, как бы больно ни было, – ты его сделала и продолжаешь идти в свою, но уже качественную, жизнь. За любой распаковкой травмы стоит рост, и тот потенциал, который ты отгружаешь на идеализацию и обесценивание, на ненужные качели, на прокрастинацию, на откладывание, на заедание сладким в том числе (ведь заесть сладким – это тоже как‑то себя порадовать, подавить эмоции и продолжить разорванный контакт с собой)…

Как я вообще буду понимать, то ли это, чего я хочу, и тот ли я человек, которым являюсь, или это разорванный контакт с собой и когнитивные искажения проявляются? И как мне познакомиться с собой, если я только и делаю, что продолжаю разрывать контакт с собой? Скажи мне, разве ты была бы шесть лет в отношениях, где что‑то терпела, если бы тебе не важна была семья?

– Мне важна была семья. Идея, точнее, получения семьи.

– Да, Алёночка. Трезво смотреть. Люди боятся увидеть реальность: а кто этот человек? какой он? Может, он втихушку пивко у себя в холодильнике держит и на виагре сидит, а потом у тебя будет требовать для него «получения сексуальности», потому что член вдруг перестал стоять – и кто окажется виновником для него?

– Я.

– Конечно. Он пердит в диван и прихлёбывает пиво, выкуривая по две пачки сигарет в день минимум. Ты понимаешь, если смотреть реально на вещи, что, общаясь с таким человеком, ты не просто в опасности и твоя жизнь в опасности – ты начинаешь понимать, что такое деградация.

– Вопрос семьи. Кать, я жила эту неделю с прошлой консультации, но не нашла ни доли понимания в себе, что для меня такое семья. То ли это, к чему я стремилась шесть лет, или, нет – выходя каждый раз замуж, я всё время ищу, что такое семья, и пытаюсь это почувствовать с самого детства. Парень мне вчера задал три вопроса, а я задумалась: а зачем мне снова вступать в отношения?

– Алён, не спеши, подожди. Мы позже раскроем этот вопрос. Первое, что мы проживаем в Эдипальном комплексе, – это потерянный рай, и это большой, важный пласт. Пока читай книгу!

Потерянный рай – это когда ты была у мамочки в животике, и когда появилась на свет, оказалась абсолютно беспомощной: ты ничего не можешь сама, и хорошо, если мамочка кормит грудью, потому что запах молока повторяет запах той жидкости, в которой ты была в животике. Единственное, на что ты можешь опереться после того, как пуповина перерезана и связь разорвана, – это запах молока, а не соска для двухнедельного ребенка. Пустышка почему так называется?

– Потому что пустая?

– Да. Она не пахнет мамой. И до полугода таким образом получаются психотики уже во взрослой жизни. Глубокая травма.

Ребёнок уже тогда понимает: «Мама меня не любит, я маме не нужен. Раз мама меня не кормит, и я не чувствую этого запаха, значит, я какой‑то не такой». В первые полгода хорошо можно отследить, есть ли нерешенный внутренний конфликт у мамы: ребенок кусается, капризничает, и после еды его тут же тошнит.

Выход из утробы – первая потеря привычной среды, но её проживают все: и мужчины, и женщины. А дальше, в районе двенадцати лет, происходит кастрация ментальная. Что начинается у девочки?

– Месячные.

– Да. И она понимает, что она ни разу не мальчик, гормональный фон отличный от мужского, и вся та свобода, которая, как ей казалось, была предоставлена наравне с мужчинами, – оказывается, у неё её нет. Нет свободы. Она не мужчина. Она не может вести себя как мужчина. У неё нет столько силы, как у мужчины, и оказывается, что у мужчины больше прав и свобод.

Мужчина может легко бросить женщину с ребенком, рассказывая ей сначала о «я подарю тебе звезду».

– Согласна, как два пальца об асфальт. Просто: «Ты истеричка» – и пошёл.

– Да, Алён, да! Он может легко пойти пить пиво, пока ты не высыпаешься и пытаешься уложить ребёнка. Встречаться с друзьями, потому что его жизнь «как‑то изменилась», а он был не готов. Или может пропадать на работе, лишь бы дети выросли сами по себе побыстрее, а он пока перекантуется где‑то за пределами дома. Да рас‑туды‑сюды… Иди ты вообще на хер.

– Овца, мозги мне долбишь.

– Зато как легко он делает предложение!

– А потом: «Да пошла ты!» Красавчики.

– Так вот, дальше девочка понимает, что члена у неё не будет никогда, его нет, и жить так свободно, как может позволить себе мужчина, оставив уже третью жену с ребёнком, «истеричку и психичку», она не может. И в этот прекрасный момент у неё появляется бессознательная невероятная ненависть к мужчине. Почему женщина для мужчины может быть либо игрушкой, либо врагом, – не считая тех, кто повзрослел, кто прошёл Эдип, их сюда не берём. Эдипчики – всегда манипуляторы, и даже те, кто прошли его, у них это может проявляться.

Так вот, девочка понимает, что её судьба тяжела, что её мама почему‑то «брата любит больше» – твои слова?

– Да, Кать, говорила так.

– Я такая красивая, с розовыми щёчками и кудряшками, но я‑то вижу, что она его любит…

– Больше.

– Почему? Потому что женщина – «недомужчина», и женский путь очень тяжелыйщ, трагичный, это такая смиренная судьба, такое преодоление и включение в себя, и мужчине и не снилось, как женщине надо впахивать, чтобы наравне с ним строить тот же самый бизнес с теми же показателями. Мужчине это дастся в разы легче.

Женщина лишена фаллоса. Она может быть лучше мужчины только тогда, когда она что его?..

– Что, Кать? Не знаю.

– Родила!

– Умммм, вот оно как.

– Конечно! Я не просто женщина, я не «недомужчина» – я родила мужчину. И я становлюсь в этот момент Мадонной с младенцем, как на картине Микеланджело. Я становлюсь лучше мужчины. Я родила мужчину. Я создатель мужчины. И материнская любовь к сыну – это что‑то космическое. Женщина будет так сильно любить сына, как не сможет полюбить ни одного мужика в своей жизни.

Но есть опасность Эдипального комплекса, потому что, как ты помнишь, Эдип женился на ком?

– На своей матери.

– Да! Эдипальный комплекс – это психический инцест с одним из своих родителей. У мужчины Эдипов комплекс – это ментальная женитьба на своей матери, а у женщины это комплекс Электры. Когда она в мужчине ищет кого?

– Папу?

– Именно его. И ты говоришь: «Бывший так похож на отца». Алён, мы туда не полезем сейчас, это очень большой пласт.

Что пытаются доиграть эти дети – Эдип и Электра? Они пытаются вернуться в тот потерянный…

– Рай?

– Да. Изгнание. Адам и Ева. Сорван плод с древа познания. Он сказал: вы можете вернуться, когда станете наравне с богами. А боги – это сверх‑Я, это самость. Но какие боги, когда мы тут стоим и пузо чешем и элементарное в себе не можем увидеть? Человек бегать хочет и жизнь изменить, а сам продолжает пукать в диван и курить по две пачки. Какая самость, когда херачит ложное эго, и мы даже не зашли в собственное Я?

– Услышала, Кать, не спорю.

– И женщина‑то сыночка рожает, а когда приходит время его отпустить, она не понимает – а как это и с чего вдруг. И очень часто потом сидят мама с сыночком и поливают женщину помоями: «Ужасная просто, точно не пара, да и котлеты готовить не научилась, а ребёнка вашего мы себе заберем и воспитаем даже лучше».

– Ужас какой.

– Алён, история на истории такая! Продолжаем жить психический инцест, но под видом законным: якобы невестка была говно. Мама сына ментально кастрировала и не даёт ему возможности взрослеть: она звонит каждый день сама, не он – она сама, советует ему, она лучше знает, что для сыночка лучше. Не даёт ему повзрослеть, решения отстаивает свои и ментально делает его своим мужем.

Задача женщины какая? Стать Мадонной – это первый столп, на который можно опираться. А если женщина рожает девочку, то она становится Бабой‑Ягой – хранительницей женщин в роду: она становится очень умной и хитрой и очень опасной, потому что толку с неё ноль, опоры нет, заниматься инцестом не с кем, она мужчину не родила, и проблем становится для окружающих еще больше – разными путями, «змеиными норками» выстраивает мелкие опоры в поддержке себя.

Второй столп, где женщина может стать «мужчиной», – это быть профессионалом своего дела, мега‑супер‑специалистом. Она становится в этом пути преодоления здоровой в своём анимусе.

– Кать, что такое анимус?

– Это её мужская часть. Она становится собранной, становится развитой, становится для себя тем мужиком, которым бы она хотела быть.

Третий столп – это когда женщина находится в отношениях с мужчиной и понимает, что этот мужчина ей служит. Филигранно, если ты и бизнес построила, и сына родила, и мужик тебе служит. Задача – идентифицироваться с творцом. Кто зачал женщину? Кто её создал?

– Мужчина?

– Потому что материя есть, информация есть, но в ком она? Да, семя – в мужчине. Структура – в мужчине. Но ты никогда им это не говори. Неподготовленному Эдипу ты «взорвешь» всё его нутро. Задача мужчины в Эдипальном комплексе – идентифицироваться с женщиной. Ни в коем случае никому это не говори. Это людей просто «взорвёт»: шок и агрессия, причём в тебя.

Пойми: мужчина, который прожил Эдип, не ищет и не сравнивает. Он не бегает в попытке найти где‑то получше, чем ты: «А ты пока посиди и подожди, а я потом вернусь и еще тебя попользую, и посмотрю, стоит ли оставаться с тобой». Это мерзкая, мерзопакостная, мелкокалиберная манипуляция.

Вот как женщине, которая себя ценит, с высоким социокультурным уровнем, сидеть и слушать «лапшу»?

– Никак.

– Как понять, что я не идеальна, что со мной настолько сильно что‑то не в порядке, что, оказывается, меня можно посадить и нести в мои уши мерзкокалиберность: «Маш, ты ещё подожди, я пойду посравниваю, и в соцсети у меня только по работе»… Ну смешно же.

– Смешно.

– Задача какая, Алёна?

– Гнать в шею, выбирать дальше.

– Умница. Потому что что?

– Потому что это моя жизнь.

– Алёна, потому что нет ничего ценнее времени, и отдавать его Эдипчикам, которые не вылезли из‑под маминой сиськи, нельзя! Эдип не понимает, зачем ему нужна женщина.

Задача женщине – служить, и его просто разорвёт это знание на мелкие яростные негодования. Хочешь стать второй «мамкой» для него?

– О господи, нет, конечно.

– Алёна, мужчина сам будущее формировать не умеет. За будущее, за то, куда будет направляться семья и что будет происходить в семье, всегда отвечает женщина. И тон того, какими будут отношения в семье и к женщине, задает женщина. Женщина всегда на второй роли – у нее нет члена, но её роль самая важная: она не распределяет ресурс, она строит будущее.

Посмотри, за кем повторяет с самого детства мальчик?

– За мамой.

– Да, за мамой. «Вот тут ты, сыночка, себя плохо ведёшь» – «Да, мама, я плохо себя веду». Мама всё расскажет. Потом – за воспитателем в детском саду, а там кто зачастую? Женщины. Потом за учителем в школе. Мужчина не знает, как ему самоидентифицироваться через самого себя. А если мужчина самоидентифицируется через другого мужчину… то о‑о‑о.

Мужчина может идентифицироваться только через женщину, и тут снова кто ближе всех из женщин? Мама. Нормальное психосексуальное развитие – это когда мы сначала проходим стадию онанизма, потом гомосексуализм, а потом выходим в гетеро: психика развивается, и мы понимаем, что нам нужен партнер другого пола.

Мужчина проективно идентифицируется только через своего творца. А творец мужчины кто?

– Женщина.

– Конечно. И если мужчина понимает, что он женщине должен служить – не маме, а своей женщине – и не ждать от женщины, что она возьмет за него ответственность и будет ему мамой или будет соответствовать его ожиданиям, или он пойдет0 поищет где‑то ещё, то такая пара очень быстро растёт. Есть всего два типа пар: люди сходятся и очень быстро растут вместе, поражая результатами, или пара в отношениях деградирует.

Отношения – это не вот это всё, текуче‑ласнящееся, желание вернуться в потерянный рай: «любовь‑морковь, звезда с неба, где меня так долюбят, так долюбят, что я наконец‑таки в счастье». Отношения – не для невроза, в который пытается затащить тебя твой партнёр или ты его. Отношения нужны для постоянного роста, для постоянной работы, где нужно держать собственную психику железным кулаком, чтобы тебя не выносило в разные стороны.

Когда есть один столп, нужно за него держаться и потихонечку расти и ко второму, и к третьему. Тогда это высший пилотаж.

– В данный момент я построила бизнес и развиваю его, и теперь поняла, что это моя естественная потребность в опоре. Мужчина у меня вчера спросил: «А зачем тебе кабриолет?»

– Хочу – и всё.

– Да, Кать, я так и ответила и добавила, что это моя базовая потребность, как собственная крыша над головой, кусок хлеба с красной икрой и кабриолет. И я не прошу – я просто делаю всё возможное в сторону реализации собственных желаний.

– Это нормально, Алён. Мужчина никогда не поймёт искренне женщину, потому что он не прожил ментальную кастрацию. И если мужчину спросить, хочет ли он сейчас стать женщиной – поверь, не захочет. Потому что прекрасно понимает, что женщину можно кинуть, унизить, с ней можно играться, она заведомо слабее, и с ней можно обойтись как душе угодно.

И женщина не знает, что у неё единственная, одна единственная возможность себя защитить – это невероятно высокая социокультурная среда, потенциал и развитие. Если тебя, Алёна, поволокло, и ты начинаешь чувствовать к мужчине невероятную «с первого взгляда любовь», то жди ненависти. Страшная парочка – любовь и ненависть. Ни в коем случае ты по отношению к мужчине не имеешь права чувствовать ни любовь, ни ненависть.

– О!? А что я могу чувствовать к мужчине тогда?

– Алёна, задача мужчины – служить жен‑щи‑не. Одной. Единственной.

– Кать, а как это – когда мужчина служит женщине?

– Дорогая, это когда он выбрал тебя и больше не выбирает. Потому что он взрослый и понимает, зачем ему женщина. И если вдруг будет мимолётный позыв выбрать ещё кого‑то, он понимает, что идёт в саморазрушение моментально, а потом его ждет сначала выход из дна, а потом всё то же самое с другой женщиной, и вертеться на собственном хую он будет бесконечно в поисках рая. Он понимает, что нет смысла прыгать с одной вагины на другую, потому что по факту это его собственный непрожитый Эдипальный комплекс. Расти и брать ответственность он не хочет.

Он всё ищет ту, которая идеально удовлетворит его потребности, как его мамочка, и ты всегда в чём‑то будешь его разочаровывать. Мама всегда лучше для Эдипа. Кстати, он тебе сам скажет, если ты вдруг чуточку напомнишь ему, что мамы в отношениях быть не должно. «Ну, ты недостаточно хорошо сосёшь, и котлеты у тебя так себе. Мама хоть и не сосет, но от неё всегда можно взять и уйти – хоть на ночь, хоть на неделю. Мама всегда ждёт, а ты, овца, рот открываешь».

Алёна, бежать бегом от такого! Драпать просто – и идеально не к другому мужику, а к психотерапевту! Давай на сегодня всё, уже очень много.

– Домашка будет?

– Домашка… Так. Как себя чувствуешь?

– Кать, отлично. Спасибо большое.

– Отлично. Тогда домашнее задание на неделю: записывай всё, что увидишь у себя из негативного. В чём себя критикуешь и за что себя ругаешь? Где ты видишь, что ты недостаточно хороша? Как именно не хороша? Пиши рукой, так как рука – это продолжение мозга.

– А недостаточность в каких‑то ситуациях смотреть нужно?

– Алён, всё, что ты хочешь проговорить, всё сюда пиши. Мы растим тёплого, доступного, любящего, заботливого родителя для тебя самой. Ты сама себе должна стать защитником.

– Да. Это про полноценность.

– Алён, через опору на себя получится вылезти из этого. Первое время это делать сложно, а потом ты поймёшь, какой важный и осознанный шаг сделала, придя на терапию неделю назад. Поголовно женщины сейчас на терапии 40+, где она детей родила, всё своё время стирала, убирала, готовила, сопли и детям и мужу вытирала, реализации ноль, а он потом взял и ушёл со словами: «Ты перестала быть интересной».

Алёна, ты всё правильно делаешь. Ты умница. Сейчас у тебя тобой выстроенный бизнес, сейчас ты говоришь о здоровой себе и здоровых отношениях. Продолжаем работать.

– Кать, спасибо за поддержку.

– Работаем дорогая дальше.

– До встречи через неделю Кать

– До встречи.

Терапия. День 3. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

– Привет, дорогая! – мой восторженный голос открыл время моей третьей терапии. – Минуту назад, представляешь, стук в дверь, и…

– Алёна, Алёна, подожди, плохо тебя слышу. Ты зажала динамик рукой?

– Я разбила телефон!!!

– Я слышу эхо.

– Эхо? Давай ещё раз попробуем перезвонить.

– Ну в смысле, я слышу тебя на самой‑самой низкой громкости, я прям напрягаюсь.

– Давай в другой канал перейдем тогда, сейчас перезвоню. Каать… слышишь?

– Да, давай.

«Плям» – характерный звук оборвавшейся связи, и сразу звонок с другой соцсети.

– Как сейчас, Кать?

– О, вот так нормально.

– Я тебя рада видеть.

– Я тебя тоже. Сейчас, Алён, я просто проверяю, мало ли у меня параллельно ещё какая‑то прога открыта, и звук поэтому плохой.

– Ну ладно. Давай: если будет плохо слышно – говори, мне тебя нормально. Тебе слышно было, что я говорила минуту назад?

– Нет, нет, Алён, я же тебе и говорю, что не слышу.

– А, ну тогда… – я начала сначала. – Минуту назад стук в дверь, и кто‑то заказал доставку цветов для меня. Я спрашиваю у доставщика: «От кого цветы?», а он мне: «От Вселенной». А я: «Спасибо, я тоже Вселенную люблю». Как будто меня Вселенная поздравила, что я уже аж на третьей сессии! Молодец, держусь!!! У меня сегодня не было ни одного сопротивления, я очень классно провела прошлую неделю. Случились важные события: мне кажется, либо вот‑вот уже наступают серьезные отношения, либо меня кинули на холодильник – тридцать тысяч – и хорошо, что я хоть не дала. Это была прикольная тема недели, но были и серьёзные вопросы, и я их записала. Один из них: скажи мне, Катя, где эта грань, когда до психотерапии я бы тебе позвонила и рассказала историю, которую можно и нужно разделить с подругой, а теперь, во время терапии, я не понимаю, как мне себя вести. Именно поэтому ты и не в курсе, скажем так. Как мне можно общаться с тобой в процессе этих десяти сессий? Все бабы знают, как Алёна Андрюше не дала, и как Андрюша оказался больше в плюсе, чем в минусе – как минимум с холодильником и тридцатью тысячами.

– Кхххх… как психотерапевт буду гораздо полезнее, чем как подруга по жизни, кхххх. Ты можешь мне звонить как подруге, но ты же понимаешь, что я тогда не смогу тебе помочь как эксперт… кхххх.

– Я тебя поняла. Всё‑таки, Кать, многое не слышно, крякает. Давай я тебе еще раз перезвоню.

«Плям» – характерный звук оборвавшейся связи, и я снова звоню.

– Так, Кать, меня слышно, видно?

– Да, но не так громко.

– Да, теперь и я тебя тихо‑тихо слышу. Тааак… Кать, у тебя сейчас какой телефон?

– Да у меня хоть тот, хоть другой хорошо работают. Ну давай сейчас наберу тебя с другого телефона.

«Плям» – и снова звонок.

– Алён, ну как?

– О, теперь здорово. Расскажи, пожалуйста, правильно ли я поняла: ты гораздо полезнее мне как психотерапевт именно на эти десять сессий, я правильно всё услышала?

– Да, правильно. Всё, что происходит в твоём поле сейчас, – это глубокие процессы, которые циклично повторяются уже не в первый раз. Наша задача – отслеживать твои психические защиты, чтобы слив ресурса туда не уходил и чтобы они тебе не мешали жить свою жизнь.

– Я поняла тебя. У меня есть список вопросов, я бы хотела тебе их зачитать, не разбирая.

– Алён, скажи, пожалуйста, а смысл – зачитывать вопросы, не разбирая?

– Я имею в виду, хочу просто их зачитать, чтобы ты видела, чем я жила эту неделю.

– Так, Алён, всё. Работаем. Я не подруга сейчас. Я не подруга. Всё, работаем. Скажи, пожалуйста, для чего тебе сейчас хочется зачитать вопросы не разбирая?

– Хочется увидеть все столпы‑опоры, которые сейчас стоят в вопросах, а не в решениях. Хочу осмотреться, с чем я столкнулась.

– Давай, давай посмотрим, с чем ты столкнулась.

– К Андрюше мы вернемся позже. Вопрос первый. Мне мужчина задал вопрос: «Где, как ты думаешь, должна находиться женщина в отношениях с мужчиной: женщина над мужчиной, женщина наравне с мужчиной, женщина под мужчиной?» Я почесала репу и поняла, что ко мне прилетел вопрос, на который я ответа не знаю. И сказала ему: «Наравне».

– Давай так: кем сформулирован вопрос – мужчиной или тобой?

– Он спросил меня: «Какая роль тебе ближе: над мужчиной, под мужчиной или наравне?»

– Моя прелесть… Алёночка… он тебя уже потащил. Наша задача – отслеживать, чья это динамика: твоя или мужская. Дорогая, у нас 70 процентов населения – пограничники, и мужчины тебя будут тащить только так. Нужно очень внимательно смотреть, какими конструкторами он начинает в тебя въезжать, впихиваться, и что значит «под», и что значит «над». Почему он задаёт тебе такого рода вопросы, как ты считаешь?

– Он хочет узнать, насколько можно манипулировать…

– Вот. Конечно. И что ты ему сказала?

– Я ответила: «Наравне». И он начал копать глубже, а я ему пояснила, что осознаю и себя, и его личностью, которая берет и выстраивает просто всё.

– Знаешь, кто такой идеальный муж?

– Кто такой идеальный муж?

– Идеальный муж – он жертва. Помнишь, ты мне видео прислала, где женщин спрашивали: «Если смерть с косой пришла, ты кого отдашь – себя или мужа?» Вот ты мне нравишься: даже если не знаешь, ты интуитивно настолько сильно чувствуешь… Женщина ни в коем случае не может быть жертвой. Не имеет права. Она не выживет и не поднимет детишек, и мужа с собой утащит на дно. Идеальный муж – он жертва. Если мы говорим, что в паре кто‑то сдаёт почку, то это мужчина. «О боже, какой мужчина, я хочу от него почку», – и точка.

Если что‑то случается, например грабитель залез в дом, с ним кто идёт разбираться?

– Мужчина.

– А на войну кто идёт?

– Мужчина.

– А у женщины роль какая?

– Какая?

– Женщина – роль вторая, да. Потому что у него есть что?

– Член.

– Да, Алён. И он должен на х*ю всё вертеть, потому что у него не было ментальной кастрации. Это его природа. Он для этого создан. Если мы говорим о партнерстве в работе – это одно. Но если мы говорим о физиологии и близких отношениях, то «на равных» мы не будем никогда.

– Ну а всё‑таки, расскажи, что за «над», «под» и «на равных».

– Естественно, ты ему говоришь, что «на равных», но ты прекрасно сама понимаешь, что «на равных»… – Катя быстро забарабанила пальцем по губам и засмеялась. – Наша задача – держать красивый покерфейс и делать вид, что мы на равных. У мужчины х*й, Алёна, и он этим х*ем должен прокладывать себе дорогу в социуме. У тебя этого нет, и ты не можешь «ехать на мужчин». Будешь восприниматься не как женственная и не как мужественная, а как травмированная женщина.

Согласись: среднестатистический мужчина лежит, почесывает брюшко, попёрдывая в диван, и показывает, что он не особо‑то и хочет двигаться. Скажи, когда женщина понимает, что всё, назад не сдаём?

– Когда дети появляются?

– Да. Дети. Потому что она понимает: если хоть сантиметр сдаст назад – всё, катастрофа, ни она, ни дети не выживут. И она начинает развиваться с пущим усердием, подтягивая в воронку мужчину: «Вот это надо, вот это бы ещё надо, ну и вот то бы тоже хорошо бы…» А он что? Он не хочет напрягаться, не хочет расти, не хочет брать ответственность, не хочет взрослеть. Это Эдип. Он задает тебе такой вопрос не просто так. Для мужчины женщина – это кто?

– Или враг, или игрушка.

– Или враг, или игрушка, да. Грустно звучит.

Выбирай, дорогая, как мы с тобой будем играть. Вот и всё.

Дальше по своим вопросам хочешь пойти?

– Ой, да! Я уже и забыла. «Запрет на настоящесть». Начала читать книгу, которую ты рекомендовала. Я глубоко признала, что я нарцисс, увидела, что кого хочешь засосу в свои качели и качну так, что очумею. Увидела свою необходимость приглашать в жизнь людей, чтобы не было так одной скучно, и «качаю» так, что аж почку рукой ловить в полете…

– Молодец, что видишь это.

– Вылезла за эту неделю еще одна история. Помнишь, я говорила, что «должна была» выйти замуж?

– Не «должна», а «хотела» выйти замуж.

– Да, наверное. Ну странно выключить сериал на половине, когда уже вроде вот‑вот начнется развязка.

– Когда мы говорим о долженствовании, мы говорим о какой‑то программе. У любовника спрашиваешь: «Я похожа на твою маму?» Он отвечает: «Не‑ет». «А ты можешь сказать, что я лучше твоей мамы?» – «Ух ты, блин! Не‑ет». Нет ни одной женщины лучше моей мамы, потому что моя мама волшебная, и я никогда не смогу вернуть ей долг за ж‑и‑з‑н‑ь.

У мужчины задача – понять, что жена лучше, чем мама. А у женщины в Эдипальном комплексе – что?

– Что муж лучше, чем папа?

– Конечно.

– Кать, «Ты что, думаешь, что ты одна такая королева?!» – вот так мне когда‑то сказал мужчина. И я ещё потом с ним года три была. Помню, как я из красивой девушки, как Алиса в стране чудес, когда она гриб откусила и уменьшилась, вот так же прямо на глазах улетела где‑то к плинтусу. А он всё выше и выше и выше, а я всё меньше, меньше и меньше.

– Алёночка, смотри. У женщины роль второго плана в семье. Но женщина должна понимать, что это роль вторая такая, что без этой роли не будет ничего. Потому что женщина в семье как раз является той самой…?

– Королевой.

– Да! Королевой. И когда мы говорим о королевстве, мы понимаем, что королева там одна‑единственная, другой быть не может.

И когда тебе мужчина говорит: «А что ты губу раскатала быть в своём королевстве королевой, ты в своём королевстве должна быть замухрышкой», – под хвост и пенка такого! Потому что одна‑единственная, всегда выбираемая, всегда вперед идущая, всегда побеждающая, всегда‑всегда‑всегда – королева своего королевства.

И вопрос к королеве: какого хрена в её королевстве мужчина, который обрубает ей крылья и перекручивает при ней их в фарш, а потом ещё этим фаршем её кормит, объясняя, как это вкусно? «Я не знаю, кто ты. Пока. Всё».

Я королева в своем королевстве. И я в союзе с мужчиной знаю, что я на втором плане, но я на втором плане кто?

– Королева.

– Королева. Потому что именно я решаю, что ты сегодня будешь есть, что будут есть наши дети, куда мы поедем отдыхать, где мы будем жить, сколько будет детей. Это решаю всё я. Ты этим заниматься не будешь, дорогой, у тебя есть твои дела – дела короля. Вперёд, дорогой. У тебя есть весь настрой, чтобы прокладывать дорогу, а я буду строить будущее: дорога должна быть куда‑то. Женщина строит будущее.

Задача мужчины – с кем идентифицироваться?

– С женщиной.

– Да. Мужчина не может себя идентифицировать без женщины. Он не может выстроить понимание себя без женщины, потому что нет контрпереноса, он не понимает, кто он. Поэтому да, роль вторая у женщины в паре, но она королевская. И не иначе.

И на вопрос: «Ты что, одна такая королева?» – нужно отвечать: «Да, я одна такая королева».

– Обидно было слышать такое.

– Обида, дорогая, – это что? Подавленный…?

– Гнев.

– Да. А гнев – это про что? Про наши личные…?

– Границы.

– Да. Про наши личные границы. И, конечно, твои границы были нарушены, а ты это проглотила. Гнев, агрессия даны для отреагирования: в теле оно поднимается не для того, чтобы ты ему, как самка богомола, откусила голову, а для того, чтобы ты почувствовала опасность и вовремя включилась спокойной реакцией. В лучшем случае: «Дорогой, у меня к тебе вопрос: если ты меня не видишь королевой, тогда кто ты?» Вот и засада.

Ещё раз: среднестатистический мужчина ленив. Признать в женщине будущее – это значит отказаться от лени и поднять жопу, делая то будущее, которое говорит она. А как ленивец, не желающий признавать в женщине свое будущее, может почувствовать себя королем?

– Унижая её?

– Да, унижая её. Бьёт по самооценке, говорит ей, что она дурочка, что с ней что‑то не так. Ему нужно её обесценить. А как это сделать? Правильно: вывести ее на эмоции, чтобы она поехала в крик, в гнев, в скандал, чтобы она была некрасивой в этот момент, чтобы была невменяемой и потеряла своё лицо. Чтобы вовремя сказать ей: «Посмотри, какая ты на самом деле, посмотри, какая ты чмошная».

И тут он приосанивается и ещё раз уточняет: «Вот‑вот, оно – твоё истинное лицо. Посмотри на себя».

Женщина, когда кричит, становится некрасивой, ещё и плачет, осанку теряет. И тут как тут он: «Ну вот‑вот, я же говорил: не королева, а кусок говна ты».

– Это моя история.

– Алёночка, это история всех. Все узнают своих бывших тут. Если бы сейчас был эфир на эту тему, просто плыли бы одни сердечки в чате. История как под копирку. Психические процессы у всех одни и те же.

– Дальше. Следующий вопрос. «Лёгкий уровень невроза».

– Не лёгкий, Алёна.

– Да, читала в книге и, видимо, выбрала для себя что‑то удобное, а о чём это было – уже и не помню. Наверное, сейчас это нужно было, чтобы я увидела, что очередной раз попыталась сама себя обмануть. Спасибо, Катя, я «легонько болею»… Следующий вопрос: «Сильные нарциссические стороны, опора на них. Но как их увидеть? Как мне увидеть, в чём я хороша и…»

– Проявленность, Алёна. Про‑яв‑лен‑ность. Нарциссы очень красивые, яркие. Сильная сторона у тебя: чем меньше стыда, тем мощнее ты проявлена. Нарцисс всегда копает на десять из десяти, он дожимает.

– То есть моя сильная сторона – упрямство и упорство в постоянном пополнении знаний. Первый столп, который я отстраиваю. Нарабатываю систему. Яркость. Проявленность. Правильно понимаю?

– Алён, ты задаёшь вопросы, и по каждому из них можно отдельную сессию проводить. Понимаешь? Мы сейчас по верхушкам пробежимся по твоим вопросам, а время кончится. Про проявленность, да?

– Да, давай.

– Мы всегда говорим: должна быть демонстрация. Пиши это слово везде себе: де‑мон‑стра‑ци‑я себя. О чём это? Там, где мы себя не показываем, где прячемся, где не проявляемся…

Чехов, «Человек в футляре» – это архетип быдла. Человек, который замер, ничему не учится, не развивается, – это быдло. Архетип – это, по факту, судьба, которую ты живёшь, сценарий, по которому идешь: в смерть, либо ты выбираешь жизнь.

Когда мы замираем, прячемся, начинаем сидеть на алкоголе, на наркотиках, не развиваемся, не учимся – это быдло, потому что у такого человека нет перспективы на развитие. Будущего нет, если мы не проявляемся. Там где тухло, там и мертво.

Архетип Трикстера – мы всегда должны вокруг себя всё менять, идут перемены, значит, идёт жизнь. Когда мы ярко проявляемся – это сама жизнь. И только через перемены и демонстрацию мы можем расти. Прятаться = стыдиться, а когда мы стыдимся, мы себя губим.

– Ну тогда мне нужно понять, чего я стыжусь.

– Идеализация и обесценивание. «Я ок – я не ок». Есть ядро. В детстве по ядру ударили, ядро раскололось. Произошло расщепление: «я – королева / я – кусок говна». Нарциссизм – мазохизм, мазохизм – нарциссизм. Качает супер.

– Полёт нормальный.

– Алён, соберись. Расщеплёнка, отщеплёнка – то, что я в себе не принимаю, лежит в тени. Теневые аспекты моей личности: в чём я считаю себя «не ок», за что испытываю стыд. Это разговор еще нескольких сессий.

За счёт глубокой работы расщеплёнка вытаскивается из тени, и мы видим человека не совсем, мягко говоря, такого же, как «не во время терапии». Всё, что спрятано, всё, что вытесняется, – затем, чтобы не было больно. Это процесс. Даём время и не торопимся.

– Кать, помнишь видео затрагивали, там немного прерывалось, раскрой, пожалуйста.

– Где женщин спрашивали, кого вы отдадите: себя или своего мужчину?

– Да.

– А, ну так там все здоровые. Все женщины ответили «его», а все мужики выбрали себя. Посмотри, какие красавцы. Женщина не имеет права быть жертвой. Если почку сдает – сдает кто?

– Супруг.

– В природе волк в социальных отношениях: если его прогнали из стаи, задача – найти самку и создать свою ячейку. Самка подходит к самцу, прикрывает ему горло, и он, и стая понимают, что на самку он не кинется: в животном мире самка ценнее самца. Только самка может дать потомство. Самцы на самок не нападают.

А если и кинется, волк никогда самку не убивает, потому что самка – это продолжение меня, продолжение моего рода. Я что, дурак своё будущее убивать?

Задача женщины – строить будущее. А как она его строит? Что она мужчине делает?

– Что? Минет?

– Ну, допустим, – улыбается. – Замужем женщина становится только тогда, когда появляются кто?

– Дети? Деньги?

– Алёна, блин‑блинский, соберись.

– Ну дети, конечно.

– Конечно. Будущее. Представь: ты королева в своем королевстве, где есть и муж, и дом, и карета, и лошади, и угодья, и трам‑пам‑тудым-сюдым – всё есть, а наследника нет. Там, где нет детей, – там история заканчивается.

Женщине от мужика нужны дети, и на уровне всех программ она хочет реализоваться.

– Кать, о столпах ещё. Первый – это мое проявление, а второй и третий?

– Первое – это когда я реализовалась и для себя стала мужиком, тем самым, которого хочу видеть. Второе – когда я родила. И третье – когда нашла мужчину, который прошел Эдип. Когда тебя Создатель спрашивает: «Если бы ты хотела быть мужчиной, каким бы ты хотела быть?» – и ты, указывая на своего, говоришь: «Вот им. Вот им».

– А нужно, чтобы было три столпа, или их больше?

– Устойчивый стул на трёх ножках. Одна ножка есть – хорошо, за неё и держимся и идём ко второй и третьей. Есть три – высший пилотаж.

– Значит, бизнес я продолжаю развивать и уже смотрю на него как на цель за пределами жизни. С проявлением есть проблема, конечно, но это больше технически: неправильное распределение времени. Я и на фортепиано учусь, и школу запускаю, и лицензию получила, и проекты пишу, и там, и сям учусь, ещё и образовательную платформу купила, ретритный центр уже в проекте, на свои два бизнеса франшизы запускаю в этом году – и это всё за каких‑то шесть лет. Короче, проявляться некогда: там ещё монтировать видео сидеть, тут бы на маркетинг время выделить, да воронки продаж писать… Короче, наверное, просто ною.

– Женщина, Алёна, пашет в десять раз больше мужчины. У женщины нет чего?

– Члена.

– Да, дорогая. Поэтому женщины пашут и забывают о женской энергии. А каждый месяц ещё напоминалка, что ты не мужчина, и у тебя нет той свободы. А гормональный фон! А боль! Тебе кучу вариантов предлагают, чтобы белое можно было одеть в дни месячных. Вот тебе и свобода. Путь преодоления. А он жопку вытер и нет проблем. Тебя качнул, снова король.

– Поняла, Кать. Скажи, пожалуйста, как понять, что есть проекция, которой я живу?

– Прошлого нет. У опыта, который ты получила, есть проекции. И ты эти проекции куда транслируешь?

– В настоящее.

– Да. И то, что у тебя происходит проективно сейчас, в настоящем, – это и есть программа. Мы здесь и сейчас работаем с теми проекциями, которые есть. Главный принцип – текущая психическая реальность. Запоминай, пожалуйста.

Тот опыт, который есть, – это проекции на текущую психическую реальность. Если мы сейчас спросим: что у тебя есть? – у тебя есть только здесь и…?

– Сейчас.

– Да. Только здесь и сейчас. Всё. Прошлого нет – проекции есть. «Сейчас есть, сейчас делаю». И кем бы ты ни была, хоть на кочерге размалёванная скакала с факелом в руке и с криком «За Родину!» – кто ты сейчас?

Смотри: в прошлом я работник, который на полках в магазине товар расставляет, а сегодня я крутой эксперт на десятку, психотерапевт, к которому дорого и сложно попасть. А когда-то я была школьницей. Вау. И что? Гораздо важнее, кто ты сегодня и что делаешь. В кого ты сегодня себя вырастила?

Давай отдельно ещё раскроем, а то я смотрю, ты уже теребишь следующий вопрос.

– Да. И всё‑таки, Кать, я правда всю неделю готовилась к нашей встрече, и хочется тебе зачитать вопросы ещё. Можно? Есть время у нас?

Читаю: «Лучшее для меня – это новая задача, работа, усталость. Это что‑то чудесное. И чтобы у меня случилось желаемое, в первую очередь работает существующая программа, сейчас вижу, спасибо тебе. Но тем не менее опыт таков: я хочу ванну, а значит, мне нужно готовое место – положить плитку, провести воду и успокоиться, чтобы она пришла легко и просто на подготовленную психику».

Кать, ну вот пример. Моя подруга хотела кошку – чёрную, с изумрудными глазами. Она пересмотрела каждую деталь мира вокруг себя, посетила все возможные питомники, заглянула под всевозможные кусты города, измучила себя и вокруг всех. И в один момент я ей сказала: «Да, Лен, ты просто подготовься: купи корм, лоток, туалет, таблетки, шампунь и т.д. Ты же не знаешь, откуда котик придёт к тебе. Представь, появляется у тебя та самая твоя кошка, а ты не готова. Вроде хотела, но получила суету сразу. Подготовься и забудь. Просто сделай шаг навстречу и прояви готовность иметь желаемое». И вот, как только она всё покупает – к ней приходит кошка. Легко и просто. Сама. В прямом смысле слова.

– Да‑да. Алён, всё правильно. Берём и делаем.

– Кать, так у меня это переросло в то, что я измучиваю себя своими идеями и важностью собственного первого шага. Моя идея = сделать много дел. «Лучшее для меня» – это новая задача, какая‑то работа, занятость, усталость. Итак: «Алёна, хочешь лучшего для себя?» – «Ну… я подумаю ещё, хочу ли я лучшего для себя».

«Лучшее для меня» = устать и замучить себя. Упахаться. Для меня «лучшее» – это вечное «подготовиться», и я не вижу, что я уже готова. Я не могу сопоставить сама.

– Так, Алён, давай я это выписываю, и мы работаем отдельно. Тут и сценарий, и паттерны, и установка. Давай отдельно.

Идея измучить себя – это про что? Ма‑зо‑…?

– …хизм?

– Вот.

Алён, две задачи психотерапевта: не навредить и защита женщины. Если твой терапевт на твои слова: «Он такой плохой, мы сейчас разводимся, мне негде жить, дети есть, не знаю, что делать», – говорит: «Да бросай его, как‑то выживешь», – бегом от него.

Первое, что он должен спросить: «Где собираешься жить и есть ли на что кормить детей?» Женщина должна быть в терапии защищена. И если у неё нет мужчины, задача – защитить от Эдипиков, чтобы она не тратила своё время; показать возможности для развития, чтобы понимать, что она опирается на себя и что в принципе с ней всё хорошо.

Больше всего подвержены мелкокалиберным манипуляциям женщины высокой культуры – те «рабочие лошади», которые впахивают и выстраивают опору на себя. Они, как правило, больше всего не понимают, какого хрена вообще происходит в их жизни.

А на самом деле такая женщина уже давно прекрасный лебедь, а не грязная и пьяная утка под забором.

Что делают Эдипики? «А ты тут что?! Королевой, что ли, себя возомнила?!»

Задача – понять, что да, уже давно белый лебедь. Уже давно королева. Нужно понять, что мелкокалиберные манипуляции – и есть главная угроза для женской идентичности.

Мужчина будет женщину опускать, принижать, потому что тогда на её фоне он может быть кем?

– Королём.

– Да, Алёна, королём. Чтобы на ее фоне выглядеть выгодно. Чтобы можно было что делать? Ею…?

– Манипулировать?

– Её использовать, Алёна. А как использовать? Только обесценить. Для мужчины женщина кто?

– Либо враг, либо игрушка.

– Да.

– Кать, фонит у меня вопрос семьи. Я не понимаю, что такое семья. Я увидела, как за эту неделю была в ощущении, что хочу замуж, чтобы узнать это чувство. Что за чувство семьи такое? Папа и мама только?

– Скажи, пожалуйста, если есть у тебя мама и папа, то кто ты тогда?

– Ребёнок.

– Да. А если есть ты, замужняя женщина, то кто ещё есть?

– Муж.

– Итак: если ты видишь семью как «мама‑папа», то смотришь из детской позиции – и там шарашит травма. Сейчас, когда мы говорим про детско‑родительские отношения, мы как раз проживаем Эдипальный комплекс. Ты видишь семью как ребёнок. Понятно?

– Да.

– Эдипальный комплекс – это про повзрослеть, и это становится самой сложной задачей. Мы видим семью уже не как «мама‑папа», а как собственную ячейку в обществе: «муж‑жена». То, как ты говоришь, показывает всё. И просто в двух словах это не проговорить, ну, Алён, нереально.

– Да, Кать. Просто семья – это для меня что‑то невозможное к сложению.

– Алён, а кто её должен сложить?

– Мама и папа, когда была история…

– Стоп‑стоп‑стоп‑стоп‑стоп, не спешим. «История не сложилась». Ну вот, ты знаешь: я очень хочу в туалет, но история не сложилась – и я сходила в штаны. История должна сложиться сама?

– Я должна сложить.

– Алён, это метамодель речи, она показывает твоё психическое развитие. «У меня муж почти стал миллионером, но не сложилось». «Я почти добежал марафон, но не сложилось». Это значит, что мы находимся под гнётом обстоятельств: обстоятельства больше меня, сильнее меня, я не мог на них повлиять.

Да, если это цунами, где смыло пол‑города, – тогда обстоятельства действительно сложились, и всех, кто бежал марафон, смыло. Понимаешь разницу? Обстоятельства могут быть больше меня.

Но когда мы говорим: «Я не могу найти мужа», – тогда дело в том, что я в позиции жертвы, в детской позиции и говорю, что я не в состоянии влиять на…?

– Обстоятельства.

– На свою жизнь, Алён. Я не хозяйка своей жизни. Я не королева. Обстоятельства сильнее меня, и я здесь подконтрольное лицо.

Важно, Алёна: «Да, у меня много травм, у меня созависимость, у меня куча проекций, но я имею мужество жить то, что есть, и изучать это, чтобы расти дальше. Да, в детстве густо и поносно насрато, но тогда я была ребёнком, я не могла на это повлиять. Но сейчас я уже давно не ребёнок, и если у меня дома куча перед носом, я беру тряпку и убираю».

Задача повзрослеть – это взять ответственность за всё то, что уже есть, и с этим начать разбираться.

Когда мы находимся в отношениях, и партнёр на меня транслирует свою травму, хорошо бы предложить ему самому с этим разобраться. Травма – не оправдание. Если я чего‑то не видела, моя задача – увидеть, подсмотреть, украсть, попробовать воссоздать. Не получится – ещё где‑то подсмотреть, ещё взять и снова попробовать воссоздать. И где‑то с четвёртого или двадцать пятого раза у меня получится. Я беру и своими ручками складываю.

– Ещё один вопрос, Кать. Пожалуйста. У меня записано проговорить тебе. Я вижу, чего хочу, но вот это «надо» пойти и сделать. Не просто «легко и просто приходит желаемое», а надо сделать, заслужить, заработать. Мне хочется найти баланс.

– Алён, смотри. Здоровый садизм и здоровый мазохизм отличаются от нездоровых как, как ты считаешь?

– Может быть, это уровень, где я не выпадаю в «сдохла»?

– Это навык не выпадать в состояние «полудохлая». Это навык ресурсности. Да, это и есть здоровье. Но… если мы торт готовы съесть полностью, как его целиком запихать то? Мы что начинаем делать?

– Членить?

– Да, по кускам, по кускам. Торт – да, я его съем, но не целиком, а по кускам. Искусство маленьких шагов – это хорошо. Но как понять: моя глобальная цель – это что‑то здоровое или нездоровое?

– А как это понять? Вот я говорю, что хочу в каждом городе России такую, как есть уже сейчас, школу массажа, иду пошагово, есть преогромнейшее желание продолжать. И я вижу, как у меня внутри: я с плёточкой периодически поколачиваю себя, чтобы продолжала делать. «Давай, малышка, давай, у тебя получится».

– Не‑не, Алён, мы сейчас не про тебя, мы образно. Как понять: я сейчас терпила 150‑й стадии или я молодец? Как понять?

– По результату. Даже когда тебе плохо, ты чувствуешь…

– Правильно.

– …чувствуешь, что готова дальше встать и делать.

– Смотри, Алён, послушай внимательно. Есть два типа женщин. Одна будет сидеть, терпеть, терпеть, терпеть, а результат…

– Ноль.

– Ноль. Наша задача, когда видим, что мы терпила 150‑й стадии, – начать приумножать выгоду для себя и преуменьшать то, что в жизни не нравится.

Сколько мне нужно времени, чтобы приумножить желаемый результат?

Пример: я хочу похудеть на 15 кг. Ставлю задачу с улучшением здоровья в срок, скажем, 45 дней. И эти 45 дней я разбираю вопрос по деталям: прохожу обследование, изучаю питание, работаю со специалистами и ответственно шаг за шагом иду к результату. Да, эти 45 дней – нахождение в здоровом садизме и здоровом мазохизме.

Результат – видеть выгоду цифрами.

Дальше: я хочу выйти на доход, при котором, как сегодня, не нужно нуждаться. Я работаю по всем фронтам, ставлю задачу на 5 лет, начинаю видеть варианты и идти по ним, как приумножить, и делаю пошагово и стабильно. Одновременно преуменьшаю то, что мешает, например прокрастинацию. Я становлюсь мощнее.

– Опять впахивать!!! Катя…

– Да, Алёна. Впахивать. И больше, чем мужику. Члена нет.

Приходит ко мне в терапию клиентка и начинает:

«– Это он…

– А ты где?

– Да вы не понимаете, это он…

– Оставь ты его в покое. Ты где?

– Да я оставила, но мне не нравится, что он…

– Да ты его не оставила.

– Да нет же, я его оставила…»

Мы сидим на сессии, а я слышу только: «Он‑он‑он‑он‑он‑он‑он». Ты вся в нём. Где ты? Убирать, стирать, кушать готовить, дома сидеть, авокадо скушать вовремя и сториз снять, вот и вся ты. А через 15 лет, ты уже женщина, прожженная временем, и детей семеро по лавкам, и он вдруг решил что-то там о себе понять, и пошел. Бросил вас. И вот ты сидишь и, растерялась…

– Так, Кать, поняла. Ещё вопрос. Книгу читала, всё ту же. И где‑то триггернуло, я записала: «Уровень среднячка. Раздувание. Обесценивание». Не помню уже, о чём это, но задание на неделю было выписать.

– Уровень среднячка. Нарцисс не выдерживает уровень среднечка. Ему нужно быть грандиозным.

– О‑о‑о, Катя… Я за эту неделю разложила: «что такое лучшее для меня» – и оказалось, я не знаю, что это хоть такое – «лучшее для меня»…

– «Лучшее, Алёна, – враг хорошего». Слышала такую поговорку?

– Нет. Что это значит?

– Когда ты ищешь лучшее, ты не видишь хорошего, что уже есть. Всё время бежишь в «лучшее», постоянный побег куда‑то туда. А мы находимся в этом моменте.

Да, я буду выбирать лучшее для себя из аксессуаров. Но если сейчас нет на это финансов, что для меня тогда является хорошим? Видеть, что уже есть. Хочу заниматься йогой – в XXI веке элементарно. Вперёд. Могу же цель поставить и идти к ней. Могу же начать хорошо питаться? Могу же учиться?

– Могу.

– Да, умница.

Желания – это факт твоего здоровья сегодня.

– Я всю неделю работала над мыслью «что такое для меня лучшее», и как итог оказалось: «стремиться куда‑нибудь». Сегодня я поняла: вектор в лучшее у меня активно направлен. И даже если я захочу остановиться на какой‑то период, меня всё равно будет сносить желаниями.

Видимо, можно не останавливаться, а просто продолжать идти, без этого активного, разрушающего стремления, а спокойно, наслаждаясь каждым кусочком торта.

Аааааааа, Катя! Я поняла! Я поняла. Всё. Проработали. Я выговорилась. Что дальше?

– Вот и хорошо. Понимаешь, да? Со здоровым садизмом определились?

– Да, я поняла, что честно закладываю понятное мне время на понятный мне желаемый результат.

– Да. Это называется «затачивание пилы».

Почему затачивание пилы. Представь: ты идёшь по лесу, дед пилит дерево. Ты подходишь и спрашиваешь: «Как у вас дела?» А он отвечает: «Да я вот пилю‑пилю уже пятый час, взмок, устал, есть хочу, а пилить ещё часа четыре».

Ты видишь, что у него пила не заточена, и говоришь: «Вижу, у вас пила не заточена, нужен перерыв. Если вы сейчас пилу заточите, спилите это дерево за час».

А он: «Нет, ты не понимаешь. Мне ещё пилить четыре, точить мне её некогда. Иди отсюда, не мешай».

Понимаешь, о чём я? Всегда должно быть время прерваться и заточить пилу. Время – самый ценный ресурс.

– «Сейчас не время, некогда». А когда настанет время?…

– Да, Алён. Возможно, никогда. А возможно, однажды ты страшно устанешь и услышишь: «Что я делаю не так?» – и тогда: «Пилу заточить».

– Я много сегодня увидела. Спасибо, Кать, большое. День сегодня начался с цветов, будто мир поздравил меня с тем, что у меня очередной сеанс погружения в себя, роста и успокоения в вопросах. Выглядело именно так: «Тук‑тук‑тук, у вас психотерапия, начните со вдоха аромата свежесрезанных цветов. Поздравляем, вы на правильном пути».

Кать, можно ещё пометку зачитаю? Нашла важное.

– Давай.

– Читаю дословно: «Хочу замуж, чтобы узнать не как у мамы с папой было, а написать свою историю, где мама с папой не дерутся, где мама с папой любят друг друга. С другой стороны, я настолько разочарована остальными отношениями на моих глазах везде, что прихожу к выводу: оно мне и не надо».

– Алён, помнишь, я тебе сказала: Надежду, Любовь, Веру – выкидываем просто‑напросто из головы. Как ты их можешь потрогать? Но есть же?

– Конечно, есть.

– Здравствуйте, качели‑то качаются.

– Угу‑угу.

– Да‑да.

Вот. И эта книга – не роман. Это нужно смотреть как процесс: там, в этой небольшой историйке, что ж такого у них в процессе произошло, что получился такой результат? Что с ними внутри, в каждой своей коробочке, происходит, как они крутятся и пытаются доиграть, что приходят к такому результату, который… ну, не очень.

– Я кайфанула сегодня. Спасибо тебе большое. Что мне делать на следующей неделе? Есть какая‑нибудь домашка, пожалуйста? Очень‑очень прикольно, мне прям понравилось. Что бы ты увидела, чтобы я поработала? Может, какое‑то слово хотя бы одно, что‑нибудь такое?

– Ну, Алён, очень много детского. Вот здесь нужно работать. Там прям сифонит. Нам надо потихонечку двигаться. Сегодня у нас что, вторая встреча?

– Третья.

– Алёна, я боюсь, что за эти десять сессий я тебя только по верху поглажу, что‑то симптоматическое сниму. Чтобы с таким серьёзно работать, нужна длительная терапия.

– Ты не переживай. Раз я зашла на десять, всё, что идёт, – значит, это то, что сейчас максимально нужно. Всё, что мы не успеем и успеем – одновременно всё важно. Просто как есть. Потому что именно это мне и нужно.

У меня запрос на ресурс: куда он сливается, я хочу посмотреть. За десять сессий я увижу, куда сливается мой ресурс, и смогу его сосредоточить. По факту мне нужно выйти в люди, понять, где я вообще сижу. Вопрос: как мне продать, как мне выйти, как реализовать то, что я хочу? Почему я, где я хоть?

– Ну вот. Мама‑папа, мама‑папа… Я же говорю: всё, что ты говоришь, настолько взаимосвязано, настолько вот тут, что даже не знаешь, с какой стороны мне к тебе подступиться, чтобы за эти десять хоть чуть‑чуть туда зайти. Невозможно десятью сессиями глобально спуститься, оно у тебя годами крутилось, десятилетиями.

– Да, понятно.

– Да. Всю жизнь.

Давай на следующую сессию возьмём хотя бы вот эту историю: «моя идея – за**ать себя» и «лучшее для меня – новая задача, работа». С этой историей и зайдём. Я хочу, чтобы ты начала понимать, что такое семья, «хочу замуж, чтобы узнать это чувство», и «семья = мама‑папа». Вот прямо фокус меняем, потому что семья сейчас для тебя – это не «мама‑папа». А если ты ищешь «маму‑папу», и семья = «мама‑папа», это Эдип. А Эдип – это грёзы о потерянном рае.

– Слушай, подожди‑ка, я должна рассказать тогда. Потому что «мама‑папа» – я тогда сказала, хотела начать рассказывать, что картинка поломана. Что я хочу увидеть, познакомиться с тем, что такое семья, потому что «мама‑папа», и у… и, ну, дальше ты увидела триггер и перевела туда. Но я хотела договорить, что это история, мой опыт такой: «мама‑папа», где мама с папой дерутся, и я не знаю, что такое – узнать это чувство.

Смотри: хочу замуж, чтобы узнать это чувство, где не дерутся, где любят друг друга. Близкие изменяют. Я‑то думала, что вот оно – на глазах хоть что‑то. Хоть кто-то. А вот и нет. И я в шоке. И я понимаю: а что такое?.. Подожди, что такое семья, когда там врут, там дерутся, бьются, а там через 40 лет совместной жизни всё равно, изменяют друг другу? На фиг мне? Подожди секунду… И мне вчера женщина сказала: «Алёна, оно тебе вроде как и не надо». Я говорю: «А оно мне не надо». Вот к чему я пришла. У меня такое ощущение, что семья не нужна, ужас. Приплыла. Семья всегда будет ломаться. Я понимаю, что я настолько выбрала… вот с этим нужно работать, кошмар какой. Вот оно… картинка общая, в хлам сломана. Поняла?

– Алён, Алён, Алён, Алён. Помнишь, мы с тобой сидели, я тебе сказала: «Надю, Любу и Верочку выкидываем». Вот они стоят: вот это Надя, Люба, Вера. Ты идёшь прямо: «Девчонки, а вот тут, смотрите, дверь. Люб, подойди сюда. Вот, понимаешь, – иди отсюда, Люба». И пинка ей хорошего.

Надечка, вот подойди, солнышко, иди ко мне. И ты тоже так: «Вот туда тебе иди». И Верочка, пожалуйста: «Вер, вот ты, наверное, сама уже выйдешь, потому что видела, что было с Надей и с Любой. Хочешь ещё? Всё, давай, пока, Вер. Рада, что ты меня сразу быстро поняла». И закрыла.

А, да. Там, где «любят друг друга», вот эта история «мама и папа» – это и есть Эдип. Это и есть Эдипов комплекс. Потому что здесь ты это хочешь увидеть с точки зрения кого – взрослой женщины или ребёнка, у которого этого не было?

– С точки зрения ребёнка.

– Конечно, ребёнка.

– Когда меня пропустили… Меня пропустили, представляешь?

– Алёночка, пожалуйста, услышь меня. Когда мы говорим о семье, семью строят муж с женой. А чтобы женщина выросла, ей нужно повзрослеть. Поэтому ты сейчас пытаешься строить семью из Эдипального комплекса, из позиции ребенка.

– Да. Мне не нужна семья.

– И из позиции ребёнка ты это обесцениваешь и говоришь, что там дерутся, там другого нет, и я этого не хочу.

– Точно.

– Скажу тебе: в терапии, в психоанализе задача терапевта – не верить клиенту. И не «слушать» в смысле «соглашаться». Потому что клиент будет очень много жить из отрицания, из сопротивления и большого количества самообмана.

– Угу.

– Потому что если бы ты этого не хотела, ты бы в этом не сидела 6 лет.

– Угу.

– Вот и всё. И я твою прекрасную теорию, конструкцию и гипотезу могу сейчас разбить на корню. Потому что то, что ты делаешь, и то, что говоришь, – разные вещи. То, что ты говоришь, – одно, а то, что ты делаешь, показывает совершенно другие текущие процессы твоей психической реальности.

– Да, понятно.

– Совершенно другие процессы показывают твои поступки и действия. А ты просидела 6 лет в созависимых отношениях. Во имя чего же ты там сидела? Да, конечно, ты эту семью хочешь. Да, конечно, ты этих детей хочешь.

Если бы ты этого не хотела, тебя бы туда конями тащили, и ты бы туда хер зашла. Но ты сидела там 6 лет. И замуж же ты хотела. Поэтому давай это сопротивление… Понятно, сейчас я, конечно, лезу повыше уже, да.

– Да, я хочу.

– Отлично. Супер.

– Я услышала.

– И мы понимаем, что здесь это самообман. И когда придёт взрослая, повзрослевшая женщина, она на эти отношения будет смотреть совсем иначе, а не с позиции маленькой девочки, которая до сих пор в «мама‑папа» и проживает уже не первый круг попытки пережить травму, не первый цикл абьюзивных отношений – таких же, как в детско‑родительских. А поскольку у неё это не получается, она это обесценивает и от этого страдает.

– Спасибо.

– То есть мне это не надо. Хорошо, тебе это не надо. Но что ж ты там тогда сидела 6 лет? Давай уже честно скажем: «Мне это надо».

– Мне это надо. Мне действительно надо. Я действительно хочу замуж. Я этого хочу. Почему нет, собственно? Почему я должна от этого отказаться? Если у меня это не получалось эти 6 лет, почему я не могу сейчас пройти терапию и отстроить это здоровым?

– Конечно.

– Да. Но не с точки зрения ребёнка, которому недодали, а с точки зрения взрослой, здоровой женщины, которая сама возьмёт и себе это сделает.

– Да, здоровой женщины.

– Да, взрослой женщины, да. Да, потому что когда мама и папа дерутся – это я в детской травме. Там, где мама и папа не показали добро, не любят друг друга, – мы убираем. Убираем вот эту парочку «баран да ярочка». Убираем любовь и убираем ненависть.

И когда мы говорим о высокой социокультурной среде, мы говорим, что вот эта травма, вся эта история – это лень. Душевная лень, психическая лень, духовная лень.

Потому что человек, например профессор, пишет книги, преподаёт, играет на скрипке, у него прекрасные отношения. И вот он идёт и видит, например, двух бомжей, вонючих, дерущихся: «Эй, ты что, иди сюда». И он такой – раз, и мимо пошёл. Всё.

Можно ли вообще такого человека затащить в конфликт? Можно ли человека, который держит лицо, постоянно читает, растёт, живёт в высокой социокультурной среде, затянуть в это «дерутся»? Нет. Вот это всё – отсутствие, Алёночка, культуры. И травмы здесь не оправдание. Это отсутствие высокой культурной среды.

А высокую культурную среду в семье формирует только королева, только женщина. И если женщина уезжает в жертву, понимаешь, почему женщине жертвой быть нельзя?

Потому что если она королева, то она садится, а рядом с ней сидит, пердит и чешет очко. Она встаёт, улыбается и уходит.

И можно ли культурного человека затащить в конфликт? Вообще, возможен ли конфликт с культурным человеком?

– Невозможно, абсолютно.

– Возможна ли драка с культурным человеком?

– Тоже нет.

– У которого высокое развитие – психическое, культурное, который живёт развитием, учится, занимается, растёт. Не тот, который лежит, сериальчики смотрит и просто просыпает свою жизнь. Тот, который живёт развитием, высшими ценностями, не сумками «Ив Сен‑Лоран», не машинами.

Вот у тебя 23 кг, говорят: «Сейчас 23 кг – сумка. Собери в неё всю свою жизнь». И кто‑то ломанётся тарелочки, сумочки собирать.

Ты – что? Ты – это сумки? Ты – это тарелки? Ты – это шмотки? А что ты? Кто ты? Что ты про себя соберёшь? Что ты в эти 23 кг положишь? Кто ты?

Какие у тебя ценности – материальные или духовные? Во имя чего ты живёшь? Во имя развития, мечты, потенциала, высших целей, культуры, того, что вокруг себя меняешь, людей меняешь, зажигаешь, делаешь что‑то высшее.

Или ты живёшь, чтобы сумку купить и говорить: «Эту сумку мне муж купил. Эти ролексы мне муж купил. Мне муж купил, а вам не купил. А я сижу девочкой: сумку купил, у меня муж есть. А у тебя что есть? Эту сумку мне муж купил». А у тебя‑то нет «Ив Сен‑Лорана», а у меня есть.

– С**а, а у меня есть магистратура по психологии. И мне «Ив Сен‑Лоран» вообще не нужен.

– Я не меряюсь такими категориями. Ты живёшь в «Ив Сен‑Лоране», я живу в магистратуре. Ты живёшь в ролексах, которые тебе муж купил – смотри. А я живу тем, что ко мне женщины приходят, и я их выталкиваю, когда они падают. Живу тем, что могу преподавать. Тем, что вокруг себя формирую социокультурную среду.

– Слушай, а ты можешь ответить на вопрос всё‑таки: кто я? Как на него ответить? Как ты на это смотришь?

– Это самость дорогая, я за тебя не отвечу, потому что задача – себя познавать в психотерапии. Потому что когда ты задаешься вопросом «кто я», вопрос – что ты делаешь?

– Я просто в какой‑то лекции услышала.

– А.

– Чтобы кем‑то быть… Я в какой‑то лекции…

– Что ты делаешь, чтобы кем‑то быть, и кого ты из себя растишь? Потому что ты можешь быть хоть стриптизёршей, хоть этим, хоть тем. Вопрос – что ты хочешь получить, кого хочешь из себя вырастить.

Потому что задача – из себя сделать мужчину, того мужчину, о котором ты мечтаешь. То есть задача – построить три столпа, реализовать себя в этих направлениях. А какими средствами я буду двигаться – это только инструменты.

Но когда я двигаюсь, преодолеваю, я естественно становлюсь более широкой, глубокой, многогранной, интересной, образованной.

Не «эти ролексы мне муж купил, а я богиня. Алёна – все говно, а я богиня. Я тут сижу, любите меня».

А потом она постарела, 40+, приходит с морщинистой «куриной жопой» вместо лица и говорит: «Ужас, меня больше никто не любит».

А что ты из себя представляешь?

«Ну, я ничего не умею, ничего не знаю. Я вот сосала, пока с ним сидела. 30 лет прососала, а теперь оказалось, что… в куда я жила? Во что я жила? Чем я жила? Кто я такая?» Да хер его знает. Там на Мальдивах, там ещё где‑то с ним была, вот это делала, вот то делала, мне везде платили, всё закрывали. А потом я постарела – и оказалось, что много таких молодых, как я, которые могут так же. Всё. Булочка с корицей подздулась. Личико всегда уходит. Сисечки обвисают, попочка обвисает. Мы все стареем. Вот она состарилась. Вот она пришла. Приплыла.

– А можно себя самоидентифицировать? Вот если спрашивают: «Кто я?» Ну самый главный вопрос – ответить «кто я». Я думаю: как на него ответить? То, с кем я себя самоидентифицирую, с деланием, которое я сейчас… Что это такое? Всё вместе?

– Да, у тебя есть текущая психическая реальность. Всё. У тебя есть только текущая психическая реальность. У тебя есть внутренние объекты. Их у тебя…

– Я – это моя текущая реальность.

– Семь. Да.

– Это что за объекты?

– Всё. Не спешим. Это архетипы. То, что у тебя происходит внутри самой с собой. И вот эти внутренние объекты там в жутком конфликте. Потому что все взаимоотношения с внешним мы проецируем из своего внутреннего конфликта. А внутренние конфликты, мы подбираем под них «болванки»: в кого я отгружу свой внутренний конфликт, и он станет тем объектом, который у меня внутри в конфликте. Кому я отгружу этот конфликт, кого буду любить, и мне будет казаться, что он хороший?

– Желая себя вылечить, да, потенциально просто поотдавать это всё.

– Да. Понимаешь?

Мы можем мужиков менять как перчатки, баб менять как перчатки, и люди вокруг будут меняться. Тяжелее всего менять внутренние объекты. Потому что внешнее текущее – всего лишь отражение того, что у тебя происходит внутри самой с собой. Потому что всё, что у тебя внутри, ты проецируешь “в наружу”. Всё.

– Всё ясно. Всё.

– Поэтому я и говорю: травмы, все эти проекции – приходим, работаем в терапии. Потому что ты их просто проецируешь на других людей. А конфликт – это не другого человека, это моё родное.

– Угу.

– Вот оно, и разбираемся, кто ты. Потому что пока мы завалы не разберём, с конфликтами не разберёмся, там гармонии не будет. Задача – отстроить это внутри себя, и тогда наружу оно будет выходить уже совсем другим.

– Угу.

– Самость – это глубинная психология. И ты сейчас задаешь глобальные вопросы. Это цикл лекций на месяц.

– Поняла.

– Я не могу тебе сейчас всё выдать.

– Я главное образно поняла, о чём это и куда мне смотреть самой. Ты уже направила. Что это – текущая реальность твоя. Кто я. Ты либо здоровая, либо не здоровая. И смотри: кто ты. Кто ты сегодня.

– Да‑да. Внутри, внутри, внутри. Всё внутри Алёночка. Там всё: изнутри – “в наружу”. Это проективная идентификация: изнутри – “в наружу”. Творчество – изнутри – “в наружу”.

– Кать, а мне сейчас, знаешь что? Мне захотелось прописать эту неделю: просто всё, что будет течь. На той неделе я писала недостаточности свои, а сейчас мне бы хотелось в эту неделю антоним: то, на что я готова была бы вообще, в целом, любые ощущения, которые будут выходить, мои готовности иметь. Хоть слона.

– Пиши для себя пока.

– Хоть конюшню.

– Пока что пиши для себя.

– Не желание, а готовность. То есть о культуре как раз, в том числе, потому что у меня не просто так желание учить языки, осваивать музыкальные инструменты. Не просто конный спорт, или учиться ходить. Это всё – желание окультурить себя. Мне потенциально хочется моему потомству быть вот этим ощущением: «Всё, культура за мной в этой семье. Я всё вам расскажу. Как сидеть, как есть, как писать».

– Да. Вот женщина, она должна своего мальчика, которого родила, окультурить.

– Ха,.. а если я сама не могу на коне удержаться, меня там трясёт как желе, как я покажу, как это красиво, как эстетично, как изящно?

– Ну конечно. Ёпсель-мопсель.

– Всё, я поняла. Я хочу посмотреть, на что я способна, как я сегодня вижу, и куда мне дальше направлять вектора.

– Да, да, да. Ну, еще мы возвращаемся к реальности, мы всё-таки возвращаемся к материализму. Это не значит, что ты на фортепиано играешь, и там и сям,..то да се, себя загоняешь, и у тебя нет времени хорошо спать.

– Да Кать.

– Спать могу хорошо?

– Да.

– Спорт. Растяжка. Системно 10 минут могу в день уделить?

– Могу.

– Кушать хорошо могу?

– Могу.

– Учиться могу?

– Могу.

– Вот эти четыре – они у тебя в любом списке, который ты себе ставишь. Если эти четыре пункта вытеснены, то ты это откладываешь на определённый или неопределённый срок, до тех пор, пока предыдущие дела не закончатся, и ты можешь это вставить и снова проверить. Сплю хорошо? Хорошо. Кушаю вовремя? Хожу в туалет вовремя? Вовремя. Спортом заниматься могу? Могу. Учусь? Да.

– А если я добавляю что-то, и из-за этого чего-то не доедаю, и в спортзал мне ходить некогда теперь… То пришло время заточить пилу.

– Да. Пришло время заточить пилу, потому что что-то где-то у меня вылетит, и когда оно всё посыпется, я буду в полной жопе. Потому что нужно хорошо питаться, кушать вовремя, спать ложиться вовремя, высыпаться, двигаться. У тебя вот это должно быть всегда. Если этого не будет – ну там дела, дела, дела – это уже нездоровый садизм и мазохизм. Потому что твоё психическое состояние будет вот таким. А тебе нужно вот такое.

– Да.

– Потому что из этого ровного состояния ты можешь быть королевой. И из этого ровного состояния, когда тебе будут пихать под ногти иголки этих блядских мелкокалиберных скотских манипуляций, только из ровного ты можешь оставаться в высокой культурной среде и не включаться.

– Слышу.

– То есть состояние текущее должно быть очень устойчивым. И вот эту любовь и ненависть мы убираем нафиг.

– Кать, материал, который ты присылала, я изучила. Про нарциссизм и мазохизм – вот что вылезло.

– А, видимо, оттуда.

– Раздувание, обесценивание, уровень середнячка – это, видимо, из этого материала. Вот оно, да.

– Алён. Не «ой, я крутая» или «я кусок говна». Ну там, где крутая – откат, упадёшь. Кажется, что середнячок – херня какая-то. А на самом деле середнячок – это центральное, самое важное. Потому что именно середнячок – это база. Вот тебе и уровень середнячка. Дальше туда будем смотреть.

– Обесценивание и раздувание.

– Да Алён. Обязательно. Потому что что-то умею, что-то не умею, что-то знаю, что-то не знаю. Ядро мы соединяем.

– Тут самооценка подкреплена? Это на самооценку, столб самооценки, да?

– Это и есть она. Потому что когда я что-то не умею – я кусок говна – это расщепление. Что-то умеешь, что-то не умеешь. Наша задача – отщеплённое соединить вместе.

– Прям Инь-янь Кать.

– Что-то знаю, что-то не знаю, что-то умею, что-то не умею. Где-то молодец, где-то не очень, но нормально. Я себя за это не бью, не корю, не съедаю, не считаю куском говна, если что-то не могу.

– Пипец. Вот теперь я поняла, что такое уровень середнячка и почему я это написала. Я хотела узнать, о чём это. Это об этом: что нормально, я в здоровой позиции, если увидела середнячка у себя – что-то могу, что-то не могу. Где-то хочу, где-то не хочу. Где-то себя подругиваю, где-то наоборот. Вижу, что выпадаю из одного в другое. Чем больше вижу – тем здоровее.

– Да. И уровень середнячка – принятие себя как не вездесущей, но я центр.

– Но ты себя видишь не идеально.

– Я центр и сияю. Всё.

– Не вездесущая ни капельки. Просто я есть как есть, и стараюсь, учусь, направляю вектора, ошибаюсь, строю, учусь падать. Ну вот это всё.

– Да. Да. Да. И если упала – это не потому, что кусок говна. Все падают. А я упала, потому что упала. И это нормально.

– И хорошо, что научилась перед этим падать, чтобы не лежать, а встать.

– Ой, Алёночка, когда падаем – естественно, триггер, травма шарашит. Регрессия, детско-родительский опыт, там стыдили, унижали, родители дерутся. Ну это всё, травма. Оно будет распаковываться. Травма вообще проживается от полутора до двух лет. Распаковывается от полутора до двух лет. То есть то, что я тебе сейчас дала, про нарциссизм, мазохизм, нарциссическую жертву – такие вещи работают в терапии от полутора до двух лет. Я распаковывала больше. Прежде чем перестало жёстко шарашить. Три с половиной года. Нормально, абсолютно. У каждого свой темп. Но быстрее, чем за полтора-два – нет. Потому что будет вылазить проекциями отовсюду. И долго, долго.

– Угу.

– На сегодня мы задержались. Жду тебя в следующий понедельник.

– Да.

– Будем работать с этим детским. Давай пока оставим «замучить себя». Давай сначала с детской пойдём. Там, где «замуж хочу, чтобы узнать это чувство, что такое семья».

– О, да, да. Актуально. Мужчины ухаживают, цветы приходят. Ой, кстати, скажи, пожалуйста, все девочки в курсе? Я тебе налегке расскажу историю, не сейчас, а в аудиоформате, что у меня с мужчиной происходит. Не надо анализировать, просто по-женски посмеяться над моей историей.

Обнимаю, потому что сегодня понедельник, эта история должна уже быть понятной, но не буду тянуть интригу – дождусь, когда закончится наша сессия, и расскажу.

– Давай, давай. Ты довольна, что зашла?

– Довольна. Конечно. Ты что? Я так всё вижу, как будто у меня не третий глаз, а четвёртый, пятый прорезается – чешется на затылке. Очень здорово. Кать, благодарна тебе очень. Спасибо большое, моя хорошая. В восторге. Сегодня получила ответы на всё. Достаточно, чтобы дальше идти. Три недели назад мне было непонятно всё, что сегодня понятно. Абсолютно по-другому.

– Подумай о истории детей, подумай о том, что у тебя будут дети. И будущее у тебя есть.

– Для меня странно: есть будущее, есть дети”. Что такое моё будущее? Да. Я не вижу своего будущего. Делаю проекты какие-то. Не потому, что вижу будущее. Просто делаю и всё. Что бы делать?

– Нормально. Алёночка, 37 к 40 нужно. Потому что если к 40 не будет – начнутся жёсткие психические процессы. У тебя бизнес, ты устойчивая, красивая, молодая, здоровая. Подумай: ребятишки будут. Если не будет – ты мужиков можешь начать гнобить и не понимать, что происходит. В любом случае потихонечку думай: да, у меня будущее, будут дети.

– Поняла Кать. Скажи, пожалуйста, нужен ли год на перестройку психики? Я в книге все той же нашла, что если развод, расставание, смерть, то год нужен на проживание и адаптацию.

– Траур. Рекомендую. Да, когда кто-то уходит, умирает, расстаются.

– Нет, каждый стресс, любой.

– Да, любой глубокий стресс – полгода. У меня не случился брак, расставание. Полгода не вступать ни с кем. Полгода. Время для отношений только с собой. Отношения обязательно нужны, потому что человеку нужен человек, и только с контрпереносом, с другим растём. Если ты одна – психотика.

– А нормально мужчине сказать: у меня период, не готова в отношения. Дружить могу…

– Да.

– Зачем дружить? Ходи ко мне, но я прохожу терапию 2,5–3 месяца. Мы не пойдем на свидание. Можешь пропасть. Можешь ходить.

– Алён. Да, сейчас пожить без отношений. Нужно с собой побыть, понять. Период без отношений – самый сладкий. Побыть с собой, понять, что происходит, зайти в терапию, посмотреть сценарии, что крутишь, куда расти. Не отрицаешь отношения: «Нет, не буду». Если человек говорит: «Никогда отношений не будет» – беги. Контрзависимость, травмы, психотика – плохо всё. Когда «сейчас период без отношений, сама с собой» – нормально.

– Да Кать, звучит нормально. Дорогая, благодарна. Спасибо большое. Сдалась перед тобой. Всё.

– Записывай сообщения. У меня скоро клиент. Наша встреча в следующий Понедельник, к 9:00.

– Всё, обнимаю.

– Да, да. Обнимаю тебя.

Терапия. День 4. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

– Так, я тут. Привет, Катюш. У мамы сегодня день рождения просто, я уже за цветами съездила и только успела себе кофе быстро сделать. Пожалуйста, Кать, можно я кофе выпью на консультации сейчас, а то я с семи утра ношусь…

*Я делаю глоток кофе, и всё во мне говорит о пришедшем прекрасном расслаблении, и продолжаю говорить:*

– Странно как‑то, но чувствую себя отлично. Я не могу тебе описать это состояние: как будто что‑то здоровое в моей жизни, и я к этому абсолютно готова. Так как это здорово и мне незнакомое, жесть как мне странно, понимаешь? То есть это не моя тарелка, как тебе сказать… Я была плоская тарелка, а тут стала глубокой. О, так это я? А я и не знала…

– Привыкаешь, Алён. Задача – привыкать к нормальности. Задача – привыкать к здоровости. Задача – сделать это своим повседневным состоянием: когда ты здорова и когда у тебя в жизни всё хорошо. Задача – жить счастливую жизнь. Потому что если мы берём архетипическое путешествие, то у нас есть только два варианта: либо мы живём жизнь несчастную, и это выбор, либо мы живём жизнь счастливую, и это тоже выбор. Так вот задача – жить жизнь счастливую. Потому что ни один здоровый человек в здравом уме и в здравой памяти не выберет негатив, и несчастная жизнь – это всегда переход от жизни к смерти. Наша задача – не смерть, наша задача – строить будущее. Наша задача – строить счастливую жизнь и проходить путь преодоления, и при этом своими ручками выстраивать себе счастливое будущее. Насколько ты помнишь, только женщина может строить будущее, потому что только женщина может рожать…

– Детей.

– Всё, Алён.

– Очень странно. Очень. Мне есть к чему привыкать.

– Замечательно, Алёна, потому что в твоей жизни идут перемены.

– Очень активные, Кать. Яркие. И я не ожидала от себя. Ну то есть то, что я говорила: «Короче, отстаньте вообще от меня все, вот не хочу даже об этом думать, просто отвалите по‑человечески. Живите, б**дь, свои жизни и паттерны, отвалите от меня!» Вот так у меня было. Вот прямо вот так: «Отстаньте вообще от меня все!» Вот чётко вот так вот, б**дь, – в моську, ладошка: «Отстаньте!» Прямо я готова была их просто пихнуть от себя подальше, толкнуть самым наглым образом, жёстким вариантом отрезать вообще любые мысли, что ну моя мысль может совпадать с вашей мыслью. Потому что я не знаю своей мысли, а вы идёте как‑то по каким‑то там течениям: «Ну все же рожали».

А у меня это очень странно, потому что у меня было время, пока я была без детей, я в нём утвердилась и знаю, как это – без детей, когда у всех сверстников уже и не один, и не два. И в этом времени – без детей и без мужа – мне в принципе вполне себе было за*бись. А теперь я такая: оп! – и другая сторона меня открывается. Я понимаю, что туда вхожу осознанно и иду дальше. Это же всего лишь сфера моей жизни – дети и муж. То есть не нужно туда прилагать больше ответственности, чем во всё остальное. Во всём везде одинаково рассуждаю.

Мне важно сейчас с тобой, Кать, порассуждать. Я вообще за всё это время ни разу ещё не рассуждала, что хоть происходит. Я просто отдалась в поток как бы. Не знаю, как тебе сказать. Это решение одного часа. И он тогда на меня смотрел и такой говорит: «Что, целый час тебе надо думать?» и добавляет: «Я в тебя верю».

Я не понимаю, что тебе сказать, не знаю. С первых секунд, наверное, просто его увидела: о, сила! Всё. Ну то есть значимая, самостоятельно выстроенная сила. Всё, мне больше тут как будто ничего не надо доказывать, показывать. Со всем остальным дальше пи‑пи‑пи…

*Звонок в телефоне обрывает наш с Катей разговор… пи‑пи‑пи…*

– Как будто бы захотелось расти как женщина?

– Подожди секундочку, Кать, я должна ему написать, хорошо? Минуту, он не знает, что я на терапии. Подожди, Кать, пожалуйста, побудешь секунду, прервусь…

*Я написала смс тому, о ком как раз и идёт речь. Имя его – Славик. Написала, что я на терапии и позвоню позже, и продолжила говорить в Катю, как пулемёт, дальше всё подряд.*

– Прости, Кать. Так вот, такое странное ощущение, мне незнакомое, и нормально, что мне странно. Меня начинают одолевать разные такие штуки, как: «А не сбегу ли я снова?»

– Зачем, Алён?

– Кать, ну я вот такой силы‑то не чувствовала. И мне же интересно узнать, мне на самом деле интересно узнать свою сторону в сфере осознанно выбранной: а какая я действительно жена, когда у меня есть мой партнёр, мой муж, я ему партнёр, жена, мы вместе растём без за*бов – две самостоятельные личности. Я, честно говоря, всех предупредила, что я могу свалить, прям сбежать. И даже мама Славика предупреждена.

– Алён, «а не сбегу ли я снова» – это что сейчас такое?

– Побег.

– А от кого, Алён?

– Ну от себя, конечно же.

– А почему?

– От неизвестности, Кать. Нейросфера незнакома: папа с мамой всегда ругались, и у меня есть такое ощущение, что хорошо быть не может. А если быть не может, то нахера мне в это входить? Вот мы пришли в детско‑родительские отношения, как и говорили…

– Почему не может быть хорошо?

– Не может быть хорошо, потому что мама с папой ругались. У меня есть картина их жизни, и эта картина – моя картина. И на сегодняшний день всегда вечно, бл*дь, всё разрушалось. Единственный брак… с Женей.

– Это какой муж, второй?

– Нет, третий. Когда было хорошо, и что ты думаешь – конечно, какая‑то херня: он зачем‑то решил сойти с ума. Ладно бы пошутил, а то же по‑настоящему.

– Алёна, стоп. Алёна, на меня смотри, на меня, пожалуйста. Делаем глубокий вдох и выдох…

– Катя, как ты сейчас мне нужна… Фууух, как хорошо стало…

– Алёна, сейчас – в разные стороны, попеременно, туда‑сюда, вправо‑влево отводи взгляд, как можно дальше, и не двигай головой. И повторяй: «Может быть хорошо. Может быть хорошо в отношениях. Может быть хорошо в отношениях. Может быть хорошо в отношениях…» И продолжай.

– Может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо в отношениях…

– Нет‑нет, не верти головой и медленнее.

– Может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо в отношениях…

– Только влево и вправо. Не смотри вверх или вниз, только вправо‑влево, и медленнее.

– Может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо, может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо в отношениях…

– Молодец. Глазами работаем.

– Может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо, может быть хорошо в отношениях, может быть хорошо в отношениях…

– Молодец. Достаточно. Вдох и выдох.

– Ух, Катяяя…

– Глазами работаем. Две сигнальные системы: симпатика отвечает за возбуждение, парасимпатика – за торможение. И когда мы отрабатываем глазами движения, мы смотрим, насколько у нас две системы вообще скоординированы. Бывает такое, что человек начинает работать глазами и зависает – это значит, что какой‑то когнитивный диссонанс присутствует. То есть нам нужно наладить этот когнитивный диссонанс.

Ты говоришь, что не бывает в отношениях хорошо. У кого в отношениях было плохо? У мамы и…

– И папы, да.

– Правильно. И если ты говоришь, что было плохо в отношениях у мамы и папы, то ты находишься сейчас в позиции кого?

– В позиции ребёнка.

– Алёночка, там, где мы идём в ребёнка, у нас всегда регрессия. То есть это состояние регрессивное, связано с травмой: выходит ребёнок – значит, выходит травма. И когда мы говорим «мама и папа», и не говорим о них «муж‑жена», мы что?..

– Запуталась, Кать.

– Смотри, Алён: вот в отношениях у мамы и папы не было хорошо. Но это же не значит, что у других людей плохо? Было конкретно плохо где?

– Мне. В моей семье.

– Да. Но это не значит, что во всех семьях было плохо. Это значит, что у меня был такого рода опыт, но не у всех. Так?

– Да. Мой опыт, да, Кать, это исключительно мой опыт.

– Да‑да. Мой опыт. Но это не значит, что опыт не может быть абсолютно другим, иным.

– Да, может быть другим.

– Алёночка, внимательно. Пока родители строили свою картину мира, я…

– Я была маленькая.

– Алёночка, ты не несла ответственность. Ребёнок лишён права выбора, и он является заложником той родовой системы, в которую пришёл. Ребёнок не в состоянии что‑то изменить. Ты сейчас уже давно не ребёнок, и то, как ты будешь строить своё «хорошо» или «плохо», зависит только от тебя. И то, как ты хочешь сделать, тоже зависит только от тебя.

И вот та история шестилетней давности – это про то, что в отношениях может быть плохо. И не видишь ли ты повторяющейся истории в детско‑родительских отношениях?

– Именно.

– Потому что, когда мы заходим в отношения, а в конкретной ситуации это так, с установкой «не может быть хорошо», это значит, что припрятана ядерная установка. И когда я говорю, что между мамой и папой не может быть хорошо, я захожу в отношения как взрослая женщина?

– Нет.

– Правильно. Ты же не говоришь, что между мужем и женой не может быть хорошо…

– Ой‑ой‑ой… Катяяя…

– Да. Дыши, Алёночка. И если я захожу в отношения с позиции ребёнка, то я допускаю, чтобы ко мне относились, как мама и папа. И если я захожу в отношения, и мои границы нарушали родители, то я позволяю это делать своему партнёру: не брать ответственность, где‑то как‑то со мной поступать. Я же видела только такую норму отношений и приняла её нормой. А значит, между мной и моим партнёром будет плохо, потому что именно так мне нормально.

Мы же не можем доиграть травму в хороших отношениях, в доверительной близости. Нет, нам подавай наше, родное, базу, привычку: плохо, но я как рыба в воде в своём плохо. И если убрать плохо, то что с рыбкой происходит?

– Она в шоке.

– Алёна, она задыхается. Задача – отстраивать свои границы. Своими ручками. Что такое моё хорошо вообще? Что такое хорошо в отношениях вообще?

Когда мы говорим про эдипальный комплекс, помнишь, мы продолжаем с Эдипом работать. И страшнее места на планете нет, чем мужской Эдип. Женский Эдип не такой страшный, потому что мы же ищем мужчину. Если мы говорим об Электре, она же ищет кого? Мужчину как папу. Фактически это инцестуозные отношения. А это отношения с кем?

– Мама, папа.

– Да, Алёночка. С родственниками первого порядка: мама, папа, брат, сестра. У тебя есть ещё брат, и брат старший, и тут тоже надо смотреть, что происходит. Женщина, которая в Электре, ищет же папу. Не просто папу задача найти, а мужчину лучше, чем папа. И эта история, где мы ищем долго мужчину лучше, чем папа, – она неразрешима.

Ведь искать что‑то лучшее для себя – это про эволюцию, это же про рост. Другое дело, что можно залипнуть в этом перфекционизме и слишком требовательно относиться к мужчине.

– И начать разрушать, да?

– Да, Алён, включить разрушение. То есть говорить, что я ок, а ты не ок. Вот она, эта нарциссическая травма: ты для меня недостаточно хорош, ты не так сидишь, пердишь и вообще дышишь. То есть я ок, а ты не ок.

Но для женщины искать мужчину лучше, чем папа, – это про эволюцию и рост. И когда женщина приходит в терапию с комплексом Электры, у терапевта есть время для того, чтобы посмотреть, какие качества папы она идеализирует. Чтобы с неё эти очечки её розовые снять. Чтобы она увидела, что папа – не идеальный мужчина. Что идеальное равно нереальное. И что для неё он был каким‑то папой, а для своей жены и её матери – каким‑то мужчиной, и каким именно, она, возможно, совсем и не подозревает.

Электра – это про прокачать…

– Кать, подожди, подожди. Стой. Сейчас что‑то скажу, должна сказать…

Мы недавно, когда у Славика были… Я должна рассказать тебе этот ужас. Я про то, что, короче, глаза у него очень похожи на папины. Один в один: голубые и какие‑то бездонные – папины глаза и настолько красивые. И я, блин, короче, один раз, представляешь, секс, и я поймала себя на мысли: «Бл*дь, какие красивые глаза», и поймала следующую мысль: «Папины». Ужас… И ты сейчас говоришь про инцест… Ужас… и я только поняла… Как же тут…

*Я заметалась.*

– Тут надо сейчас требовательность убрать…

– Алёна, на меня посмотри. Это твоя вытесненная проекция.

– Кать, я думаю: не выхожу я сейчас замуж, понимаешь, потому что какую‑то фигню обострила? Или всё хорошо наоборот? Я не могу разобраться сама.

– Дыши, Алёночка.

– Дышу.

– Всё в порядке. Ты выходишь замуж за другого человека, он не папа. Но ты на него вешаешь что?

– Заботы, дела, да? Или что?

– Алёна, проекции.

– Ага, поняла.

– В голове у тебя бессознательно сидит папа, и ты всё, что у тебя внутри, вытесняешь куда?

– Во внешний мир?

– Да. Это называется проекция. Ты нашла идеальную болванку, на которую можешь записать свой конфликт и крутить, и крутить, и вертеть его, как тебе хочется, до бесконечности. Проецировать и проецировать.

Парень‑то здесь совсем ни при чём. Его можно просто отставить в сторону, чтобы он там спокойно стоял. А вопрос: что у меня там внутри с самой собой происходит? Какой у меня там внутренний конфликт не разрешён?

А внутренний конфликт – это наш эдипальный комплекс, который шарашит в разные стороны. Внутренние конфликты мы вытесняем на внешние объекты. Если все гондоны и обосрались, то пора проверить свой подгузник. Понимаешь?

– Да, Кать.

– Если сильно и долго воняет вокруг, возможно, это от тебя. Твой партнёр нормально ходит, спокойно дышит. А вот что с самой тобой происходит – вот это вопрос.

– Да уж.

– Внешний мир, внешние объекты – это отражение моего…

– Внутреннего.

– Да, Алёночка. И в зависимости от того, что там у меня в моей внутрянке происходит, то я и проецирую во внешний мир. Так я и живу, такие и объекты вокруг меня. Так я позволяю к себе относиться, потому что считаю, что для меня это норма. Так я и людей выбираю для взаимодействия.

Если я себя считаю культурным человеком, который развивается, образовывается, растёт, я же не буду ходить по своему городу в ночи и искать, с кем в дёсна жахаться, правильно? Я же не буду себе приключений на жопку искать?

– Нет, не буду.

– Конечно, не буду. Я же буду для себя тщательно выбирать окружение, правильно? Потому что я каждый день себя развиваю и понимаю, что не имею права быть жертвой и не опущусь до уровня быдла. Потому что спускаться с горки – быстро, а вот подняться на горку требует определённых усилий. И я ценю те усилия, которые уже приложила, и не собираюсь их обесценивать. Иду только куда?

– Тут я, Кать. Вперёд и только вперёд.

– И если я позволяю себе окружение слабое, то это что?

– Моё отношение ко мне.

– Да. То, как я чувствую себя о себе, и призываю себе подобных – чтобы разделить кусок хлеба, раскинуть дорожку и решить больше никуда не идти. Вот всем дружно срать в штаны, и все срут себе в штаны и радуются.

И если я сейчас мечусь туда‑сюда: замуж – не замуж, то это значит, что у меня есть конфликт, и он не разрешён.

Да, девочки ищут похожего на папу. Женщина, когда она взрослеет…

– Кать, я тебя не слышу, еще раз повтори, пожалуйста.

– Он может быть похож на отца, а может быть не похож на отца. Это девочка понимает, что он должен быть похож на отца, а женщина – что может быть похож, а может и нет. Но он должен быть лучше, чем отец. Чем он лучше? Да тем, что он понимает, и я понимаю, что никто из нас не позволит быть той дичи, которая происходила в детско‑родительских отношениях тогда, когда ты ещё была маленькой Алёнушкой. Поняла?

– Да.

– Я строю отношения таким образом, что ко мне подобного рода отношения просто никак не могут прийти. Недопустимо. Всё. То есть я смотрю, что же за качели качаются в моих детско‑родительских, что там родители делали между собой, что в моей жизни ни при каких обстоятельствах недопустимо.

Я не просто сижу и переживаю: «А вдруг у меня это будет, а вдруг…» Нет. Я – тварь дрожащая или я право имеющая? Это же тоже выбор – жить в неврозе и думать: «А вдруг, а вдруг…»

– Внутри какой‑то конфликт.

– Да, Алёночка. И теперь, видя это, ты из детско‑родительских выходишь в себя взрослую, где есть что?

– Право?

– Ответственность, Алёночка. Ты не просто присутствуешь в том, что есть, ты строишь, как тебе хотелось бы. Потому что ты выбираешь проактивность, не реактивность, где ты зависишь от обстоятельств, а проактивность – это там, где ты эти обстоятельства создаёшь…

– Своими ручками.

– Да, своими ручками. Ты находишься в позиции взрослого человека, где ты понимаешь: со мной это недопустимо. И если что – где случилось, там и закончилось. Всё.

Ты взрослая и можешь выбирать, да, ответственно, в сторону себя, и останавливать всё, что тебя разрушает. Дальше ходу просто не даёшь. И вот для этого мы здесь и находимся – чтобы ещё раз себе сказать: вот тогда, ещё в тех отношениях, в прошлых, когда ты 6 лет просидела и проревела, сливая ресурс, вот тогда, когда первый раз размах качели был, и тебя на*уй с ног снесло, а ты вроде бы ровно стояла и никому зла не желала, и тут на тебе… Вот тогда, ещё 6 лет назад, когда это началось, можно было всё это и закончить.

– Гнать и поленом пере**ашить горящим, чтобы вообще не повадно больше было. Самым жёстким образом.

– Алёночка, да. Я не позволю себе регрессировать в травму. Я не позволю себе не верить в себя. Я себе не позволю вот эту слабину, как мама позволяла собой пользоваться и нарушать свои личные границы. Потому что прежде всего это чувство собственного достоинства. И хоть тебе ягуар подарят, хоть тебе бриллианты будут сыпать на голову – это зависит не от денег. Это зависит от внутреннего состояния, и купить его нельзя.

Потому что, когда у нас есть внутренний нерешённый конфликт, у нас всегда будет что?

– Болталка… – *я покачала рукой и показала волны.*

– Болталка. А у нас должно быть чётко и ровно, и чтобы когда болтало – всё равно чётко и ровно. Терпеть, как об тебя вытирают ноги, – не за х*ёвую готовку, не за сваренный борщ и не за подаренную сумку.

Потому что, если об меня вытирают ноги здесь и сейчас, сколько бы денег у меня ни было, мне бьют в мою самооценку. А там, где мне бьют в мою самооценку, я перестаю в себя верить. А там, где я перестаю в себя верить, я себе перестаю доверять. Я перестаю доверять своим ощущениям, я перестаю доверять своим силам, я перестаю верить в то, что у меня вообще может что‑то получиться.

То есть ну как вообще можно меня было кинуть? Вот ты сама подумай, как можно меня кинуть? Это вообще что за?.. Как можно вообще меня использовать?

Но это задача‑то. Женщина же для мужчины – она либо враг, либо игрушка. Ну вот он с тобой играл‑играл. А потом, когда ты ему говорила, да, после того, как вот эти границы были пропущены, когда ты ему говорила своё «фа», ты для него становилась из игрушки во врага.

– Слушай, Кать, а «либо враг, либо игрушка» – а как всё‑таки, ну, сбалансироваться‑то в этом? Ну, если вот полное осознание, что женщина для мужчины либо враг, либо игрушка.

– Смотри, Алёночка. Качель, когда идёт, – для женщины недопустимо ни под каким видом к мужчине чувствовать любовь и ненависть. Любовь и ненависть.

– У женщины недопустимо чувствовать одновременно к мужчине, да?

– Не одновременно, Алёночка. Не одновременно – хоть попеременно. Нельзя уходить в любовь. Вот это…

*Катя начала показывать знакомые мне гримасы, когда я сама говорила о невероятно божественной любви и, конечно, «навсегда», и продолжила:*

– Вот это – вот нельзя. Нельзя. И ненависть.

*И тут она начала кричать и строить такие неприятные рожи, и я вдруг увидела, как меня видели те мужчины, с которыми я «качалась»:*

– «Ненавижу, сука! Ненавижу тебя, чтоб ты сдох! Я ненавижу! Я тебя ненавижу, сука, я тебя…»

– Нет. Недопустимо, Алёна – любовь и ненависть. Потому что два эти чувства являются психозом. Это одни из проблем эдипального комплекса. Потому что женщина не может пройти Эдип из‑за того, что она падает периодически в психотические моменты.

– Слушай, Кать, а вот если правильно понимаю: если есть любовь – соответственно, есть ненависть, если есть очарование – есть разочарование. Соответственно, какие там ещё чувства можно испытывать? Как вот это ровное состояние к нему испытывать? Из чувства себя полноценно, и всё.

– Смотри, Алёна…

– И вот человек для роста… То есть любовь – это спокойный рост?

– Да. Да, Алёна. Ровненько. Любовь – это спокойный рост.

– Ну вот так мне хотя бы понятно. Когда ты меня спросишь, что такое любовь – я не понимаю. Мужчина… Я не понимаю.

– Алёночка, квакает тут ужасно, квакает. Может, я тебе на другой канал попробую позвонить? Или давай сейчас здесь тебе перезвоню.

– Давай, Кать.

– Сейчас тебе перезвоню. Давай.

*Характерный звук оборвавшейся связи. И сразу звонок, и я поспешно отвечаю.*

– Так.

– О, вообще отлично. – *Катя довольно разлила уголки губ по лицу и только готова была победно продолжить, как я её перебила:*

– Подожди… – *но Катя меня не слышала и продолжала:*

– Женщина, если мы берём…

– Не, Кать, подожди.

*Я ей стала показывать руками, что не слышу, и губами рисовать: «звук, звук…»*

– Катяяяя, какой‑то шум, шумы рядом.

– Сейчас, подожди.

– Музыка.

– Подожди.

– Музыка какая‑то играет.

– Подожди.

*Но как бы она меня ни останавливала, я продолжала:*

– У меня вообще песня какая‑то идёт.

– Сейчас. Стоп. Жди.

– Хорошо. Если что, давай я перезвоню тебе, может, это поможет.

– Так. Так. Сейчас, подожди, подожди. Так. Всё ли хорошо слышно? Скажи что‑нибудь. Я тебя отлично… Я тебя прекрасно слышу. Ты меня слышишь?

– Нет, Кать, тихо очень, очень тихо. А у тебя на том телефоне сюда нельзя позвонить, ты сказала? Мы просто созваниваемся – всегда одно и то же проходим. И я, блин, запомнила, что на том телефоне, когда ты звонишь, у нас качество звука не совпадает. А вот пять минут назад телефон другой какой‑то был, а там у нас с тобой совпадало.

– Давай сейчас с того перезвоню, я его просто на зарядку поставила.

– А, поняла тебя.

– Сейчас, Алён. Жди.

*И снова тот самый звук оборвавшейся связи. Я теребила в руках попавшиеся под руку предметы на рабочем столе, поправила тетради, какие‑то разбросанные листы, и вот – звонок, и я поспешно отвечаю.*

– Алёночка, как слышно меня?

– О, вот. Хорошо слышу.

– Отлично. На чём мы остановились?..

– Баланс. Между хорошо и плохо… Любовь…

– Любого мужчину, которого бы мы ни выбрали, для него любая женщина будет либо игрушкой, либо врагом. Периодически это должна быть невероятно зрелая личность. От возраста это не зависит. Любая незрелая психика будет тебе транслировать свои претензии. Потому что Эдип – это взросление. То есть пройти Эдип – это повзрослеть: что у женщины, что у мужчины. Отсюда такое количество друг к другу предъявляемых требований.

– А если не предъявлять? – неожиданно для себя выпалила я. – Если просто включить честную заботу по отношению к себе, и, соответственно, в моё поле попадает человек, о котором я тоже забочусь, если у меня здоровая забота о себе. Так же?

– Стоп, Алёночка. Стоп. Вас там сколько – в отношениях?

– Двое.

– Да. Двое. А я несу ответственность только…

– За себя.

– Всё, – протянула Катя, разводя руки в стороны. – Вот так. Я несу ответственность только за чувства, мысли и действия чьи?

– Свои.

– Да, Алёночка. Да. И какие были у него детско‑родительские отношения – ты не знаешь. И какой был у него болевой опыт – ты, наверняка, с уверенностью в 100%…

– Не могу сказать.

– Да, не можешь. И какие у него будут проекции… Вот у тебя же твои проекции шарашат, правильно? Конфликты‑то всё равно будут подниматься, это нормально.

– Да.

– И какие у тебя будут шарашить проекции в этих конфликтах, ты и сама тоже сказать не можешь с уверенностью на 100%, потому что это флешбеки всех твоих детско‑родительских отношений. В терапии ты начинаешь видеть всех этих мерзких своих тварей, которые только и ждали, когда можно выйти в свет и показать себя. Но психика их просто вытесняет.

У меня был случай: девушка пришла на сеанс и не могла вспомнить, что на первую консультацию ко мне, так же, как ты, онлайн пришла, и на голове у неё было намотано полотенце, а на теле – даже не халат, а тоже полотенце. И когда я ей об этом сказала через несколько месяцев работы, она не могла вспомнить. Психика просто вытеснила.

В терапии мы берём и из бессознательного вытаскиваем расщепление в осознанное, чтобы…

– Соединить расщепление?

– Чтобы вернуть контакт…

– С собой.

– Да, Алёночка.

– Видеть. Видеть, понимаешь, будто нереально.

– Целое. Целое, целое, целое видеть. Не вот это одно видеть – половину в бессознательном, а из бессознательного вытащить, увидеть…

– О**еть и пойти спать.

– Да, и это тоже. А потом – проработать и соединить в одно целое. И свет, и тень – и это всё вместе одно единое целое.

Вот как нарциссическая травма: я что‑то умею, что‑то не умею, и вот это вот «что‑то нечто средненькое» – вот такое и есть кто?

– Я?

– Да, я. А не то, что я – то рыцарь в ярких доспехах, то кусок…

– Говна.

– Вот оно, целенькое.

Что такое парадигма? Пара… Парадигма – это безумная идея, которая расщепляет мир на две части.

– Которую ещё надо соединить в себе.

– Конечно, Алёночка. В себе.

– То есть я – одна сплошная парадигма. За**ись, Катя. Что, сразу не могла сказать?

– Ну всё. Ну всё.

– Не тратя на это… Сколько я тебя знаю, 4–5, сколько лет жизни? Так же бы давно мне и сказала: «Привет, расщепленная х*йня», возможно, я бы тебя поняла ещё тогда…

– Смотри, Алён. Наша задача. Вот ты идёшь, например, и видишь: у тебя висит фигура. И ты видишь вот такой вот круг. Круг. И ты такая: «Да, это круг. Круг». А я тебя беру за руку и говорю: «А пойдём обойдём».

Ты начинаешь вот этот круг, который ты видела в анфас, обходить как‑то, а сбоку он – параллелепипед. Понимаешь? А ты его с этой стороны видишь как круг, а я говорю: «А пойдём обойдём», и мы начинаем вот так – боком‑боком идти, а ты смотришь, а он – параллелепипед с другой стороны.

Вот наша задача – видеть и круг, и параллелепипед. Наша задача – увидеть, а значит – отстраниться и увидеть вот эту фигуру в целом. Увидеть, что она не просто круг, а у неё есть объём.

– Угу.

– Это визуальная иллюзия: когда ты смотришь спереди – круг, потом ты переворачиваешь, а там ещё и другая фигура может быть. Так вот, парадигма – это безумная идея, которая расщепляет мир на две части. То есть наша задача – увидеть объем со всех сторон. Понять, что здесь не только чёрное и белое, не только круг, но ещё и параллелепипед. И наша задача в терапии – это брать тайм‑аут и отстраняться от текущей ситуации, чтобы видеть вот этот объём и понимать, что в каких‑то моментах мы что‑то разделяем.

*И в этот момент я впервые ясно увидела: да, я – одна сплошная парадигма. Но если её видно целиком, значит, с ней уже можно что‑то делать.*

– Слушай, Кать, у меня вот сейчас как раз… Подожди секундочку. У меня сейчас как раз‑таки такая ситуация, когда я хочу поговорить со Славой о том, что у меня время, с момента как я с ним познакомилась, занято разбором своих состояний: что происходит, что я чувствую, и это меня пока забрало. И я понимаю, что все остальные сферы моей жизни не должны хромать.

Я Славе сказала: обесценивать я всё это не позволю. Это мои вложения, я их обожаю. И в данный момент у меня есть такое ощущение, как будто я готова ему сейчас сказать… Ну то есть мы каждый день вместе, он с другого города ездит каждый день ко мне. А мне не надо.

Ну и я, понимаешь, выпала отовсюду: ни уроки не записывала, ни то, ни сё. Короче, ничего – я просто выпала. Я понимаю, что у меня теперь появился он – это хорошо, я понимаю, но надо перейти из этого состояния потихонечку в состояние, где я продолжаю работать. Но я понимаю, что оттолкну его…

– Зачем, Алён?

– Да, надо мне это всё сбалансировать и поговорить с ним о том, что мне нужно дать… Ну, то есть ему сейчас есть что делать. И скажи, Кать, насколько правильно будет попросить неделю, например, чтобы он по возможности больше уделил время своей работе и своим делам и дал мне возможность все дела вести дальше, да. Можно ли так сказать? Возможно, я где‑то с новым включением пересмотрю свои проекты. Насколько это не обидно?

Ну а чего тут обижаться, бл*дь? Это моё время! Я его распределять хочу. Я понимаю, что у меня тут начала быть недостаточность. Ну я и с ним хочу быть…

– Алёна. Ты должна сама выстраивать комфортное для себя с человеком взаимодействие. Нормально сказать: «У меня накопилось много дел. Давай увидимся в воскресенье, сейчас мне нужно решить то‑то и то‑то». Потому что что? Ты не должна вылетать из твоего собственного равновесия.

– Да, я поняла, но, возможно, я опять хочу куда‑то сбежать.

– Алёночка. У тебя должны быть твои финансовые доходы. У тебя должны быть твои дела. Это абсолютно нормально. Смотри, есть…

– Я хочу сбежать, и я ему об этом сказала буквально вчера. Что у меня есть такое ощущение: типа до свадьбы бы дойти. И делюсь, что у меня есть это ощущение, что я неустойчива и могу до ЗАГСа просто не до…

– Алёна.

– Подожди секунду, Кать. И… Сейчас забыла. Ладно, скажу, как вспомню.

– Алёна, тревожно‑избегающий тип привязанности. Тревожник избегает всех привязанностей.

– А! Я вспомнила! Покушение на моё время! Вот это хочу сказать… На моё время!

Я не могу в своём времени сейчас сбалансировать так, чтобы колесо баланса ехало не вот так… – и тут я стала показывать, как колесо наматывает грязь и забирает лужа, но если выехало одним колесом, то второе залипло в соседней, ещё большей луже, снесло весь грузовик. – Не как у меня сейчас, через жопу стало, а сбалансировано.

Соответственно, мне нужно сейчас как‑то… по ночам не работать, а доход я делаю в основном ночью. Я понимаю, что это уже… Тут у меня 150 тысяч, а если днём работать только, то сразу чек в 2,5 раза ниже будет – 60 тысяч.

– Хорошо, а что ты будешь делать, когда дети придут?

– Вот. И я думаю, как это всё теперь сбалансировать? Я думаю… Я вообще хочу сидеть на берегу озера и писать книгу. И чтобы школа моя работала…

– Алёночка, мы хотим идеализировать. Сейчас: «Я хочу сидеть на берегу озера, курить бамбук, и чтобы оно как‑то всё само…»

– Не‑не‑не. Кать, я хочу прийти. Я хочу прийти. Подожди. Я хочу прийти к тому… Я понимаю, что мне на это нужен год. То есть я себе выделяю время – год, где я записываю уроки. И я ему этот год даю на развитие. Мы договорились, что он купит дом у озера через год, и он сказал сам это, не я: «Хорошо. Тебе нужен год – на год».

Но и мне нужен этот год. Я до встречи с тобой начала выстраивать проект, и я не готова сейчас так глупо распределить время и похерить всё сама. Потому что я хотела дом у озера еще до встречи с ним, и я иду к своей мечте.

А что будет, если он скажет: «Не получилось», – а я время на гульки‑мульки с ним отдала, когда нужно было собрать себя в кучу и сделать дела. Но каждый день тоже хочется видеть друг друга, и период сладкий сейчас идёт, мы только как несколько недель познакомились, и так всё резко закрутилось между нами… И тут же замужество… А я сомневаюсь…

Мне нужно сделать за этот год школу. Мне нужно запустить хотя бы одну франшизу. И школа – это вообще бесконечно забирающий процесс: записать уроки, монтировать… Словом, мне на это нужно время. Плюс мне нужно все мои дела продолжать обеспечивать, а это достаточно дорого. И жить же как‑то, а я привыкла уже хорошо жить и… я на него всё это не перекладываю.

Дом массажа должен работать. Мне просто нужно перестроить эту систему. И мне нужно подышать и подумать, как это всё делать. У меня много непониманий. Я ходила и думала: как, как, как, как.

Ему всё это проговорить я не могу, потому что это моё сосредоточение, это мои дела. При чём тут он? Нах*й ему всё это надо, Кать? Как я, бл*дь, всё строю, делаю, как оплачиваю. Откуда вообще такие деньги, когда я целыми днями с ним?

Он говорит: «Обращайся ко мне, рассказывай», а я не понимаю хоть с чего начать. У него самого так себе дела… Короче, что‑то я запуталась… Какое замужество, блин!!! Зачем к нему конкретно обратиться? Я не понимаю. То есть у меня не выстроена конкретная просьба: «Помоги мне, дай мне денег».

– Оставь кххххх…

– Что, Кать? Я не услышала, повтори.

– Оставь его в покое. Подожди. Дыши. Еще раз. Дыши, Алёночка. Дыши глубоко.

– Кать, то есть я всё правильно чувствую? Я не должна перекладывать ответственность ни за что? Это не папа, это отдельная личность. Я дальше просто продолжаю делать свои дела. Но я не могу! Я допоздна работала. Мне тогда будет не хватать денег!

– Дыши, дыши. Алёна. Водички выпей.

*Я спешно сделала глоток воды.*

– Алёночка, что ты сейчас чувствуешь?

– Кать, я чувствую, что я начинаю не справляться, потому что я добавила в свою жизнь ту сферу, которая требует времени.

– Кххх… Не то, что ты думаешь, не то, что ты делаешь.

– Я готова отказаться, представляешь. Разочарована в себе.

– Не то, что ты делаешь, не то, что ты думаешь, не то, как ты реагируешь. Что ты чувствуешь?

– Разочарование, – и я заплакала.

– В чём ты чувствуешь, дорогая моя?

– Что я готова отказаться пробовать сферу семейную сделать так, как я хочу. Я готова оставить как есть и готова остаться одна, только потому что мне это комфортно. Потому что мне кажется, что я не знаю, как выделить на нас с ним время и как это всё сейчас сбалансировать.

Не вижу шагов своих лично: только либо бросить своё дело и непонятно на что существовать, или бросить его и жить как жила. То есть человек в мою жизнь добавился, и я же сама звала в свою жизнь мужа: вот он, на. А теперь мне вдруг показалось, что раз он добавился, значит, он должен решить мою историю, закрыть вопросы, облегчить мне жизнь… А это детско‑родительские.

Я поняла, что выпала на этой неделе. Я вижу правду. Иллюзия ушла, а презерватив натянуть ещё хочется. Ну, в смысле…

– И ты разочарована.

– Я почувствовала, что я… – слёзы снова пришли волной.

– Алёночка, ты не одна.

– Я не справляюсь. Я не справлюсь и сбегу.

– Ты справишься, ты справишься. Дыши, моя хорошая.

– А если я забеременею?! Мы сейчас вообще в эту историю идём. Я уже сдаю анализы. Катя! Как вообще быть? Всё это соединить?

– Алёночка, дыши. Алёночка, делай глубокий вдох. Пожалуйста, дорогая. Успокаивайся…

– Я о нём ничего не знаю. Я выхожу замуж за человека, о котором я почти ничего не знаю.

– Это спешка. Это спешка. Посмотри, какая спешка происходит у тебя в словах. Посмотри, как тебя выносит. Не спеши. Не спеши, пожалуйста. Ты очень сильно разгоняешься. И когда я у тебя спрашиваю, что ты чувствуешь, у тебя поднимается волна – и просто разочарование. У тебя сейчас шарашит тревога.

– Тревога, да. У меня сейчас тревога.

– Давай возвращаться в реальность. Потому что, когда я у тебя спрашиваю, что ты чувствуешь, ты мне говоришь: «Я делаю это, вот это, вот это, вот это, вот это… блллллллл…» Прям всё.

– Тревога, да. Сильная тревога.

– Не спеши, не спеши, не спеши. Дыши, дыши. Тревога поднимается прямо сейчас, на сессии. И ты от этой тревоги бежишь разговором. И разговором бежишь так, что тебя прямо выносит. А я тебя обратно…

– Да, мне кажется, что мне станет легче, и я пойму что‑то, раз проговорю. Я успокаиваюсь, да, я слышу тебя, Кать.

– Ну всё, всё. Дыши. Смотри, ты чувствуешь разочарование. Что у нас такое разочарование?

– Очарование.

– Разочарование – это когда я видела вот этот стакан фиолетово‑красным, а потом присмотрелась, а он стеклянный, прозрачный, и оказывается, он вот такой…

– Какой есть, да.

– Да, Алёночка. И я возвращаюсь куда?

– В реальность.

– В реальность. Всё, дышим. Наша задача быть где?

– В ровном состоянии.

– Вот тут вот я молодец, а вот тут вот я кусок говна… А наша задача быть где‑то в среднем. Где‑то прикасаясь с реальной реальностью.

Что такое разочарование? Разочарование – это реакция. Реакция. Твоя внутренняя реакция несоответствия и разбитые ожидания. То есть ты себе придумала, какая ты вандер‑вуман: идеальная, совсем справляющаяся, железная, ох*ительная, везде успевающая, не жрущая тазиками, не спящая ночами и лишний раз не срущая, и одновременно могущественная, невероятная, сильная женщина, которая по щелчку пальцев прилетела, тут разрулила, и тут разрулила, а тут заработала, а тут решила.

И всё это за один день. Да что там, за год вообще всё раскидала… всё раскидала, бл*дь, «я всё могу, я тут всё».

И тут ты сталкиваешься с тем, что ресурсы конечны. Что где‑то что‑то умею, что‑то не умею. Где‑то чему‑то приходится учиться. Где‑то на это нужно время. И тут ты вот эту вот вондер‑вуман, эту чудо-женщину натянула на реальность, долгое время находилась в иллюзии, и тут иллюзия лопнула, и ты сталкиваешься с реальностью. Ну и что происходит? Разочарование.

То есть оказывается, я не совсем справляюсь, оказывается, я могу не всё успевать. Оказывается, я живой человек. Живой человек, а не вондер‑вуман. И оказывается, что у меня не всё получается с первого, а может быть, даже со второго или с третьего раза. У меня недостаточно времени, я устаю, и иногда я чувствую, как мне от этого плохо.

И у меня разочарование: кхххххххх… «Какого‑то х*я это ты, бл*дь, не успеваешь? А ну‑ка, бл*дь, соберись, тряпка!» И ещё себя дальше, и ещё себя дальше, и ещё себя дальше. А потом упала и уехала в депрессию, и лежала, плакала неделю…

Вот она, нарциссическая травма. Это когда мы не видим свою человеческую живую природу, что мы с чем‑то можем не справляться, что мы в чём‑то не идеальны.

И это нормально, потому что разочарование – это наконец‑таки, когда мы возвращаемся в…

– В реальность, Кать.

– А когда мы реально начинаем себя видеть и оценивать свои возможности, в этот момент мы взрослеем. Мы взрослеем, когда видим, что есть вот это и есть вот это, – Катя подняла попеременно обе руки, обращая ладони вверх, будто что‑то в них держала, – получается вот это средненькое.

Я разочарована в себе, конечно. Хочется же себя идеализировать.

– Да, хочется.

– Я рыцарь в золотых доспехах…

– Я же с самого начала отношу себя к людям, которые не ноют, а идут и что‑то делают со своей жизнью, и это сразу в разы круче или близко к идеальному для меня. Я же с самого начала могу, прям с детства. Сколько себя помню. Я в шесть лет печку топила и корову уже умела доить, ну пасла стадо уже точно. Ну и… а чё, бл*дь, не продолжать? Я же вижу результаты. Дальше буду своё «могу».

– А чё разочаровываться?

– Надо облегчить как‑то мысль о франшизе, о том, что это что‑то большое…

– Тормози, Алёночка. Пожалуйста.

– И не думать обо всём с осложнением, вообще как‑то облегчить все свои идеи. Нужно облегчить ожидания…

– Алёночка, облегчить ожидания нужно от кого?

– От себя.

– Вот оно. Бери ношу себе, чтобы не падать при ходьбе. Если у нас есть торт, мы не заглатываем его, разрывая себе еб*льник. Мы берём и начинаем его что?

– Членить.

– И по кускам.

– Угу.

– И по кускам. И по кускам. Тебя разносит, потому что нет у тебя чёткой структуры. Вот возьми торт и пропиши себе годовой план, как ты его будешь съедать.

– Угу.

– И потихонечку пей с ним чай, кофе, компот, водку, из него делай суши, суп вари, пасту из него делай, что хочешь, извращайся на свой вкус и лад. И поедай по чуть‑чуть, по чуть‑чуть, по чуть‑чуть. Потому что ты себе поставила огромную задачу, и она тебя очень сильно пугает.

– Поняла.

– А когда ты видишь, что ты можешь ее съесть: вот тут чуть‑чуть кусочек, вот тут чуть‑чуть кусочек, вот тут чуть‑чуть кусочек – ты так постепенно‑постепенно по кусочку его целиком оприходуешь. Ты берёшь большую картину, но тебе нужно научиться дробить.

И вот ты говоришь: «Я боюсь отказаться пробовать…» Конечно, когда ты себе ставишь цель целиком его проглотить, а он у тебя не впихивается, и ты его глотаешь, глотаешь, а он не лезет. И ты такая: «Да не, я не справлюсь. Не могу, я говно. Я говно, потому что целиком не проглатывается».

Нет, ты не говно, потому что целиком не проглатывается. Это просто неправильно отстроена вот эта вот история, как ты его можешь съесть, и всё. А то, что ты пробовать отказываешься… Да не надо отказываться. Надо просто попробовать съедать медленно – и всё.

Помнишь, я тебе говорила на прошлой сессии: стоит мужик в лесу и пилит дерево. Взмок весь, вспотел. Иду мимо я и говорю ему: «Уважаемый, я вижу, вы очень устали. Вы очень вспотели, вы, наверное, сильно за*бались?» Он такой: «Да».

Я говорю: «А может быть, вы сейчас прервётесь на час – на полтора и пилу заточите? А если заточите, то вы сейчас это дерево спилите не через 4 часа ещё вот этой вот анонизма‑дрочки, а буквально за час».

А он мне отвечает: «Иди отсюда, дура. Мне пилить ещё до заката. Точить пилу некогда».

– Выносит меня. Слушаю тебя, Кать, и вижу, как мне неудобно в кресле сейчас: всё мешает… То нравится, то не нравится. Ищу…

– Нормально, Алён. То есть задача что? Не пилить тупой пилой, а вовремя останавливаться, чтобы затачивать. Правильно?

– Так, я сейчас готова со Славой поговорить о том, что есть слон, которого я не осознаю. Дом массажа, школа массажа… Да, в каждом городе по дому массажа и по школе массажа. Вот именно такой, какой я уже построила, с такими ступеньками, с такими фонариками везде… франшизу…

– Подожди, сейчас: вот это всё работает…

– Я не знаю, что это. Цель есть. Мне надо как‑то это всё успокоить. Я и он? Я и я? Успокоиться… Что?

– Алёна. Алёна. Парадигма, парадигма. Парадигма – это безумная идея, которая делит мир на две части. Ты уже себе что придумала? Что у тебя в каждом городе мира есть школа массажа.

– Пока в каждом городе России.

– Ты когда себе представляешь три миллиона семьсот восемьдесят семь школ… – Катя показала на своей голове что‑то похожее на «шоковый взрыв» и продолжила: – Что ты будешь делать, когда…

Я её перебила и по‑императорски сказала:

– Я всегда буду делать одну школу. А остальные будут работать по схеме. Мне не надо будет делать три миллиона школ.

И тут я выдохнула, так как поняла, что сказала на одном дыхании, и с выдохом пришло освобождающее осознание, что мне не надо будет действительно делать три миллиона школ, только одну. Катя продолжала что‑то говорить, но меня захватил глюк освобождения.

– Алёна. Алёна, ты меня слышишь? … Школы, которые работают по одной схеме. Потом через полгода у тебя три школы, которые в трёх городах работают по одной схеме. Потом у тебя четыре школы, которые в четырёх городах работают по одной схеме. По кускам ешь, а не пытайся проглотить три миллиона семьсот восемьдесят шесть школ, чтобы у тебя еб*льник порвался до самой вот здесь вот, – Катя протянула по лицу пальцами от уголков рта до ушей, усилив эффект слов, и продолжила: – Зачем ты себе говоришь: «У меня сейчас во всех городах должны быть по школе»?

Представь, что у тебя в руке одна ложка, и ты её спокойно кладёшь в рот. Или давишься одновременно десятью ложками: пихаешь и пихаешь, а оно никак, уже там рот порван, там трещинки, больно, устала и вымочена, и всё равно пихаешь… Ты одну сигарету куришь? Или ты берешь четыре пачки вот так вот себе пихаешь и поджигаешь? Как ты это делаешь?

– Очень неудобно, – улыбнулась я.

Катя тоже разлила улыбку, и её понимающие, и даже сострадательные глаза выдали движимый луч осознанной любви и серпом срезали любое сложившееся во мне неудобство.

– Ты меня сейчас перенастроила. Да, да, я поняла, я поняла, Кать.

– Алёночка, тебе надо «стрелять» десять из десяти – по одной. У тебя сейчас одна школа в городе, развивай её так, чтобы ты не давилась, переваривать успевала: проглотила одну – хорошо, всё. Дальше иди – две уже, хорошо, тяну две, значит две. Потом потихонечку три. Три переварила, проглотила – вот так, всё, четверть за четвертью начинаем строить.

А не так, что «я сейчас за тысячу везде сразу и умру тоже сразу». И не спеши, не спеши. Тревога сумасшедшая, потому что невероятные у тебя от себя ожидания, а должны быть реалистичные. Отсюда такая тревожность. Отсюда тебя так выносит. А когда тревожность – фокус, происходит расфокус: дробью стреляешь, лишь бы попасть куда‑то… Поэтому тебя так и шатает.

Четкий план когда есть, когда ты четко понимаешь, что тебе не нужно, а что нужно – всё. У тебя сейчас одна школа, задача – сделать две.

– Задача – сделать одну. Одну мою, и всё. Только одну, с полностью заполненными уроками. Сделать контент‑план и идти по нему. Одну. Одну довести до того, чтобы она работала стабильно. Всё. Выкинула нахер всё. Катя, спасибо. Ужас, я в себя засовывала эти три миллиона во все дыры, эти школы засовывала… Одна ещё не доведена до ума, а я действительно уже обо всех говорю.

– Одна. Одна нужна. Доведи до ума, а то мы хватаем четыре х*я и ни один не додрачиваем.

– Всё, согласна. Даю себе год спокойного делания.

– Всё. Молодец.

– Записи уроков. Развитие школы.

– Алёночка, спокойно.

– Да.

– Ровно. Без качели. Потому что там, где у тебя начинаются качели, у…

Я её снова прервала, так как мне кажется, что то, что из меня льётся, то глубокое осознание, гораздо важнее её слов.

– Я знаю, как мне это надо сделать. Мне нужно выделить утреннее время, сделать свой график, расписание. Вот сейчас самое время. Хватит об этом говорить.

Когда я встаю с рассветом, как мне нравится, что я еду с собаками, гуляю на море и бегаю – мне это нравится. Я приезжаю уже в полседьмого утра домой, я завтракаю и после, до обеда, я делаю всё, что связано со школой: монтаж, видеозаписи, контент‑план… Неважно. У меня есть время, когда я могу структурно делать дела.

Почему я не видела, что у меня есть время до обеда…? А потом я спокойненько занимаюсь: у меня уже записи дальше, люди, обычно в промежутках дня – стирка, уборка, домашние дела разные.

Я в первой половине дня могу уложить себе и рилс сделать, просто выделить два часа всегда, без исключения, на это и на всё, что связано именно со школой.

– И делай, пожалуйста, себе люфт.

– Что такое люфт?

– Себе люфт, я же рассказывала.

– Напомни, Кать, пожалуйста.

– Люфтить – это когда ты пришла на остановку, а у тебя из‑под носа ушел автобус, и ты стоишь еще 15 минут, ждёшь следующего. Ну вот так бывает: всегда приезжал в 8:15, а сегодня он не в 8:15 уехал, а в 8:10 – прямо из‑под твоего носа.

Ну человек немножечко глюкнул и побыстрее уехал, а ты пришла в 8:10, и он в 8:15 должен уезжать, а он в 8:10 прямо уехал из‑под твоего носа. То есть закладывай какой‑то промежуток на то, что ты можешь где‑то заболеть, что кто‑то может заболеть, что ты просто захочешь отдохнуть.

– Что я туплю? Почему я? Я так хочу расписание… Чего я хоть… Действительно надо всё пересмотреть. Сплю тоже как попало.

– Высыпаться. Высыпаться, Алёночка.

– Конечно, – выдохнула я из себя.

– Высыпаться. Высыпаться, заниматься спортом и нормально питаться. Первые три важности, которые тянут за собой всё. Если ты не будешь высыпаться, то ты будешь в своём дне телепаться как кусок говна, и ресурс ты просто не сможешь качественно направить. Ты становишься непродуктивная, неэффективная, нетрезвомыслящая и, как итог, выгоревшая.

Потому что, когда ты так живёшь, ты работаешь на 30% твоего КПД. А когда ты в ресурсе, ты можешь один раз жахнуть – и сразу на сто из ста.

Я тебе больше скажу: тебе не нужно постоянно что?

– Еб*шить.

– Да, дорогая. Тебе достаточно быть на 60–70% продуктивности. Потому что если мы берём сейчас тебя, то ты сегодня делаешь рывками и жёстко, 100%. Если выстрелила, то ты следующий день 100% лежишь плашмя.

И вот этими резкими рывками ты себе ушатываешь психику, здоровье, физику. Ты сто процентов дёрнула – следующий день ты…

– Точно…

– Потом ты вроде отлежалась, опять встала, сто процентов дёрнула – и снова сдулась. И получается, что ты три дня дёргала по сто процентов, а потом три дня лежала. И если мы берём семь дней, то у тебя КПД – триста процентов. И триста процентов ты потом лежала вот такая, полудохлая.

Или ты выбираешь пять дней в неделю и два выходных, работаешь по пятьдесят–шестьдесят… У тебя то на то и выйдет триста, но ты будешь славненько работать, мягенько и чувствовать себя в ресурсе. И у тебя ещё время будет оставаться. И кончаться ты вся не будешь.

А если будешь 70% эффективно – пиково, не разрывающий тебя максимум, но всё‑таки… то у тебя будет в купе 5 дней на 70%. У тебя даже на 50% будет больше эффективности, чем если ты будешь три по сто рвать, а потом вот так лежать дохляком.

Мягенько. Рывков не должно быть. Ты как чувствуешь, что ты к пику подходишь и начинаешь все дела за два‑три шага на износ себе назначать – начинай себя тормозить. Всё. Отдыхать пора. Чуть‑чуть притормаживаешь. Чуть‑чуть себе задела энергетического оставляешь, чтобы не совсем упахаться, выпахаться, а чтобы в течение пяти дней: курочка по зёрнышку, курочка по зёрнышку – у тебя больше соберется пазл, нежели ты день выстрелила, а потом ты легла.

Ты эффективней будешь, продуктивней. И когда ты делаешь эти рывки, потом и психоэмоциональные откаты жёсткие. Тебя всегда будет расшатывать.

Рывок оправдан только в одном случае, когда ты понимаешь, что или пан, или пропал: вопрос жизни и смерти. Что сейчас нужно прыгнуть и прыгнуть так, чтобы прям вообще…

А если ты сама себе эти прыжки постоянно устраиваешь, то это адреналиновые качели, дорогая, в созависимых отношениях, где ты должна постоянно страдать, потому что тебе нужна жизнь тяжёлая, хлопотная, где ты постоянно на высоком уровне тревожности.

Ты самой себе сценируешь вот эти состояния, где у тебя должен быть невероятно повышенный фон тревожности. И отношения точно так же: то ближе, то дальше, то ближе, то дальше, то ближе, то дальше. Тревога, тревога, тревога, тревога. «Не успеваю, не успеваю, не успеваю, не успеваю. Я не могу. Тревога, тревога, тревога».

Алёна, идём ровно. «Не сбегу ли я снова» – что это такое? Вот она тревога. Потому что, если я думаю «не сбегу ли я снова», у меня повышенный фон невероятной тревожности. А в этой тревожности ты можешь адекватно рассуждать?

– Нет.

– Вот.

– Я сегодня зашла и сказала, что что‑то осознаю. Целую неделю что‑то во мне изменилось, а я сама не могу разобрать. Порассуждать важно было сегодня о разном с тобой. Вижу, что сегодня, на четвёртой консультации, прям полезло разное, как лярвы приотлипают и дают задыхающемуся сделать вдох глубже, но всё равно непонятно многое…

Да, у меня что‑то такое происходит… И отношения… И запуталась…

– Так. Алёна. Давай разделим и зафиксируем на одном сейчас. Представь, мне нужно сделать какую‑то задачу чётко и ровно, а у меня при этом…

*Тут Катя развела руками, надула щёки и по‑шлюшески вывалила язык наружу и «пропердела» им, и мне кажется, что в этот момент мы смеялись не громче, чем всегда, но гораздо искреннее. Я видела, как она довольна результатом своей работы. Я была счастлива вместе с ней, но о своем.*

Мне казалось, что я уже так много всего поняла, что сейчас консультация закончится, и я пойду жить так, как ещё не жила. Что начну чувствовать так, как ещё не чувствовала: прилив сил и ощущение полного мира.

– Угу, угу, угу, – сквозь смех прокрякала я, как пьяная утка, которая, не видя своего состояния, то замирает, то идёт куда идёт – главное, чтобы идти.

– Да, Алёночка. Да. Буду ли я продуктивна? Буду ли я эффективна стратегически в таком состоянии? Смогу ли я в таком состоянии как снайпер…

– Угу, – обозначила присутствие я.

– Чётко выстрелить. Не промахнувшись, а в цель.

– В таком – не смогу.

– Не сможешь. Всё, Алён. Задача: ни любви, ни ненависти. Вот эта психоэмоциональная качель – это задел твоей продуктивности, эффективности, состояния того, где со мной вот эта вся х*йня недопустима. Это то, где вот этим мелкокалиберным поганым манипуляциям нет места.

Потому что я что? Я максимально включена куда?

– В сейчас.

– В текущий момент. Потому что, когда я в тревоге, я где‑то там: «Я то убегу, то не убегу… А будет ли или не будет… А случится или не случится…»

Хоп. Хоп. Хоп. Хоп, – Катя протанцевала руками танец, издавая звуки задорства и глупости, и продолжила: – Что там будет? Когда там будет? Когда там что? Здесь‑то где вообще у тебя? И сейчас.

Не «там и потом» или «тогда‑то и тогда‑то». А тут. Здесь и сейчас максимальный фокус. Поэтому и манипуляции‑то не отслеживаются. Поэтому и фокуса нет, и контакт с собой… Что, Алёночка?

– Разорван.

– Разорван. Потому что ты… – и тут Кате удалось взбалмошно и резко пронести панику со звуком «Ааааааааа!» – …разорваны, – добавила она спокойно. – Баланс, дорогая: я восстанавливаю контакт с собой. Я начинаю понимать, что, проглатывая вот этот миллионъярусный торт, я истощаю себя и продолжаю пилить тупой пилой.

*По телу пронёсся луч осознанности, и я пронесла голосом:*

– Я поняла: надо увидеть, что мне не нужно миллион школ, мне нужен фокус на одну. Ура. Ура. Я увидела. – Я затанцевала на своём скрипучем кресле, и оно мне в этот момент отдавало ритм. – Мне нужен фокус на ресурс…

Блин, я какую‑то бредню из разных круп сварила, отовсюду тебе кусками повыкидывала… Фигню несу просто сегодня… Фокус мне нужен.

– Фокус и контакт с собой. Алёночка, послушай: меня не болтает уже, потому что я чётко понимаю, чётко осознаю. И разочарования не будет, потому что, когда у меня есть фокус, я очень чётко прикасаюсь к чему?

– К реальности.

– К текущей психической реальности. Не к прошлым жизням, не к реинкарнациям, когда я сижу и осознаю себя енотом, а потом мне слон наступил на ногу, и поэтому теперь мне нужно отрабатывать карму рода в перевоплощении человека. Нет, – утвердила Катя. – Мне нужен принцип текущей психической реальности.

Контакт с собой есть – значит, мы разберёмся в конфликтах. Внутренних. Своих. А там, где мы решаем свои конфликты внутренние, там нам наши проекции во внешнее для отработки больше не нужны. Не нужны, потому что мы работаем не «снаружи вовнутрь», а «изнутри наружу». И всё, что у меня внутри происходит, – отражение внешнего. И когда я такая, оно и будет всё вот такое.

Когда мы стреляем из винтовки, мы же что делаем? – Тут она показала что‑то, напоминающее человека, который себя уравновесил уже по привычке перед любым деланием. – Равновесие, дорогая Алёночка. Вдох‑выдох и равновесие. Сосредоточен. Спокоен.

– Прикольно… – и это так глупо прозвучало из меня, наверное, как моё постоянное «угуканье», чтобы она понимала, что я включена. Но иногда мне кажется, что я выключена напрочь и только процентов восемь из всего сказанного ею осталось со мной дальше жить. Остальное же будто шум, неразборчивый, но такой нужный.

Иногда я думаю: я пытаюсь слушать и понимать, потому что мне действительно хочется изменений, или потому что я просто деньги ей плачу за каждую консультацию…

И тут я очнулась от очередных своих параллельных жизней, а Катя продолжала говорить. Я не знаю, пропустила ли я что‑то, но такое ощущение, что время остановилось. Меня вернул Катин смех и то, что она изображала в мелком кадре, запакованная в телефонный экран:

– Или ты как из автомата дробишь, – она стала смеяться и издавать звуки сквозь смех, – тра‑та‑та‑та‑та… Ааааа!

– Теперь мне намного понятнее, – я руками прикрыла улыбающийся рот, потому что трагедию в глазах уже не спрятать. – Ты меня сегодня сфокусировала, концентрировала, разобрала на сложнейшие вопросы, которые неделю меня просто жрали. И на сегодняшний день я прям понимаю, что проговорка моя дважды, о том, что я могу сбежать, это вообще подача ему, как: «Привет, Славик, я не могу справиться с какой‑то своей х*йнёй, и если чё, то я съ*бну».

Прикинь, Катяяяяя, – тут я выразила самым театральным образом весь смысл бытия и добавила: – Я как ребёнок. Он на меня смотрит и говорит: «А я в тебя верю». И всё. А я чувствую, что вообще ничего не понимаю. И какой нахрен замуж… Бежать, чтоб аж пятки сверкали!

– Алёночка, ты к человеку прикасаешься, а у тебя настолько твой внутренний конфликт поднимается, такое количество непрожитых эмоций, которые ты не можешь выдержать сама в себе… Ты не можешь выдержать ни его…

– Кать, я не знаю, какая я эмоционально с ним: сдержанна, я вообще нигде не раскрыта, я прям закрыта сто процентов и…

– Ты саму себя сейчас не выдерживаешь. Наша задача сейчас – контейнировать. Ты пойми, что у тебя маленькое было слияние с мамой, и ты сама у себя в контакте с собой не выдерживаешь. Ты не от него бежишь, ты же от себя бежишь.

А почему ты от себя бежишь? А потому что, когда ты в контакте с другим человеком, у тебя рождается такое количество эмоций, которые ты не можешь…

– Слопать, да! Проглотить, прожевать, дать возможность перевариться и выйти спокойно на синергию. Не беги.

– Да, я бегу.

– Ты себя в контакте с собой не можешь выдержать. У тебя там поднимается такое количество подавленного и вытесненного, что аж волосы на голове шевелятся.

– Да я боюсь что‑нибудь показать лишнее, то, что я просто проработаю, а у него это останется как моё. Я просто боюсь показать себя настоящей, я не знаю, какая я.

– Я несу ответственность… Алёна… Читаем наш «Отче наш».

– За то, какая я? Я несу ответственность за то, какая я? А какая я, я не знаю… И Славе боюсь навыдавать глупостей.

– Стоп‑стоп‑стоп‑стоп. Алёна. Стоп. Опять, опять, опять. Нет. Стоп. Смотри: «Я боюсь, что я ему покажу кхххх, а у него это останется» – это что такое?

– Личные границы. Вот она, попёрла пограничность. Потому что я несу ответственность за чувства, мысли, действия и поступки…

– Другого человека. А вообще‑то только себя.

– Да, да. А тебя фокусом куда несёт? А это пограничность. И мы с пограничностью должны чётко работать.

– Я какая есть и не несу ответственность за то, как он это перенесёт. Либо он идёт нафиг. Вот и всё. Всё, услышала.

– Пограничная организация личности – это когда мы фокусом вылетаем из себя в другого и начинаем вдруг думать, что он подумает, что он почувствует. «А вдруг у него это останется, а вдруг он обдрищится. А вдруг у него из жопы вылезет червяк и родит муху. А вдруг вот это, если вот это. А вдруг он вот это. А вдруг вот то».

Нет. Здесь только так. И я не несу ответственность за чувства, мысли, действия и поступки другого человека. А ты начинаешь почему‑то сейчас уже нести. И это твоя пограничность. Только твоя. И задача тебе – работать со своими личными границами. Не разъезжаться фокусом.

Жизнь налаживается, когда мы начинаем отстраивать границы. Мы с пограничных состояний начинаем что?

– Выходить?

– Размазывают, размазывают границы. Когда их нет, нас размазывают, и мы не понимаем, что происходит. Продолжаем работать сейчас с пограничностью. Дотачиваем. Вот она, проекция. Ты же пришла сегодня с чем?

– С воротиловкой в голове.

– Ты пришла сегодня в себе разочарованная. Вот она пошла травма: «Я молодец – я говно. Я молодец – я говно». Вот она, эта качель. Границы собираем. Наша задача сейчас – структурно работать над границами, с проективными вот этими моментами травматическими их дочищать. Контейнирования нет.

– Что такое контейнирование?

– Это когда у меня рождается такое количество эмоций, сложно переносимых, что я в контакте с человеком не выдерживаю контакт с собой. Первое, что я пытаюсь сделать, – это сбежать. А когда у нас есть травма, у нас посттравматическая стрессовая реакция – это «бей, беги, замри».

– Слушай, Кать, какую я Славе глубокую травму показала? Очень глубокую…

– Да у нас у всех они есть, дорогая. Ты пойми, что травма… Смотри на меня, Алёночка, сейчас мы уже заканчиваем сессию нашу… Смотри: травмы, проекции, эдипов комплекс и вот вся вот эта херня – она моего партнёра касаться не должна. Потому что вот это всё моё говно я должна взять сама тряпочку и убрать.

Потому что вот эти все травмы, эта вся история… Понимаешь, «у меня травма, я жертва и бедняжка» – так не работает. Это высокий уровень культуры. Потому что, когда у нас высокий уровень культуры, у нас нет лени. Мы всё вот это говно за собой зачищаем и держим себя. Вот так мы себя держим. Вот оно.

Я говорю: любовь, ненависть – не должны быть. Ты вот в этом ровном состоянии должна быть. Ты должна быть настолько культурная, настолько воспитанная, настолько собранная, чтобы вот это всё ни на кого не транслировать.

Алёночка, травма – это не оправдание. Это отсутствие культуры, отсутствие воспитания и отсутствие формы роста. Травмы и вот это всё говно – это не оправдание плохого поведения.

Если человек себя таким образом ведёт, он является быдлом. Он оправдывает свою слабость и свою лень травмами. Не должно быть лени духовной и душевной.

– Слушай, Кать, а про эмоции можно? Одно спрошу ещё. У меня тут такая ситуация случилась… Я мужчинам, имею такой опыт, дарить подарки. Причём дорогие какие‑то, на мой взгляд, и всё‑таки по возможностям. И тут ситуация, когда Слава что‑то делает всё время для меня, а я ничего не делаю вообще в его сторону. Я смотрю без какой‑то спешки, что да как.

И тут мы заходим в магазин. Для меня: мне косметику надо взять. Там стоят духи, которые он давно хотел, он их увидел. Ну как бы деньги он прям вот как бы раздаёт, знаешь, на меня, на семью мою… Хотя нет, просто пару странных случаев было.

Сидим, отдыхаем компанией, и он подруге моей предложил деньги на фитнес: мол, давай иди на джампинг с Алёной, тут же отстёгивает деньги – и тут как бы… И стоит такой, говорит: «Это я сделал для тебя». Я виду не показала, но его не поняла.

– Тормози, Алёночка. Вот эти вещи… их быть не должно.

– Деньги остались у меня, он не ей дал их, он дал мне. И я прямо в самом начале сессии сегодня записала, смотри, – показываю Кате запись в тетради: – «10 тысяч. Куда деть: джампинг или…» – и продолжила: – или просто прийти ему и сказать, что я эти деньги сегодня потратила на психотерапию, и ты теперь за неё платишь. Потому что я считаю, что чужим другим женщинам ты не должен делать никаких подарков никогда.

– Ни копейки, ни гроша. Потому что твоя женщина…

– Да, я. Я. Всё.

– Алён, женщина‑терпила чем отличается от нетерпилы? Ты помнишь?

– Нет.

– Мы это проходили с тобой? Есть женщина‑терпила, не помнишь? Муж ей приносит деньги, а она подружке пошла дала, Бобику дала, Хрюше дала, пошла ещё фигни всякой купила непонятно зачем.

Женщина не имеет права…

– Быть жертвой.

– Да. Да. Вот с этим ты и придёшь и скажешь: «Женщина не имеет права быть…»

– Стоп‑стоп‑стоп, ещё не всё, ещё не всё. И ты делаешь гравировку изнутри черепа: «Не имею права быть жертвой». Почему не имеешь права? Потому что женщина должна всегда знать, в чём её выгода.

Берёшь блокнотик и носишь его в кармашке, и на каждую ситуацию ты его вынимаешь. Женщина‑нетерпила отличается от женщины‑терпилы тем, что она преувеличивает то, что она должна преувеличить, и преуменьшает то, что хочет преуменьшить.

Вот, например: муж жену свою кинул и ходит, изменяет, а она с сыночком дома сидит и говорит: «Ну невозможно жить…»

И это ещё не всё: она сидит с сыночком, а работы у неё нет.

Образование у неё…

– Ну, может, и есть, но навык утерян…

– И вот она сидит с этим сыночком и говорит: «Да вот же он, п*дорас, сука последняя, мне нужно от него уйти». А я её спрашиваю в терапии: «Тебе есть на что кормить? А есть куда идти? Так а куда ты, моя дорогая, разбежалась?»

Она мне: «Нет, ну невозможно же с этим жить». Я говорю: «Убери любовь и убери ненависть».

И тут полетели: «Нет, ну а как я с ним?» Я говорю: «Оставь его в покое».

«Нет, ну он…»

Я говорю: «Ты оставила его в покое?»

«Да, я оставила его в покое, но я хочу, чтобы он…»

Я говорю: «Ты не оставила его в покое».

«Нет, ну а как же он?»

Я говорю: «Отъ*бись, бл*дь, от него, отцепись».

«Нет, ну а как же он?»

Я говорю: «А где здесь ты? Тебе есть на что кормить себя, детей? У тебя даже образования нет… Чем ты занимаешься в своей жизни? Где ты в своей жизни? Да, ты сейчас – "а он"… Успокойся, бл*дь, оставь его в покое. "Нет, ну а как он?" Я говорю: "А как ты? Ты себе хоть раз задавала вопрос: как ты?"

Я говорю: "Вот давай начнём. Вот давай начнём. Вот ты вот сейчас сидишь и вся в нём. Вот куда ты свой ресурс и свой фокус направляешь? Вот что за х*йней в своей жизни ты занимаешься? Вместо того, чтобы бегать его х*й ловить и с него баб снимать, ты вместо этого могла бы пойти и начать что? Учиться, бл*дь. Учиться. Тебе тупо своих детей не на что кормить. И ты сидишь в полной жопе и в полной зависимости. Какого хера ты не учишься?"»

– Катя, послушай, что я скажу Славе по поводу этой ситуации с деньгами. Я к нему прихожу и говорю вот такие слова… Сейчас, секунду, соберу их.

«Я решила, что, когда мы за столом сидели, и ты дал 10 тысяч, чтобы там какая‑то женщина в себе энергию поднимала… Да, ты спросил у меня разрешение, я сказала "да". Я с этим побыла. Ты отдал эти деньги мне, чтобы я дальше уже сама всё это определила. На сегодняшний день, пожив с этим, я понимаю, что мой мужчина не может делать подарки никому. Понимаешь? И я не должна брать ответственность за энергию у чужой бабы. Если ты очень хочешь взять ответственность, мне не хватает энергии – можешь деньги скидывать мне».

– Понимаешь, чем терпила отличается от нетерпилы? Ты должна вот здесь, вот тут, получить максимум своей выгоды. Если ты сливаешь деньги, которые тебе даёт мужик, на ресурс других – бесхозно – ты терпила.

Алён, если ты отвечаешь за ресурс других женщин, то можешь и мне денег скидывать – мне тоже нужна энергия. Поняла теперь?

– Ага, всё правильно, я поняла.

– Всё в себе, всё под себя, всё в себя. И ты же говоришь: «Я же устала, я не знаю, как запустить… не знаю, что мне сделать… вот это, это, это, это, это, это, это… пе‑ре, пе‑ре, пе‑ре, пе, пе, пе‑ре… Всё в себя…»

– Я же могу, Кать? Я же могу. Смотри: теперь у меня есть два варианта. Во‑первых, я могу… Мне эти деньги, десятка эта, нужна на то, чтобы… ну, она мне поможет в моём развитии. Это будет нормально?

Или второй вариант – на эти деньги купить духи ему и сказать, что я хочу лучшего для него. Но это х*йня. Мне надо в себя.

– Алёна, я тебе сказала, какую гравировку сделать?

– Я не имею права быть жертвой.

– Всё. И что ты должна сделать?

– Я должна сейчас сделать в пользу себя, в пользу меня. Это фокус на моей работе, чтобы я не чувствовала, что у меня какая‑то недостаточность…

– Никаких духов, Алёна, очнись.

*Посмотри на меня своими прекрасными карими глазами, любимыми, и услышь меня:*

– Никаких духов. Вообще. Откуда появилась подруга? Откуда она, бл*дь, здесь взялась? Ты что, ей мама?

– Она сидела, рассказывала, как ей плохо, да. Я включилась. Я включилась в то, что я мама, в то, что я оберег семьи, что я тут как‑то должна… Них*я я им всем не должна, бл*дь. Я вообще еду жить у озера. И всё, бл*дь.

– Алёна, давай, давай, давай нашу молитву. Давай: «Отче наш» напоследок ты мне прочтёшь.

– Я не имею права быть жертвой.

– И я несу ответственность…

– Я несу ответственность исключительно за себя и за своё самочувствие, самосостояние.

– Нет, нет. Давай: я отвечаю за…

– Чувства и мысли… ой, забыла…

– Действия.

– Чувства, мысли, действия, идеи и поступки – только сама перед собой.

– Всё. За подругу ты никакой ответственности не несёшь и не сможешь. Потому что подруга – не твой несовершеннолетний иждивенец.

– Да.

– Алёна, там, где ты начинаешь брать ответственность за подругу, там ты уезжаешь в пограничность. Ты хочешь быть пограничницей, да?

– Катенька, мне всё понятно. Я прихожу, говорю речь Славе, я прихожу, говорю речь подруге.

– Границы начинаем отстраивать. В терапии первое, в чём мы работаем, – мы возвращаем себя в границы.

– Спасибо большое. Прям да, поняла тебя. На сегодня я чувствую, что я себя офигенно чувствую. Я поняла, как это – быть жертвой. Всегда моя выгода на первом месте.

Если моя выгода не на первом месте, я не получаю в отношениях с мужчиной свою выгоду, это значит, что я поехала в жертву, это значит, что я становлюсь терпилой. Всё. Это значит разрушение, это значит п*здец.

– Женщина не имеет права быть жертвой. Она не выживет. Она не выживет. А там, где женщина будет в жертве, она отношения свои любые собственноручно уничтожит.

– Да, Кать, поняла.

– Себя она будет уничтожать и разрушать. И мужика своего, если она будет в жертве, она потопит вместе с собой. Алёна, ты не имеешь права быть жертвой. Не имеешь права. Ни шага в рот, ни сантиметра в жопу. Ни в коем случае.

– Да.

– Всё. Сегодня всё, дорогая.

– Спасибо, Катюш. До встречи.

– Доброго дня.

– Доброго дня.

Терапия. День 5. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Телефон коротко «пиликает», и в тишине комнаты этот звук звучит как стартовый пистолет очередного забега по моим тараканьим тропинкам. Приходит эсэмэска от Кати: она пишет, что готова мне позвонить и спрашивает, готова ли я.

Отвечаю: «Да, готова». В животе поднимается волна тревоги и облегчения одновременно, как будто меня снова вызывают к доске, а я сама же на это согласилась. Я устраиваюсь поудобнее: стелю под себя мягкий плед, рядом ставлю стакан воды – как будто этим ритуалом запускаю очередной заход в мой внутренний одуванчик, который Катя снова будет разбирать по лепесткам.

Через пару секунд раздаётся звонок. Я глубоко вздыхаю и жму на зелёную кнопку.

– Слышно? – спрашивает Катя.

– Да, – отвечаю. – Слышно.

Катя проверяет связь и сразу мягко входит в тему:

– Что у тебя за эту неделю произошло? Какие вопросы порешала? Кого‑то отправила на фитнес, что‑то кому‑то вернула, с кем‑то проговорила? Помнишь, мы с тобой про деньги подруги говорили?

– Да, – вздыхаю. – Этот вопрос я закрыла. Проговорила с подругой, всё в порядке. Деньги Славик не забрал, он сказал: «Перенаправь их к себе». Всё отлично. Просто я еще не успела физически это сделать, но в целом вопрос закрыт.

Катя делает короткую паузу, и я уже по дыханию слышу: сейчас будет заход вглубь.

– Смотри, – говорит она. – Очень важно периодически напоминать себе про границы. Особенно когда идёт регрессия. Когда тебя откатывает в детско‑родительские истории, ты обязана себе сказать: я отвечаю за чувства, мысли, действия и поступки только одного человека – себя.

Я киваю, хотя она меня не видит.

– Не важно, что он почувствует, – продолжает Катя. – Не важно, что он или она подумают. Не важно, что они будут про тебя думать и как они с этим справятся. Твоя задача – думать о себе, про себя и для себя. Взрослый человек должен уметь выдерживать себя в контакте с собой. А выдерживать себя – это быть, по‑хорошему, «всеядной»: выдерживать все свои эмоции.

– Ага, – бурчу. – Особенно моё любимое состояние: «я просто в ах**».

Катя усмехается.

– В простом народе это так и называется, – говорит она. – «Я просто в ах**» – это и есть фрустрация. Когда человек в шоке, не может ни за что ухватиться, не понимает, что происходит. Это самая сложная эмоция для переваривания. Состояние неопределённости.

Я невольно улыбаюсь. Состояние неопределённости – мой базовый фон.

– Если ты видишь, что человек фрустрирован, – продолжает Катя, – ты можешь его поддержать: тёплые слова, опора, энергия, ресурс. А можешь вообще не давать ему ни внимания, ни ресурса. Это твой выбор – кому ты даёшь своё внимание. Если у тебя ресурса нет, а с тебя требуют, ты имеешь полное право сказать: «Я устала, я не в ресурсе, я не готова сейчас давать ни энергию, ни внимание. У меня этого ресурса сейчас недостаточно даже для себя».

– А если он обидится и скажет, что я эгоистка?

– Тогда это его задача – разбираться со своими эмоциями, – спокойно отвечает Катя. – Ты не обязана обслуживать взрослого человека, который не справляется сам. Просто почти у всех из нас есть нарциссическая травма. Ты же книгу уже читаешь?

– Половину прочитала, – вздыхаю. – Но всё равно не понимаю, что такое семья. Я реально не понимаю. Хочу замуж, чтобы вообще узнать это чувство. Для меня семья – это мама плюс папа.

– Ты сейчас сама себе ключевую фразу сказала, – мягко отвечает Катя. – Давай с этим и поработаем.

Она шуршит бумагой – рисует свою любимую схему.

– Когда мы говорим про внутренние опоры, про внутренние объекты, – начинает Катя, – у нас есть определённая структура. Представь большой овал. Это ты. Внутри – маленький овал: душа. И ещё один, побольше: нарциссическое ядро, где живут твоя травма и все внутренние объекты.

– Размеры важны? – уточняю.

– Да, – кивает она. – Большой овал – твоё «я». Внутри большая часть – нарциссическое ядро, и маленькая – душа. Внутри ядра у тебя – семья. Но не в бытовом смысле «мама и папа», а семь внутренних объектов. Семь архетипов.

– Моих семь проявлений?

– Почти, – улыбается Катя. – Семь архетипов. Раз архетип, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь архетипов и душа. Когда внутри идут конфликты – это значит, один архетип конфликтует с другим. Прямо внутри тебя. И тогда ты этот внутренний конфликт вытесняешь во внешний мир.

Я смотрю в одну точку.

– На кого?

– На людей, – отвечает Катя. – На семь «я». Под каждый внутренний архетип ты находишь человека в окружении, который становится его носителем. И свои внутренние конфликты ты начинаешь разыгрывать на этих людях. Это и есть принцип текущей психической реальности. Насколько сильно у тебя разбито нарциссическое ядро – настолько же разбитой будет твоя реальность. Представь стакан: он целый, треснувший или в хлам раз***н. Наша задача – потихоньку собирать это ядро. И решать надо не с внешними объектами, а с внутренними, – продолжает она. – Внешних ты можешь менять бесконечно: любовников, друзей, страны, города. Внешнее меняется легко. Внутреннее – тяжело и медленно. Поэтому это и делается в терапии.

– Поэтому я и тут, – бурчу. – Потому что сама только любовников меняла.

Катя коротко ухмыляется.

– Всё, что мы делаем в терапии, – говорит она, – это выводим бессознательные внутренние конфликты из зоны бессознательного в предсознательное, а потом в осознавание. Я уже говорила тебе: я могу управлять только тем, что осознаю. Всё, чего я не понимаю, управляет мной.

Я вздыхаю и смотрю, как будто через человека на экране.

– Семья, – продолжает Катя, – по факту – это сложившиеся проективные отношения. Проекции твоего опыта. Я щёлкну пальцами – и прошлого уже нет. Показала язык – и его снова нет. Прошлое уходит сиюминутно. Оно было – и его уже нет. Есть только проекция прожитого опыта. Да, она может быть болевой, травмирующей, но самого прошлого уже не существует.

Она делает паузу и идёт дальше:

– Настоящее тоже не поймаешь. Оно длится доли секунды и тут же становится прошлым. Будущее потрогать нельзя – это иллюзия. Есть момент здесь и сейчас, но он тоже быстротечен. По факту всё, что у нас есть, – это архетипы. Архетипы – это 64 типа судьбы. Все фильмы, спектакли, книги – чистые архетипы.

– Я могу быть в нескольких архетипах одновременно?

– В каждый момент времени – только в одном, – объясняет Катя. – У каждого архетипа два полюса: светлый и тёмный, отрицательный и положительный. И, по сути, есть только две судьбы: счастливая и несчастная. Поэтому, когда люди сходятся в паре, они либо очень быстро растут, либо вместе деградируют.

Она переключается на «социологию быдла»:

– Тёмный полюс – это всегда быдло, – спокойно перечисляет она. – Деградация, разложение, лень, поход к смерти, скрытые попытки самоубийства: бессмысленный адреналин, опасные поездки вместо решения реальных задач. Светлый полюс – это прогресс, развитие, духовный и душевный рост, обучение, вклад в себя, карьера, семья, бизнес. Всё, что связано с ощущением счастливой судьбы.

– То есть, – медленно говорю я, – если меня будут считать ненормальной, но я буду счастливой, то я должна выбирать своё счастье, даже если условно «меня за это можно бить»?

– Да, – тихо подтверждает Катя. – Между тем, чтобы быть «нормальной» и несчастной, и быть «ненормальной», зато счастливой, – ты должна выбирать своё счастье. А когда меня нет, вы меня можете даже бить.

Она возвращается к теме семьи:

– Семья – это когда вокруг себя ты выбираешь шесть объектов, а седьмая – ты. Это принцип текущей психической реальности. Если ты принимаешь какое‑то решение, ты внутренне идёшь к этим шести и смотришь: то, что ты делаешь, сделает ли их счастливее. Это и есть светлый полюс.

– То есть, Кать, если я знаю, что, например, я сейчас вот это сделаю – буду строить бизнес, расширять свою школу массажа, – и знаю, что вот эти шесть рядом со мной от этого только выиграют, что они с моим стремлением будут развиваться и расти, и от этого вся семья будет счастливее… Это значит, всё правильно? А если я, к примеру, сейчас хочу отрезать себе руку, прыгнуть с каньона, разбить себе голову, пораниться или сделать что‑то во вред ещё, я буду несчастна, и эти шесть тоже будут «переживать за меня». Значит, этого я никогда не делаю?

– Да, – кивает Катя. – Смотри на свои поступки и решения так: возможно, они могут быть даже не согласованы с каждым из шести, но ты должна быть чётко уверена, что каждый твой шаг в итоге делает этих шесть ещё счастливее. Руководствуясь этим принципом, зная этот принцип, ты можешь решать вообще фактически всё.

Она делает паузу и продолжает:

– Что у тебя будет происходить в этот момент? У тебя не будет внутренних конфликтов в нарцизном ядре, а значит, у тебя есть доступ к душе, а выше мы идём в сверх‑я. А в сверх‑я «живут» четыре высших архетипа, – это божественная история, это Бог, творчество, развитие, это всегда очень крутая судьба.

– Кать, можешь их распаковать немножко?

– Мадонна, – перечисляет Катя. – Это архетип матери: «я родила, я берегу». Кого?

– Мальчика.

– Да. Блудный сын – это когда человек должен «блудить», менять свою судьбу, много чего пробовать, совершать ошибки, но потом всё равно возвращаться к высшему я. Мудрец – это внутренняя опора, когда тебе уже не нужен ни психотерапевт, никто: ты достаточно проработан, прекрасно понимаешь, что у тебя есть вот эти семь объектов, включая тебя, и что любое решение, какое бы ты ни приняла, будет делать эти семь объектов счастливыми. И отшельник – это внутреннее состояние, когда ты можешь пребывать наедине с собой, наедине с Богом.

Она делает акцент:

– У мужчин и женщин эти четыре высших архетипа одинаковые?

– Структура одна. А вот как ведет себя нарциссическое ядро и что в нём вообще происходит – зависит от того, какие у тебя отношения внутри со своими внутренними объектами. От этого зависят и отношения снаружи, которые ты строишь.

Катя усмехается:

– Ведь нам же с детства что вкладывают? «Ты же девочка, ты должна уметь готовить», «ты же девочка, должно быть так‑то и так‑то». Нам в голову помещают некий флажок «как правильно». Но это вовсе не значит, что правильно именно так и что «может быть» только так и никак иначе.

Она переводит разговор на родителей:

– Когда мы заходим в нарциссическое ядро, у нас же, согласись, мама есть? Есть. Папа есть? Есть. Мы же не Лунтики, слава Богу, у всех есть биологические мама и папа. Они не «из ниоткуда родились». Когда мне говорят: «Мама умерла, мамы нет», я спрашиваю: «А вы от кого? От коровы, от собаки, может быть?» Мама есть всегда.

Катя вглядывается в меня, считывая мимики.

– Но здесь важно понимать: до 18 лет я – дитя своих родителей. После 18 – я всё ещё ребёнок своих родителей, но уже взрослый человек. Когда мы говорим: «Мама с папой посрались, мама с папой ругались, мама с папой бились», мы должны понимать: мама с папой есть всегда, но дрались муж и жена.

Она подчеркивает:

– Конфликты между ними мы включили куда? В своё нарциссическое ядро. Потому что два объекта, два архетипа заняли места «мама» и «папа» с нерешёнными конфликтами. И ребёнок думает: «А как по‑другому? Как это вообще может существовать иначе?» Он видит эту модель отношений как единственно доступную, как «так надо».

Катя вздыхает:

– У ребёнка критическое мышление максимально снижено. Он воспринимает происходящее за чистую монету: «Вот так и должно быть». Другого опыта у него нет.

Она делает жест рукой:

– У нас нет «объективной семьи». У нас есть куча проекций. Есть какой‑то объект, который мы наделяем всеми этими проекциями. Например, отношения между мужем и женой: какие «должны быть», как «надо». Какой‑то флаг, который нам показали.

Катя чуть наклоняется вперёд:

– Когда такие люди приходят в терапию, там, где есть нарциссическая травма, куча интроекций, куча моментов, связанных с эдиповым конфликтом и прочими штуками, мы и говорим: все эти семь внутренних объектов наделены огромным количеством ядерных установок и проекций.

Она продолжает:

– В семье мы проживали определённый опыт. Если, условно, мама бухала, папа курил и бил маму, они вместе пили, творили какую‑то дикую жесть – это всё проективно оказывается у тебя в нарциссическом ядре. И тебе нужно с этим разбираться. Потому что ты привыкла жить с такими людьми в состоянии высокой фоновой тревожности.

Катя перечисляет:

– Как формируется нарцисс? У него заточены определённые защиты. К этому ядру не так просто пробиться. Включаются защиты. Как только мы начинаем туда заходить, у клиента включается сопротивление, отрицание, вытеснение, рационализация.

Она смотрит внимательно в меня:

– Получается, чтобы психика не рассыпалась, ты выживала, выстраивая одну защиту за другой: вытеснение, рационализацию и прочие. Все внутренние объекты максимально защищены, чтобы к ним было не так‑то просто подобраться, чтобы было неочевидно, что это твой внутренний конфликт, который ты вытесняешь во внешний мир.

Катя формулирует:

– Там внутри: «Они окей, а я не окей», «Я королева, я кусок говна». Периодически идёт вот этот внутренний конфликт на запредельных уровнях фоновой тревоги. Для тебя это стало нормой.

Я слушаю и медленно киваю.

– Поскольку ты жила постоянно в такой семье, – продолжает она, – ты так и воспринимаешь понятия семьи, любви, поддержки, верности. Если для тебя слияние – это мама и папа как «самые близкие люди», от которых зависит выживание, то их постоянные разборки, стресс и тревога становятся для тебя нормой. Это и есть твоё «моё».

Она добавляет:

– И дальше ты аналогично выбираешь партнёров – с такими же проекциями, чтобы в отношениях снова жить в повышенной фоновой тревоге, в тех же состояниях стресса и кошмара, которые были с родителями. Ты будешь выбирать партнёров, с которыми можно отыграть бой, схватку, спарринг – в надежде, что там наконец‑то докажешь: «Меня есть за что любить, я окей».

Катя на секунду замолкает и смотрит мои реакции, которых просто нет. Видимо, я в шоке.

– Алёночка, там, где мама кидает, отвергает, уезжает, оставляет ребенка, – для младенца времени не существует. В шесть месяцев мама уехала на сутки – и психика переживает это как предательство: «Со мной что‑то не так, меня оставили». Это и есть нарциссическая травма.

Она смотрит на меня пристальнее:

– Дальше ты автоматически будешь находить таких же холодных, отстранённых, недоступных партнёров. Которые уезжают и приезжают, которых ты видишь раз в три месяца, как капитана дальнего плавания. Или тех, кто живёт в другой стране, а ты по полгода страдаешь, пока нет визы.

– Катя, я чувствую гнев.

– Идём дальше. Всё хорошо Алёночка. Увидь, что близкого, стабильного партнёра «здесь и сейчас», в твоём городе, ты выбирать не будешь. Ты будешь выбирать недоступного, чтобы снова попытаться решить внутренний конфликт и выиграть битву за любовь. Кажется, что ты борешься за любовь с партнером, но на самом деле ты бьешься за любовь к родителям, вытесняя на партнёра старые родительские проекции.

Я вздыхаю.

– Дыши дорогая. Дыши. И если в детстве папы «никогда не было дома», он был холодный, недоступный, пил, исчезал – ты будешь искать такого же. Это ужасный опыт, но это опыт твоих родителей. Твоя задача – разобраться с ним, а не повторять.

Катя переводит дыхание:

– То, что было у твоих родителей, – не приговор. Это значит только то, что у каждого человека есть шанс этот опыт переработать и жить нормальную, счастливую жизнь, не повторяя сценарий.

Она рисует рукой в воздухе:

– Для ребёнка, который всё время живёт в созависимых отношениях, в разломанной семье, это и есть норма. Разлом, крики, драки – это «как должно быть». И потом, став взрослой, ты будешь искать то же самое: разлом, качели, спарринги, чтобы, как тебе кажется, «наконец‑то доказать, что меня можно любить».

Она делает паузу и мягко спрашивает:

– Уже чуть более понятно, что такое семья?

Я медленно киваю.

Катя смотрит в экран и вдруг говорит:

– Алёна, у меня пять процентов зарядки батареи. Если что, я потом тебе с другого телефона наберу.

– А не можешь поставить на зарядку и продолжать с этого? – уточняю я. – Всё «крякает» с другого телефона.

– Хорошо, сейчас.

Катя что-то там пошурудила и продолжила:

– Сейчас что происходит? Я же «не окей». Мама меня в самом детстве предала, бросила. Поэтому я буду находить таких же холодных, отстраненных, недоступных партнёров.

Она продолжает уже привычным лекционным тоном:

– Которые уезжают и приезжают, которых ты видишь раз в три месяца, как капитана дальнего плавания. Холодные и недоступные. Или человека, который раз в два месяца приезжает с вахты, а потом снова уезжает. Это практически тревожно‑избегающий тип привязанности: человек недоступный, холодный, у которого расположения никогда не будет «по умолчанию».

Катя делает акцент:

– Или ты найдёшь себе человека за границей, в другой стране: раз в полгода летать к нему по туристической визе, а остальные полгода сидеть и страдать. Близкого партнёра в твоём городе, нормального, без проблем, который будет всегда рядом и доступен, ты выбирать не будешь. Ты будешь выбирать недоступного партнёра, чтобы решить внутренний конфликт, выиграть битву за любовь, доказать родителям и самой себе, что ты хорошая.

Я тихо шмыгаю носом.

– Нам кажется, что мы бьёмся с партнёрами за эту любовь, – продолжает Катя. – А на самом деле мы бьёмся, потому что на партнёров вытесняем родительские проекции. Вот и есть конфликт. Кажется: «Вот этот холодный, недоступный, сумасшедше красивый мужчина, который меня не любит… Если я добьюсь его любви, это будет как будто меня наконец‑то полюбил папа».

– Катя, потому что папы никогда не было дома. Папа никогда не был доступен. Его никогда не было.

– В твоём случае папа вообще пил, его «реально» не было – он был недоступен. Это ужасно, но это опыт твоих родителей.

Катя мягко, но твёрдо добавляет:

– А твоя задача – с этим опытом разобраться. Если у твоих родителей это было, это не значит, что ты обязана повторить. Это значит, что у каждого человека на планете Земля это в какой‑то форме тоже было. И ты можешь жить совершенно счастливую нормальную жизнь, не повторяя этот сценарий.

Она чуть меняет тон:

– Для тебя «семья» – это максимум того, что может видеть ребёнок, который живёт в постоянных созависимых отношениях. Он верит, что это и есть покой. Для него «разлом», скандалы, драматические сцены – это норма.

В этот момент связь чуть подвисает.

– Кать, ты перевернула телефон? – спрашиваю я у Кати, потому что её образ в телефоне вдруг поменял диагональ.

– Ага, сейчас я тоже так сделаю. Подожди… Отлично. Сейчас я тоже переверну всё это дело… Минуточку… Так, короче, ты у меня вверх ногами почему‑то. Я не могу тебя «перевернуть» Алён.

– Катя, – улыбаюсь я.

– Подожди, подожди, – говорит она. – Позвони мне ещё раз с боковой стороны, хорошо? А то ты у меня вверх ногами, и я ничего не могу сделать. Поставь телефон, как тебе удобно, и набери.

Мы перезваниваемся.

– Почему‑то ты всё равно вверх ногами, – хмыкает Катя. – Ладно, давай так попробуем.

– Всё Кать, взлом.

Она на секунду смотрит в сторону и возвращается к теме:

– Разбитое нарциссическое ядро. Раскуреченное, как после Афганистана.

– Ну это я, да, – тихо говорю я.

– Мы здесь говорим о том, – продолжает Катя, – что даже если оставить твою семью как есть – с этим проективным опытом, который ты получила от мамы, папы, брака… Давай сюда всё‑таки включим брата. Потому что брат – это тоже очень серьезная история. И то, как сёстры любят братьев, как считают их своей собственностью, как ревниво относятся к девушкам своих братьев, – это тоже инцестуозные истории.

Она поясняет:

– Поэтому мы можем легко сказать: это ощущение семьи, этот раскол, все внешние объекты – всего лишь отображение твоих внутренних объектов. А то, что у тебя с внутренними объектами творится, – полный швах. Почему терапия вообще работает? Потому что мы здесь работаем исключительно над отношениями твоих внутренних объектов в нарциссическом ядре. Ядро собрано тогда, когда все объекты там плюс‑минус в гармонии, в балансе. Тогда вот этих моментов – страшной неуверенности, ужаса, кошмара, проективных неуверенных стратегий – у тебя не возникает.

Я чуть шевелюсь на пледе, будто проверяю безопасность гнезда.

– В отношениях, где ты можешь почувствовать себя уязвимой, – продолжает Катя, – у тебя что начинается? Поднимается весь прошлый пережитый опыт, все те проекции, которые у тебя накопились.

– Возможно, мне уже более понятно, что такое семья. Да. Это я. Та, которая взяла ответственность за каждый свой шаг, чтобы вокруг меня был рост у тех, кто по моей воле рядом со мной. В том числе и мама. В том числе и папа. Их тоже можно отграничить от себя, если это меня разрушает.

– Ты можешь решить, что не готова там ничего больше делать, оставить всё в покое и идти дальше.

Она делает паузу и выделяет главное:

– Внутренние объекты мы сначала должны распаковать. Посмотреть. Даже если ты маму и папу не отработала, но решила поменять что‑то снаружи, не поменяв внутри, – внутри всё останется как было.

Катя усмехается:

– Поэтому я и говорю: мы можем менять шило на мыло, мыло на зубило, зубило на свечку, свечку на печку – внешние объекты как угодно. Внутренние меняются очень тяжело. Потому что это всё находится в зоне бессознательного и меняется исключительно в терапии. Даже если ты изучила, что такое нарциссическая травма, прочитала книгу, это не значит, что ты можешь сама всё это в себе изменить.

Катя делает широкий жест:

– Ты понимаешь, насколько психика вытесняет? Ты говоришь, вербализуешь, проговариваешь, а сама не понимаешь, что говоришь. Пока тебя буквально «не подведут носом», ты не увидишь.

– Ага, к лотку.

– Сколько бы ты книг ни прочла, сколько бы ни «понимала», какие‑то вещи ты просто не будешь видеть. И у всех так. Фактически мы не можем по‑честному работать с собой до тех пор, пока не работаем в паре – и лучше с терапевтом. Потому что только в паре у нас появляется зеркало.

Я громче обычного выдыхаю:

– Кать, давай мои ситуации поразбираем, пожалуйста. Для меня сейчас это всё как лекция.

– Да, ещё Алён. Помнишь, ты сказала: «хочу замуж чтобы узнать это чувство»?

– Да.

– Для меня семья – это мама и папа, правильно?

– Да.

– Это ты мне Алёночка так проговорила, – кивает Катя. – Но мы здесь берём, что семья = семь. Семь внутренних объектов. Для тебя семья – это мама и папа. Поэтому, если мы берём маму и папу, то это один архетип, второй архетип, а между ними ты – третий. То есть три внутренних объекта: мама, папа и ты между ними.

Она уточняет:

– И между этими тремя объектами в ядре есть какой‑то серьезный неразрешенный внутренний конфликт. Правильно?

– Да, – тихо говорю я. – Всё так.

– Отлично, значит, идём дальше.

Связь снова чуть подлагивает.

– Подожди, – говорит она. – Я попробую притормозить ещё раз… Так… Вот так… Я вернулась.

– Можешь перевернуть? – смеюсь я.

– Давай узнаем это чувство, – улыбается Катя. – Смотри, как у нас получилось красиво.

Мы обе смеёмся, и она возвращается к схеме:

– Ты сказала: «Я хочу замуж, чтобы узнать это чувство». Когда мы выходим замуж, мы не становимся мамой и папой. Мама и папа – это для нашего детского я. А в браке ты – жена.

Она смотрит на меня пристально:

– А ты хочешь замуж не чтобы стать женой, а чтобы окупаться в этой точке детского запроса: «Хочу узнать это чувство».

– Смотри, – говорит Катя, – ты хочешь замуж не чтобы стать женой взрослого мужчины, а чтобы через мужа дополучить чувство, которого не было между мамой и папой. Ты хочешь замуж, чтобы узнать это чувство – то самое, детское.

Я немного мну плед в руках.

– Для тебя семья = мама и папа, – продолжает она. – И внутри вопрос звучит не как «хочу партнёрство», а как «хочу замуж, чтобы, наконец, почувствовать, что такое любовь между мамой и папой».

– Кать, но я не знаю, что это за чувство. Я не знаю, что такое любовь в семье. Я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной.

Катя кивает:

– Вот. Это честно. Не «я недостойна», не «со мной что‑то не так», а просто: «я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной».

Она делает паузу и говорит жёстче:

– Любви, в том виде, как её рисуют на розовых открытках, нет. Любовь – это психоз.

Я поднимаю голову:

– В смысле – психоз?

– В прямом, – спокойно отвечает Катя. – В отношениях с мамой и папой у тебя был настолько глубокий, тотальный психоз слияния, что теперь попытка воспроизвести это слияние воспринимается как смысл жизни.

Она продолжает:

– И ты идёшь в отношения не за реальной близостью взрослый–взрослый, а за этим «психозом любви», за ощущением тотального растворения, когда тебя «наконец‑то полюбят по‑настоящему».

Я нервно улыбаюсь:

– Звучит как диагноз.

– Это и есть диагноз, – спокойно говорит Катя. – Но хороший тем, что с этим можно работать.

Она уточняет:

– Ты будешь идти к партнёру, чтобы найти любовь, которую никогда не испытывала рядом с мамой и папой. И пока ты не признаешь, что в реальности «любовь‑как‑психоз», ты будешь снова и снова выбирать себе такие истории.

Катя откидывается на спинку стула:

– В реальности есть привязанность, уважение, договорённости, ответственность, выбор, совместный быт, секс, поддержка, общие цели. А психоз – это отдельная история.

Я молчу.

– И, – продолжает она, – плюс у нас есть ещё и культурная установка: женщина для мужчины либо враг, либо игрушка.

Я морщусь:

– Звучит очень грустно.

– Зато честно, – отвечает Катя. – Если женщина сама о своей внутренней правде не знает, она начинает бессознательно выбирать роль: либо быть игрушкой, либо быть врагом. Вместо того чтобы быть партнёром.

Она делает паузу, давая мне время вдохнуть:

– И вот на этом фоне ты заходишь в свои отношения.

Я вздыхаю:

– Можно я приведу пример?

– Конечно, – кивает Катя. – Давай твою ситуацию.

Я чуть ежусь, но начинаю:

– Я вчера попросила Славика не приезжать.

Катя чуть приподнимает бровь:

– Ага.

– Я вижу какие‑то тонкие манипуляции, – говорю я. – Я не могу до конца понять, зачем он это делает. С одной стороны, он меня читает на раз‑два и оперирует терминами. Он что‑то хорошо понимает, чего не понимаю я. И мне, вероятно, даже интересно.

Я делаю паузу и продолжаю:

– Но он делает такие вещи… Садит меня, например, не в свою машину, а в такси. В свою – нет. В ресторане двигает мне стул, всё красиво. А дома, когда мы садимся есть, он плюхается за стол первым. А для меня стула как будто нет совсем.

Катя всматривается в меня:

– То есть?

– Ну, – говорю я, – он садится так, что мне нужно как‑то обходить его, протискиваться сбоку. Просить: «Подвинься, пожалуйста». Я понимаю, что он как будто специально это делает. Снаружи он показывает одно, а дома показывает, какой он на самом деле.

Я смотрю в камеру:

– И я не понимаю, зачем он так делает.

Катя медленно кивает:

– Когда мы говорим «у нас кто нарцисс», – продолжает она, – ответ почти всегда: оба. Там, где есть один, вторым будет тот, кто с ним в эти качели входит.

Я закатываю глаза:

– Прекрасно.

– И ты Алёночка, будешь выбирать друзей, терапевта, партнёров по принципу узнавания, – продолжает Катя. – Плюс‑минус те же черты, те же динамики.

Я криво улыбаюсь:

– Дальше я сижу и вижу, как он сидит… Нарцисс, король и кусок г*** одновременно.

Катя улыбается одним уголком рта, что вовсе превращается в ухмылку.

– Мы уже знаем, – говорит она, – что есть та часть, которую человек предъявляет миру как «себя настоящего», а есть бессознательное. Это маска. Если он в ресторане показывает маску «я рыцарь, я мужчина, я ухаживаю», а дома показывает совершенно другое – значит, дома он проявляется как папа.

Я вздрагиваю всем своим существом:

– Кать, он курит как сумасшедший, и садится как папа. Это прямо жёстко. Я вижу отца с голубыми глазами. Он сидит, б***ь, почти на его месте. Выбрал себе противоположную сторону стола, сел так же. Он всё время сидит и курит, как отец. Для меня это пи***ц. Он просто сигарету за сигаретой… Это пи***ц вообще.

Катя внимательно слушает.

– Потом он матерится как отец, – продолжаю я. – Моё утро начинается с мата. Я не понимаю…

Катя молчит несколько секунд, давая мне договорить, и только потом мягко спрашивает:

– Что ты в этот момент чувствуешь? Не про него, а про себя.

Я закрываю глаза.

– Бессилие, – выдыхаю. – Злость. И какую‑то тупую, липкую обиду. Как будто я снова маленькая девочка, которая смотрит на отца и не понимает, за что её так ненавидят.

Катя чуть наклоняет голову:

– Смотри, что происходит, – спокойно говорит она. – Ты видишь взрослого мужчину, но психика мгновенно подставляет вместо него фигуру отца. Поза, место за столом, сигарета, мат – всё это триггеры. У тебя не Серёжа перед глазами, у тебя там сидит «папа».

Я сжимаю пальцы в кулак.

– И что мне с этим делать? – глухо спрашиваю.

– Первое, – отвечает Катя, – буквально проговаривать себе: «Это не папа. Это взрослый мужик, с которым я сейчас добровольно в отношениях». Второе – честно признать: «Мне больно, когда он так себя ведёт. Мне страшно. Я злюсь». Не «я плохая, что злюсь», а просто «я злюсь».

Она делает паузу и добавляет:

– И дальше мы уже работаем не с ним, а с тем, почему ты оказываешься в такой конструкции.

Я с горечью усмехаюсь:

– Потому что я **не окей**, да?

– Потому что внутри у тебя всё ещё ребёнок, который пытается выиграть битву за любовь, – мягко поправляет Катя. – «Если я дотянусь до этого холодного, недоступного, похожего на папу мужика – значит, я не зря родилась. Значит, меня можно любить».

Я отвожу взгляд.

– А реальность, – продолжает она, – в том, что никакой мужчина не обязан за тебя допроживать твой детский ад. Ни один партнёр не должен становиться исправительной колонией за поведение твоих родителей.

Я молчу, чувствуя, как в глазах щиплет.

– Тогда зачем он вообще мне? – спрашиваю. – Если не для этого?

Катя улыбается чуть теплее:

– Вот это хороший взрослый вопрос. Партнёр нужен не для того, чтобы доказать родителям, что ты хорошая. Партнёр нужен для жизни. Для радости, секса, поддержки, проектов, шуток, совместных планов, детских тупостей, для «пошли жрать пиццу в три ночи».

Я фыркаю сквозь слёзы.

– Звучит красивее, чем мой текущий набор, – говорю я.

– И здесь у тебя появляется выбор, – подытоживает Катя. – Либо ты продолжаешь играть с ним в «я – девочка, которая пытается заслужить папину любовь», либо шаг за шагом начинаешь выходить из этой роли и спрашивать: «А мне так окей? А мне с этим человеком хорошо, как взрослой женщине, а не как ребёнку?»

Она на секунду замолкает:

– И вот когда ты честно начнёшь отвечать на этот вопрос, у тебя появится пространство. Либо на другие договорённости с этим мужчиной, либо на другого мужчину, либо, что важнее всего, на другие отношения с самой собой.

Я вдыхаю и выдыхаю, стараясь уложить всё это в голове.

– Тяжело, – признаюсь.

– Зато честно, – мягко отвечает Катя. – А честность – единственное, на чём можно построить свою семью. Не ту, в которой «мама плюс папа и все друг друга уничтожают», а ту, где ты есть, живая, и рядом живые люди, а не только твои внутренние призраки.

– Это скрытый суицид, – говорит Катя. – Причем активный. Внутренний уровень напряжения, сумасшедший. Дальше – человек бухает бутылку за бутылкой, курит пачку за пачкой, постоянно на веществах. Мы говорим, что у него невероятный, бессознательный, повышенный уровень фоновой тревожности, потому что внутри херачит сумасшедший нерешенный внутренний конфликт.

Она смотрит на меня:

– Ты будешь раз за разом пытаться отыграть это с партнёром.

Я молча киваю и начинаю рассказывать:

– У нас позавчера была ситуация. Он вечером приезжает. Я знаю, во сколько он будет. Я с бани с девочками приезжаю домой – вся такая распаренная, прекрасная, хорошо себя чувствую. Потом мы ещё посидели в кафешке. В общем, я приехала и знала, что сегодня поиграю на фортепиано, у меня была своя история, как это будет.

Я усмехаюсь:

– И тут выхожу на улицу, а у двери котёнок сидит. Ну конечно же, начинается история с котенком: уже, б***ь, куда его деть. Тут же Слава заходит, я с этим котёнком, б***ь, не знаю, что с ним делать. Славик включается вполне себе нормально: «Ну куда его? Ну всё, давай оставлять». И погнали: начинаем его мыть, там‑та‑та.

Я вздыхаю:

– А я хотела поиграть на фортепиано. Короче, разобрались с этим котёнком, я сажусь играть. Слава никогда не слышал, как я играю.

Я делаю паузу:

– Знаешь, что он делает? Он идёт в спальню – там нет двери, всё слышно. Он идёт туда и включает какие-то развлекаловки в соцсети. Я играю на фортепиано и слышу какие‑то посторонние звуки.

Я сжимаю губы:

– У меня, б***ь, всё затрясло. Я ох***ла. Я закрыла фортепиано и ушла на улицу. Надо было котёнку ещё там этот… туалет сделать. Короче, пошла в ванну, потом в гараж, б***ь, покурила, посидела, включилась, проработала какие‑то истории: как я сейчас могу поступить? Что это? Что он делает? Зачем он это делает?

Я вспоминаю:

– Думаю: «Мои границы. Может он смотрит что со мной можно? Что он хочет? На что он у меня хочет вызвать реакцию? Просто посмотреть, чтобы я сама ему показала? Зачем, б***ь? Ну и так понятно, что мне это не нравится».

Я продолжаю:

– Дальше я захожу обратно в дом – прошло, наверное, полчаса. Он всё в соцсети кайфует. Я ещё что‑то там полистала, потом снова вышла на улицу. Захожу – он до сих пор в соцсети.

Я улыбаюсь безрадостно:

– Я подхожу, стою, смотрю на него и вижу, как он ногами штору мотяет и продолжает смотреть ролики с приколами, б***ь. Видя меня, поворачивается, смотрит. Я понимаю, что это некая манипуляция: он делает это специально, осознанно, не как ребёнок. Я это прямо чувствую.

– Дальше? – спрашивает Катя.

– Дальше я опять выхожу куда‑то, уже не помню, – говорю я. – Потом захожу и уже спокойно говорю: «Лягу рядом». Он двигается, всё выключает, обнимает и начинает выводить на разговор.

Я продолжаю:

– Я спокойно говорю: «Я с удовольствием тебе расскажу историю, которую сегодня проживала». И рассказываю: что я чувствовала, что происходило, как меня выносило. Он всё это чудесно слушает, ему нравится этот диалог, ему нравится, что я так вышла на разговор и объяснила.

Я вздыхаю:

– Утром он проснулся – всё в порядке. Мы пошли завтракать. Он пошел в 88 раз за утро курить, про сигареты я ему ничего не говорила. Но он курит, заходит завтракать и обратно включает, б***ь, соцсеть и сидит, б***ь, смотрит. А мы как-бы кушаем.

Я дергаю плечом:

– Периодически, когда я выхожу из-за стола, он: «Хоп» – и такой: «Подходи уже». А я такая: «Ну зачем? У тебя же времени, б***ь, нет на меня». Я ему пытаюсь показать, что ко мне незачем подходить, пока он своё время отдаёт, б***ь, каким-то комиксам в соцсети. Я разворачиваюсь и ухожу. Не отдаю ему свое внимание.

Я смотрю на Катю:

– Дальше просто не отдаю внимание. Я что‑то днём делаю, он всё в соцсетях развлекается, я ему время своё не отдаю. Я дома начинаю убирать, мне прямо по***й, я перестаю обращать на него внимание. Показала, что так не работает.

Я пожимаю плечами:

– Я улыбаюсь, если он мимо проходит – могу поцеловать. Но чтобы я подходила, а он меня начинал там трогать и звать к сексу – б***ь, нет. Либо развлекаловка в соцсетях, либо я. Так дело не пойдёт. Тем более он приехал в моё пространство, чтобы включить кайфуши свои и занять весь мой вечер. Останься дома и смотри свои тупости, на*** ты приехал?

Катя кивает, я продолжаю:

– Или если ты хочешь показать, что так в моей жизни будет каждый вечер, тогда я ему сказала: «Мне так неинтересно. Мне надо, чтобы мне было интересно. Я создаю интересное и ты создаешь свое интересное».

– Алёночка, ты злишься?

Я честно признаюсь:

– Да, я злюсь. Мне было досадно. Досадно, что со мной такое проделал осознанный мужчина, которому я отдала предпочтение.

Катя спокойно говорит:

– Алёночка, я горжусь тобой. Потому что раньше, когда я спрашивала тебя «ты злишься», ты говорила нет. Это говорит о том, что мы снимаем слоями психические защиты. Когда ты осознаешь свою злость и не отрицаешь ее, ты входишь в принятие. Принятие ситуации, контакт с собой. Ты выстраиваешь себя и свои опоры.

Я киваю и продолжаю:

– Ему нужен был компьютер, чтобы заказать ремень для моей машины, который он пять дней, б***ь, уже заказывает. В целом я его не трогаю, но периодически напоминаю: «А что там? Масло, ремень, посмотри, пожалуйста». Кать, давай все-таки помнить, что до него я прекрасно справлялась, а теперь мне нужно ждать по пять дней, чтобы он закрыл наилегчайшую задачу, и как мне быть. Может превратиться в смиренного ждуна и тихохонько с голода помереть?

Я вздыхаю:

– Вчера он сел за мой компьютер, начал там задачи делать. А я с утра убиралась и включила фортепиано – просто музыку. Она играла, композиция за композицией, периодически на фортепиано нужно было снова включать следующую композицию.

Я продолжаю:

– Представь: он приходит, садится за компьютер, а я включаю мелодию, что‑то делаю, потом ещё одну. Это меня успокаивало, потому что позавчера меня бомбануло, б***ь. Он просто не дал мне возможности быть искусной с ним. Я ему это проговорила: «В чём тогда моя суть, если у меня нет возможности проявляться? Тебе это не надо, тебе неинтересно».

Я вспоминаю:

– Я ему сказала: «Для тебя не хочу играть. Для кого угодно – хочу, для тебя – нет. Если захочешь послушать – попроси». Ну вот так получилось.

Катя спрашивает:

– И что он?

– «Ну, попрошу», – говорю я. – «Ну, попроси однажды, возможно». Такая история. Теперь любое моё проявление в его сторону… Я ему дала понять: мне неинтересно, если он «выключает» меня.

Я вздыхаю:

– Вчера я танцевала дома. Красотку себе устроила, накрасилась… Я могла сделать это для него: станцевать, свечи, вот это всё. Я знала, что он приедет в определённое время, увидит всю эту красоту, просто будет сидеть, наблюдать, кайфовать, потом был бы невероятный секс…. Это был бы интересный красивый вечер. А я уже не захотела для него, – говорю я. – Всё это сделала для себя. Для себя. И вчера хотела: в макияже лечь спать, чтобы эта моська вся размазанная проснулась. Так и случилось. Я – помада такая, цаца, сама кайфанула от себя, а ему не дала возможности. Мне не захотелось. Просто не захотелось.

Я смотрю на экран:

– Он выключил мне эту историю. Теперь как это открыть обратно – я не знаю. То есть нужно ли вообще?

– А что у вас дальше? – спрашивает Катя.

– У нас на 25‑е уже назначена свадьба, – вздыхаю. – У нас какие‑то совместные проективные истории.

Я продолжаю:

– Вчера сидит за компьютером, музыка у меня на фортепиано останавливается. Он параллельно спрашивает: как включить колонку. Я подхожу, нажимаю у него на телефоне. То есть я даже не подумала, что это зачем‑то для другого. Я человеку доверяю: просто попросил – я сделала.

Катя усмехается, а я продолжаю:

– Кать, ну если ты выходишь на здоровый уровень отношений, и тебе говорят: «Есть сто тысяч, перечисли мне, а ты – на родной», – тебе же не должно быть важно «зачем»? В здоровой семье это звучит так: «Окей, если я в этом месте тебе доверяю». Ведь так? То есть, – уточняю я, – если я доверяю, я просто делаю, а не пытаюсь угадать хитрый план. И важно, чтобы это было взаимно.

– Алёна. Женщина не имеет права быть жертвой.

Я продолжаю не слушая Катю:

– В общем, представляешь, музыка на фортепиано заканчивается, я тут что‑то делаю… Он включает какую‑то свою музыку. Так же громко, на колонке. А я стою возле выхода, мне скоро уходить. И я стою вот так, в ах**.

Я вспоминаю:

– Я собиралась на обед с мамой, всё в том же состоянии. Уходя, спокойно сказала: «Пока». Чмокнула – и всё. Не подходила, не обнимала нежно, ничего не изъявила. Просто чмокнула и ушла. Потом поехала с мамой, пообедали, поболтали. Потом – педикюр, маникюр.

– И? – спрашивает Катя.

– И вечером я знаю, что он приедет, – говорю я. – А я не хочу, чтобы он приезжал. Понимаешь? Эта история с соцсетями и фортепиано меня убила.

Я разгоняюсь:

– Плюс стулья. Эти стулья. Встаю уже какое утро, б***ь, я встаю, а он садится первым. И, б***ь, жрёт. Просто сразу садится и ест, б***ь, ё**ный в рот. Я в ах**. Как можно, б***ь, плюхнуться за стол, б***ь, не подумав, где вообще жена? Ну как Кать? Как будто он со мной специально проделывает этот весь жесткач. Осознанно. Я не могу понять, зачем он это делает.

Катя кивает:

– И что ты с этим делаешь?

– Я же скажу «нет», – говорю я. – Зачем ты мне просто…

Я вспоминаю:

– Он мне позавчера сказал такую фразу: «Ай‑ай‑ай, Алён, если ты будешь готова сказать “нет”, ну… Я вижу, что ты там что‑то чувствуешь. Не мучь меня и себя, просто скажи. Чтобы мы с тобой не игрались». То есть он прямо просит, чтобы я ему сказала нет на свадьбе или до. Так зачем? Я же так и сделаю. Зачем выводить на

Я продолжаю:

– И вчера я попросила вечером: «Слав, пожалуйста…» – не «милый», не «дорогой», не «родной», не «солнышко», а просто: «Слав, пожалуйста, сегодня не приезжай. Доброго вечера». Написала ему такую эсэмэску часов в семь вечера.

– И? – спрашивает Катя.

– В целом я приехала домой и уже наслаждалась, – говорю я. – Он позвонил еще, я не взяла трубку. Не хотела вообще. Проявила абсолютное неуважение к нему, понимаю. Но я в таком состоянии – благодаря тому, что, б***ь, доверилась полностью…. А он будто издевается.

Я криво улыбаюсь:

– Я не знаю, чему я тут улыбаюсь. «Я тебе обещаю, что это для меня что‑то значит». Мне всю жизнь что‑то обещали. Я знаю, что, б***ь, никто ничего не выполняет толком. На*** я верю?

Я добавляю:

– У меня сегодня на сотой странице книги, которую ты мне дала читать, активировалось что-то.

Катя уточняет:

– У нас сколько сессий осталось?

– Пять, – отвечаю.

Она кивает:

– Хорошо.

– Кать, сейчас до конца сеанса время ещё есть если, дай мне какую-то «домашку» на неделю.

– Алёночка, читай книгу пока. Активнее.

Я вздыхаю:

– Я дочитала до середины.

Катя напоминает:

– Мы же с тобой говорили, что в эдипальном комплексе, мужчина, среднестатистический, крайне ленив. И находится такой мужчина в архетипе быдла.

Я вскидываю брови.

– Смотри, – продолжает она. – Сидит, смотрит развлекухи в соцсетях. Что-то смотрит не для того, чтобы развиваться, а чтобы х***й страдать. Не ходит в театр, не идёт в творчество, не повышает свою культуру.

Она перечисляет:

– Ходить в семейных трусах, демонстративно чесать задницу, инцестуозно пытаться «соблазнить» мать, дочь, когда пердишь за столом, рыгаешь, плюхаешься и начинаешь жрать первым – согласись, это уровень культуры.

Я морщусь:

– Это уровень культуры.

– А что у нас характерно для быдло? Отсутствие высокой социокультурной нормы. Когда мы говорим о культурном человеке, – продолжает Катя, – это человек, который не повышает голос без надобности, который не выйдет голышом в одних трусах и не сядет к столу первым, не пёрнет и не начнет жрать.

Она делает паузу:

– И я тебе больше скажу: вся эта история с социокультурной нормой в паре лежит в первую очередь на женщине.

– В смысле – на женщине? – спрашиваю я.

– В том смысле, – отвечает Катя, – что ты задаёшь планку.

– Кать, я не могу проявляться, если рядом со мной сидит мужик в семейных трусах, пердящий за столом. Я ему это и пыталась объяснить: «Б***ь, что ты делаешь? Что ты, б***ь, делаешь?» Я стою возле этого стула и не понимаю. Даю ему возможность закрыть вопрос, а он его просто не закрывает. Как будто не видит.

– Алёночка, ты сейчас начала тараторить и это опять про высокий уровень напряжения. Когда тебе хочется всё «доказать, объяснить», а тело уже не хочет ничего делать в его сторону.

Я выдыхаю:

– Я больше не хочу ему писать.

– Просто подыши, – спокойно говорит Катя. – Сейчас ничего не надо делать. Не надо туда дергаться. Через пятнадцать минут у нас закончиться сессия, и уровень адреналина подойдёт к норме. Дыши.

Она делает акцент:

– Уровень социокультурной нормы в первую очередь лежит на женщине. Твоя задача – отстроить личные границы так, чтобы мужчина понял: если он с нечищеными зубами, в пердячих семейных трусах спускается к столу и начинает жрать, рядом с ним просто не будет такой женщины. Никогда.

Я молчу.

– Первое, что должна сделать женщина, если мужчина себя так ведёт, – продолжает Катя, – это покинуть пространство. А поскольку это твой дом, ты должна явно и чётко проговорить: недопустимо, что ты, мой дорогой, приходишь и садишься первым за стол – голый, пердящий, неумытый, нечесаный – и начинаешь жрать.

Она добавляет:

– Если он говорит: «Мне по***й, я так привык», а ты отвечаешь: «Ну ладно, ты так привык, давай так жить», – ты значит этому, целиком и полностью даешь добро. Жди, когда тебе сядут и насрут на голову.

Я тихо вздыхаю.

– Алёночка, если ты «ртом в ухо» говоришь: «Мне это не нравится», – продолжает Катя, – а он продолжает так делать, надо делать выводы. Выводы о том, что человек не готов вместе с тобой меняться и расти.

Она подытоживает:

– Человек, который после работы идёт в душ, садится за книгу, планирует, развивает себя – это человек с будущим. Человек, который конвертит диван в могилу и смотрит соцсети, – это быдло. Это ленивый человек. У него будущего нет. Там всегда разложение, лень, мелкодушие, деградация. И ты сейчас своими глазами это увидела.

Славик звонит и я сбрасываю.

– Слава звонил. Господи… Кать. Он вчера… я его целую, а он говорит: «Алён, я чувствую, что ты со мной прощаешься».

Я выдыхаю:

– Я реально как будто готова сказать «нет» и не могу себе в чём‑то признаться. Или наоборот – не понимаю. Сейчас ещё какая‑то ситуация случилась, где я такая: «Так, подожди. Да или нет всё‑таки? Вот этому точно нет. Вот этому точно нет».

– Алёночка, подыши. Спокойно.

– Кать, ну тогда мне просто разорвать всё это надо. Просто разорвать.

– Алёночка, дыши. Тон в отношениях задает женщина. Правильно?

– Да.

– Да. Женщина, да, – говорит она. – А ты что делаешь уже?

– Выпрягаю обратно коня.

– Женщина отдаёт себя живьём, а потом сбегает. А отношения у нас важны не для вот этого бычьего кайфа, сумасшедшей любви и схождения с ума. В какие бы отношения ты ни зашла, – отвечает Катя, – там придётся работать.

Она уточняет:

– Твоя задача сейчас – донести до человека. Если ты несколько раз доносишь, пробуешь, а изменений нет – вот тогда мы можем говорить о том, чтобы идти по своему высокому социокультурному уровню уже без него.

Катя пододвигает телефон:

– Это история внутреннего конфликта. Посмотри на экранчик. Это когда женщина не «расплавляется», не превращается в желе, а всё своё окружение держит в неком кулаке, в форме. В первую очередь так надо держать кого?

– Себя, – тихо говорю я.

– Да, – кивает Катя. – По отношению к мужчине ты не имеешь права падать в связку «любовь и ненависть». Чувствовать можешь хоть жёсткую, еб***ю ненависть, но не имеешь права в неё проваливаться. Не имеешь права то нестись с «я тебя люблю», то тут же падать в «я тебя ненавижу».

Она напоминает:

– Границы возвращаем: я несу ответственность за чувства, мысли, действия и поступки только одного человека – себя. Ты в контакте с собой.

Катя меняет тон:

– Когда что‑то происходит не по‑твоему, смотри: у нас есть реальность. У нарцисса одна из центральных ведущих защит – идеализация и обесценивание. «Я королева – я г***о, я г***о – я королева». Раздувание пузыря иллюзии и потом обесценивание.

Она продолжает:

– «А, ну раз не так, как я придумала, – значит, на*** всё». Это про идеализацию того, как «должно быть». «Отлично, а ну‑ка снимем розовые очки». То есть твои фантазии, иллюзии, которые ты пытаешься натянуть на человека и реальность, рушатся.

Я слушаю.

– Что происходит дальше? – спрашивает Катя. – Реакция. Несоответствие и разбитые ожидания. «Я себе нафантазировала и напридумывала, ожидала вот это, а получила реальность». Что я здесь делаю? Я не хочу воспринимать что, Алёночка?

– Реальность.

– И я убегаю от реальности. Да Алён. Смотри.

Я вспоминаю про фортепиано и соцсети.

– Я в этот момент убежать хотела, – говорю. – Сжалась в кулачок, меня затрясло.

– То есть ты разозлилась, тебя затрясло, – подытоживает Катя. – Ты была в контакте с собой, но не выдержала. Не выдержала – поплыла.

– А в чём смысл был оставаться и играть? – пожимаю плечами.

– Ни в чём, – спокойно отвечает она. – Но наша задача – не только убежать, а ещё и переварить. Прожить это в контакте со своими эмоциями. Берем ложкой реальность, кладем в рот и пережевываем, проглатываем, а потом задача переварить, то есть выдержать себя в контакте со своими эмоциями. Помнишь, я говорила в начале, что самая сложная эмоция к проживанию – когда твои ожидания не совпали с реальностью? Это и есть фрустрация. Она самая трудная к выдерживанию. Когда твои ожидания не совпали с реальностью, ты в этот момент испытывала невероятную фрустрацию.

– Угу, – киваю.

– В этот момент поднимается твоя травма отверженности, – говорит Катя. – Смотри ещё раз материал про нарциссическую жертву.

– Помню, – вздыхаю.

– Схема такая: «Если он со мной вот так, значит, я не окей. Значит, меня не любят. Значит, я не нужна, я кусок говна. Ну и пошёл он на х**», – спокойно проговаривает Катя. – И дальше – качели.

Она поясняет:

– Эти качели всегда затягивают туда ещё и партнёра. А наша задача – быть ровной, насколько позволяет степень внутреннего конфликта между семью архетипами и глубина травмы.

– Мои границы, – говорю. – О том, что я задержала то, что хотела сказать. Я сразу хотела сказать: «Почему ты сел? Что ты сидишь? Подожди, а что ты ешь?» Хотела сразу сказать. Но я спокойно сказала: «Слав, дай мне стул».

Катя кивает:

– Посмотри в следующий раз: даст ли он тебе стул?

– Он дал, – отвечаю. – И продолжил сидеть. Ну то есть, б***ь, для него это просто… Я не понимаю, он какое‑то раздвоение у меня вызывает.

Я вспоминаю:

– Мы как‑то в магазине были, я уже не помню, откуда разговор, но…

Катя перебивает мягко:

– У людей с травмой могут триггерить такие вещи, которые другие даже не замечают. Для кого‑то – ерунда, а для кого‑то – конец света. Потому что раньше кто‑то уже так делал. Есть неприятный опыт.

– Папа, – тихо говорю я.

Я вспоминаю:

– Славик как‑то сказал мне фразу: «Я для тебя и папа, и брат». Я такая думаю: «А муж где?» Зачем мне папа? Зачем мне брат? Они у меня и так были и есть, кто‑то жив, кого‑то уже нет. Зачем мне ты в этих ролях? Я ему это не сказала. Мне нужен один – муж.

– Алёночка, – мягко говорит Катя. – Это в полном разгаре эдипов конфликт. Он может быть для тебя только мужем. Все моменты, которые ты осознаешь в терапии, старайся какое‑то время держать внутри, прежде чем обсуждать с ним. То есть если ты что‑то увидела, это не повод бежать и резать человека по живому.

Катя поясняет:

– Вообще, когда мы идём в терапию, я прошу: возьмите тайм‑аут на то время, пока вы её проходите. Не бегайте к родственникам, не травмируйте их своими инсайтами.

Она переводит:

– Сейчас у нас урок про границы и травму: оставаться в контакте с собой.

– Можно я ещё историю расскажу? – спрашиваю я. – Про «в контакте с собой и продолжать».

– Расскажи, – кивает Катя.

– Буквально позавчера, – начинаю я, – я хожу на пробежку. Он говорит: «Не исключай меня, я тоже попробую. Хочу». Я говорю: «Не надо, не обязательно». Он: «Но я тоже попробую, не исключай меня».

Я продолжаю:

– Мы поехали с мамой и с собаками, он тоже поехал. Он там кайфанул, я побегала как всегда, внимания особо не обращала. Мама в своем темпе, он в своем. Мы поехали на море бегать.

– Он с тобой бежал? – уточняет Катя.

– Нет, – говорю. – Он сам. Я убежала – и убежала. У меня свой темп. Попутчиков я не беру. У мамы свой темп – она пешком, я бегом с собаками, а он сам: где‑то прошёлся, где‑то пробежался, в своем кайфе.

Я продолжаю:

– Дальше мы приезжаем в магазин, надо купить ему какие‑то тапочки. Он сам не покупает и давно мне об этом говорит. Всё время: «Ну что ты до сих пор не купила?» Я: «Да нет, не купила». – «Ты же специально это делаешь». – «Нет, не специально, мне реально пока по***й. Я не могу бежать тебе тапочки покупать, мне пока по***й. Я не понимаю, что вообще происходит. Какие, на х**, тапочки в моём доме, б***ь, твои?»

Я смотрю на Катю:

– Ты по факту еще ни х*я не сделал, кроме того, что выдрочил уже весь мой мир. Да, ты каждый день ездишь. Но я прошу этого не делать. Ну и зачем? Да, ты один раз десятку положил, второй – пятёрку, ещё пятёрку. Но это ни х*я. Я бы уже давно эти деньги заработала.

Я выдыхаю:

– Я в данный момент отдаю сюда время и чувствую только регресс. Больше ничего. Я чувствую, что выхожу замуж и не понимаю, куда я выхожу замуж, что там будет, куда я вообще иду.

– Алёночка, ты строишь что?

– Свою жизнь, свою иллюзию.

– Своё «будущее». Алёна, женщина не имеет права бесконтрольно падать в связку «любовь и ненависть». Ты можешь чувствовать, но ты не имеешь права строить будущее только на этом. Сейчас ты не можешь сказать: «Я строю свое будущее максимально адекватно, с трезвым расчётом».

– Не могу.

– Алёна, трезво, грамотно и с глубоким расчетом мы строим отношения.

Катя отмечает:

– Посмотри, что происходит: он уже живёт на твоей территории. Он просто к тебе ездит. И мы уже говорим о том, что начались нарциссические качели ты готова прыгнуть хрен знает куда.

– Я не знаю, как мы будем жить, – говорю я. – Да, я рискую собой.

– И можешь стать жертвой, Алёна, – спокойно отвечает Катя. – Расчетливо мы подходим к любым отношениям. Там, где ты «уходишь с человеком», который тебя не видит, у вас уже совместная качка по волнам океана.

– Да, – тихо говорю я.

– Очень важно сейчас притормозить, – продолжает она. – То, что ты делаешь, как быстро выходишь замуж, как принимаешь человека за несколько недель – говорит о твоём невероятном фоновом уровне тревоги.

– Да, – киваю. – Ты права. Я всё услышала.

– Давай про магазин, – говорит Катя.

– Да. И мы заходим в магазин, – продолжаю я. – Вот эта его история: то открывает мне двери, то нет. То сажает меня на стул, то нет. Я говорю: «Слав, тебе надо определиться. Ты либо всегда мне открываешь дверь везде, без исключения, либо нигде не открываешь, без исключения. Либо ты везде двигаешь мне стул, либо нигде этого не делаешь. Тебе нужно выбрать».

– И? – спрашивает Катя.

– Дальше мы это как‑то быстренько замяли, – говорю я. – Но на следующее утро он меня качнул ещё сильнее. Вечером он сотворил жесть с фортепиано и музыкой, а утром снова сел первым за стол.

Я сжимаю губы:

– Я смотрю и думаю: «Так, значит, ты вот это выбрал. А я выбрала другое. Я тебя в первый день выбрала, когда ты мне везде всё открыл и показал, что “будет вот так”. Почему сейчас по‑другому то?»

Катя молчит, даёт мне выговориться.

– Это же не про один день сладкой жизни, – говорю я. – Это элементарные вещи: ты открываешь дверь своей женщине всегда или никогда.

Я пожимаю плечами:

– Мужчина, если он открывает дверь в первый день, этим как бы говорит: «Я так делаю всегда».

Я усмехаюсь:

– Я просто с таким не сталкивалась. Для меня это жопа. Мне всегда открывали дверь и в машину и… да везде. Никто без меня не жрал никогда. Мужчина не садился, б***ь, пока я не сяду.

Катя смотрит внимательно.

– Либо друг, либо враг, либо игрушка, – горько добавляю я.

– Алёночка, возвращаемся в реальный мир. Я понимаю, что тебе очень не нравится «фиолетовый цвет» этой реальности и ее формы. Но реальность такова. То, что ты сейчас испытываешь, – это про то, насколько тебе не нравится видеть реальную картинку.

Она делает паузу:

– Когда мы идём в психотерапию, люди часто её боятся именно из‑за этого. Они боятся увидеть свою жизнь и своё окружение трезво. Потому что, когда начинаем видеть себя и своё окружение, понимаем: мы не просто «в опасности», мы начинаем осознавать, что такое деградация.

Катя добавляет:

– Мужчина… у него, часто, нет даже представления о «будущем». Среднестатистический мужчина ленив и даже наличие ребетеночка, который им и наё*ан, вовсе не говорит, что он когда-то захочет содержать его или мать ребёночка. У мужчины детей нет. Дети есть только у женщины. И если сейчас уже так, то как будет дальше?

Я криво улыбаюсь:

– Заработок, кстати, тоже сейчас весь на мне.

– Вот, – кивает Катя. – Это всё уже тебя «разбамбливает». Ты уже видишь. И пойми: большинство мужчин, за редким исключением, будут плюс‑минус такими. И от того, насколько ты позволишь ему вот так к тебе присесть – сначала сюда, потом вот сюда, – так и будет.

Она подчеркивает:

– Ты уже сейчас предоставляешь ему своё пространство, свое обслуживание. Вопрос: вообще что это за человек в твоей жизни? Зачем мужчина женщину обманывает? Что ему от неё нужно получить? Секс и бытовое…?

– Обслуживание.

– Алёночка, сейчас время, когда важно включиться максимально трезво во все происходящее. Понять, что это за человек.

Катя продолжает:

– Там, где ты испытываешь «любовь и ненависть», тебя выносит в эмоции. Ты приходишь, контейнируешь это в терапии, проговариваешь, проживаешь – и можешь войти с ними в контакт. А если не можешь проживать, ты будешь их либо выплевывать, либо пережевывать.

– Знаешь, чего я хочу? – говорю я. – Я хочу взять с ним дистанцию.

Я выдыхаю:

– Сейчас он каждый день приезжает и с первого дня спит у меня, хотя я против. Со словами: «А как по‑другому?» В смысле? – почти прикрикиваю я. – Уже какая‑то гражданская семья началась! Почему, б***ь, он завтракает у меня и спит у меня? Почему? Как это произошло? Он может просто приезжать и общаться со мной. Как так получилось, что мы так быстро уже вместе, да ещё и свадьба на носу?

– Алёночка, давай так: возьми в домашнее задание прочитать половину книги – про нарциссическую жертву ты должна знать, как «Отче наш».

– Кать, я дочитала книгу до середины. Дочитаю до конца, и первую, и вторую про нарциссическую травму. Поняла.

– Алёночка, когда мы говорим про нарциссическую травму, что у нас есть?

– Не знаю, Кать. Что?

– Несколько способов реагирования: «бей», «беги», «замри».

Я улыбаюсь и говорю:

– И «бей еще раз».

– В целом все три – не самые здоровые.

Катя кивает:

– Нормальная позиция сейчас – здесь, – говорит она. – Граница. «Ты можешь приезжать, мы проводим время, но спишь ты у себя».

– Я хочу ему так и сказать, – говорю я. – Мне пофиг, что ему ездить неудобно. Можно приехать, пообщаться со мной и уехать. Завтра – тоже можно приехать и провести время. Но я не готова, чтобы кто‑то жил у меня и ложился со мной спать на таких скользких условиях.

– Алёночка, смотри. Когда мы говорим о нарциссической травме, мы говорим, что у нас есть несколько способов реагирования: «бей», «беги», «замри». Что делаешь ты? Ты убегаешь и…

– Что?

– Замираешь. А когда мы говорим о «бей», – это когда люди сначала устраивают скандал, то есть агрессивно нападают, а потом убегают и замирают. А бывает и наоборот: человек сначала замирает, потом убегает, а потом возвращается и бьёт.

– То есть нормально вдруг взять дистанцию?

– Алёночка, а нормально выйти замуж через несколько недель знакомства только потому, что твоему будущему мужу показалось, будто нужно сделать это как можно быстрее – взять тебя в охапку, пока, не дай бог, ты не сбежишь?

Я опустила глаза вниз, будто почувствовала глубокое смятение и вину перед самой собой. Но почти сразу этому чувству на смену пришло другое: я ощутила, как во мне поднимается злость, и не стала её сдерживать.

– Я хочу сказать Славе: как так получилось, что ты периодически король и периодически г***о? Тогда я, получается, периодически королева и периодически г***о. Что за качели? Я их вижу. Я не хочу в этом быть, я не готова. Если это твоя история – прорабатывай её с психотерапевтом. Иди, работай с собой, а не туси у меня глупо занимая моё пространство.

Я смотрю в камеру:

– Я выбираю ровное состояние. Да, я чего‑то периодически не понимаю, но я готова расти. А ты готов плюхнуться за стол и жрать.

Катя кивает:

– И это нужно будет ему проговорить, – говорит Катя. – Не «ты г***о», а «когда ты делаешь вот так, я чувствую вот это. Мне так не подходит».

– Чтобы когда мы уже будем женаты, не было сюрприза.

Катя внезапно останавливает меня:

– Не спеши, Алёна. Опять тревога. У тебя прямо сейчас тревога. Ты даже сейчас в контакте со мной не понимаешь, что тебе очень важно всё это проговорить.

Я моргаю и понимаю, что мало поняла, потому-что я пыталась договорить мысль, казалось, очень важную и где-то не слышала, что говорит Катя мне.

– Тебе нужна терапия, – спокойно говорит она. – Не одна сессия на десять тем. Потому что ты даже сейчас, когда я говорю: «Алёнка, подожди», уходишь от меня и продолжаешь говорить про себя и вместе со мной. Это называется нарциссический контакт. Регрессия во время сессии. Я понимаю, что тебе очень важно всё это проговорить.

Она поясняет:

– Что бы ты ни говорила ему, пока ты вот это в себе не доработаешь, оно не решится.

Катя приводит пример:

– Когда ты ему говоришь: «Я работаю, я молодец, а ты деградируешь», – он слышит только удар. А нам надо сказать: «Когда ты лёг на диван, я почувствовала вот это. Мне стало плохо. Мне больно, мне неприятно. Я хочу, чтобы ты так больше не делал. Скажи, пожалуйста, ты меня услышал? Мне так не подходит». Когда ты говоришь, ты не замираешь. Говорить – это самое здоровое из всего, что может быть в отношениях.

Она подытоживает:

– Это «я‑сообщения». Мы не нападаем, не обвиняем, но и не молчим. И да, всё, что мы говорим, может привести к разрыву. Но мы этого не боимся, потому что, когда продолжаем говорить, мы себя не предаем. И если мы не говорим, значит, в какой‑то момент можем себя предать – забыть о себе в угоду другому, только бы он с нами не разорвал контакт. Оставаться в контакте с ним ценой разрыва контакта с собой – вот чего нам сейчас нельзя. Поэтому здесь очень важно выдерживать эту паузу, выдерживать свои реакции, эмоции, прожевывать и переваривать, а потом уже приходить и говорить.

– Я только сейчас начинаю осознавать, что… Я ему как‑то сказала:

«Слушай, а почему мы так быстро всё делаем? Почему мы исключили у себя вот этот формат конфетно‑букетного периода? Если мы уверены, что будем вместе, почему вот так – взять и сразу? Что это вообще за история? Почему мне стало так плохо?» А Славик говорит о том, что «ну вот год, пока мы сейчас соединимся, будет так, а потом всё будет как по маслу. Сейчас вот быстро договоримся с тобой за год».

И я думаю: «Них*я себе, что‑то какая‑то тут лажа. Что это за “год будет сложно”?» Он мне прямо проговорил: «Год будет сложно, сейчас, пока соединимся..». Я такая: «Них*я себе, на что я готова, если “год будет сложно”, а потом я привыкну и так будет всегда…»

Тем более он так быстро, знаешь, к детям меня повёл – основательно остаться. Я думаю: «Так, подожди. Что за х*йня, что за х*йня, что‑то не так.

– Алёночка, тормози. Ты не имеешь права быть жертвой. Ты не имеешь права сама перед собой полететь в ненависть или любовь? Если ты летишь в любовь, как ты говоришь “я хочу почувствовать это чувство, что такое вообще замуж”.

Я снова перебиваю Катю:

– Угу, всё‑всё, да, я поняла. Ладно, всё, услышала.

– Ты не убегаешь, не разрываешь с ним контакт. Ты начинаешь видеть уровень психоза, а это уже огромная победа. Послушай меня внимательно, пожалуйста. Всё, что связано с контейнированием эмоций, тебе даётся очень тяжело. Фоновый уровень тревожности – запредельный, и сейчас у тебя сильно разорван контакт с собой. Это нарциссическая травма.

Даже если ты прочитала книгу и что‑то поняла, то то, как ты действуешь, бессознательно показывает, что ты продолжаешь от этого убегать. И, слава богу, что ты дошла до желания прийти в себя – перестать быть «пьяной», а стать осознанной и взрослой по отношению к себе и своей жизни.

Да, тебе нужно всё это выговаривать. Ты настолько привыкла совсем сама справляться, столько лет привыкала всё выдерживать и не выдавать.

Катя была готова сказать ещё что‑то важное, но я уже почти не слышу. Время сеанса подходит к концу, а мне хочется успеть доработать хоть что‑то внутри себя. Впереди – неделя с собой, с тем, что уже перестало подходить. И разбираться со своей реальностью мне придётся одной, без Кати.

– Я нормально себя чувствую, просто думаю, что мне дальше делать. Как сейчас с ним разговаривать? По идее, нужно выйти на диалог, но я не понимаю, хочу ли вообще идти в формат «пообщаться с ним прямо сейчас».

– Хочешь, конечно. Алёночка, именно через разговор ты и сможешь получить освобождение – через взаимопонимание.

– Да, мне нужно с ним поговорить. Он, скорее всего, попытается по телефону всё обсудить, а мне надо сделать так, чтобы разговор по телефону не состоялся. Сказать, что если он хочет, может вечером приехать, мы погуляем, а потом он поедет домой. И объяснить, что «тусить у меня» мы больше не будем.

– Ну подожди… Говорить! Все свои потребности и желания ты не прячешь – ты их открыто и смело, но в уважительной форме я‑сообщений продолжаешь озвучивать. И при этом понимаешь: сказанное может привести к разрыву, но ты всё равно не замалчиваешь то, что тебя не устраивает.

«Меня это очень расстроило. Пожалуйста, со мной так не нужно. У меня возникает беспокойство: ты не готов к развитию. Ты можешь сидеть днями и ночами в развлекательных соцсетях – но у себя дома, не у меня».

Ты продолжаешь говорить:

«Давай подумаем десять раз, прежде чем в это идти. Я хочу рядом с собой видеть человека, не *уесоса, не ганд*на, не *удака. Я хочу видеть рядом с собой человека, который будет постоянно обучаться, развиваться. Мне страшно видеть рядом того, кто может лечь на диван и обрастать мхом и жиром, часами залипая в соцсетях без цели»..

И дальше – спокойно, но твёрдо:

«Меня это пугает. У меня поднимается тревога: как ты живешь, как хочешь жить, готов ли меняться ради нашего союза осознанно – или нет? Потому что если ты не готов меняться и хочешь просто лежать и смотреть всякую хрень, тогда у нас с тобой начнутся еще более жестокие конфликты. Я хочу видеть рядом с собой человека включенного, живого, способного к контакту.

Ты этого хочешь? Если нет – пожалуйста. У тебя есть твоя прекрасная жизнь, где ты найдешь женщину, которая не будет с тобой в контакте. И тогда ты сможешь спокойно лежать, чесать яйца и смотреть что угодно».

Ты же не подавляешь свои потребности, желания, чувства, эмоции, а озвучиваешь их, а значит, ты контакт не разрываешь.

– Да, ты абсолютно права, я всё поняла.

– Что будет происходить если ты сейчас опять сбежишь, замрешь, не проговорив? И что тогда? Как он поймет? Одно дело – ты проговорила, он скажет: «Да иди ты на хер». Но ты сделала чётко, ты себя не предала – ты хотя бы поймешь: да, я это сказала. А так ты промолчала, не поняла и пошла по той же самой истории, только уже сама убежала.

– Да.

– Ничего не бойся. В контакте с собой – и продолжать говорить, говорить всегда. Это самая здоровая позиция из тех, что есть. Ты в контакте с собой.

– Да, я всё услышала. Да, отлично. Потому что я была готова сбежать и как‑то «проговорить», что хочу сказать ему «нет», а это ведь неправда. Я ведь просто хотела сбежать. На самом деле нужно очень чётко проговорить, а не вот это «между прочим, хлебобулочное изделие» – не «между прочим», боясь уколоть или укусить человека, задеть его границы. Нет. Я проговариваю свои истории, свои границы, как мне хорошо, для того чтобы я продолжала расти. Потому что в обратном случае я чувствую, что в моей жизни какая‑то дичь. Всё, спасибо. Как всегда – лайк.

– Сначала в контакте с собой. Да, ничего не надо бояться.

– Ты права абсолютно.

– Из контакта с собой строишь контакт с другим человеком. Понимаешь?

– Да Кать.

– Я испугалась немножко, как ребёнок стала себя чувствовать, зажалась и перестала ему что‑то говорить, и просто смотрела, что хоть происходит, боясь поступить по‑взрослому – поговорить. Я боялась с ним разговаривать. Ладно, поняла…

– Ты отстраиваешь зрелую психоэмоциональную опору. Почему ты испугалась разговаривать с ним?

– Ну, потому что я сейчас на психотерапии, ещё после стресса и разрушена, и мне кажется, что я какую‑то фигню скажу, потому что я вообще не выстроена. А он читает меня. Я понимаю, что он сейчас увидит во мне просто “разломашу стопроцентную”. Я такая: «Так, подожди, надо хотя бы разобраться, что я хочу сказать, правильно ли, так ли я вообще думаю».

– В зеркало смотри. Кто в себе видит разломашу?

– Я сама. Это моя проекция.

– Ты не знаешь, что он о тебе думает. Это ты о себе так думаешь. Это снова тот презерватив, который ты натягиваешь на него. Он то тебя может вообще королевой видит. Это твоя проекция. Понимаешь?

– Да. Каждую секундочку сегодня я получала ответы, которые мне были нужны именно сегодня. Я выдохнула. Я увидела, что сама нарушаю свои границы и даю возможность посмотреть, «а как со мной можно».

– Это пограничная организация. Работы минимум на год, прежде чем ты начнёшь отслеживать все эти проекции и не разлетаться в них. У тебя границы с детства нарушены, потому что мама с пограничным расстройством личности, и границы за пару сессий не отстроить… Поэтому я и говорю, что терапия – долгий процесс: границы сами по себе не выстраиваются.

– Спасибо большое Кать.

– Всё дорогая. Сегодня всё.

– Обнимаю. Спасибо, дорогая.

– До следующей недели.

Терапия. День 6. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Я машинально отвечаю: «Да, готова» – и буквально чувствую, как под кожей заворачивается знакомая спираль: тревога и облегчение в одном коктейле. Как будто меня снова вызывают к доске, и, что характерно, это опять я сама туда пошла.Телефон коротко «пиликает» – от Кати прилетает: «Готова тебе позвонить. Ты как?».

Раскладываю вокруг себя свой «ритуальный круг»: плед, чай, телефон, блокнот. Внутренний одуванчик уже слегка дрожит – сейчас Катя снова будет разбирать его по лепесткам.

Звонок. Вдох, зелёная кнопка.

– Да, – говорю. – Слышно.– Слышно? – спрашивает она.

Катя по‑своему невинно уточняет про связь – и просто заходит вглубь, как в уже знакомую комнату:

– Что у тебя за эту неделю произошло?

– Периодически я понимаю, что я просто ресурсы человека забираю, – начинаю я. – Это нехорошо. И выйти на разговор – это было что‑то, блин… Сложно. Сложно было высказать позицию. Сложно было попробовать договориться. Даже не с ним – а вообще из себя выстроить позицию и свои границы в здоровом состоянии. Мне нужно было подумать, обжить, в это упасть, попереживать – и только потом я оказываюсь готова. Я ещё не умею сразу говорить: «Нет, мне так не нравится, мне это не заходит».

– Угу, – кивает Катя. – Что за история была?

– Вчера была ситуация, – оживилась я. – Мне она очень понравилась. Приходит Славик, весь день работал. Заходит, снимает ботинки – а от него носками пахнет. Я прям чувствую: такой, бл***, аромат по дому разошёлся.

Я показываю, как нюхала воздух.

– Я такая: «Ой, как ароматно». Он: «Что такое?» А я ему мягко: «Носки». Я прям вот так, мягко: «Ну, носки… здорово бы что‑нибудь с ними сделать. А то аромат по всему дому». Он такой: «Щас». Сразу сообразил. Я говорю: «Ну, надо бы ножки помыть». И вот он идёт, моет ноги, снимает носки – и не думая протягивает их мне в руки.

Я делаю лицо.

– Ты бы видела мой взгляд, – хмыкаю. – Он очумел от моего взгляда. Я с таким, бл***, выражением просто шаг назад делаю: «Это что за х***я?» – и сажусь. И у нас пошёл процесс. Он: «А кому я должен давать носки?»

«Славик, – говорю, – ты самостоятельный взрослый мужчина. За такие вещи надо отвечать самостоятельно. Носки сам стираешь. Трусы сам стираешь. Кроватку за собой застилаешь. Капельки и крошечки со стола за собой вытираешь.

Если тебе нужна женщина, которая просто обслуживает твой быт и секс – ну с сексом понятно, – то бытовое обслуживание мы будем нанимать. Кого‑то, кто будет за тобой убирать и стирать. Тогда ты за это платишь.

Если тебе нужна мама – это к маме. Если нужна женщина, которая будет убирать – её надо нанять. Это не я».

– Он так посидел, посмотрел… – продолжаю я. – Я вижу – дошло. И мы двинулись до мелочей. Он: «А вот если я какаю, что, мне и унитаз за собой мыть? Я ж встаю – и всё».

– Я говорю: «Я сажусь на чистый унитаз. Потому что, когда я встаю, я всегда хлоргексидином и салфеткой всё обрабатываю. Потому что, если я сейчас срочно бегу в важное место и хочу писять, я прыгаю на унитаз и знаю: там чисто.

Я не буду каждый раз заходить в туалет с мыслью: “А вдруг тут после тебя”. Либо ты поддерживаешь чистоту, либо ты везде жрёшь и срёшь. Если сам не поддерживаешь – значит, нужно кого‑то нанять, кто будет за тобой ходить и убирать. И за это надо платить».

– Так, – кивает Катя. – И?

– Он вкурил, – улыбаюсь. – Даже где‑то сразу подпрыгнул: проговорил, что он готов договариваться.

– Так. И?

– Вчера, – продолжаю я, – мы до двенадцати ночи разговаривали. Я проговорила всё, что можно. Вопрос совместного проживания ещё не решили – переживаю. У меня сейчас мой комфорт нарушается: он не может прямо сейчас взять и купить дом или сразу построить его так, как мне надо.

Или сразу, бл***, чтобы всё было идеально: и дом, и рабочее пространство, и квартира, и всё.

– Так, – Катя что‑то записывает. – Продолжай дальше.

– За эту неделю тут по земле и по дому был целый разбор полётов, – хмыкаю. – И вообще вся семья попала под мою волынку «я хочу совсем разобраться».

– Подруга, – смеюсь, – начала заниматься своими программами. Я ей прямо сказала: «Бл***, отъ***сь от меня и займись сама. Подними жопу и начни думать, чего ты хочешь».

Смотрю – через пару дней ходит счастливая, с наушниками.

– Я говорю: «Что случилось? Я тебя последний раз такой видела, когда ты на Новый год свои поделки начала продавать. Что такое?»

Она: «Слушай, я… короче, ты права. Я купила курс личного наставничества. Два тарифа сразу, по 50 тысяч каждый. В кредит залезла, но пошла».

– Угу, – кивает Катя.

– Ну, думаю, молодец. Толчок был нужен – иди, плати специалистам, раз сама не можешь. Дальше, – продолжаю, – мне нужно было разобраться с вопросами дома.

Славик же искал лучший вариант моего комфорта. Он был готов всё перенести сюда, в этот район: здесь строить рабочее место, здесь жить, здесь всё организовать.

– А я хожу и думаю: «Бл***, как жить в моём доме пока? Мне это не нравится».

Я прямо проговорила, что моя территория – не место для нашего жилья.

– И что ты чувствовала?

– Для меня это было тяжело: как будто я мужика отодвигала и выпихивала из своей территории. Сложно было, но он нормально это воспринял. Я автоматически начала поднимать вопросы в своей семье. С мамой прям круто поговорили.

– Молодец, Алёночка, – кивает Катя.

– И как раз тема уже активная про совместное проживание и вариации, как лучше, – говорю. – Что Славик здесь строить предлагает себе рабочее место.

И брат проходит в этот момент, и состоялся диалог… Если в двух словах, он говорит: «Ну вот Славик здесь собирается строить. Это будут звуки, соседи будут не рады. Даже если на заднем дворе – всё равно. Ты подумай хорошо».

А я ему: «Братик, да я сама сомневаюсь».

И вот у нас пошёл глубокий разговор. Впервые за все эти годы, – признаюсь, – я увидела, что он вообще не обижен и что я заблуждалась, что у нас отстранённые отношения.

– А тут он садится спокойно и говорит: «А что нам с тобой делить?»

– Так, – кивает Катя.

– «Мне с тобой вообще не хочется делёжки, – говорю я. – Мне не хочется этих вопросов. Мне важно понять: есть ли хоть какая‑то обида между нами? Есть ли хоть какая‑то незакрытая история между нами двумя».

Мама, видимо, специально оставила нас наедине поговорить, а когда вернулась, увидела разговор двух взрослых людей. Я чувствовала, как в семье ушло напряжение. Все вдруг поговорили.

– Да, молодец, Алёночка, – кивает Катя. – Закрыла давний вопрос.

– Это происходит всё одновременно, – машу руками. – Тут же Славик заходит, и мы все говорим, что цеха на семейном участке не будет. Что ему надо думать самостоятельно, как и что делать.

– В панике у нас только один – Славик, – усмехается Катя.

– Потому что ему нужно всё скооперировать и собрать самостоятельно.

А я ему: «Слав, мне вот так – маленькое, тоненькое, без ничего». И вообще он суетится, чтобы свадьба состоялась как можно быстрее, и накидывает мне варианты. Всё стоит дорого, а я вижу, что у него нет такого ресурса. Он думает только о том, что сделать со свадьбой, чтобы я не съе***ась, а точнее – как её ускорить, но причина та же.А на днях Славик показывает мне сайт с обручальными кольцами, чтобы я выбрала: «Выбери парные». Там по 150 тысяч за штуку минимум, знаешь, такие серьёзные.

– Итак, Кать, – я собрала себя в кучу, откинула плед и продолжила, будто уже серьёзнее. – Меня на этой неделе накрывало, – честно признаюсь. – Я успевала только пару раз позагорать. Работала целыми днями.

– Прекрасно, Алёночка. Прекрасно. Жизнь без движения – это летаргический сон. В руках всё должно гореть. Женщина без образования не имеет никакого будущего. Женщина, которая не повышает социокультурный уровень своей среды, – это женщина, у которой нет будущего, – утвердила Катя.

– Кать, и у меня сегодня запрос – про будущее. Женщина, у которой нет будущего… – хотела продолжить я, но Катя меня прервала.

– Алёночка, сегодня хочу открыть первый и второй пункты, а дальше – четвёртый и пятый…

– Кать, – оборвала я её и стала показывать в камеру свой важный список нерешённостей в моей голове, с которым я намерена потрудиться и всё же увидеть вариации выхода из сложившихся моими стараниями неразрывных безвыходных цепей‑дорог.

Катя берёт ручку:

– Давай. Напомню структуру. Я тебе говорила, что сознание строится в три этажа, – Катя показывает мне что‑то в экран, но разобрать каракули, ещё и зеркально отражающиеся, оказалось сложно. – Структура текущей психической реальности, – тыкает она в каракули ручкой и продолжает: – Оно – бессознательное, где живут архетипы. Ты ещё в животе, не родилась, а на уровне бессознательного всё уже есть, заложены все архетипы.

Ребёнок, которому день от роду, уже различает «свой–чужой» по внешности. Ты родилась, тебе день от роду, и ты белокожая, и видишь чернокожего человека – всё, испуг. Так работают глубинные структуры мозга, – говорит Катя. – Ребёнок в день от роду понимает, своей ли расы этот человек или чужой. Есть уровень личного бессознательного, есть коллективное.

– С чем мы работаем?

– Мы бессознательное выводим в осознанное и начинаем это осознавать, и поэтому мы можем всё структурировать. Второе – это «Я». В «Я» у нас две структуры: это нарциссическое ядро и… – вдруг Катя снова замолчала и устремила взгляд глубоко в меня. Уж точно, чтобы проверить, всё ли поднятое поднялось, ничего ли она не упускает.

– Сознательное – серединка, – действительно вспоминаю я и возвращаюсь к диалогу. – Мы об этом уже говорили с тобой: семья, дела, быт… – перечисляю я.

– Да, единственное, что нам доступно, – это сфера «Я», и мы работаем в основном с «серединкой», – кивает Катя. – Второй этаж.

– А третий этаж – сверх‑я: то, чем никто не сможет управлять. Там живут высшие архетипы. Это Бог, – продолжает она. – Бог – это Мадонна, Блудный сын, Мудрец и Отшельник.

Во сне с тобой говорит именно эта четвёрка, – поясняет Катя. – Через образы и символы. Поэтому, пока у нас остаются последние занятия, важно сны не терять. Терапия разогналась. Работаем, Алёночка. Записывай все ночные видения и приноси мне.

Я шумно делаю вдох и вижу картины шокирующих снов:

– А у меня как раз… Сон. За всё это время, пока идёт терапия, – говорю, – мне вообще ничего не снилось. С момента знакомства со Славиком – тоже. Несколько месяцев вообще тишина.

И вот пару дней назад – два сна подряд.

– Позавчера, – начинаю, – мне снится рыба. Дом. Не помню, какой. Просто дом, в нём люди. Люди ходят по полу, – объясняю. – И вдруг из пола вылезает морда рыбы.

Большая, чёрная, не чешуйчатая, гладкая и клыкастая. Есть маленькая тарань, а это – больше меня размером, здоровая морда: может взять за жопу и утащить человека.

– Пол раздвигается, кафель расходится, – я усиливаю эффект, дополняя образ размахом рук. – Любое покрытие. Мне в доме непонятно, куда наступить. Эта рыба вылезает из пола, раздвигая плитку, и хватает людей.

– Алёночка, стоп, я записываю. Не торопись, – дописывает она и поднимает глаза на меня. – И хватает людей, да? А сколько людей?

– Одного она утащила, – метаюсь, выдыхая взбудораженность, и продолжаю: – Она двигается медленно и быстро одновременно, – пытаюсь подобрать слова. – Вроде медленно, но так стремительно, что никто не успевает ничего сделать. Я вижу, как она хватает женщину за жопу, – продолжаю. – И просто утаскивает. И во сне все почему‑то не реагируют вовремя. Пока пол раздвигается – никто не двигается. Только когда уже «хвать» – всё, поздно.

Я хожу по дому и ищу, куда встать безопасно. Всё время смотрю под ноги. И вдруг рыба хватает меня за ногу и начинает утаскивать, а во сне ни у кого нет реакции. Ни у кого. И когда она меня схватила, в этот момент рядом оказывается мужчина. Я не помню точно, кто: то ли Славик, то ли Андрей, то ли какой‑то другой мужик. Но это явно кто‑то такой… больший, чем я.

– Нет реакции. Да?

– Да, Кать. Мой спаситель, – продолжаю, – как будто в других временных скоростях живёт. Я не успеваю отреагировать. А он успевает. Он не спешит, – подчёркиваю. – Просто оказывается рядом вовремя. Он меня хватает и как‑то выдёргивает, и с рыбой разбирается.

Ни царапин, ни крови. Я не понимаю, как это произошло. Я видела, что рыба выходила из воды. Как будто дом соприкасается с водой, как «земля на трёх черепахах», – машу рукой. – И рыба оттуда выходит.

И он в этих временных слоях, в этой скорости – как дома. А я – нет. Для меня время – это «надо успеть заметить». А он просто есть и видит всё.

– Я проснулась и подумала: «Что за х***я?» – честно признаюсь. – Но мне понравилось, что меня вытащили. Он ещё такой осознанный. Ну круто смотрелось, Кать. Он как будто наперёд знает о предстоящем событии, о котором другие не подозревают.

Эту рыбу я целое утро крутила в голове, пока думала, как со Славиком разговаривать, – заканчиваю. – И только потом мы с ним всё проговорили.

Катя слушает внимательно:

– Сны – это важно, – говорит она. – То, что тебе начали сниться такие образы, – значит, терапия пошла глубже. Результат налицо. Алёночка, чтобы ты понимала, можно год ходить на терапию и не получать таких результатов, как у тебя. Давай тогда, – добавляет, – на супервизии посмотрю твой случай и сон. Мы через сны делаем судьбоанализ.

– Так… – протягиваю я, показывая заинтересованность.

– Да, Алёночка, так можно посмотреть всю твою судьбу, как она сложится.

– Давай, пожалуйста, посмотрим, – киваю. – Для меня это важно.

– Идём дальше, уже полчаса сессии у нас прошло, – говорит Катя.

– Да, пошли.

– Моя семёрка – это очень важно. Структура «я». Есть у нас семь «я». То есть это я и ещё шестеро. Смотри. Мы когда работаем с текущей психической реальностью, мы что делаем? Помнишь?

– Что?

– Мы делаем так, чтобы я и эти шестеро были счастливыми.

– А, да.

– Ты выходишь сейчас замуж. От мамы сепарация есть?

– Да, я самостоятельная.

– Да. Эдипальный комплекс ты прошла. Инцестуозные отношения закрыты. Ты и брат должны строить свои семьи и поддерживать друг друга в росте. И должны у кого‑то из вас мальчики рождаться. Там уже не будет пацанов. А ты уже пришла к ребёнку. Тебе пора. Потому что, если ты сейчас его не сделаешь до сорока, дальше начнётся полный уср***день, – легко добавляет она. Баба Яга есть, и, если что, твоего брата психически она может на раз‑два завалить, она же себе клан‑опору из девочек выстраивает, значит, мальчики за тобой. Ты готова. Мадонна о другом.

Я улыбаюсь сквозь тревогу.

– Главное, – говорю, – не делать психических рывков «бегом‑срочно». Я спокойна, – добавляю. – Просто живу в программе: «Раз это пришло, значит, я готова».

Катя кивает:

– И вспоминай свою молитву, – говорит она. – Я отвечаю за мысли, чувства и действия одного человека – только себя. Королева в королевстве может быть только одна, – повторяет она. – Мам, тёть, сестёр в твоём королевстве – нет.

– Понимаю, – говорю.

– Сейчас будет больно, но я должна спросить.

– Спрашивай, Кать.

– Скажи, твой папа в каком возрасте умер?

– Ему было восемьдесят лет.

– Ага. Ну что, у твоей мамы совесть чиста.

– Что это значит?

– Люди до семидесяти лет не умирают.

– Как это?

– Что с ними делают родственники?

– Что?

– Его грохнул кто‑то из семёрки. Люди всегда будут делать то, что на глубинном уровне желает их семёрка.

– Приведи пример.

– Жила‑была девочка. Родители умерли. Есть брат. Ей двадцать два года, ему девятнадцать. Сестра видит в брате идеал, но выйти за него замуж общество не позволяет. И вот брат идёт по улице вечером, и на него нападают бандиты и избивают до смерти. Ну не повезло, казалось бы. Вот тебе и сестрёнка. Так работает текущая психическая реальность. Люди будут всегда подстраиваться под программы. И это не сестра, это её семёрка.

– Не поняла, Кать.

– Ну а потом эта же сестра, уже умершего брата, встречает мужчину – копию своего брата. Не внешне, хотя может даже и внешне быть похож, а именно тот самый идеал, за которого можно выйти замуж, и общество не будет это порицать.

– Ужас, Кать. Но всё равно не вижу мотив.

– Сестра видит в младшем брате мужа. А он ни ходил ни ходил, а тут бац – и пошёл по бабам, и сестра это поняла. Она его просто грохнула.

– Как‑то сложно это ложится в моём сознании. Но в целом я услышала.

– Алёночка, это глубоко и больно. Это психоанализ. Мы туда не идём. Но я для дальнейшей работы должна была провести некоторые линии. И если ты сейчас пойдёшь говорить кому‑то: «А вы знаете, что до семидесяти лет, если…» Понимаешь, да? Скажут: дебилка с отклонением, дебил – и так и напишут на твоём доме: диагноз «дебилка». Чтобы можно было воспринимать такого рода информацию, нужно долго и очень много учиться, разбирать по косточкам всю существующую систему психики. Потому что больно видеть, что я могу быть причастна к смерти того или иного близкого. А там, где больно, я лучше обойду: «Зачем мне идти в разбор себя?» Понимаешь?

– Ёпсель…

– Алёночка, всё, идём дальше.

– Идём.

– Ты поняла, что если в твоей территории кто‑то ещё решает важные вопросы, – подводит итог Катя, – значит, ты свою вторую главную роль, роль королевы второго плана, что, Алёночка?

– Про***ла, – пробормотала я и опустила глаза вниз.

– Угу, – вздыхает Катя. – И ещё, – добавляет она. – Везде, где внутри нашей территории постоянно присутствуют родители, везде присутствует инцест.

– Он предлагал мне переехать в другой город, по соседству с мамой, – вспоминаю я. – Я сразу сказала: «Нет. Ни при каких обстоятельствах».

– Вот, – кивает Катя. – Это про то же.

– И да, – вспоминаю, – я ему сказала: «Так, сейчас носочки тебе стирает мама? Или как?»

– Носочки – это тоже про иерархию, – Катя делает пометку в блокноте. – Ты сама хотела честный разбор, назад уже не отыграть.

– Хотела… – фыркаю. – Но не думала, что будет так больно и так быстро.

– Больно – это когда всё остаётся, как было, – пожимает плечами Катя. – А быстро – это ты путаешь с тем, как ты обычно всё затягиваешь. Тут наоборот.

– То есть я ещё и тормоз, супер, – закатываю глаза.

– Ты не тормоз, ты просто двадцать лет тренировалась «быть удобной», – спокойно говорит Катя. – Любая привычка за двадцать лет становится аксиомой.

Я молчу, сжимая пальцами кружку так, будто в ней не чай, а поручни перед взлётом.

– Смотри, – Катя чуть наклоняется ко мне. – Ты говоришь: «Мне страшно, если я увеличу чек, клиенты уйдут». А я тебя спрашиваю: «Какие именно?»

– Ну… эти. Мои, – мну слова. – Студенты, подписчики, те, кто давно со мной.

– Это не люди, это таблички в твоей голове, – Катя откидывается на спинку. – Конкретно кто? Имя, возраст, запрос, что покупали.

– Ты сейчас как налоговая, – бурчу. – Имя, возраст…

– Именно, – она улыбается краем губ. – Налоговая хотя бы считает деньги. А ты считаешь только «вдруг обидятся».

– Хорошо, – сдаюсь. – Света, тридцать восемь, двое детей, муж‑менеджер. Она у меня была на базовом курсе. Писала потом, что «дороговато», но всё равно пришла.

– И купила? – уточняет Катя.

– Купила, да, – пожимаю плечами. – Но ныла.

– Значит, у Светы деньги есть, ныть – это стиль общения, а не бедность, – спокойно отвечает она. – И ты под этот стиль подстроилась.

– А надо было что? – смотрю с вызовом.

– Надо было остаться взрослой, – мягко говорит Катя. – Сказать: «Да, это такая цена. Ты можешь взять рассрочку или прийти в следующем потоке. Я тебя понимаю, но цену не меняю».

– И смотреть, как она уходит?

– И смотреть, как она выбирает, – делает паузу Катя. – Ты всё время путаешь «она ушла» и «я её выгнала».

Я отворачиваюсь к окну. Стёкла отражают моё лицо, в котором одновременно три возраста: девочка, которой отказали в игрушке; студентка, которая боится не сдать зачёт; и взрослая женщина, которая сама себе ректор, но всё ещё ищет деканат.

– Ты понимаешь, – Катя снова нарушает тишину, – что твой проект сейчас упирается не в подписчиков, не в рекламу и не в рынок?

– А во что? – смотрю упрямо.

– В твоё «мне неловко», – поднимает она один палец. – Это потолок. Не деньги, не страна, не алгоритмы. Твоё «неловко» – это бетонная плита над головой.

– Звучит так, будто я могу просто взять и перестать… мне неловко, – кривлюсь.

– Нет, – качает головой Катя. – Ты не можешь просто выключить стыд. Но ты можешь признавать его и всё равно делать.

– То есть продавать, когда трясутся коленки?

– Именно, – кивает она. – Ты продаёшь, пока трясутся коленки. Следующая точка, возможно, будет уже без дрожи.

Я усмехаюсь.

– То есть у меня, как у серийной алкоголички, – проговариваю медленно. – Только вместо бутылок – запуски.

– Почти, – Катя хмыкает. – У тебя запои стыда. Ты либо набухиваешься им до отключки, либо вообще ничего не чувствуешь и делаешь вид, что тебе «просто не хочется сегодня сторис записывать».

– Ладно, – глубоко втягиваю воздух. – Что конкретно я делаю после этой сессии?

– Записываешь одну сторис, где вслух называешь цену и говоришь, зачем она такая, – Катя загибает первый палец. – Не оправдываешься, а объясняешь.

– Только одну? – уточняю.

– Одна честная лучше, чем двадцать вылизанных, но лживых, – кивает она. – Потом ты пишешь пост, где рассказываешь, кому этот курс не подходит.

– В смысле «не подходит»? – настораживаюсь.

– Ты всё время зовёшь всех, – Катя смотрит прямо. – А потом удивляешься, что приходят те, кого ты сама не любишь учить.

– Жёстко, – признаю.

– Честно, – поправляет она.

– И третье? – уже заранее готова к удару.

– Третье – звёздочки, – неожиданно улыбается Катя.

– В смысле?

– Ты ставишь себе три звёздочки за каждый раз, когда выбрала себя, а не чужой комфорт, – кивает она на мой блокнот. – Не лайки, не деньги, а вот такие внутренние отметки.

– Как в детском саду, – фыркаю.

– Да, – не отступает Катя. – Потому что ты тогда и застряла. Там, где за «неудобство» ругали. Теперь за «неудобство» будем награждать.

Я на секунду прикрываю глаза.

– Сколько мне надо этих звёздочек? – спрашиваю тихо.

– Для начала – три в неделю, – отвечает она без паузы. – Любая из них – это действие, после которого ты не можешь сказать: «Я просто посидела и подумала». Только реальность: написала, озвучила, назначила цену, отказала, согласилась, попросила.

– То есть «подумать» не считается?

– Нет, – мягко улыбается Катя. – За «подумать» тут звёздочки не дают.

– Хорошо, – открываю заметки в телефоне. – «Звёздочки за неудобство». Если кто‑то увидит, подумает, что это про секс.

– Частично это и есть про секс, – смеётся Катя. – Про зрелое согласие, в том числе с собой.

– Прекрасно, – вздыхаю. – Ещё одна тема для хейта.

– Хейт – это налог за видимость, – пожимает плечами она. – Ты просто много лет жила в офшоре.

– В каком ещё офшоре?

– В офшоре невидимости, – серьёзно смотрит Катя. – Никаких рисков, но и никаких больших денег, никаких глубоких клиентов, никаких настоящих партнёров. Только «мне же нормально».

Я кривлюсь, но не спорю.

– И вот сейчас, – она поднимает взгляд на часы, – либо ты закрепляешь новое: делаешь первое неудобное действие за эту сессию, либо возвращаешься в «мне ещё нужно чуть‑чуть подготовиться».

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – кивает Катя. – Одна сторис, тридцать секунд. Не про меня, не про терапию. Про твой курс, твою цену и твоё «я выбираю себя».

– Ты понимаешь, что я могу заплакать посреди сторис?

– Это будет самая честная реклама в твоей жизни, – спокойно отвечает она. – И первая настоящая звёздочка.

Я какое‑то время молчу.

– Это вопрос времени, когда ты его раскачаешь, – Катя чуть улыбается. – Но при одном условии. Ты помнишь, кто в твоей истории всегда первая?

– Я, – тихо отвечаю.

– Вот, – кивает она. – Мы к мужчине не имеем права испытывать ни любви, ни ненависти. Мужчину всегда активно, жёстко используем. Любим – детей. Себя – в первую очередь.

– Там, где ты видела видео, – напоминает Катя, – что придёт смерть с косой: «Кого выбираешь – себя или любимого?», – и женщины отвечают «любимого», – в твоей истории первой являешься ты.

Она смотрит в меня и выдерживает паузу:

– Если не будет тебя – не будет никого. Ни детей, ни мужа, ни школы, ни «Пьяной утки». Всё.

У меня внутри что‑то сжимается.

– Сейчас будет задачка, – предупреждает Катя. – Тяжёлая. Можешь потом приехать и закидать меня говном.

Я нервно усмехаюсь.

– Едешь ты за рулём машины, – начинает она. – Рядом с тобой муж. На заднем сиденье – двое детей. На тебя несётся КАМАЗ. У тебя два варианта. Либо он сбивает тебя. Либо мужа и детей. Кто должен выжить?

Горло пересыхает.

– Супруга… – вырывается автоматически.

– Кто должен выжить? – не отводя взгляда, повторяет Катя.

– Я и мои дети, – выдавливаю. – Я и мои дети.

– А если только один? – мягко, но жёстко. – Один человек.

Дышать становится трудно.

– Я, – шепчу. – Я.

Катя кивает:

– Потому что если выживаешь ты, выживают все. Понимаешь? Ты – та, на кого всегда приходится самый сильный удар. В машине с детьми – на водителя. В семье – на женщину. Если ты выжила, если ты психически осталась в сознании, ты вытаскиваешь всех.

Слёзы сами катятся по щекам.

– Там, где ты выбираешь не себя, – продолжает она, – ты становишься кем?

– Жертвой, – шмыгаю носом.

– Женщина не имеет права быть жертвой, – чётко произносит Катя. – Там, где ты психически сдаёшь границу – получи и распишись.

Я киваю, вытирая лицо.

– Поэтому, – подводит она итог, – запоминаешь: ты всегда выбираешь себя. Это не эгоизм. Это текущая психическая реальность.

– У меня сейчас вопрос, – всхлипы перевожу в слова. – Где нам вообще жить. Он хочет снять дом для нас рядом с моим рабочим местом, чтобы мне было комфортно, чтобы рядом была и работа, и родительский дом. А мне, по сути, комфортно только по соседству. Не в одной коробке.

– Алён, не спеши, – Катя чуть откидывается. – Когда мы выходим замуж, какая у нас в семье роль – первого плана или второго?

– По идее… второго, – нехотя признаю.

– Молодец, – кивает. – Второго. То есть стратегические задачи – у мужчины. Он выбирает, как строить, сколько зарабатывать. Но при этом что делаешь ты?

– Должна отдать ему эти задачи… – неуверенно.

– И при этом, – обрывает Катя, – не сдавать свои. Ты обозначаешь рамки: «Мне комфортно вот так. Мне не комфортно – вот так». И дальше он думает, как в эти рамки вписаться.

Я закатываю глаза к потолку.

– У меня мысль, – признаюсь. – Может, мне успокоиться и нанять сюда помощницу по дому. Славик будет жить у меня, строить своё, ездить в свой город на свою работу, благо всё рядом. А помощница будет закрывать мой вопрос по дому. Я остаюсь в своём, и мне комфортно.

– Он за это платит, – спокойно кивает Катя. – Это его дискомфорт. Не твой.

Я замираю.

– То есть, – медленно проговариваю, – моё решение может быть таким: я готова остаться в моем доме. Я готова его допустить. Условие – он платит за домработницу. Я продолжаю использовать свою территорию как привыкла. Он терпит свои неудобства, пока быстро строит нам дом, где мне нормально.

– Да, – кивает Катя. – Ты его активно юзаешь. Но при этом даёшь крылья.

Я невольно улыбаюсь:

– Опять крылья.

– Хороший муж, Алёна, – напоминает она, – это хорошая жертва. Но не дохлая собака под забором. Он не должен у тебя сдохнуть от обезвоживания и семи дней без еды. Ты его активно используешь, а взамен даёшь ему крылья: веру в него, поддерживаешь, вдохновляешь, даёшь секс, даёшь рост, даёшь свой ресурс.

– То есть, – вздыхаю, – моя задача – не спасать его от дискомфорта, а расставить границы и дать опору.

– Здоровая иерархия, – подытоживает Катя. – Мужчина служит женщине. Женщина служит детям. Тогда психика живёт в норме.

Мысль либо закончена, либо потерялась в моих собственных «а вдруг» – и наступила очередная тишина, но в этот раз чуть дольше.

– Сейчас подойдём к самому интересному, – Катя смотрит в блокнот. – К твоей школе. Ты строишь сеть школ.

– Угу, – отзываюсь.

– Мы не делаем сто пятьдесят филиалов по всей стране, – напоминает она. – Помнишь, «торт почленила»?

Я ухмыляюсь:

– Я в ту сторону пока ничего не сделала. Ноль.

– Почему у тебя не получается сделать школу? – спокойно спрашивает Катя.

– Потому что я в себе не уверена, – выстреливает первое. – Кажется, что нужен ещё кто‑то, кто будет делать за меня.

– Почему?

– Парадигма, – сама себе отвечаю. – Раздвоение.

Катя кивает:

– У тебя нет школы, потому что у тебя нет парадигмы школы. Нет безумной идеи, которая делит мир на «наш метод» и всё остальное. У любой школы есть учение. Центр. Метод.

Я молча киваю.

– И вот дальше, – продолжает она, – ты уже сама сказала: у тебя этот метод есть. Ты его видишь. Ты его стесняешься, потому что он «не как у всех». Потому что ты во время сеанса двигаешь свою матку, а не чужое тело. Потому что центр – ты.

Во мне что‑то щёлкает.

– То, что ты говоришь, – подытоживает Катя, – и есть твоя парадигма. Ты не вываливаешь людей в общую ванну массажных школ. Ты собираешь структуру.

– Всё, – выдыхаю. – Увидела.

– Значит так, – Катя смотрит строго. – На следующей неделе ты приносишь результат по трём пунктам: по маме – мы уже прочекали, там чисто; по папе и брату – договорки понятны; по школе – текст и дата.

Я киваю.

– И по мальчику, – добавляет она.

– По какому? – моргаю.

– По твоему пацанёнку, – спокойно отвечает Катя. – В семье только девочки. Наследника нет. Семья без наследника – как дерево без ствола.

Я улыбаюсь неожиданно мягко:

– Я с удовольствием. Теперь – с удовольствием.

– Вот, – Катя тоже смягчается. – Когда родится пацанёнок, у вас много чего подзакроется. К нему будут тянуться все руки. И его двоюродные сёстры, и ты, и весь род.

Я киваю, чувствуя, как образ мальчишки с именем Георг вдруг становится очень конкретным. «Почему хоть Георг? Видимо, очередная травма», – думаю я.

– По близким к тебе женщинам и их дочкам, – продолжает Катя, – ты туда не лезешь. Там своя буря. «Баба Яга» сама придёт, когда созреет.

Я смеюсь сквозь усталость.

– По поводу теста, – продолжаю, – я сейчас сижу и думаю: может, пойти его сделать. Месячные должны были прийти, а их нет. Все ждут. А я боюсь даже полоски увидеть.

– Не бойся, – мягко говорит Катя. – Тебе замуж предложили. Мужчина сильный, бизнес отстроен. Деньги догонит. Ничего не бывает «сразу идеально».

– Мне казалось, – признаюсь, – что нужно: сначала деньги, дом, идеальное будущее – и только потом ребёнок.

– Это сказка про «однажды, когда‑нибудь», – отмахивается Катя. – Будущего нет. Есть только архетипы. Ты или в архетипе героя, или в архетипе неудачника. Или в Бабе Яге, или в Мадонне. Меняешь архетип – меняется судьба.

Я смеюсь:

– Я бы почитала про архетипы.

– Почитаешь, – машет рукой Катя. – Юнг, Фройд, Сабина Шпильрейн… Только сразу предупреждаю: там них*я непонятно. Даже мне.

Мы обе смеёмся.

– А по поводу твоей неуверенности, – добавляет Катя, – это всё та же нарциссическая травма. Раскол. Будем чистить в следующую сессию.

– Есть контакт, – улыбаюсь. – Я как раз начну что‑то делать – меня накроет, сны полезут, и я всё принесу к тебе.

Катя усмехается:

– Вот это правильный план.

– В целом как тебе? – спрашивает она напоследок. – Полегче стало?

– Да, – выдыхаю. – Ты что. У меня главный вопрос был – переезд, дети, развитие моей школы. Сейчас это всё как на ладони. Мне спокойно. Мне хорошо. Я готова дальше идти. Я тебе очень благодарна.

– Ты пришла уже к ребёнку, – повторяет Катя. – Тебе правда пора. Но без психических рывков «на бегу».

– Я уже так и живу, – улыбаюсь. – Если пришло – значит, я готова. Просто прорабатываю.

– И вспоминаешь «Отче наш», – напоминает она. – Я отвечаю за мысль, чувство и действие одного человека. Только себя.

Я киваю.

– Королева в королевстве может быть только одна, – повторяет Катя уже почти мягко. – Мама – нет. Сестра мужа – нет. Подруга мужа – нет.

– Понимаю, – говорю я.

– Если в твоей территории кто‑то ещё решает важные вопросы, – завершает она, – значит, ты свою вторую главную роль, что?

– Да помню я. Больше не про**у, – тихо отвечаю.

Она улыбается:

– Всё. На сегодня достаточно.

– Кать, спасибо большое. Я сегодня получила сполна.

– Угу, – отвечает Катя. – Я тебя люблю. Но сказать об этом прямо на терапии не могу – этика.

Мы обе смеёмся.

– Обнимаю.

– Обнимаю.

Связь обрывается.

Я некоторое время сижу в тишине, глядя в чёрный экран. В груди ещё дрожит страх КАМАЗа, пахнет носками Славика, звенит слово «наследник», и где‑то глубоко уже шевелится мой Георг, которого ещё нет, но он как будто уже идёт ко мне по своим временным слоям.

Королева встаёт из‑за стола и идёт делать первую сторис.Терапия‑6 заканчивается.

Терапия. День 7. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Телефонный звонок. Сегодня я чувствую готовность к дальнейшей работе, и мой внутренний одуванчик, под солнечным светом и опекой всей вселенной, раскрывается, давая возможность распаковывать страхи дальше. Я у телефона, атрибутика разложена, я на полной готовности – и вот заветный звонок от Кати.

Слышу её снова прерывающийся голос:

– Привет, дорогая. Как кххххххх…

– Недолго нас связь порадовала, – говорю я. – Кать, снова плохо слышно. Ты с какого телефона звонишь?

– Тебе меня не слышно?

– Сейчас слышу.

– Хорошо, тогда если будет не слышно – говори, маши руками, и будем тогда что‑то менять. Готова работать?

– Да, Катюша.

– Ну что, у нас сегодня седьмая терапия.

– Я тебя поздравляю, – улыбаюсь я и словно делюсь с ней своей победой.

– Я тебя поздравляю, Алёночка. Это твоя заслуга, и не отдавай свои достижения другим.

– Да. Идём смело в себя дальше.

– Рассказывай, как прошла эта неделя?

– Ну, – протягиваю я, – пока никаких отступлений, и это прекрасно. Это уже само по себе замечательно. Сейчас расскажу.

– Давай.

– Помнишь мой первый запрос, с которым я пришла? Он был такой: «Куда уходит мой ресурс? Я не понимаю. Мне так плохо. Куда уходит мой ресурс? Неужели вот такой п***ец и будет?»

– Да, помню.

– Сегодня я уже увидела, куда уходит ресурс. Я его перенаправляю. Я вся в развитии школы, чувствую себя молодцом, у меня заряд энергии и сил прибавился. Жизнь стала для меня как покер: скидываешь ненужные карты и радуешься жизни, выбирая лучшие комбинации. Правда, оказалось: чтобы выбрать лучшую комбинацию, нужно более‑менее спокойное состояние. Это и есть ресурс, и его не так легко удержать.

– О выборе лучших комбинаций, – Катя начинает поправлять меня, – мы не ждём прихода лучших карт, мы используем лучшее из возможного прямо сейчас. – Подожди, – Катя поперхнулась и потянулась за стаканом воды.

– То есть мы…

– Я тут, тут, тут, прости, поперхнулась.

– Угу.

– То есть мы хватаемся здесь и сейчас за любую возможность.

– Да. Так и есть. Так и есть, да, услышала. – Радостно подтверждаю я. – Я молодец: я уже сдаю анализы, я готовлюсь к беременности, у меня в голове и в сердце стало гораздо легче. У меня небольшая задержка месячных, и я думаю, что это из‑за психических распаковок сейчас. Но самое главное, – оживилась я, – что я допустила мысль, что могу оказаться беременной уже сейчас, и эта мысль меня не испугала. И это супер‑достижение.

– Так.

– Ну, – я подвигалась на кресле, упаковывая себя в гнездо, – по крайней мере, раньше меня аж трясло от мысли: «Какие хоть дети, куда хоть, на чьи плечи?» Обычно я не думала о беременности, а сейчас подумала, но не расстроилась, спокойно сдаю анализы – всё хорошо. Я справляюсь со всеми текущими процессами. Некоторые вопросы закрываются автоматически. Я занимаюсь записями уроков, школой, сайтом. Уже приходят запросы от людей, которые хотят учиться. Я ещё ничего не продала, но спрос растёт, и это радует. Работаю над монетизацией сайта, чтобы люди могли легко покупать курс. Я поняла, что бизнес – одна из главных целей, мой опорный столп. Я направляю энергию и туда, не рассеиваю. Как ты правильно сказала, нужно было выделить в своём сознании школу как объект опоры и собственного спокойствия, а остальное подтянется само. И ты была права: мои 52 бизнеса – и то, и сё, и пятое, и десятое, и на дудке дудец, и в кузнице кузнец, – как‑бы да, но всё‑таки ресурс должен идти в один самый важный проект.

Со Славой тоже всё нормально. Я выстраиваю позиции, не боюсь сказать, что если человек уйдёт, значит, не мой. Я иду на контакт, я открыта к выстраиванию доверительной близости, но если человеку не надо – я отпускаю. Да, через боль. Да, через страдания. Да, я понимаю, что выпаду из всего, и не только на работу это повлияет. Но если контакта и важности построения качественных, долгосрочных отношений нет от партнёра, то моя задача – сохранить себя и свою жизнь.

– Так, это результат. Молодец, Алёночка. Но мы к этому вопросу ещё вернёмся.

– Ой, Кать, – всколыхнулась всем своим существом я, – и ещё мне снился сон. Можно я его тебе расскажу сейчас? Пожалуйста, – протянула я умоляюще.

– Давай.

– Сейчас. Так, я его прямо сохранила в сообщениях у себя. Минута. Так, где он? Так, сейчас, дорогая. Сон. Вот. Во. Так, сейчас тебе прочту его. Нашла.

И я начала рассказ: мне снится большой, нет, огромный кинотеатр, где все смотрят какой‑то фильм. Все в спецодежде, как заключённые. Я тоже в спецодежде. Случается взрыв, и стена разбивается, образуется дыра, через которую можно пройти. Я бегу через дыру в коридор и не понимаю, почему другие не бегут, ведь возможность открыта. Бегу по коридору, забегаю за угол, а там стоят две лошади и мужчина. Да, точно мужчина. Я прыгаю на лошадь и чувствую себя намного безопаснее, чем до этого. Осталось только ускакать.

Все остальные остались, хотя мечтали сбежать. В процессе просмотра фильма люди то и дело обсуждали: вот бы случилась возможность сбежать, – но при этом остались все на месте. Я же выбежала и прошла через страх, вышла из общих ограничений. В конце сон тёплый и уютный, хотя сначала непонятный. Я точно понимала, что мне остаётся дать команду лошади, и все впереди ожидающие меня препятствия уже не имеют значения. Я чувствовала, что легко всё пройду.

– Алёночка, напиши мне его текстом.

– Уже написала, сейчас отправлю, я всё подготовила.

– Давай. Молодец.

– Со Славой у меня тоже всё хорошо, – повторяюсь я, будто убеждаю себя. – Я рассказываю ему о своих планах в развитии бизнеса, привожу конкретные цифры и показываю результаты. В какой‑то момент говорю, что хочу полететь с подругами в Милан шопиться, погулять, а он мне резко: «А я?» Я ему: «Что ты?» Он: «Мы должны вместе». Я говорю: «То есть если у меня есть и была мечта, и я уже имею такой опыт и стремлюсь к тому, чтобы, даже если мне это не нужно будет, сама возможность у меня была, – столько лет, как проклятая, работаю и днями и ночами, чтобы ты сегодня пришёл в мою жизнь и сказал: “Я пока не заработал, поэтому тебе нельзя?”»

Появились разногласия с ним о будущем: он строит планы в своём бизнесе, и я вижу, что тот ресурс, которым он сегодня располагает, так и не отвечает моим запросам. А мой ресурс уже как‑то, но отвечает. Пусть не Милан пока, но дом, бизнес и ежедневный денежный приход больше среднего я уже достигла. И что, я должна чувствовать себя виноватой и отказывать себе, раз мужчина ещё не достиг желаемого? Хотя возраст, как‑бы, уже порядочный. Он понимает объём моих ресурсов, и я прошу, чтобы он тоже развивался. Я не собираюсь ждать и хочу двигаться вперёд. Я что, должна смириться с тем, что человек лежал на диване и чесал пузо, пока я по утрам бегала в дождь и вьюгу? Каждый свой день я посвящала развитию и продолжаю так жить, и понятно, что чудик с принципами лёгкой жизни – для меня утопичное создание.

– Не надо смиряться, надо давать мужчине крылья.

– Да. Я ему так и говорю: я с тобой не соревнуюсь, я давно сконцентрирована на развитии и достижениях, и моя активность даёт мне соответствующий результат. Я готова тебя поддерживать, быть рядом и давать мой ресурс, но «нельзя» в меня не работает. – Я тараторю, будто волна за волной нахлынивают мысли о прожитой неделе и про уложившиеся осознания. – Я с подругой на днях общалась, и представь, я ей проговорила свой страх, между прочим вылезло сомнение. Говорю, что у меня настроение отличное, а вижу, что Слава будто понимает уже на корню, перед свадьбой, что не потянет, и вкидывает в меня сомнения, чтобы я сама и отказалась, при этом ускоряет свадьбу и зачем‑то оплатил кому‑то, чтобы наша свадьба случилась уже через месяц.

Кать, семь недель назад я была в полном упадке, ревела, не было энергии, но я понимала, что мне нужно разобраться самой и идти дальше. И вижу, что он не готов так серьёзно работать над собой. Возможно, я сама в шоке, что сейчас не страшно отпускать мужчину от себя навсегда. Что не страшно заблуждаться и выходить из заблуждений. Я думаю, что не стоит сейчас жениться. Я думаю так, и подруге сказала: «Стоит ли сейчас выходить замуж или отложить? Боюсь, что он не справится с моими изменениями».

– Алёна, тормози. Почему не стоит сейчас жениться?

– Я боюсь, что я теперь стартану… – протянула я.

– Давай‑давай, хорошая, рассказывай всё, что там.

– Ну, я же активно развиваюсь, и, как мне кажется, я для женщины без поддержки мужской уже очень много сделала, а мужчина с поддержкой – ни**я. Ну, по моим меркам, – в моих словах определённо появилась вина, но я продолжила говорить, – и теперь мне, возможно, придётся отказаться от многих плюшек, которые я сама себе обеспечивала, лишь бы его не обидеть… Я не могу себе позволить отказаться от всего, куда иду, и не готова ждать, пока взрослый мужик чего‑то конкретного достигнет. Ну блин, Кать, за сорок лет уже. Чего тут хоть ждать? Уже либо есть, либо нет. Всё. И я, выходя замуж, просто приобретаю ряд ограничений. Зачем мне это? Я уже вижу, что он не справится.

– Отче наш, сущий на небесах.

– Да.

– Я не могу быть сама перед собой жертвой.

– Давай. Слушаю.

– Да святится имя Твоё.

– Так. Но я о другом.

– А, – вспоминаю я. – Я отвечаю за чувства, мысли, действия, поступки только свои. Я не отвечаю за эмоции, чувства, действия других людей.

– Летим в проекцию. Уносит в страх. Страхов нет – это агрессия. Агрессия – это ненависть, когда мы из объекта своей семёрки…

– Кать, да зачем мне все эти преодоления в замужестве?

– Тормозим сейчас, дышим глубоко. «Я боюсь, что он не справится».

– Не справится. Он не потянет меня ни психически, ни физически.

– Что он у тебя не справляется, дорогая? Не справляется? До того, как пришёл Слава, все справлялись? Давай. Вот сейчас, Алёночка, психоанализ. Сейчас будет веселее.

– Давай‑давай.

– Алёночка, скажи, пожалуйста, у тебя есть какие‑то моменты, ощущения того, что за десять сессий, что ты ко мне пришла, этого будет недостаточно и я не справлюсь за десять сессий?

– Нет. У меня есть полное ощущение, что ты абсолютно… вот если…

– Спасибо большое. Первая защита – это отрицание. Да, и здесь в первую очередь идёт очень сильное сопротивление, а во вторую очередь есть моменты того, что, я так предполагаю, ты всё‑таки понимаешь, что десять сессий – это мало.

Прерывается наш разговор, и Катя мне перезванивает. Я заёрзала, будто меня мелкая пакостная мошка укусила так больно, что я вся раскраснелась, а найти её, чтобы наказать, не могу.

– Так, так. Так. Ага, во, – снова Катя в экране телефона. – Связь налажена. Идём дальше. Так кто там не справится? Он не справится или кто?

– Да, – хватаюсь я за голову, – опять, – улыбаюсь, – ну конечно я.

– Да, Алёночка, мы говорим только о себе. Так почему сейчас не стоит выходить замуж?

– Катя… – виновато протягиваю и будто даже нехотя признаю неидеальность моих инсайтов, которые складывались всю неделю в чёткий и понятный мостик в светлое будущее, но уже без слабого звена – без Славика. Но, как оказывается, и что крайне неприятно в себе видеть, слабое звено – снова я.

– Алёночка, – говорит Катя громче, включая меня в текущую психическую реальность, – давай «Отче наш» просто везде и всегда!

– Кать, я ему вчера сказала: «Я боюсь, что мне не понравится быть замужем».

– Алёночка, Алёночка, пожалуйста, сейчас на меня глазки, делай глубокий вдох и выдох.

– Угу.

– Мы здесь и сейчас. Сейчас.

– Ну я же сейчас не люблю же, не люблю же человека. Почему я вообще выхожу за него замуж?

– Алёна, отрежь мне, пожалуйста, кусок будущего.

– Не могу.

– Кусок будущего, пожалуйста, отрежь. Я очень хочу кусок будущего увидеть прямо здесь и сейчас. Материализуй, пожалуйста, мне будущее. Я боюсь, что я то там, а там‑то я там, а тут‑то та‑рам‑пам‑пам. Кусок будущего отрежь мне.

– Я не понимаю, как это сделать. Всё, ты меня вогнала в непонимание. Пожалуйста, раскрой.

– Ты боишься чего?

– Не понимаю.

– Здесь и сейчас.

– Я боюсь сейчас, да.

– Алло, ты проецируешь то, чего там может не быть. Ты себе накручиваешь и додумываешь. Но на самом деле, поскольку есть расщепление… Помнишь, как ты мне говорила: «Да он там про меня вот это думает»? Нет, это твоя проекция, которую ты натягиваешь на него. Правильно? Помнишь же прошлую сессию, когда до тебя дошло, и ты наконец‑то поняла, что такое проекция? Когда ты говоришь: «Он про меня вот это думает, он думает, что я упаду», – на самом деле это мы своё вытесняем и на другого навешиваем.

Когда ты говоришь, что там‑то, в будущем, вот это может произойти, ты что, у нас Господь Бог? Да? А может же и не произойти.

– А может же и не произойти.

– Но ты же уже этого боишься здесь.

– Ага. Да, сейчас, да.

– То есть мы работаем не с твоим будущим, не туда, куда ты это проективно вытесняешь, как тебе кажется, в будущее страх. Это тоже проекция, которую ты как гандон натягиваешь на что‑то. Но ты же это делаешь для того, чтобы с этим здесь и сейчас что? Не… не столк…

– Не столкнуться.

– Не соприкасаться.

– Соприкасаться, да.

– Не соприкасаться, да. Конечно. Конечно. Но ты уже с этим соприкасаешься. Ты уже.

– Он для… он настолько для меня… Кать, у меня ещё одна жесть. Меня сейчас триггерит это всё, что я, когда занимаюсь с ним сексом, не могу получить оргазм. Хотя всё в порядке, он очень умеющий. Один раз у меня сразу как‑то вообще пулей, а потом я как будто с папой занимаюсь сексом. Я не могу. Мне хочется от этого отказаться, но я понимаю, что нельзя только по отношению к себе. Я должна с этим вопросом разобраться. Я не просто так в человеке увидела силу, вообще оценила, что он взял и сделал предложение сразу, он просто выбрал сразу. Я не просто буйвольскую силу, понимаешь, увидела, которая меня… ну, не меня будет опекать, а сам себя, он сам сделает это всё для себя. Я ему только буду напоминать об этом.

– Алёна. Алёна, дыши, дыши. Ты прямо тараторишь, опять тревога, опять агрессия. Всё, тревога. Дыши, моя хорошая, дыши. Всё в порядке. Угу. Всё хорошо, мы работаем, мы разбираемся. То, что ты не можешь получить оргазм, – в чём заключается вопрос? Как ты думаешь?

– Э… – думаю и пытаюсь что‑то важное и нужное сказать дальше, – я как будто бы сплю с папой и одновременно думаю о мужчине, с которым я была раньше.

– Алёна, это твоя собственная проекция. Ты слышишь, что я говорю? «Я сплю со своим папой и…» Почему? Почему ты не можешь получить оргазм? Оргазм – это у нас что? Смотри: когда у нас идёт завершение стресс‑реакции, у нас идёт максимальный пик напряжения. Напряжение нарастает – максимальный пик расслабления. Спортзал: напряжение нарастает – максимальный пик расслабления. Терапия: ты с терапевтом завершаешь стресс‑реакцию. Максимальное вот это напряжение, пик расслабления. Но это делает с тобой кто‑то или это делаешь с собой ты – вот здесь и сейчас?

– Ну, вероятно, я. Я просто не могу понять, почему я не могу достичь оргазма.

– Значит, ты не можешь расслабиться.

– Расслабиться. Я не могу расслабиться. Передо мной папа, и у меня в голове Андрей. А вчера я Славу вообще Андреем назвала. И, кстати, последние три–четыре дня меня сильно накрывают воспоминания об Андрее. Я плачу, я переживаю, я начинаю вспоминать отношения. Короче, у меня вообще п***ец. Я что‑то тебе с самого начала сказала: «Катя, у меня так всё хорошо». Катя, у меня, б***ь, п***ец. У меня и хорошо, и х**во.

– Я вижу, Алёночка, я вижу.

– Вот я врушка. Ай‑яй‑яй.

– Я тебе говорила, что клиент всегда врёт. Ты мне говоришь: «Я боюсь, что он не справится». Но здесь‑то вопрос вообще не к нему, здесь вопрос очень серьёзный к кому?

– Ко мне.

– И, Алёна, да, за три сессии я с этим не разберусь. Да. Ты мне говоришь: «Кать, я боюсь, что за три сессии ты это не решишь». Я это слышу прекрасно. Я поняла вообще, с чего ты сегодня зашла. Я‑то здесь сижу прямо очень активно тебя жду и каждую сессию очень сильно включаюсь. Я работаю. Мы здесь с тобой сейчас не по‑дружески болтаем, и ты можешь мне в уши лопатой цемент закидывать, чтобы я ничего не слышала, но, увы.

– Да это понятно, конечно, понятно. Подружка платной не может быть.

– Котик, скажи мне, пожалуйста, ты книжку же читала, да? Ну хотя бы до половинки?

– Читала.

– Да, да, да, да. Да, да. Но так, чтобы… Что у нас женщина пытается воспроизвести в созависимых отношениях? Она пытается что догнать?

– То, что ей недоступно, правильно?

– Эмоциональная изоляция, тот ад, в котором она выросла, ту недоступность, ту холодность, то поскудное, поганое, мерзкое отношение – она это видела в своей семье, она в этом росла. И она будет стремиться воспроизводить ту же самую модель как единственно верную, которую она будет воспринимать как настоящую, истинную любовь.

– Да, и… у него мат на мате, Кать.

– Алёночка. Сейчас к зеркалу пойдём. Вернёмся позже к этому. Просто обрати внимание, а кто на протяжении семи сессии матерится из нас двоих?

– Я, да. Кать, папа сильно матерился. Я считаю, что человек, который постоянно читает, образовывает себя и знает как передать при помощи мата свой эмоциональный окрас максимально объемно и коротко, может себе это позволить. Но мне пришлось с этим итак усиленно поработать.

– Оставим мат в покое пока. Возвращаемся. Про не справиться.

– Кать, ну приходит понимание существующих страхов и нарастающей агрессии. Я боюсь, что он не справится ни психически, ни физически. Это моя проекция, не его проблема. Я понимаю, что я готова идти дальше, я хочу масштабировать свой проект, и я в себя верю. Но вижу, что Славик не тянет, и не понимаю: всё, что он сегодня в меня балаболит, – это лишь слова, чтобы поскорее случилась свадьба и я, вероятно, думает, уже никуда не денусь. Ну блин, я же не буду терпеть мужчину, который ленив и лежит, и жертвует себя случаю и воле Бога.

– Алёночка, агрессия – это ненависть к одному из объектов своей семёрки. Тормози и дыши глубоко. Скажи мне, кто не справляется и как давно люди не справляются со своими задачами вокруг тебя?

– Видимо, все.

– Значит, ты зашла ко мне на десять сеансов заведомо с настроем, что я не справлюсь как психотерапевт с поставленной задачей.

– Нет, Кать. Я вижу, что ты уже справилась, и у меня уже есть запрос на следующие десять сеансов.

– Алёночка, тормози, пожалуйста. Так не работает. Ты зашла сейчас на десять сеансов, хорошо, но дальше ты либо идёшь в глубокую терапию, либо пока не готова работать с собой ещё глубже. Давай вернёмся к эдипальному комплексу и вспомним, что я тебе уже говорила. Зачем не опаздывать. Я объяснила важность соблюдения сеттинга. Если мы выбрали с тобой один день в неделю, например среду, 10:00, то ты должна сама себе во что бы то ни стало быть в среду к 10:00 и полностью высидеть сеанс, потому что эдипальный комплекс развивается только в границах.

Дорогая, 80% населения – с пограничной организацией личности. Люди, которые не проходят эдип. Принцип непрерывности и чёткости: если ты не можешь что‑то сама контейнировать, приносишь ко мне большой пирог из г***а и палок, и мы едим его с тобой напополам. Я являюсь для тебя контейнером и поддерживающей опорой, которая помогает всё это прожевать, проглотить и переварить. Сначала кусок пирога ешь ты, потом часть пирога ем я, а потом мы его едим вместе – и в какой‑то момент я тебе становлюсь не нужна. Это материнский перенос. Отцовский – это дисциплина, когда ты приходишь чётко в определённое время и не сбегаешь, держишься.

И только спустя полгода, после материнского и отцовского переноса, в психологии часто говорят о «дочернем» или «взрослом» переносе. Это когда клиент постепенно обретает самостоятельность, доверие в свои силы, начинает опираться на собственные решения и чувства. Это следующая стадия развития, когда клиент начинает жить более независимо. И когда ты мне говоришь: «Ну, я сейчас тут и там попрыгаю, а потом вернусь ещё на десять сеансов», – ты говоришь о собственной неготовности. Понимаешь меня?

– Да, очень теперь понятно.

– То, что ты сейчас говоришь, – что он не справится, – понятно, да, что это твоя проекция?

– Да.

– Но ты же не несёшь за него ответственность, за его взрослые выборы, за то, как он учится контейнировать себя. Понимаешь, что такое «контейнировать»?

– Раскрой, пожалуйста. Понимаю вроде, но всё же… – неуверенно сказала я.

– Конечно, давай объясню более просто. Когда говорят «контейнировать себя», в психологии это означает «держать свои эмоции под контролем». То есть это как держать внутри себя, не дать эмоциям захлестнуть тебя. Если «контейнировать» в физическом смысле – это хранить что‑то в контейнере, то в психологическом – это «хранить» эмоции внутри. Поняла?

– Да, Кать, так понятнее.

– Ты не несёшь ответственность за мужа, и мы, Алёночка, всегда берём лучшее из возможного, хватаемся за любую возможность. Клиент всегда врёт. Я слышу от клиента: «Я не собираюсь выходить из терапии», – но потом он начинает то опаздывать, то переносить сессию, то вовсе не приходит. И мы смотрим не на слова, а на что?

– На поступки.

– Да, Алёночка, только на поступки. Говорит одно, а делает другое. И если клиентка говорит, что не хочет замуж, то это не она не хочет замуж. Это значит – никто из тех, кого бы она хотела, её не берёт. Потому что что?

– Сама не тянет.

– Так вот, скажи мне, пожалуйста, почему сейчас ты не хочешь идти замуж?

– Я боюсь замужества, но боюсь не столько его, сколько самих изменений и ответственности. История с прошлыми отношениями повторяется: назначали дату, но не шли на регистрацию.

– Кто строит будущее? Алёночка, стоп.

– Женщина.

– Да, женщина в своём королевстве – королева, и только она строит будущее. И если мы говорим о том, что регистрация не случилась, – но кто должен был пойти и подать на новую дату?

– Я.

– Ты этого не сделала. Ты будущее не построила.

– Я очень сомневалась.

– И решила сожительствовать без регистрации отношений и без ответственности. А потом лечиться у психотерапевта.

– Да.

– И как теперь тебе, и куда это тебя привело?

– К разрухе.

– К тому, что никто никому ничего не должен.

– В предыдущих отношениях был психоз: то люблю, то ненавижу, а тут, сейчас, со Славой, несмотря на то, что он закрывает мало‑мальски бытовые вопросы, в отношениях с ним я не чувствую любви или раздражения – скорее, ничего.

– Так это прекрасно же, Алёночка. Мы же и идём к здоровому среднячку.

– Кать, ну хочется чувствовать.

– Алёночка, тебе хочется не чувствовать, а раскачивать себя так, чтобы чувства между собой путались, и чтобы и ты, и твой партнёр захлёбывались в атаках друг на друга.

– Ну да, это как‑то привычней.

– Котик, в ком вопрос? – очередное сладостное ласкательное, и я растаяла.

– Во мне, Катюш.

– Когда ты прыгаешь от любви до ненависти – это взрослая женщина или девочка?

– Девочка.

– Да, это девочка, которая не наигралась в жёсткие скачки.

– Ну опять же, я же выхожу замуж за этого человека и даже не люблю его, а в мире ещё почти восемь с половиной миллиардов людей, – паника в голосе нарастает. – Мне нужно разобраться с этими внутренними состояниями, чтобы по‑настоящему полюбить или понять себя. Ну и вообще, – продолжаю я размахивать руками, выдавая анти‑контейнирование, – было много предложений от других мужчин, но я отказалась же. А Славе я сказала «да» сразу. Просто в первый день знакомства. Что‑то тут не так.

– Алёночка, тормози, пожалуйста, ты сегодня то в степь, то по дрова.

– Кать, я понимаю, – перебиваю я её и продолжаю, – я понимаю, что в отношениях важно не то, что он похож на моего отца, а то, что я должна работать над своими комплексами и взрослением. Он не мой папа, это мои проекции. Я поняла. Но блин. Я не понимаю, зачем я ему сказала своё «да», а он вцепился в меня и не отпускает.

– Может, тебе именно это и нравится?

– Ну это жесть, Кать. Как я на этом буду строить будущее?

– Алёночка, а те восемь с половиной миллиардов мужиков предлагали замуж?

– Ну, кто‑то да, а кто‑то нет.

– Давай реально. Не восемь с половиной миллиардов, а конкретнее.

Я начала перебирать в голове персонажей и поняла, что ни один из них не предлагал ничего серьёзного «в долгую». Я увидела, что фантазия так далеко меня завела, что границ, где реальность, а где иллюзия, совсем не видно. Я увидела, что никого рядом «в долгую» не было. Я отчётливо поняла, что это был секса и игрища во что-то большее и не более.

Я увидела, как быстро после отказа играть – «давай попьём чайку и поболтаем, потом ты вставишь член, а потом поговорим о возможном будущем» – я становилась врагом. Я в такие игры не играю. «Подрыгайся, мой Аполлон, без обязательств – и ты прекрасен», – так я не играю. А по‑другому замуж никто не звал. А значит, нет этих выдуманных восьми с половиной миллиардов мужчин. И если ещё чётче посмотреть, то это вообще общее количество населения, а не только мужчины.

Вроде бы меня мои мысли должны были привести к пониманию реальности и того одного, который готов нести ответственность и из нас двоих взрослый он, а не я, но из меня вылезло, как лярва, другое:

– Я хочу отказаться от человека, потому что он матерится, как мой папа, – и тут я понимаю, что сама себе вру. – Ой, Кать, ну ложь же. Я же два–три предложения в год точно получаю от состоявшихся, супер‑вкусных мужчин.

Катя вздохнула и продолжила вести линию к моему выздоровлению дальше:

– Хорошо, если тебе делают предложение два–три раза супер‑пупер‑мужчины, почему ты отказалась? Будущее у нас строит кто?

– Женщина.

– И ты мне сейчас говоришь: «Я боюсь, что он не справится». Ты видишь, что вопрос куда глубже, чем ты хочешь его оставить, размазывая масло по столу, не донося до хлеба? Здесь вопрос не «он не справится», а «я не справлюсь». Алёночка, ты мне сейчас на уровне бессознательного говоришь: «Справишься ли ты за последние три сессии, Катя? Ведь осталось всего три сеанса у нас».

– Дааааааа… – протягиваю я, медленно опуская челюсть.

– Вот. Услышала, да?

– Да.

– Прёт тревога. И мы пошли с тобой сейчас в «девочку‑электричку», потому что…

Тут я стала говорить вместе с ней, нахваливать и охать, подчёркивая красоту её наработанного интеллекта.

– Алёночка, нам нужно чётко держать рамку, потому что тебя, как мячик, туда‑сюда от стенки к стенке отскакивает. Я тебя держу и собираю. Ты побыла семь сессий, и только сейчас динамика начинает разгоняться. Терапия должна быть длительной. Сейчас всё, что ты мне говоришь, – о том, как я справляюсь с тобой, что я должна с тобой делать.

Я смеюсь и чувствую, как глупо это у меня выходит. Катя продолжает:

– Вот у меня клиентка приходит и говорит: «У меня ребёнок, на него моя мама давит, а у нас с ней уже контрперенос». Кто здесь на кого давит?

– Она пришла к тебе за любовью?

– Да, она просит то, что ей никогда не давала мать. Любви. Вот тебе и психоанализ – и только потом мы работаем дальше. Сейчас ты мне говоришь, что тебе каждый год делают предложения супер‑пупер – это у нас Электра во всей красе. Видела бабку с розовыми волосами, которая называет себя девочкой?

– Да, – смеюсь я от всплывающего образа.

– Яркий пример во всём своём великолепии макового цвета.

– Напомни, пожалуйста, про этот архетип, Кать.

– Электра – это та, которая вышла за папу. Эдип же у нас что? Хранит верность матери…

Катя была готова раскрыть глубже, но я её снова перебиваю:

– Я смотрю на Славу и понимаю, почему не выхожу замуж: кажется, что выхожу за папу. Меня это раздражает.

– Алёна, он тебе предлагает закончить инцестуозные отношения.

– Я это вроде понимаю, но не понимаю. Мысли путаются.

– Ты не понимаешь, оставаться тебе верной папе или нет. Продолжать ли тебе хранить верность уже ушедшему из жизни отцу или нет.

– Да… – говорю я, будто понимаю, о чём действительно речь и как сильно это влияет на всю мою судьбу.

– Боишься быть несчастной, боишься, что папа не справился – и он тоже не справится. Кажется, что жизнь будет ограничена рамками, как у папы и мамы. А может, хочешь пойти в инцест с другими родственниками первого порядка?

Дальше уже никто никого не слушал и говорил важное из себя. Катя пыталась меня остановить, а я – рассказать ей, как сильно Слава похож на отца. Так же ярко, как пришёл ураган, так же резко он закончился, но вокруг всё теперь по‑другому: где‑то, вижу, разрушено полностью, а где‑то прочно и навсегда.

– Всё. Тише, дорогая.

– Я не понимаю, так что, мне не выходить всё‑таки замуж, потому что…

– Алёночка, похож на кого угодно может быть. Проблемы и задачи Электры – это про повзрослеть. И он у тебя, и любой другой мужчина будет сифонить папой, пока ты не решишь проблемы Электры. Он не может вставить тебе золотую свечку в задницу, чтобы ты повзрослела. Так не работает. Это твоя задача. Понимаешь?

– Я поняла: значит, я думаю, что если я его сейчас брошу, то я брошу инцест, а на самом деле я убегу от взросления и продолжу инцест. Мне нужно прожить эту историю сейчас, и мужчина ни при чём?

– Ни при чём. Это фантазии и проекции. Нужно взрослеть и решать свои внутренние задачи.

– Так, – решительно собираюсь, выравниваюсь и продолжаю, – решаю для себя, что я не жертва. Я отвечаю за свои мысли, чувства и поступки, но не за других. Я летаю в проекции, страсти и страхи выходят наружу, там живёт агрессия – это ненависть к одному из объектов моей внутренней семёрки.

– Алёна, ты берёшь гандон и натягиваешь на текущую психическую реальность, не желая оставаться взрослой. И вот тебе иллюзия и фантазия. Он не твой папа, но ты его кхххх…

– Катя, не слышно было, но такое ощущение, что и не надо, – я опускаю глаза вниз. – Я сильно расшаталась, я боюсь, что он не справится.

– Алёночка, подходи к зеркалу и скажи: «Я боюсь, что он не справится».

Я смиренно «взяла Катю с собой», установила удобно телефон и встала перед зеркалом. Катя продолжила:

– Кто не справится?

– Я, – говорю своему отражению.

– Алёночка, полную фразу скажи.

– Я боюсь, что я не справлюсь, – и тут хлынули слёзы.

Картина за картиной стала одолевать меня. Я видела страшные кадры из детства, плакала и рассказывала Кате ужасающие и ломающие психику ребёнка истории: как папа напивался и устраивал костры прямо в доме в разных местах, как он резал провода от антенны телевизора, если ему отказывали переключить канал, как он выносил еду из дома, которая так сложно доставалась маме. Я помнила, как отца успокаивали какие‑то люди, уже не помню какие, но помню, как они по очереди смывали кровь со своих рук.

Каждая история была страшнее и ужаснее предыдущей. Сквозь слёзы я говорила, что сегодня не готова ни рожать, ни выходить замуж, потому что все мудаки. Я плакала и плакала, пока всхлипы не становились всё реже и реже, а голос Кати – всё отчётливее.

– Я тут. Я с тобой. Тогда ты была ребёнком. Ты слышишь меня?

– Да, Катюша, – вытирая слёзы, тихо бормочу я.

– Тогда ты не могла на это повлиять, но сегодня можешь и влияешь.

– Да, Кать.

– Алёночка, ты взрослая. Тебе можно построить своё будущее, и ты пришла на терапию именно для того, чтобы его построить здраво. Я горжусь тобой. Ты молодец.

– Да, Кать.

– Ты готова продолжить, ещё есть время поработать сегодня. Есть сеттинг. Можно прервать и позволить эмоциям себя забрать, а можно увидеть процесс выздоровления и продолжить. Готова пойти на место?

– Да.

– Умничка, идём дальше.

– Я боюсь, что не он не справится ни психически, ни физически, а я. Я поняла, – высмаркиваюсь и вытираю лицо. – Весело, – истерически смеюсь.

– Психоанализ – это весело. Ты не должна жить историю детства и бегать Электрой от взрослости и построения своей судьбы. Спрашивая, хватит ли десяти сессий терапии, ты хочешь детского, быстрого результата, но его в долгую не будет.

– Кать, я уверена, что справлюсь, но понимаю, что десять сессий – мало. Сейчас запрос проработан в какой‑то мере, но я понимаю, что травма глубокая.

– Да, глубокая, и сегодня ты это увидела. Остаются фанящие моменты, которые надо доработать. Психотерапия длительная, развивает перенос и контрперенос – материнский и отцовский, которые помогают держать рамки. Если ходить туда‑сюда – результат тоже будет соответствующий. Внутри происходит глубокая проекция.

– Я увидела: не он не справится, а мне нужно взрослеть. Никто не взял меня замуж – это не потому, что я не хочу, а потому, что никто не взял. Потому что я нездорова, и в мою жизнь приходят лишь отражатели моей боли. Я это попой чувствую и убегаю.

– Алёночка, женщина в доме – королева, она строит будущее. Ты пошла на терапию, и в твою жизнь пришёл человек, который, как и ты, готов работать. Но ты увидишь это или сейчас, или чуть позже. Сейчас человек рядом другой, он не такой, как Андрей или ещё кто‑то.

– Да, он другой: он реализует свои идеи, выдерживает меня, читает меня, ловит мои эмоции. Мне нравится его ум, разум, состояние. Но меня беспокоит, что я не люблю и не ненавижу его, я допускаю его в жизнь «просто». Мне нужно перестать искать перепады от любви до ненависти как признаки любви. Вижу себя теперь отчётливее. Я боюсь своей ответственности и роста, это сложный вопрос. Всё начинается внутри меня. Я понимаю, что подобные эмоциональные качели – это проявление незрелости.

– Ты ищешь и создаёшь перепады от любви до ненависти, чтобы почувствовать себя живой.

– Это девочка внутри меня, которая не наигралась. Сейчас чувствую, как происходит борьба – страх, что я не справлюсь, а не он. Я боюсь ответственности и взросления. И это связано с комплексом Электры – проекцией на мужчину, который похож на моего отца. Решение – повзрослеть и перестать держаться за иллюзии и проекции. Мужчина не папа, и он не тот, кто должен помочь мне стать взрослой. Моя задача – пройти этот путь самой. Я понимаю, что нужно отпустить прошлое, не искать оправданий, не проецировать, а работать над собой. Мужчина рядом – тоже человек со своими качествами, есть то, что мне не нравится, но это не папа. Я отпускаю иллюзии и начинаю строить новую жизнь.

– Да, Алёночка, – Катя посмотрела на время, – работаем дальше. Ты смотри, что сейчас происходит. У тебя рядом тёплый, эмоционально доступный партнёр, который готов с тобой двигаться, но ты хватаешься за недоступного.

– Да. Вообще. Я… я… я прямо… Со мной рядом человек, который прямо отвечает запросу. Всё спокойно, всё хорошо. Он готов разговаривать всё время и постоянно показывает мне самое главное: «Давай обсудим, найдём решение, а не, б***ь, давай…» «Я готов так всю жизнь, каждую секунду: “Давай”». Он всё время говорит: «Давай, да. Давай мы с тобой сейчас обсудим и найдём решение».

– Алёна, когда ты хочешь и плачешь по Андрею, ты плачешь по супер‑пупер‑отношениям или ты плачешь по психоэмоциональным качелям и сейчас продолжаешь себе устраивать психоэмоциональную качель?

– Я плачу по тем моментам, которые он закрывал и которых мне не хватает в данный момент. Это без исключения – всегда.

– Алён, что было? Алён, отрежь мне, пожалуйста, кусок прошлого.

– Ой, не могу. Всё, да.

– Пожалуйста. Сегодня ты рассказываешь, как ты очень сильно боишься будущего и как ты очень сильно горюешь по прошлому. Дорогая, давай так: ты приезжаешь в Москву и привозишь мне два куска торта. Один кусок будущего торта – такой, чтобы я его взяла и съела, – и второй кусок прошлого. Тоже отрежь и привези.

– Я не могу.

– Давай.

– Нет. Нет, нет, нет.

– Но что мы делаем с текущей психической реальностью?

– О. Драчу я её.

– Постоянно куда‑то вылетаешь в проекцию. Я вгрызаюсь в твой калачик зубами, зажёвываю его, максимально захапываю себе в рот и начинаю тебя тащить зубами. Прямо оттуда тебя, ручками упираюсь, ножками на четвереньки – и за шкирку подтягиваю из болота.

– Угу.

– Мы живём в текущей психической реальности. Тебя сейчас кроет твоими проекциями.

– Угу.

– Проективно накрывает прямо здесь и сейчас. Не там и потом через три года, не в прошлом, по которому ты сейчас горюешь. Мы говорим про «здесь и сейчас». Мы работаем здесь и сейчас. Поэтому, когда ты плачешь по Андрею, ты повторяешь психоэмоциональные качели, на которых качалась много лет.

– Да. Да.

– И ты своими собственными ручками вот этими… – Катя показывает свои руки.

– Строю. Сама себе.

– Да, делаешь. Потому что тебе нужны гормоны: дофамин, окситоцин, серотонин, или тебе нужен кортизол, адреналин – вот этот твой п***ец.

– Раскачиваю.

– Мы же здесь говорим про это.

– А я себе нужна здесь же. Я всё время говорю: мне важно, чтобы мне оставалось интересно в жизни, иначе я начинаю искать интересы как‑то ещё, и, видимо, совсем не экологичным способом. Понимаю, но применить в жизни крайне сложно.

– Итак, эдипальный комплекс, – продолжает Катя, – если партнёр не даёт интерес, если становится скучно, то женщина не бежит в порыве припадка, не хватает на последние деньги велосипед, не едет через Афганистан в Китай, чтобы обнять панду. И она не прыгает на соседский член, чтобы стало интересно. Так делает девочка, которая не проживает эдипальный комплекс, которая находится в Электре. Задача – отстроить.

– Угу.

– Потому что она ищет приключений на свою прекрасную пятую точку.

– Угу.

– Женщина понимает, что её задача – отстроить своё собственное «сегодня».

– Королевство.

– И быть в этом королевстве королевой. У тебя задача – наследник.

– Своё собственное «сегодня», королевство, да. И быть в этом королевстве королевой. Понимаю, Кать.

– Почему ты не выходишь замуж?

– Да вот поэтому.

– Да потому что это неинтересно, это тяжело. Родить больно.

– Да, вот поэтому. Да, это неинтересно.

– Алёна, ты книжку читаешь?

– Несколько лет ада было с Андреем. Все говорили: «На**й тебе надо строить в таких отношениях будущее?» Конечно, у меня вопрос.

– Сейчас что? Это было неделю назад, год назад, кучу времени назад. Женщины, которые проходят эдипальный комплекс, понимают: когда на смену приходит покой, доверительные отношения, Электре в таких отношениях скучно. Ей что нужно? Ей нужен трэш. В нормальных, спокойных, ровных отношениях она находиться не может. Не потому что партнёр, а потому что она…

– Я согласна полностью.

– Ты так проскачешь туды‑сюды, ну хорошо, до сорока. А дальше?

– А да, да. А дальше у меня начнётся п***ец. Меня начнёт так выносить моя же Электра. Я буду дофамин и кортизол, точнее адреналин и кортизол вырабатывать, строя какую‑нибудь х***ю в своей жизни. Типа: «Села на велосипед и поехала по миру». Максимально сложно. Так, чтобы, б***ь, вот это вот всё – чтобы дохнуть по пути, но, б***ь, мне было интересно.

– Да. А ты вместо того, чтобы иметь королевство, бизнес, мужа, вернёшься назад и скажешь: «Это вообще что было?»

– Да, «что это было» – я так и скажу. Я тебя поняла.

– Ну это круто – находиться в созависимых отношениях, где тебя семь лет качают на качелях, или нет?

– М, нет, это не круто. Это не круто вообще.

– Ну вот.

– Кать, у меня ещё вопрос. Скажи, пожалуйста, как ты это видишь? Дело в том, что, когда мы познакомились со Славой, он мне утром сделал предложение. До этого у нас не было возможности пообщаться глубже, чтобы я могла рассказать о прошлых отношениях. Мы познакомились, и он сразу выдавил из меня моё «да». А потом уже не имеет смысла… То есть я уже как будто согласилась. О его прошлых отношениях я не спрашиваю, мне не надо знать, я ничего не хочу знать. Если он попытался что‑то сказать, я говорю: «Давай ты это всё оставь за порогом наших отношений. Всё. Это нужно прекратить, когда ты сделал мне предложение. Остальное не имеет значения».

Получается, что и я не должна говорить? Но с другой стороны, ещё несколько месяцев назад я должна была выйти замуж за другого человека. Прошло пару месяцев моих смятений и страданий – и на тебе, Славик.

– Алёна. Тормози.

– Сейчас, секундочку, не могу, но надо рассказать, пожалуйста, потому что это касается сегодня. Полтора… полтора месяца прошло, ну два. Только два месяца: я познакомилась со Славой и сразу сказала «да». И вроде выхожу замуж, вроде молодец, но вот это вот всё….

– Не «вроде» и не «типа».

– Блин, нет, «вроде» и «типа». Сегодня это «вроде» и «типа». Но он не знает о том, что за полтора месяца до этого я не пришла в ЗАГС. Я сказала человеку за несколько дней: «Нет». И он не просто так этого сейчас боится.

– Алёна. Отрежь кусок прошлого мне, пожалуйста.

– Кать… – я хотела было продолжить.

– Алёночка. Скажи мне, пожалуйста: когда ты говорила «да», это ты сказала или к тебе подошли, губы и язык вот так подцепили и сказали: «Ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба»? – Катя сжала свои губы «уточкой» и пролепетала.

– Это… это… это… это я сказала, но он настойчиво меня шевелил.

– Это ты сказала?

– Да.

– Алён, Алён, давай так. Похоже ли это на психоэмоциональные качели, которые ты снова сейчас воссоздаёшь?

– Да, похоже. Я должна ему рассказать, потому что это его право выбора.

– Вот, стоим. Стоим. Стоим. Стоим. Дышим. Алён, стоим. Не беги. Высокий уровень тревоги. Анализ не идёт так быстро. Мне нужно, чтобы ты понимала, что происходит. Тебя захлёстывает, и ты бежишь всё время сломя голову. Я тебя обратно тащу. Смотри. Прошло полтора месяца. Приходит мужчина, делает предложение. Ведь ты же не была под ханкой, под героином, ухондоканная. То есть ты ему ртом своим говоришь что?

– Нет. Я была…

– Да.

– Да. Я трезва.

– Так. Сейчас происходит то, что ты начинаешь плакать по Андрею. Скажи, кто создал эту ситуацию?

– Я.

– Кто продолжает раскачивать качели?

– Я.

– Не напоминает ли тебе это много лет отношений с Андреем – то, что ты воспроизводишь?

– Напоминает.

– Не напоминает ли, что ты сама себе постоянно создаёшь психоэмоциональные качели, чтобы испытывать адреналин и кортизол?

– Угу.

– Не думаешь ли, что ты очень быстро везде летишь? В школы, везде и сразу: 50 школ, 70 школ, 80 школ. Вот туда, вот сюда, – Катя чуть пародирует меня телом. – А… а… а… Для того, чтобы, как сейчас в терапии, когда я пытаюсь тебя вернуть в осознание, ты говоришь: «Не понимаю, скажи мне…»

– Ну…

– Ты устраиваешь себе кучу дел, чтобы не видеть и не анализировать процессы, которые сама себе создаёшь своими руками, закрывая и вуалируя это кучей дел. Чтобы в тебя наконец не зашло и не осталось понимание, что ты сама себя постоянно…

– Угу. Угу. Вру себе.

– Мы обошлись без мата. Растем на глазах, – улыбнулась Катя и продолжила, – и Андрей тут…

– Не причем.

– Именно. Ты нашла человека, с которым бы у тебя это прекрасно получалось – оставаться Электрой. А сейчас ты понимаешь: есть новые отношения, и как‑бы не солидно, наверное, качать с самого начала. Но уже начинаешь что?

– Я пробую.

– «Пробую», да.

– Я пробую качнуть и смотрю, можно ли продолжать.

– Да, можно ли будет качнуть дальше и ещё сильнее или нельзя.

– Угу.

– Нельзя будет качнуть. И сейчас ты повторяешь историю.

– Ты права. Он мне постоянно говорит, что здесь качать нельзя будет. Он всё время это показывает. Я понимаю, что он видит всё.

– Ну и в этом прелесть.

– Я вижу, что он меня видит.

– Алёночка, в этом прелесть, потому что там, где нельзя будет качать, там же будет прямо…

– Да.

– Ох, как будет. Ох, как будет классно там, – Катя улыбается. – Ну так это же родное – там, где «нельзя». Там надо будет что?

– Работать надо, расти надо. То, чего я хочу – рост. Я понимаю, что он видит меня нездоровым человеком, и всё равно на это идёт. Он видит, что я хочу с этим справиться. Мы с ним это не обсуждаем, но он меня на раз‑два щёлкает.

– Дорогая, я тебя вижу. Я хочу сказать: мы сегодня с тобой не должны были это обсуждать, но я тебя щёлкнула.

– Я немножко как ребёнок. Конечно, я это понимаю.

– Ты пытаешься сейчас даже здесь, на терапии, – это нарциссическая травма, – ты даже здесь пытаешься… Когда заходишь и говоришь, что у тебя всё хорошо, ты надеваешь маску. Скажи, почему ты пытаешься показать себя лучше, чем ты есть, скрыть чувства и присыпать их пудрой? Может, мы очень быстро идём? Может, надо медленнее? Может, ты мне не доверяешь, и нам действительно нужно…

– Нет. Нет. Наоборот. Я тебе доверяю! – всколыхнулась я, переживая, что «нянька» уйдёт, отрезав себя и свою любовь от меня. – Я бегу на терапию. Мне понятно многое. После терапии мне достаточно понятно. Скорость отличная. Мне в ней комфортно. – Упрямо продолжаю убеждать её: – активные, явные вопросы сами по себе такие: замужество, ребёнок, активные перестройки. Эти вопросы огромными пластами вскрываются. Они все – в «сейчас и сразу», и, конечно, мне хочется разобраться, тем более я за это плачу. Я, то туда, то туда, а ты меня – оп – в серединку. Я: «А, в серединке. Ага, здесь я тоже, оказывается, качаюсь. Ага, здесь вот это, здесь вот это». Я это от тебя хорошо получаю.

Для меня терапия – не панацея. Для меня терапия – здоровый формат провождения времени для выстраивания психики. Это не «ё***ый в рот, не приду больше», не «она меня не понимает, не слышит овца, не даёт возможности» и не «она не справляется». Нет. Сегодня ты проговорила, а я даже не видела, что думаю: ты не справишься. То есть у меня большой запрос, а ты не справишься… А он реально есть. Оказывается. Сейчас мы его разобрали, много важного уже к седьмой консультации, и я поняла, что в последнюю консультацию буду решать, иду ли в глубокую терапию. Дай мне эти осознания прожить.

И ещё: мне казалось, что я финансово не тяну, или ещё что‑то. Здесь вроде тяну. Но не готова сейчас дать ответ. Я поняла ещё, что боюсь привязки к тому, что мне это будет жизненно необходимо. Что без тебя я не смогу принимать решения.

– Всё, идём дальше. Подумай, пожалуйста… – Катя что‑то подчёркивает в записях. – Тебе человек сделал предложение, и ты согласилась.

– Угу. Я согласилась. И оставляю себе право: «Ну, я согласилась, а как ребёнок – я могла ошибиться». Это могло быть на эмоциях: утро, прогулка, море, знакомство и сразу предложение замуж. Слава увидел, что я занервничала, поскакал за шампанским, стоял, вглядывался и не отпускал, пока «да» не скажу. И какая‑то иллюзия: «Б***ь, я могу ошибиться и сделать очередную глупость – наказать себя, потому что не сказала вовремя “нет”». Я…

– Алёна. Алёна.

Я слышала её голос издалека и продолжала:

– Ну, то есть у меня же есть…

– Сейчас. Встали, стоим, дышим. Смотри: «Я сама могу себя наказать». То, что происходит в твоих психоэмоциональных качелях, когда ты получаешь кортизол и адреналин, – что ты с собой делаешь?

– Я сама себя наказываю.

– Да. И здесь у тебя появляется снова прекрасная возможность. Ты упаковываешь её в радость, в красивое и яркое. А за этим – вялотекущая бессознательная депрессия, которую ты не осознаёшь.

– Да, я её не осознаю. А, у меня п***ец. Я только сейчас поняла, что это не какая‑то периодическая апатия, а долголетний п***ец.

– Потому что мы работаем с нарциссической травмой, и нам ещё с проекциями, что?

– Е**шить и е**шить.

– Работать и работать дорогая, – Катя вздохнула и продолжила. – Я тебе скажу больше: прежде чем мы всё вытесненное, подавленное, из расщеплёнки вытащим, может пройти немало времени. Это называется «бессознательная вялотекущая депрессия».

– Угу.

– Когда ты говоришь: «Меня шатает. Андрей. Я плачу», – вот оно. Но зашла‑то ты как сегодня?

– Да. Зашла с пальчиком вверх. С транспарантом великого счастья и везде супер‑понимания.

– Это говорит о разорванном контакте с собой. Натянутая улыбка и вечно «хорошо».

– С собой разорван контакт. Как неприятно, Кать.

– Потому что ты показываешь картинку радостного человека. А на самом деле не готова пока что показывать себя настоящую. И мне врёшь.

– Угу.

– Но в первую очередь врёшь не мне.

– Себе. Я вру себе, да.

– Да. У тебя есть вялотекущая депрессия. С депрессией придётся работать, Алёночка. Поэтому ты говоришь: «Я боюсь, что ты не справишься». Ты прямо ртом в ухо вербализуешь: «Кать, я боюсь, что ты за оставшиеся три сессии не справишься». И да, я подтверждаю: с таким за три сессии – хоть колдуй‑бабка, хоть колдуй‑дед, хоть я жопой буду колдовать и слитки золотые вытаскивать – я не справлюсь. И никто бы не справился, потому что здесь работы ещё вагон и маленькая тележка.

Ты говоришь: «Я саму себя могу наказать». В отношениях с Андреем ты этим и занималась.

– Да.

– Поднимай, пожалуйста, материал по нарциссической травме. Я тебе отправляла: триада нарушений и синдромов. Первое – мазохизм. Второе – нарциссизм. «Я могу саму себя наказать» – это что?

– Мазохизм?

– Мазохизм.

– Это мазохизм?! Фу. Я мазохист!

– Ну да, с травмой. Понимаешь, что у нас, Алёночка, сто процентов населения травмированы.

– Психика раз***бана, как после Афганистана.

– Наша задача – восстанавливать нормальные поведенческие стратегии. Почему терапия не двигается быстро? Потому что какие‑то вещи осознаются не сразу. У нас только седьмая сессия. Мы только начинаем раскачивать это. Ты держишься, потому что мы плюс‑минус контейнируем: три четверти пирога г***а и палок ем я, одну четверть – ты. Ты не можешь сейчас его проглотить сама: ещё не раскачана рефлексия, нет контейнера. Есть травма. Травма – от отсутствия контейнера, потому что не было слияния с матерью. Хоть ты жопой свистни, через забор задом наперёд перепрыгни – быстрее не получится. Так работает психика.

Чтобы это всё разобрать, нужно время. Ты не можешь прийти в спортзал, никогда не занимаясь, навесить по двести килограммов на каждую сторону штанги и, будучи дрищом, сказать: «Ща присяду и подниму». Тебя переломает.

– Ага.

– На всё нужно время. За три сессии с этим не разобраться.

– Я сама себя могу наказать. Какой ужас.

– Ты понимаешь, что даже если сейчас не идёшь дальше в работу, потом будешь страдать. Потому что что?

– Потому что буду сомневаться: а правильно ли выбрала, зачем выбрала так, чтобы что себе? Может, так я себя ещё больше наказала? А что лучше? Я не разберусь сама.

– Да. Это твоя задача – проживать сомнения, мучиться и страдать. Страдать.

– Сон. Сон… – вспоминаю. – Ты разбирала мой сон со своим профессором?

– Сон… Нет. На следующей неделе.

– Угу.

– Это сейчас была попытка меня увести?

– Нет. Просто вспомнила.

– Ну‑ну, «просто вспомнила». Не останавливаемся, идём дальше. Расти во взрослую, спокойную, устойчивую женщину можно только, проходя эдипальный комплекс. У тебя травма, у тебя вялотекущая депрессия. Отсюда – просадки в аддикции, где ты пытаешься дыру закрыть. Почему я об этом говорю? Как думаешь?

– Не знаю.

– Потому что я сама из этого вылезала. Я не могу дать другому то, чего нет у меня. Когда мы выбираем психотерапевта, мы бессознательно выбираем такого же человека, который свой вопрос уже решил.

– Угу.

– Мы выбираем такого же нарцисса, с такими же плюс‑минус запросами, с таким же эдипальным комплексом, ростом и взрослением. Всё это будет отыгрываться в наших эдипальных рамках психотерапии. Здесь нас трое: ты, я и сеттинг. Сеттинг – чёткая рамка, где тебя будет колбасить, а мы будем выдерживать детско‑родительские отношения, материнские и отцовские. И только когда мы доработаем проекции, разгребём травму, поднимем вытесненное, ты будешь более устойчивой. В этих состояниях тебя не будет так шарашить, потому что ты всё время пытаешься повторить модель непонятной, страшной линии, которую прокручивала в детско‑родительских отношениях. Она единственная для тебя родная, привычная, знакомая. В ней ты уже проживала то, что проживаешь сейчас. Это то место, где ты можешь саму себя наказать.

– Да. Угу. Ну, так себе звучит, но… Угу. Ну, это правда.

– По крайней мере теперь мы это видим. Это вышло на поверхность. Ты понимаешь, что происходит. Почему тебя так… – она показывает руками что‑то напоминающее жёсткий секс со звуком.

– Угу. Угу.

– Это запрос на решение бессознательных депрессивных состояний.

– Я тебя слышу, но, Кать, сейчас у меня вопрос к себе: почему я за него выхожу замуж, когда он мне внешне… Ну, я же не люблю. Почему сказала «да»? Я увидела, что мне будет спокойно. Увидела историю, где человек сильный, сам себе друг. Мне это понравилось. Я увидела стратегию, которую выстраиваю в себе: из больного человека – здорового. И мне показалось, что два здоровых человека могут быть вместе. На уровне больного человека мне это только кажется. И я этому сказала «да». Я не ему сказала «да», я моей здоровой истории сказала «да».

– Алёна, если вам кажется, значит, вам не кажется.

– Я сказала «да» моей здоровой истории. Но человек при этом мне не нравится – ни внешне, ни… Ну, какие‑то функции он, конечно, исполняет. Я думаю: «Как ты оказался в моей жизни? Ещё так активно и так сразу».

– Алён, когда ты говорила «да», тебе всё нравилось в нём?

– Да я вообще его не знала. Мне ничего не нравилось и не не нравилось. Не было этого ощущения. Было просто «да».

– Да.

– Причём не сразу. Я даже не понимала, что анализировать. Я как будто своему доброму будущему сказала «да». Не человеку с миллиардами, а человеку, который делает сам себя. А я делаю саму себя. Я этой истории сказала «да». Будто пришёл тот, кто готов: не качаться, не вы**ываться, не творить х***ю, а просто делать свою жизнь каждый день качественнее.

Но я должна его любить же? Люди же как‑то любят друг друга. Он меня любит. Это нормально, что я вхожу в отношения без любви? Ну, нравятся его глазки. Ну, делаю я ему вот так лицо, щёки толстые убираю – он такой красивый становится. Я понимаю, что не могу смотреть на него с этими щёчками.

– Алён, твоя задача – дать мужику что?

– Крылья.

– Так вдохнови его на спортзал, пусть личико схуднёт. Какие проблемы?

– Ну, я вчера уже сказала, что он находится в красоте, что я – красота. Вокруг себя создаю красоту. Обрати внимание на мой дом, на мою работу, на свою…

– Ради тебя готов? Он тратит на тебя деньги?

– Он тратил, но Кать, это не тот ресурс, к которому я привыкла. Последние пару дней Славик попросил: «У меня деньги на депозите, мне надо вложить. Дай недельку, чтобы я решил свой вопрос». Но всё равно покупает продукты, по мелочи. Но это не тот уровень, когда я принадлежала только себе и много работала. Сейчас он всё моё время забирает, и я не могу так работать. Тревога напоминает: «А как мы будем жить?»

– А он готов ради тебя расти и изменяться?

– Да. Я пошла бегать – он встал и пошёл сам.

– А что тебе ещё надо? Тебе нужен Андрей, который приезжает, прибивает полку, а потом его нет?

– Съ***вается, да. Который утром принесёт кофе и цветочек, а потом нет его. Придёт в три часа ночи или в пять утра, и телефон выключен. Да, мне вот это, оказывается, нужно. Мне адекватный здоровый мужчина не нужен.

– Потому что тебе в первую очередь не нужна адекватная здоровая…

– Я.

– Я!

– О, жесть. Кать, вчера мы затронули историю со Славой. Я говорю: «Я так живу, и если у меня есть деньги, я могу себе позволить поехать отдыхать – хочу Милан, мы с девочками собрались». Он: «Алён, а как ты себе это представляешь?» Я: «А как можно не представлять?». Он: «Вот я выпью с друзьями и в три часа ночи приду домой». Я: «Нет, Слав, ты не понял. Если ты пошёл, выпил, и ты пьяный, и в три часа ночи собираешься прийти домой – нет. Ты домой не приходишь. Ты идёшь, снимаешь гостиницу, и…»

– Алёна, ты себя слышишь?

– Представь, я ребёнку говорю: «Пойдешь с друзьями гулять. Если напьёшься – домой не приходи. Оставайся где‑то, спи под кустом. Даже если тебя изнасиловали, не приходи домой и не рассказывай. Я не хочу видеть тебя пьяным и мне по***, что там было». Алёна, а твой будущий муж как может не прийти домой? Пьяный, сраный, со щитом, в нищете. Куда он идёт? К кому? Кто даёт ему крылья? Кто его таким принимает?

– Я? Но я не могу принять пьяного.

– А ты ему что говоришь? «Пошёл‑ка ты, дорогой, на х**».

– Ну он реально пошёл на х**, если… Я не хочу видеть бухого рядом. Он спросил: «Алён, если я набухаюсь, ты меня домой доставишь?» Я: «Нет, оставлю тебя и пойду домой. Как я двести килограммов поднимать буду, да и зачем? Если сам доберёшься – я тебя запущу, но пересекаться не буду». Это же не значит, что он спать будет под забором. Но почему я должна отвечать за человека, который выбрал набухаться как свинья и сделать х***ю в своей жизни?

– Алёна, давай так. Мужчина, если он постоянно городит х***ю, – долбо**. Мы с такими не живём. Но любой мужчина… Честно: женщина мужчину очень сильно ломает. Я не знаю, в каких розовых иллюзиях живёт женщина, которая думает, что мужчины титановые. На самом деле они чувствительные, у них тоже травмы в психике и самооценке. Женщина непрерывно ломает своего мужчину об колено. Это её задача, да. Идеальный муж – идеальная жертва. Чтобы он совсем, как шелудивая псина, не сдох, у него может быть отпуск. Он может на неделю уехать на рыбалку, вы***ть рыбу в жопу, пере***ть всех друзей, хрюкать как свинья, жрать землю, а потом побриться, надеть галстук, рубашку и прийти домой. Мы можем дать мужчине возможность отпустить животное из себя – насколько возможно экологично, чтобы дальше строить отношения.

– Вот, я об этом и говорю. Я ему говорю, что он может взять отпуск с мужиками, поехать на неделю, а я – с девочками в Милан. Если он не может себе этого позволить, извини: я семь лет е**шу, чтобы иметь такую возможность. Ты сам бери и стремись к тому, чтобы организовать это и для себя. А лучше и для себя и для меня.

– Алёна, ты сына рождать собираешься?

– Вроде собираюсь.

– Подумай, хочешь или нет. Если ты заходишь в Мадонну – Мадонна это мать, зрелая, психически сильная, устойчивая женщина, королева, – может ли королева сказать: «А, королевство пусть само тут е**тся, а я побежала к любовникам, попере**усь, два х*я в рот засуну, свистну, поеду панду обнимать, а потом туда поскачу и сюда заскочу»? Должно быть понимание: если ты рождаешь сына, ты первые лет десять очень должна сидеть на жопе ровно. Это милосердие.

– Почему я должна сидеть на жопе ровно? Почему не могут приходить люди и убираться? Почему я не могу взять ребёнка и ехать с ним?

– А милосердие? Да, могут приходить убираться. Но ты не бегаешь по Миланам с девочками, потому что по Миланам с девочками бегает Электра. Если ты едешь с женщинами на шопинг – это красиво, ровно, постепенно. А когда ты говоришь то, что услышала я, – это про: «я случайно иду, падаю, теряю равновесие, вижу красивый итальянский х*й, и случайно на него п**дой падаю, попрыгаю, встану и пойду дальше». Если ты едешь в Милан, значит решаешь вопросы с женщинами по серьёзным делам. А не «мы с девочками едем в Милан».

– Ну… Я же об этом. Мы едем с подругами решать серьёзные вопросы или купить вещи, и я вернусь, дорогой.

– Никакие девочки, никакой отпуск, никакие бухашки. Что ты ему говоришь, Алёна? «Если ты г***о собачье, не можешь себе это позволить, то я могу»? И какие девочки? Ты взрослая женщина, а не девочка в сорок лет с розовыми волосами.

– То есть мне нужно потерпеть. Я спросила у него: «А если у меня два миллиарда лежит, а у тебя их нет, и неизвестно, когда будут?»

– У тебя лежит два миллиарда?

– Ммм… сейчас нет.

– Алён, отрежь кусок будущего мне, пожалуйста.

– Подожди, Кать, хорошо, я тебя поняла. А всё‑таки… сейчас.

– Алёна.

– Дай скажу до конца, хорошо? Чтобы ты полную историю поняла. Вчера был добрый, хороший разговор. Я объясняла, что для меня нормально – сесть с подругами, с женщинами. Он: «Что за подруги, что за женщины – меня не касается». Я: «Это адекватные женщины, мы обсуждаем серьёзные вопросы, наше психоэмоциональное состояние, помогаем друг другу, устраиваем шампанский шопинг в магазине шестидесятых годов. Веселимся, чтобы расслабиться от своих психических состояний».

– В чём проблема?

– Проблема в том, что он сказал: «Как ты видишь отпуск без меня?» Я: «Слав, у меня нет состояния отпуска “отдохнуть от тебя”. Отдохнуть мне не от кого и незачем. Мы живём, отдыхаем, взаимодействуем, путешествуем. И когда приходит смс от подруг: “Все собираются”, я говорю: “Слав, мы летим. Меня не будет пять дней. Поездка через полтора месяца. Давай за эти полтора месяца организуем так, чтобы дома, в моём королевстве, всё продолжалось. Если где‑то нужна домработница, чтобы всё не страдало, мы её нанимаем. Меня не будет три–пять дней. К этому времени ты можешь организовать отпуск и для себя. Даже с маленьким ребёнком это не должно мешать мне уехать. Я беру ребёнка и еду”».

– Алёна, кто строит будущее?

– Я.

– Кто строит будущее, Алёна?

– Я.

– Нет. Строит будущее женщина. А ты ему говоришь: «Ты можешь организовать отпуск для себя». Кто строит будущее?

– Тогда не поняла. Почему он не может с мужчинами поехать параллельно?

– Если мужчина умеет организовать отпуск для себя сам, то зачем ему женщина? Я встречалась с властными, богатыми мужчинами. Они летают на Мальдивы, на Сейшелы, они богаты. Они не нуждаются в женщине.

– Я не говорю «один», я говорю «с мужчинами».

– Если ты организовываешь отпуск для себя, то это и значит, что ты организовываешь отпуск для себя. Если ты с мужчиной, который тебе служит, твоя задача – строить будущее. И если ты организовываешь отпуск для себя, ты не оставляешь его дома домохозяином и не говоришь: «Ты организовываешь уборку и отпуск для себя».

– Нет, я так не говорю, конечно.

– Хорошо.

– Не, так не было. Я говорила, что у тебя есть время, чтобы соорганизовать с друзьями поездку на такой же период, чтобы ты не оставался дома и чувствовал себя хорошо.

– Алён, он задал вопрос: «Как ты видишь отпуск без меня?» Про что вопрос?

– Про что? «Как ты представляешь без… Как ты можешь представить – спать без меня?»

– Нет. Он спрашивает: «Как ты видишь отпуск без меня?»

– Я не понимаю, о чём это.

– Сейчас поясню. Он спрашивает: «А ты реально без меня всё это видишь?»

– Да. Да. Да. Я такая: «Ну да». Он: «Ты хочешь от меня отдохнуть?» Я: «Нет, ты что».

– Каждый раз, когда человек такие вещи спрашивает, он говорит тебе о чём?

– Мне показалось, что тут нет сепарации, что он к мамочке привязан – «только со мной». Я: «В смысле – только со мной? Мы отдельные личности». Я не поняла. Человек же должен…

– Отдельные личности, но мы все травмированы. Это не значит, что всё вот так. Когда он говорит: «Как ты это себе представляешь?» – он говорит: «Мне очень сейчас что?»

– Страшно? Скажи, пожалуйста.

– Страшно. Страшно. Алёна. Включись. Ему страшно. Ты чувствуешь. Он говорит: «Мне страшно, что ты меня что?»

– Брошу?

– Предашь.

– А, ну, да, у него есть вопрос. Ему бывшая изменяла много лет.

– Вот. Учись слушать. Он открыто говорит: «Как ты это представляешь без меня?» Он в шоке, во фрустрации. Если ты не слышишь такие моменты, не сможешь с этим разбираться. У него есть страх.

– Подожди, расскажи, пожалуйста. Да, у него есть страх, что я изменю. И вчера была эта тема тоже.

– Вот. Я о чём. Про что этот вопрос?

– О том, что я его предам.

– Нарциссическая травма воспринимается как травма отверженности. Я отправлю тебе материал про «нарциссическую жертву». После сессии будешь читать много раз.

– Хорошо, это поняла. Скажи: я всё‑таки не поняла идею. Женщина не должна отдыхать без мужчины или мужчина без женщины? Семья – это всегда вместе?

– Алён, нарциссическая травма – это травма отверженности. У него такая же, как у тебя. Он боится.

– Я не боюсь, что он мне изменит, потому что этого нет в моей картине. Всё. Он просто живёт. Его задача…

– Алёна, да он боится.

– Его задача – наслаждаться моим «хорошо» и не сломать свою жизнь, потому что «хорошо» может не стать, и если он сделает х***ю, – я не даю второй шанс.

– Так он о чём говорит? «Мне страшно, что ты меня предашь».

– А что, мне пожалеть его? Или что? Пусть идёт на психотерапию. Причём тут я?

– Да, пусть идёт. Но ты же этому человеку сказала что?

– Да, я сказала, что поеду, но изменять не собираюсь.

– Твоя задача – давать мужчине крылья. А ты сейчас уже начинаешь скидывать с себя обязанности.

– А как? Если реально есть возможность…

– Ты ему говоришь: «Ты такой прекрасный, что даже в пьяном бреду, в присмерти, даже если меня будут резать бензопилой, у меня не будет идеи изменить тебе».

– Я так и говорю. Вчера тоже проговаривали: если вдруг, Слав, у тебя будет желание… Он затронул тему: его друг снимает квартиру любовнице, у него четверо детей. «Для меня это неприемлемо», – говорит. Я: «Слав, я не хочу обсуждать, но если вдруг – просто скажи мне. Не надо любовницы. Приди и по‑взрослому…»

– Не надо говорить об этом вообще. Мужчина об этом не должен говорить. Ты делаешь вид, что этого нет.

– Я так и сделала.

– Но ты понимаешь: он сходил – и вернулся. Это эпизодически, а не жизнь на две семьи.

– Мне не надо, чтобы жизнь на две семьи. Я сказала: «Слава, меня не интересует, не хочу обсуждать, это чужая жизнь». С моей стороны меня интересует: если вдруг однажды у тебя окажется такая история – просто приди и скажи мне. Не будет скандала, будет лёгкое, быстрое расставание. Я сказала: «Ты приходишь, говоришь, чтобы у меня остался мой шанс и моё право на жизнь, оставаться счастливой. Я иду дальше, а ты сделал выбор. Я не должна оставаться, потому что ты слабый. Я не должна быть там, где у тебя ещё кто‑то, кто-то даёт тебе энергию, а я разрушаюсь, не понимая почему. Ты приходишь, говоришь: “Алёна, вот так и так”, – а я целую тебя в лобик и говорю: “Счастья тебе, Слава”. Что бы ни было и сколько бы детей ни было, я соберусь, поплачу день‑два». Он: «Что так мало?» Я: «Если надо – поплачу больше. Но я соберусь сразу, в эту секунду, и пойду строить жизнь дальше».

– Алёна, ты мужа отдашь любовнице?

– Нет. Я сказала, что если что – он идёт.

– Ты где? В параллельной вселенной? Ты хочешь сказать, что если появится любовница, ты спокойно чмокнешь и отпустишь его к ней?

– Конечно.

– В смысле?

– А, б***ь, что мне сражаться?

– Зачем сражаться? Ты с ума сошла?

– А что мне сделать? Конечно, отпущу. Главное – знать. У меня должно быть право выбрать.

– Смотри: ты купила кабриолет. Давай жёстко. Ты купила кабриолет. Идёт малолетка в короткой юбке, чавкает жвачкой. Ты стоишь, заправляешь кабриолет, в который каждый день вкладывалась, чтобы он у тебя случился наконец, и ты не просто ноги раздвинула, ты прям трудилась настоящим адским трудом. Эта малолетка садится, чавкает и харкает внутрь. Смотрит, ты молчишь. Кидает сумку, садится, чешет волосы.

– Ну…

– А ты стоишь и смотришь. Это твой кабриолет.

– Понятно, я должна подойти и выдать ей п**ды. Ляпнуть леща.

– И ты смотришь и думаешь: «О, прикольно, она села. Ей здорово». Она поворачивает ключ, машина заводится. Ты стоишь рядом. Она: «Ciao, красотка!» – и уезжает. А ты думаешь: «Ну, наконец‑то человек будет счастлив, покатается. А я пешком пойду, она в Москву – к Кате, ей нужнее».

– Так, Слава – не кабриолет. У него есть мозги. Он не моя собственность.

– Нет‑нет‑нет. Алёна, давай. Когда в твой кабриолет будут садиться, который ты заработала, не спя, много и тяжело работая…

– Подожди… Мне важно сказать. Славу я не заработала. Славу я не выстраиваю. Слава выстраивает себя. Я не беру ответственность за его чувства и действия.

– Алёна.

– Подожди, дай договорю. Мне важно сказать, Кать. Послушай. Я не беру за него ответственность. Слава сам должен всегда, вечно меня выбирать. Если он не выбирает меня и выбирает кого‑то – он идёт на х** сам.

– Что?

– На х** он нужен, чтобы я бегала, малолеток от него отпугивала? На х** мне туда энергию отдавать?

– Ты говоришь как Электра. Алёна, ты Электра. Очнись. Не должно быть иллюзий по отношению к мужчине.

– А зачем тогда мужчина? Зачем он нужен?

– Это Электра. Очнись. Не должно быть иллюзий по отношению к мужчине.

– То есть ты считаешь, я должна с ней поболтать и сказать: «Пошла бы ты на х**», а со Славой потом сидеть, как мама, разговаривать: «Слава, ну почему ты меня так обижаешь? Я же, б***ь, такая зае***ая. Давай разберём, что у меня п***а какая‑то не такая». Да пошёл он на х** сразу. Естественно, пошёл на х**.

– Алёна, давай договорим про кабриолет. Вот ты его заработала – и вот у тебя уезжает эта п***а на нём. Ты будешь стоять и улыбаться или подбежишь, уе**шь и скажешь: «Пошла на х**, это моя машина»?

– Кабриолет, который без мозгов и который я заработала, я уе** так, что она о**еет. Она даже не подойдёт, и её харчок не долетит до моей машины.

– Вот. Не долетит.

– Там возвратка такая будет, что этот харчок ей в лицо прилетит. С кабриолетом понятно, но Слава – это его, б***ь, ответственность.

– Очнитесь, девушка. Возвращаемся в реальность.

– Понятно. Я остаюсь самой ох**тельной сама для себя. Мои семь.

– Не спеши. У тебя муж, трое детей. Вы счастливо живёте. И ты целуешь его в лобик и говоришь: «Иди на х**». Ты счастлива в этот момент?

– Когда я ему говорю… целую в лобик и говорю: «Иди на х**»… Если перед этим…

– Ты счастлива?

– Подожди. Он приходит и говорит: «Алён, у меня любовница», … ну, вот так… ок… всего доброго.

– Ты счастлива в момент, когда разваливается семья, которую ты строила пятнадцать лет, у тебя трое детей?

– Нет. Это снова перестройка. Опять перестройка.

– Твои дети в этот момент счастливы?

– Нет, конечно. Все будут проживать болезненную историю.

– Очнись. Выйди из психоза. Мы делаем только то, что делает счастливыми всех, всю нашу семёрку. Когда ты говоришь: «Я отпущу мужа к любовнице», – ты фактически даёшь какой‑то твари сесть в твой кабриолет и говоришь: «Ну хоть кто‑то будет счастлив, покатается».

– Что, мы за бабами бегаем драться? – в комнату заходит моя сестра и тихо напоминает, что пора ехать в больницу. – Мне в больницу надо ехать, – говорю я Кате.

– Да, хорошо, мы уже заканчиваем. Слушай внимательно.

– Слушаю, хотя меня прям трясёт.

– Так ты подсознательно сестру и позвала, чтобы она прервала сеанс. Она разве не знает, что у тебя сеанс и что время минута в минуту?

– Знает.

– Ну вот. Не отвлекаемся. В этот момент он говорит: «У меня любовница». И ты такая хорошая, добрая…

– Угу.

– Но абсолютно несчастная. А можешь быть ни**я не доброй, но святой женщиной: «Да, любимый, любовница. Мне будет х**во, дети будут страдать, мы разрушим семью, но ты будь счастлив».

– А что надо делать?

– Кабриолет твой – когда ты говорила, – ты уе**шь так, что не долетит даже харчок. Понимаешь, что надо делать?

– Я не хочу вечных сражений. Я просто хочу оставаться ох***тельной – и всё.

– Почему ты рассчитываешь на вечные сражения? Я даю стратегию, как делать, если что‑то идёт не по плану. В первую очередь ты должна отстраивать что?

– Я и моя шестёрка.

– Ты сама начала: «Вот мы живём, вот он говорит “я ухожу”». Ну и что, что ты уходишь? «Давай, попробуй уйди».

– Ну да, давай, иди.

– Нет, Алёна. Ты с самого начала мужчине говоришь: «Мне на тебя плевать. Ты – чмо, а я вся такая расп**да цветная». Ты представляешь, в каком психозе надо быть? Это твой муж.

– Да на х** мне машина, которая фонит г***ом.

– В каком психозе надо быть, чтобы отдать мужа чужой бабе.

– В смысле «отдать»? Это не вещь, это человек, который сам выбирает. И у человека проблема: выбрал одно, потом решил, что не выбрал. На х** он нужен? Это сломанная, старая, г**ёная машина, которую надо поменять.

– Почему он должен выбрать не тебя? Он же даже говорит: «Как ты представляешь отпуск без меня?»

– Это, б***ь, старая модель!

– А сейчас ты говоришь, что если он тебя не выбрал, то он – старая, поломанная г**ёная машина. Это очень глубоко.

– А почему он не может отдыхать сам, а я – сама? Я не понимаю. Почему люди должны быть двадцать четыре часа вместе? Мы на всю жизнь вместе?

– Почему двадцать четыре? Он спрашивает только о том, что ты его не предашь.

– Не предам. Я ему это сказала. У меня нет такой истории. Я спокойна. Вопрос закрыт. Но и сражаться – зачем? Если у тебя будет кто‑то, ты понимаешь, что мне такая история не нужна. Я сказала: «Мне изначально неинтересна эта история, до свидания сразу». Если ты, б***ь, не на авторежиме постоянно себя поправлять. Ты – машина на вечной автостраховке. Если что, ты сам едешь, сам себя регулируешь, сам меняешь запчасти, чтобы в башке всегда всё было в порядке. Как я хожу на психотерапию – моя задача и даже оплатить я его не прошу мои сеансы. Если я ломаюсь и иду ему изменять, зачем ему меня контейнировать? Он должен послать меня на х**, потому что я больная, тупая идиотка, которая сама с собой, б***ь, не может разобраться, и потащу его на днище. Зачем я ему? И зачем он мне, такой дебил? Причём тут дети? Разломалось моё царство – да х** с ним, я, б***ь, быстро построю новое, лучше. Разве нет?

– Алёночка. Твоя задача, построить будущее так, чтобы мужчина, даже если собрался уходить, то уходит он с голой жопой. А значит уйти ему крайне сложно. А значит выбор он делает в будущее сразу, а не в поиграться на чуть-чуть. – Катя посмотрела на часы, – а вот теперь наш сеанс сегодня подошёл к концу. Ты поразмышляй эту неделю. Вижу, как поднялось разное.

– Да, Катюш, спасибо большое. Но меня действительно трясет сейчас.

– Дыши дорогая. Ты не согласна. Это нормально.

– Как ты себя сейчас чувствуешь? Опиши.

– Я сейчас чувствую злость, и я не согласна с последним, но я с этим неделю побуду. Сегодня, как всегда, было больно и продуктивно. Я дышу. Меня можно спокойно отпустить.

– Слышу тебя. На сегодня всё.

Катя улыбается и кивает, показывая, что я могу завершить звонок.

– Пока, Катюш.

– Ты умничка. Пока, дорогая.

Терапия. День 8. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Внутри стало странно тихо – не штиль, а пауза, как перед тем, как оркестр берёт следующую ноту. Озеро во мне перестало беситься ветром: видно дно, видно небо – и от этого и спокойнее, и страшнее.

Телефон коротко «пиликает» – Катя. Сердце не выстреливает в горло, как раньше, а просто делает шаг вперёд: «Ну что, дальше?»

Я разворачиваю свой привычный «круг безопасности»: плед потеплее, чай поближе, блокнот со снами и вопросами, которые уже не помещаются в голове.

Вдох. Зелёная кнопка.

– Так. Сейчас мы, Катенька… ой, ай, ой, ай, не успела… оп. Привет. Всё.

– Привет.

– Вижу чуть плохо. Сейчас, секунду… так, всё, вроде нормально. Всё хорошо?

– Ты меня видишь, слышишь?

– Всё отлично. Готова. – Я сама удивляюсь, как спокойно это звучит и вдруг начинаю смеяться.

Катя смеётся вместе со мной, видимо, понимая, что сегодня легче не будет, с какими бы транспарантами счастья я ни заходила: одурачить хочется, но не получится. Мой смех граничит с истерическим, а её – с обнимающе‑понимающим.

– За эту неделю… я выставляла границы. Рассказывала, как мне не надо.

– Угу.

– И вижу, что мужчина, ну, Слава, очень активно подстраивается: ищет формат, как найти время, как остаться в нём, чтобы включиться в то, как надо мне. Прямо видно, как он у себя внутри что‑то прорабатывает, даже если ему тяжело.

– Так.

– Мне это очень нравится.

Я делаю паузу и честно добавляю:

– И меня перестали пугать слова «замужество», «беременность», «совместное проживание». Я стала понимать, что, в целом, я готова допустить всё это к себе – в своём времени. Готова выделить под это целую сферу жизни, а не всю жизнь целиком.

– Угу. – Катя кивает. – Дальше.

– Был момент, – продолжаю, – я сижу и думаю: ну вот, к мужчине обратиться нормально, вот это – с мужчиной, – показываю новый ноутбук, который я купила сама, – вот это, – я показываю Кате на заднем плане собранный ещё в прошлом году мною шкаф. – Потом ловлю себя: «Стоп. А если его нет? Что, я буду сидеть и ждать мужчину?» И тут такая: б***ь. Это же всего лишь сфера жизни. Это не вся я. Это всего лишь муж. Всего лишь ребёнок. Это не все мои 24 часа.

Катя чуть улыбается краем губ:

– Уже хорошо.

– И я прямо успокоилась. – Я пожимаю плечами. – Продолжать выстраивать свою линию нормально: любимое дело приносит мне прибыль, где мне комфортно.

– Так.

– Если мужчина не может какие‑то вопросы закрыть – он не х***я. У него просто свои задачи и свои отрезки времени.

– Так.

– Если он чего‑то не может – это не значит, что он никогда не сможет. Это значит, что надо смотреть, какие вопросы он вообще сегодня закрывает. Психические вопросы он точно закрывает: когда мне плохо, он сразу «давай, садись», берёт на руки и разговаривает.

– То есть опора есть.

– Да. Мне нравится.

Катя чуть выпрямляется:

– Сегодня будем править всё, что было на прошлой сессии. Я прямо видела, как тебя подкинуло. Я видела твоё сопротивление. И как ты «поскорее убежала». Сегодня держись за стул.

– Ну я же не просто так убежала, – бурчу. – У меня запись была, я подгадала.

– Солнышко, – Катя мягко усмехается. – Ты так подгадала, потому что психика заранее кхххххххх, что будет.

– Кать, не услыхала. Что ты сказала? Заранее что?

– Чувствовала, повторила Катя. – Чувствовала. Слышишь меня?

– Да, да. Теперь да.

– Всё сильно взаимосвязано.

– Согласна.

Катя переключается:

– Рожать сыновей собираешься?

– Сыновей… – неуверенно, но с надеждой говорю я и улыбаюсь. – Всё, сыновей.

– Тогда нам нужно кое‑что зафиксировать.

– Что? Сперму?

– Так, Алёна, смешно конечно, но у нас осталось две сессии с тобой. – Чтобы родить сына, женщина должна быть в браке.

– В браке. Угу.

– Вне брака родится девочка. – Катя чётко ставит ударение. – И если ты мужчину своего ментально ненавидишь и не признаёшь его – тоже родится дочь.

– Дочь? – я вскидываюсь. – М‑м… это интересно. Ну, тут я вижу сильную личность, это точно. Он гораздо сильнее, мудрее, умнее, – хотела продолжить я описывать его с хорошей стороны, видимо ища одобрения всё-таки выйти замуж, а не сбежать, но Катя меня перебила.

– Мы сейчас его не трогаем. Наша задача – в мужчине признать мужское, – Катя смотрит пристальнее. – Дело не в конкретном мужчине.

– О‑о‑о‑о‑о, это сложно.

– Дело в том, что, если ты внутри кастрируешь зачатки своего сыночка, нужно лечить головушку. Женщина сильнее мужчины. Но у женщины есть право на счастье, потому что она может родить себе…?

– Мужчину.

– Алёна, сына.

Мы обе замираем на некоторое время. После паузы, Катя продолжает:

– Ты мне говоришь: «Это всего лишь муж. Это всего лишь ребёнок». – Катя поднимает палец и делает лицо таким странным, что не разобрать, что именно она имеет в виду. – Так вот для женщины сын – это целый мир.

Определённо, Катя вкладывает в меня каждое слово и смотрит на мою реакцию куда более трепетно, чем за те семь сеансов.

– И когда он появится, ты не будешь сидеть и думать, как сейчас: замужем, не замужем, тяжело, не тяжело. Ты будешь царицей в своём королевстве.

– Звучит красиво.

– Алёночка, сейчас ты этого не понимаешь. У тебя нет этого опыта.

– Ну… да‑нет.

– И это нормально, – мягко подводит итог Катя. – Важно другое: ты уже допускаешь, что это может быть в твоей жизни. И ты сегодня с самого начала сказала: «Что ждать?» – подсознательно это про то, что ты больше не готова ждать и оставаться одна.

Я киваю.

– Я активно взялась за работу, – переключаюсь. – Увидела, куда ресурс утекает и в каком ужасе я жила, который давно прошёл, а в голове остался. Сейчас гораздо легче. Я прямо вся в работе: записываю курсы, школа, сайт. У меня по два‑три запроса в день на обучение приходит.

Катя возвращает меня к верхнему этажу:

– Сына у нас кто рождает по архетипу? Помнишь?

– По архетипу… не помню.

– Мадонна, – Катя всматривается, как это во мне отзывается.

– А, Мадонна, – повторяю я, пробуя слово на вкус.

– Мадонна – это не Электра и не девочка. Она милосердна, ну, в своём прекрасном проявлении, – Катя замедляет речь. – Это взрослая женщина. И если бы можно было отмотать назад лет десять, и ты была бы в том достатке и равновесии, что сейчас, захотела бы ты снова влезть в те эмоциональные качели, где тебя долбят и взбивают, как сметану в масло, где нет денег, нет опоры, а есть сказки и проверки: «А ты точно пойдёшь со мной в шалаш жить? Ты ведь не дрянь? Давай ещё пару оплеух тебе отмачу, психических, на всякий случай: вдруг ты сейчас проявишь свою тварскую натуру, и тогда я уже точно смогу быть уверен, что ты мерзкая пакость?»

– Нет, конечно нет.

– Вот. – Катя кивает. – И мы возвращаемся к твоей прошлой идее: «Я, девочками, Милан, шопинг, без супруга».

– Сейчас я тебе прочитаю одно стихотворение, – Катя берёт телефон. – Чтобы без иллюзий. Чтобы стало понятнее, кто такая Мадонна и почему она служит ребёнку.Я ухмыляюсь. – Угу.

Я устраиваюсь поудобнее и понимаю: сейчас будет жёстко. Уже знаю: когда она говорит «сейчас прочитаю», будет либо очень смешно, либо очень больно. Чаще – и то, и другое одновременно.

В животе мелко дрожит, как перед контрольной, когда ясно: билеты – чистый лотерейный барабан, а половину тем ты видела только в оглавлении.

– А, вот, нашла, – Катя улыбается, – это не публикуемое в открытом доступе официальное стихотворение Евтушенко, и я тебе его с удовольствием прочту, а потом поговорим. Слушай:

Вот проснулся он.Мчатся к морю электрички, просто благодать. Едут сдобные москвички в Гагры загорать. Там лимоны, апельсины, сладкое вино, Там усатые грузины ждут давным-давно. Пусть они глупы, как пробка, это не беда, Но зато они не робки, парни хоть куда. В их руках такая сила и такая страсть. В Гаграх много дам гостило, все грешили в сласть. Усачи порой грубы – стиснут, не вздохнёшь. Когда вопьются в губы, сразу бросит дрожь. Сразу чувствуешь мужчину колкостью усов, И могучая пружина рвётся из трусов. Вот уже в твои ворота забивают гол, А болельщице охота, чтобы он вошёл. Он атаки повторяет много раз подряд, Всю ночь её ласкает, не отводит взгляд. Им приятнее отдаться смуглым усачам, Чем чудушным, равнодушным, бледным москвичам. Там становишься моложе телом и душой, И супружеская ложа вспомнится порой. В переполненной квартире все легли давно, Воздух тяжкий, как в сортире, в комнате темно. Дети все давно уснули, шумны и глупы, На охоту выползают тощие клопы. Рядом, в позе безобразной, муж усталый спит И во сне однообразно с присвистом храпит. Я томлюсь, не засыпаю, глаз мне не закрыть, Будь что будет, я решаюсь мужа разбудить. Эх, здесь и там рукой проводишь…

Полчаса, б**, его заводишь, словно потихоньку.

Но блаженства не доставил – мне он всё равно.

На рубашке лишь оставил мокрое пятно.

Он слюнявыми губами и неумелыми руками погасить не в силах пламя ненасытных губ.

Целый год терпеть готова и во всём отказ, чтобы летом вновь поехать снова на Кавказ.

Эх, там лимоны, апельсины, сладкое вино, там усатые грузины ждут давным-давно.

Снова едут от кхххххх, позабыв печаль.

Снова поезд, словно птица, их уносит вдаль.

Мелкий дождик из-за тучки брызнет по полям.

Едут беленькие кхххх к чёрным кабелям.

Мелкий дождик из-за тучки брызнет по полям.

Едут беленькие сучки к чёрным кабелям.

С каждым куплетом во мне всё сильнее щёлкал знакомый сюжет: скука, обида, «муж не даёт или даёт, но не так», и где‑то там, на Кавказе, – компенсация.

– В целом понимаю, о чём речь, – вздыхаю. – Женщина уезжает из дома и от мужа за эмоцией, которую недополучает. Вероятно… – поиграла я лицом и продолжила: – И думает она, что едет с подружками, а по факту – едет, чтобы, если что, съ****ть от подружек на пару часиков, и подружки прикроют. А если ещё и подружки не узнают – вообще идеально: «я просто гуляла». А там – упала и нечаянно на х**.– Как тебе? – спрашивает Катя, закончив.

– Да, – Катя кивает. – Нечаянно.

– А потом домой с новыми подарочками, одеждой и секретом, который делает её более тайной и притягательной, – продолжаю я картинку. – А под этой таинственностью – п***ец.

– Вот, – Катя делает вывод. – Когда мы говорим про Мадонну, это про 10–13 лет целибата. Рожаем сына – сидим на жопе ровно. Поэтому это милосердие и аскеза. Потому что гуляющая женщина с дочкой – маленький грех. А гуляющая женщина с сыном – всё, хуже для себя сделать нельзя.– Да. – Потому что мужа не хочется больше, зато хочется обратно к грузинам и продолжать свою тайну.

Я морщусь.

– Если ты собираешься рожать сына, – продолжает Катя, – надо понимать: мужчину выбираем так, чтобы его действительно хотеть и любить. Чтобы не ехать потом в Гагры за грузинами. Хотя бы первые десять лет выдержать без вот этого всего. Мужчины на уровне бессознательного всё прекрасно понимают. И дословно ты ему как бы говоришь: мы сейчас с девочками, такие красивые, молодые, и мы как бы собираемся в Гагры просто потусить, погулять. Но все же понимают, для чего мы туда едем. Правильно?

– Я, честно, даже не думала в ту сторону, – признаюсь. – Мне казалось, я «просто с подружками шопиться». И, блин, мне кажется, всё‑таки это здоровое состояние. Ну, мне надо с этим побыть.

– Люди, – спокойно говорит Катя, – на уровне бессознательного едут за приключениями. Одно дело, когда у тебя нет мужчины, – поясняет она. – Другое – когда он есть. И когда ты говоришь ему: «Мы с девочками в Милан», ты на самом деле проговариваешь тот самый стих, который я только что прочитала. Для любого мужчины твоя фраза «я с девочками» – удар по самолюбию. Если ты уж едешь с подругами, то это какие‑то важные дела, а не просто «погулять». Понятно, что вы развлечётесь, но посыл от тебя – не легкомысленной дурочки. И тогда всё понятно, всё безопасно, и можно ехать.

Я вздыхаю:

– И ты мне тогда говоришь: «Зачем мне такой, если он будет гулять?» – Катя чуть подается вперед. – Но мы говорим не про него, мы говорим про твою проекцию.– Наверное, он бы отпустил, сказал бы: «Едь» – и сам бы с друзьями поехал.

Я невольно фыркаю:

– Смотри, Алёночка: женщине снится сон, что её муж поджигает дом, а она убегает. Это не она убегает в действительности, а она сама так весь свой дом и всех его жильцов ненавидит, что хочет его сжечь. Или женщине снится, что она лежит в гробу, а вокруг на неё смотрят множество людей: это она желает всем этим людям, окружающим её, смерти. Поняла?– Ну да. Я гуляла, когда никого не было, спокойно отдыхала и делала что хотела. Зачем мне мужчина, если «я сама себе грузин»? – Да, Алёночка, в твоей жизни не было мужчины: ты хоть конём крутись, хоть псиной текучей выбери быть. Это и есть нарциссическая травма, – Катя повышает голос. – «Я окей, он не окей». Ты себя запихиваешь в позицию «я молодец, он г***о». – Согласна, – я не спорю. – Качели. – И это мы и вытаскиваем, – подытоживает она, – из бессознательного – сюда, чтобы ты чётко понимала, чего хочешь на самом деле. – Приведи пример, мне не совсем понятно.

Я делаю вдох.

– Я за эту неделю ясно увидела результат, который хочу, – говорю я и вспоминаю картинку. – Помнишь, я всё мечтала о доме у озера?

– Вообще где‑нибудь: то Австрия, то Италия. Помню.

– А тут я вдруг понимаю: вот он, дом у озера. И это прямо под носом.

Катя кивает:

– Рассказывай.

– Дом из бруса, за ним – лес. Впереди – озеро, небольшой причал. Я сижу на своём причальчике с печатной машинкой, пишу книгу. Чувствую период – где‑то через пять лет. Там же мой сын. С ним играет женщина – может, мама, может, няня, неважно. Ощущается муж – на работе. Всё хорошо и спокойно, все сферы налажены. Школа уже работает: курсы продаются, франшизы. И в пять–шесть утра я одна на лодочке посреди озера с печатной машинкой, как и хочу. Спокойно. Легко. И лебедюшечка на поводке.

Я замолкаю.

– И мне стало всё равно, что будет через десять лет, – подытоживаю я. – Главное – этот пятилетний якорь.

Связь в этот момент начинает подлагивать. Мы перезваниваемся, настраиваем звук.

– Ну, в общем, да, – я улыбаюсь. – Это сильная картинка, как будто база, от которой можно отталкиваться.– Слышала до «лодочки с машинкой», – уточняет Катя.

– Да. Папа твоего будущего сына. Когда ты ищешь своего ушедшего из жизни папу, ты на самом деле ищешь отца своего будущего мальчика.– Хорошо, – говорит Катя. – И что там со сном? – Мне сегодня снился сон, – вспоминаю я. – Я летела над облаками на лошади. Лошадь была как будто привязана к какой‑то технике, то ли к самолёту. Всё очень безопасно: и лошадь, и то, что её удерживает. Я лечу по какой‑то задаче. По‑моему, я кого‑то искала. – Кого? – Кажется, папу, – я морщу лоб. – Недавно была годовщина – два года, как его нет. Я весь день держалась, вечером прорвало, плакала взахлёб. И вот, во сне я лечу куда‑то – то ли на конференцию, то ли ещё куда‑то, там есть Слава, есть все… а папы нет. И кабриолета нет. И я встаю и ухожу. Проснулась и думаю: почему папа, почему кабриолет, почему я ушла. – Хочешь, расскажу? – Катя смотрит с интересом. – Очень. – У нас прошлого нет, – начинает она с любимого. – Папа – это прошлое. Но папа – это ещё и папа будущего… – Кого? Сына, что ли? – протягиваю я.

Я замираю.

– Да. Но женщина – детям. Поэтому сначала кольцуемся, а потом ты его активно стимулируешь, даёшь крылья, а он служит тебе. И тогда кабриолет – это уже рабочий вопрос, а не фантазия.– Ты прилетаешь в зал, – продолжает она. – Папы нет. Кабриолета нет. Ты уходишь. – Тогда читаться может так: «Я ищу мужа. Я хочу сына. И я хочу кабриолет», – улыбаюсь я. – Муж – как опору. Сын – как судьбу. Кабриолет – как своё удовольствие. – Мне кажется, – осторожно говорю я, – что кабриолет мне нужен, чтобы увидеть, что мужчина может содержать моё удовольствие. Но вообще‑то за своё удовольствие отвечаю же я? – Пока – да, – спокойно соглашается Катя. – Пока ты не замужем. Потому что когда ты выходишь замуж, это уже задача мужа. – Уже интереснее… – Женщина служит кому? – Мужу? – Алёна, детям, – отрезает Катя. – Муж служит кому? – А, – вдруг складывается схема, и я выдаю тот самый, наконец‑то удовлетворяющий меня вариант, – женщине.

– Прекрасно, – улыбается Катя. – Ты уже в пути.– Когда у нас дата? – спрашивает Катя. – 15 декабря.

Мы обе смеёмся.

– Мадонну надо активировать, – добавляет она. – Потому что если ты не родишь мальчика, риск велик: ты будешь злой, несчастной старой ведьмой. У женщины будущее – только в детях. Всё остальное – декорация.

Я вздыхаю.

– Браво, – кивает Катя. – Проекция.– То есть вопрос не в его несостоятельности, – формулирую я, – а в том, что когда я говорю: «На х** он мне нужен, если будет гулять», – я говорю: «На х** мне всё это надо, если гулять буду я».

Мы снова перезваниваемся: связь оборвалась.

– Да, Катюш.– Что‑то пошло не так, – говорит Катя. – Ты меня хорошо слышишь? – Ага, – отвечаю я. – Всё было понятно и слышно?

– А, да, это агрессия.– Когда ты это говоришь, – продолжает она, – ты не чувствуешь же ни радости, ни кайфа. Тогда что ты чувствуешь? – Я чувствую, что я буду в будущем претерпевать много боли и… – начинаю я, но Катя прерывает. – Стоп. Боль. И ещё ты чувствуешь тревогу и… – Раздражение, – подсказываю. – Раздражение, да. Агрессию, – уточняет Катя.

– Потому что, – Катя не сбавляет темпа, – если мы вытесняем свой раскол на другого, это значит, что свою собственную травму мы проективно вываливаем наружу.– Это агрессия, – подтверждает она. – Вот понятие «черни» – это агрессия. Понятие «быдла» – тоже агрессия. Это отсутствие психоанализа, отсутствие психотерапии, это всегда проективное вытеснение своего раскола на другого. – Угу… – выдыхаю я.

– То есть, когда у нас есть проективная идентификация, и я говорю: «На х** он мне нужен, он, б***ь, будет гулять, а я буду на него смотреть, а он – ху**я», – то это проблемы не у него, а у меня, – подытоживает Катя. – Поэтому я тебе и зачитала вот этот стих: «Спит усталый муж в позе безобразной, тухлый, конченый урод, и полчаса ты его, б***ь, заводишь, и жду же я, когда я поеду в Гагры и запрыгну на сладкий…».– Угу. – Вот когда у меня насрано дома, – продолжает она, – я же беру тряпку и вытираю. – Угу.

– Угу… – только и могу выдавить я.

– Да, ты мне говоришь про Славу: «Я боюсь, что он не справится». Но говоришь: «Я боюсь, что я не справлюсь».– То есть это проблема не супружеская, это проблема вот здесь, – Катя показывает на голову и продолжает: – потому что мы творим то, что мы создаём. Почему он должен гулять? Почему я вообще это допускаю? Если я это допускаю, значит, где‑то не дотягиваю… – Я, – тихо и неуверенно шиплю. – Да, – кивает Катя. – А искать должны мы в себе. То есть проекция «на х** он мне нужен, если он будет гулять» – это мой бессознательный, вытесненный, проективный моветон, когда я на самом деле говорю: «На х** мне это всё надо, если гулять буду я». – Ага… – А если я это не осознаю, – продолжает она, – то я этот раскол агрессивно вытесняю на него. А везде, где у нас агрессия, – там ненависть. Ненависть нарциссного ядра. Это значит, что я кого‑то одного из семи своих объектов люто ненавижу. – Это кого‑то из своей семёрки? – уточняю я. – Да, – отвечает Катя. – Я и мои шесть. – Из себя? Ну, в смысле, не людей, а именно свои расщеплённые личности не собрала? – Свои расщеплённые личности, – подтверждает она. – Потому что ты на прошлой сессии мне сказала, что ты боишься не успеть. Но здесь тебя как таковой нет. Ты мне говоришь, что боишься, что можешь не успеть. Понимаешь? – А что могу не успеть? Напомни. Не помнишь? – щурюсь я. – «Я боюсь, что он не справится», – напоминает Катя. – А. Да, это было. – Да, это было, – кивает она. – Про Славу…

Катя показывает на себя и продолжает:

– Ты уже вывезла. Мне гораздо лучше. Я увидела, куда утекает ресурс. Запрос был: «Кать, мне плохо. Мой ресурс на истощении и куда-то утекает. Куда? Я не понимаю. Что такое? Я не могу взять себя в руки и начинать делать свои любимые дела. Помоги увидеть». Сейчас мне многое понятно. Я проект продолжаю, детей хочу… нет, я хочу родить сына, я замуж выхожу и вообще по‑другому на отношения и роли посмотрела. Я тебе благодарна.– Но ты же пришла ко мне на терапию, правильно? А справляться‑то мы должны вдвоём. И ты мне как бы говоришь: «Кать, а ты точно успеешь справиться со всем этим моим?» – Да-да, помню этот момент. Ага. Да. – Алёночка, то, что я не вывезу, я не беру. Если бы я была не уверена, я бы тебя не взяла.

Катя кивает, но не даёт расслабиться:

– Да, – не спорю я. – И всё время ищу «интересно».– Алёночка, мы только зашли в терапию, и только сейчас ты проективно начинаешь понимать, что происходит. Посмотри, как всё постепенно распаковывается. Да, ты можешь от себя ускакать и никогда не понять, что действительно происходит, а потом осознать себя очередной раз в ямке необъятной глубины, заполненной водой и без возможности дышать, и задача перед тобой встанет одна: снова выжить любыми путями. – Ну, я так и живу. – Нравится? – Ну так себе. – В терапии мы начинаем всё выводить из бессознательного в предсознательное, дальше – в осознанное, и потом можно начинать понимать, какую дичь мы сами творим со своей… – Жизнью. – Со своей семёркой. – Своими руками. – Да. Мы сами разрушаем всю свою жизнь. Психоанализ не для голодных, он для людей, готовых вокруг себя масштабно строить и создавать. А для этого, понимаешь, да, какой уровень осознанности должен быть? – Да. – Чтобы вот такие вещи: «на х** он мне нужен», – вынести на обозрение своей реальности и осознанности и понять: здесь не в нём дело, это мои страхи и тревоги. Но про страхи и тревоги ли мы тут говорим? – Есть и страхи, и тревоги. – Правда? А я вижу завуалированную ненависть и агрессию. А это разрушение моих семи, чтобы продолжать творить привычную дичь с моими объектами. Потому что сама я где-то очень густо обдрысталась по самые… – Плечи. – Бери выше, дорогая. Уши. Так вот. Чтобы облагораживать свой социокультурный уровень, прежде всего в кулачок надо собрать себя. Если мы не расслабляем булки и не уезжаем в чернь, в грязь, раскол и б***ство, то в нашем пространстве это и не процветает. Всё просто и… – И сложно. – И всё равно ты продолжаешь прыгать в Электру. Ты хочешь эмоциональных качелей, чтобы чувствовать себя живой.

Мы ещё какое‑то время разбираем мои любимые петли: семья = мама и папа, Электра и Эдип, «Гагры вместо границ», мой страх будущего и попытки «отложить жизнь» до идеальных условий.

Я раз десять ухожу в «но он же», Катя раз десять возвращает: «Это ты». Мы опять перезваниваемся, звук то пропадает, то возвращается.

Где‑то на середине сессии я вдруг ловлю себя на том, что одновременно смеюсь и хочу выть.

– Это Электра, – спокойно ставит диагноз Катя. – А Мадонна – это повзрослеть.– Смотри, – говорит Катя, – ты сейчас сидишь на двух стульях. С одной стороны: «Я хочу замуж, ребёнка, дом у озера, школу». С другой: «Я хочу в Гагры, к грузинам, и чтоб было весело». – Чтобы было весело, – повторяю я. – Чтобы качели.

Я молчу.

– Из ненависти кончить невозможно.– Сейчас будет неприятно, – предупреждает она. – Но честно. – Давай. – Там, где ты говоришь: «На х** он мне нужен, если будет гулять», – ты уже его ненавидишь.

– Из ненависти невозможно расслабиться дорогая. Поэтому у тебя падение либидо.

Я прикусываю губу.

– И у тебя сейчас два варианта, – Катя начинает подводить к завершению. – Первый: ты продолжаешь играть Электру. Тогда ты будешь выбирать себе мужчин без границ, без сроков, без слова. И у тебя будут вечные качели: обещал – не сделал, «подожди» – ещё пару недель, год, десять «денег нет» – но на чужой счёт есть, всё оформлено на маму, чтобы какая‑то тварь не воспользовалась, а ты строй будущее как хочешь, или вот это заливание про шалаш и совместное счастье.

Внутри меня начинают всплывать все свежие примеры.

– Второй вариант, – продолжает она, – ты перестаёшь играть жертву. Жертва – это позиция, в которой женщина быть не имеет права.

Я фыркаю сквозь нарастающие слёзы:

– Королева, у которой то кухню обещали и не сделали, ещё и денег взяли: то там, то сям… Везде слив твоего ресурса. Потому что у него на всякий случай всё оформлено на маму, а ты с ним о будущем собираешься говорить и уже себя отдаёшь, и ножичек ему сама в руку вставляешь, чтобы драл тебя, а ты медленно и устойчиво дохла.

Катя пытается обыграть это улыбкой, но у неё не получается скрыть накрывшее её чувство про женскую судьбу и такой путь, где то и дело открыта дорога каждому, кто хочет оставить свой след и ободрать богом холёную шкурку этой прелестницы.

– Для того, чтобы у тебя внутри было ощущение: «Я могу остановить п***ец». Не терпеть, не ждать, не «подождать ещё чуть‑чуть», а сказать: «Так, дорогой. Ты три раза сказал и не сделал. Я не жертва. Я не буду жить в „подожди“. Я не буду строить семью на „потом“».– Королева, у которой в руках ремень, – продолжает Катя. – Какой ещё ремень? – я приподнимаю бровь. – Армейский, – серьёзно отвечает Катя. – Не для того, чтобы его бить.

Я замираю.

– Какую? – шепчу я.– Сейчас тебя триггерит кухня, бабки, кабриолет, Милан, сигареты, мат и его мама, – перечисляет Катя. – Но это всё – детали. Суть одна: ты боишься сказать правду. Себе и ему.

Катя делает паузу, смотрит прямо:

– «Я боюсь, что я не справлюсь». Сейчас встань к зеркалу и телефон поставь так, чтобы я тебя видела.

Где‑то внутри меня щёлкает тот самый тумблер. Я встаю, иду к зеркалу, ставлю телефон так, чтобы видеть и себя, и Катю.

– Я боюсь, что я не справлюсь, – выдавливаю.– Скажи, – просит она. – Полностью. – Что? – Ты знаешь что.

Слёзы сами падают на футболку. Перед глазами вспыхивают все картины детства: папины костры в доме, перерезанные провода антенны, вывезенная из дома еда, кровь на руках чужих мужчин, когда успокаивали пьяного папу мама, считающая деньги на сигареты для папы, а то он кого‑нибудь удивит.

Я плачу долго. Катя молчит, только иногда говорит: «Я здесь. Тогда ты была ребёнком. Сейчас – взрослая. Сейчас, если ты не хочешь, тебе больше больно не сделают».

Когда слёзы становятся реже, дыхание выравнивается, она мягко спрашивает:

– Да, – шмыгаю носом. – Видимо, да.– Готова продолжить?

Я возвращаюсь к столу, заворачиваюсь в плед, как во флаг своего маленького государства.

– Ты можешь выйти замуж за мужчину, который сейчас не справляется, – честно говорит она. – Но только при одном условии: ты перестаёшь быть жертвой. Ты перестаёшь ждать. Ты перестаёшь надеяться, что он сам догадается. Ты открыто и спокойно говоришь: «Мне нужна кухня к такому‑то числу. Мне нужен кабриолет – не как понт, а как знак, что ты способен орать на мир, а не на меня. Мне нужен дом не у твоей мамы, а у моего озера». И дальше смотришь, что он делает. И если он мастер по кухням и взял деньги, а кухню тебе так и не сделал, хотя это даже не подарок, то тебе явно есть над чем задуматься. Если у него салон кабриолетов, – Катя улыбнулась, – ну ты поняла аналогию. Понятно, что если у него порванные штаны и моль в кармане, то вопрос к тебе: ты вообще к кому с такими запросами?– Смотри, – подхватывает Катя. – Ты сейчас в точке выбора. Не между Славой и «восемью с половиной миллиардами мужчин», а между Электрой и Мадонной. – Электра – это я, которая всё время качает, – медленно говорю я. – Которая отталкивается ногами и ждёт, когда качели е***ут об стену. – Да, – кивает Катя. – Которая готова сесть в электричку до Гагр вместо того, чтобы сидеть и строить своё королевство. – Мадонна – это я, которая строит дом у озера, школу, рожает сына и сидит на жопе ровно первые десять лет, – добавляю я. – Не потому, что «надо», а потому, что это мой выбор. – Да, – Катя смотрит внимательно. – И у тебя есть ещё одна точка выбора, посложнее. – Какая?

Я молчу.

– И если он не делает, – продолжает она, – это не «он говно». Это «я не буду жить с мужчиной, который не служит моему королевству». Женщина служит детям. Мужчина – женщине. Если мужчина не служит – его место не рядом с королевой. Пусть идёт к той плюшке, на которую всё оформлено.

– Да, – Катя поднимает глаза на часы. – Ещё есть время. Работаем дальше.– То есть вопрос не в том, выходить ли замуж пятнадцатого, – тихо уточняю я, – а в том, выхожу ли я из роли жертвы.

Мы замолкаем.

Я сжимаю кружку так, будто это руль того самого кабриолета.

– Кто в твоей истории всегда первая.– Скажи вслух, – просит она. – Что?

Я вспоминаю наш прошлый КАМАЗ.

– Вот, – Катя делает последнюю точку. – Не Слава, не папа, не мама, не брат. Сначала ты. Потом – муж. Потом – дети. И уже из этого строится всё остальное.– Я, – отзываюсь уже не так тихо. – Я.

Я киваю.

– Второе: ты разговариваешь со Славой один раз, – она выделяет голосом. – Один. Не двадцать намёков. Не «подожди ещё». Один взрослый разговор. И по результатам ты ставишь для себя срок. Не для него. Для себя.– На следующую неделю задание, – продолжает она. – Первое: ты пишешь себе чётко, по пунктам, чего хочешь от мужчины в ближайший год. Не «чтоб любил» и «чтоб уважал», а конкретно: где живём, сколько он зарабатывает, что делает, когда обещает. – Угу.

Я киваю медленно.

– Да, – она улыбается. – Три звёздочки за неделю минимум.– И третье, – добавляет Катя, – ты каждый день хотя бы один раз выбираешь не «подождать», а сделать. Любое маленькое действие. Не подумать – сделать. – Звёздочки за неудобство? – вспоминаю я.

Мы обе выдыхаем.

– Кать, – уточняю я, – мне надо прямо объяснить, что меня раздражает и триггерит?

– Алён, женщина строит что?

– Своё царство.

– Да, и будущее. И от того, как ты будешь и что делать, так у тебя всё и будет. Поэтому это твоя задача – выстроить царство так, как ты его видишь. И задача женщины – настолько жёстко, без колебаний, настолько мощно хватать себя в кулак… И не стальные яйца, нет, а титановый хребет несгибаемой воли.

– Титановый хребет несгибаемой воли, – протягиваю я, будто вписывая очередную важность в свой блокнот для будущих решений.

– Царица, императрица, мощная такая, что ого‑го‑го. И вот этим титановым хребтом ты собираешь себя и повышаешь социокультурный уровень всей семьи.

– Да, я понимаю. И вокруг себя всех.

– Но при этом ты не можешь сама лежать на диване и, в него попёрдывая, расслабляя булки и говоря: «Я не могу, я не умею, я не знаю, сделайте за меня, а лучше сразу меня счастливой».

– Ну, инфантилизм.

– Да. И я сейчас говорю не про выгорание, где ты бежишь, падаешь, сумасшедшая от усталости, у тебя нога отваливается, потому что ты перепахала, как конь, которого бьют без продыху. Нет. Я говорю о ровной и взрослой тебе.

– Да.

– Мы ещё должны отработать ненависть и прийти хоть как‑то к милосердию. А пока мы работаем с нарциссической травмой дальше, потому что раскол только начали видеть, потому что нарциссическая травма распаковывается полтора–два года. Чтобы вот… вот прямо проективно зачистить, чтобы ты видела регрессии во время регрессии, чтобы ты понимала, какую дичь вообще ты творишь своими собственными руками. Вот так.

– Алёночка, вот что ты делаешь: я молодец, а он говно на палочке. И ты сама себе что устраиваешь?– Я поняла, что я специально выбираю мужчин, которые не дотягивают и с которыми нужно вечно чего‑то подождать.

– Возможность, что мужчина слабый?

– Нет. Не просто слабый, а какой‑то жидкий, рассыпающийся персонаж. И как только ты понимаешь, что нужно снова подождать, для тебя открывается прекрасный момент качнуть здесь и сейчас.

– Про свои. Про свою жизнь и про свою возможность драть себя, не щадя ни сил, ни времени, – отвечаю я.– Катя, я устала реветь на каждой твоей сессии. Господи, бедные мужчины, как же я их во все возможно‑невозможные дырочки взяла самым непотребным образом. – А это ты про чьи дырочки сейчас? – прищуривается Катя.

Слёзы градом.

– Да…– Моё солнышко, – Катя чуть мягче, – прямо с тобой на последних минутах. Я тобой горжусь, ты молодец. – Я очень от этого устала, – всхлипываю я. – Всё время сражаюсь с тем, что хочу быть слабой, и доказываю всем свою силу. Я хочу быть собой, я хочу легче, по‑женски. – Да, – усмехается она, – и страпон надеваю, и е** всех. – Кать, да‑да. Я страпонка, жесть. Ты задолбала правду мне на меня открывать. Можно как‑то без вот этого всего твоего правдивого? – Можно, но без меня, – пожимает плечами Катя. – И именно поэтому рожать будешь девку, пока будешь в страпоне. А нам надо страпон снять и перестать мужчин ненавидеть.

– Угу. Да. Это больно, это не быстро.– Вот она красота психоанализа, – продолжает она, – а не «купи курс за 3 999, пройди его, и всё у тебя будет замечательно». Да, это больно, да, это не быстро, но работает так, а не сказки про «быстро и в дамки». Можно, конечно, и в дамки, но падение неизбежно и куда больнее.

– Про страпон, дорогая Алёночка, – Катя снова чуть улыбается, – хоть раком, хоть боком, мы можем и так, и эдак: там, где садист, там и мазохист. Но мы должны это делать поочерёдно и уметь пользоваться и тем и другим в зависимости от ситуации.

– Угу…

– Если у нас есть опыт разрушения, – продолжает она, – то у нас должен быть и опыт созидания. А поскольку опыт – ого какой, и ресурсов утекало великолепное множество, то сейчас задача – все дырки залатать и начать выходить на другой полюс.

– На другой полюс…

– Из Электры надо выскакивать в Мадонну, – подытоживает Катя.

– В Мадонну…

– Да‑да. Угу. Всё, да. Мне легче. Сегодня закрыто одно большое колесо сансары – вы***ть себя и снять страпон, потому что мама сильная.– Надо это добирать, дорабатывать, не позволять душе лениться. Мы себя ментально, через силу воли, через силу духа, через красоту души добираем в филигрань.

Катя показывает мне запись в блокноте.

– Это страх. А страх – это всегда агрессия и ненависть твоей семёрки. Это малодушие, это подавление воли и обдриск твоей жизни, твоего всего. Это ты густо сидишь и обсираешься по самые уши. А потом говоришь: «Ой, б**, какая х**ня это ваше замужество».– Что за лебедь‑то хоть вылез? Лебедь‑то хоть откуда? Катя улыбается и просто тыкает мне на надпись «лебедь на поводке». – Лебедь – это я на поводке? – спрашиваю. – Хочешь вырастить себя в этого лебедя. – Угу. А поводок здесь, кстати, правильно. Я‑то говорю: «Я с лебедем на поводке». – Алёночка, ты хочешь быть уже, наконец‑то, женщиной, где ты будешь чувствовать себя на поводке. – Да. Но меня это не испугало. – А не мужиков водить и манипулировать. – Этот лебедь был в своём озере. Его очень любили. Да‑да. Ему никуда не хотелось. У него был свой домик, и я ещё проговорила: у него будет свой лебедь и свои гусяточки. Это моё подсознательное желание. – И гусяточки, да. Это то, как ты на самом деле хочешь. – Всё, не хочу никаких Гагр.

Катя показывает на время.

– Тогда ты – королева, – спокойно подытоживает Катя. – Встретимся через неделю.– Я пошла в свою следующую неделю. Спасибо тебе большое. – На сегодня всё, – мягко говорит Катя. – Переваривать будешь долго. Не забудь про сон с лошадью. Там важное. – Я уже понимаю, – отвечаю я. – Я там искала не папу. Я искала отца своего сына. – Вот и подумай, – подмигивает она. – Он у тебя кто: грузин из электрички или муж в короне? – Хочу, чтобы был в короне, – усмехаюсь я.

Мы прощаемся. Связь обрывается.

Я какое‑то время сижу в тишине, глядя в чёрный экран.

В груди ещё живёт тяжесть стихотворения про сучек и кабеля, в голове звенит слово «Мадонна», в будущем на озере уже шуршит бумага печатной машинки, а где‑то очень далеко, по своим временным слоям, ко мне всё так же идёт мой пацанёнок.

Я открываю чат с девочками и стираю неотправленное сообщение про «давайте устроим девичник в Италии».

Вместо него пишу: «Дорогие, я в отпуск с мужем полечу. У меня другие задачи, а вас жду в гости». И отправляю, пока не передумала.

Потом открываю заметки и первым пунктом пишу: «Я – первая. Не мужчина, не мама, не брат, не кто‑то ещё».

Вторым – список из пяти конкретных пунктов, чего я хочу от мужчины в ближайший год, чтобы самой понимать свои потребности и желания.

Третьей строкой ставлю: «Разговор со Славой – до пятницы» и рядом аккуратно подписываю: «Мадонна, а не Электра».

Королева достаёт блокнот и пишет своё честное «не подожду» не только Кате в уши, но и себе в календарь.