Читать онлайн Сага о ночной Волчице бесплатно
Том 1. Синий взгляд бездны
Глава 1. Пепел и Кровь
Дым из печи, пахнущий свежеиспеченным хлебом, был самым сладким ароматом в мире. Анна прикрыла глаза, вдыхая аромат и слушая привычные звуки родной деревни Ольховый Кряж. Из кузни отца доносились привычные удары молота по наковальне, мычали коровы на пастбище, смеялись дети, гоняющие кур по улице. Вечерний воздух был теплым. Мир в деревне был крепким, и Анна была его частью.
Она сидела на завалинке своего дома и точила отцовский охотничий нож. Ее темные волосы падали на плечи, а глаза, цвета летнего неба, щурились от заходящего солнца. Ей нравилось это занятие: монотонный скрежет стали, обретающий остроту и порядок.
– Анна! Спрячь уже свою красоту с крыльца, а то парни сходят с ума, – прокричал сосед, проходя мимо с телегой сена.
– Езжай уже, – улыбнулась она в ответ, не поднимая глаз. – а то и ты сойдешь.
Мир был прочным и понятным. Он состоял из труда, простых радостей и тихой, ничем не омраченной любви к этому уголку земли. Она была его частью -дочерью кузнеца. Красой Ольхового Кряжа. Девушкой с добрым сердцем и ясным взглядом.
Не успев насладиться шуткой, как со стороны леса донесся первый крик. Не человеческий крик, а визг, полный такой боли, что у Анны похолодело внутри. Симфония деревни смолкла, сменившись странной тишиной, как перед бурей. Потом залаяли собаки, тревожно, почти истерично.
И тогда на деревню обрушилась ночь.
Не та ночь, что приходит с закатом, мягкая и звездная, а мертвая, дышащая злая тьма. Она выползла из-за деревьев плотной стеной, пожирающая последние лучи солнца. В воздухе запахло гнилостью, могильным холодом и чем-то еще… медным.
– К оружию! – закричал кто-то, но его крик тут же оборвался, захлебнувшись бульканьем.
Анна вскочила, судорожно сжимая нож в руке. Из теней на улицу высыпали фигуры в лохмотьях, с бледной кожей и горящими красными глазами. Люди? Нет – нежить. Они двигались рывками.
Начался кошмар. Один из них впился зубами в горло ее соседа, того самого, что только что шутил с ней. Фонтан алой крови брызнул на землю. Другой схватил юношу за ногу и с размаху ударил его о стену амбара. Хруст костей был невероятно громким.
– Нет. Нет-нет-нет – Анна застыла, не веря своим глазам. В горле стоял ком. Вокруг царил ад. Она видела, как старика распороли когтями, и его внутренности, серые и розовые, вывалились ему под ноги. Видела, как две твари разрывали на части молодую женщину, не обращая внимания на ее мольбы. Воздух стал густым от запаха крови и смерти.
Наконец ее ноги сдвинулись с места, и она побежала к кузне. Дверь в кузню была распахнута, внутри царил полумрак. Отец стоял с огромным кузнечным молотом, лицо его было искажено яростью и ужасом. Тело матери лежало на полу, с вырванным горлом.
– Анна, беги отсюда! – проревел он.
Из-за горна вышел еще один упырь. Отец замахнулся молотом, но тварь была быстрее. Она рванула вперед и впилась ему в руку. Хруст кости, крик отца. Анна взвыла. Она, не помня себя, бросилась вперед и со всей силы всадила свой нож в спину чудовища. Лезвие вошло по самую рукоять, но упырь лишь обернулся и уставился на нее. Он вытащил, будто это была всего лишь заноза и бросил его на пол.
И тут пространство в дверном проеме содрогнулось.
Вошел Он. Высокий, в черной, струящейся как дым, одежде. Его лицо было бледным и холодным, но в глазах стояла такая пустота, что Анне захотелось выть от ужаса. Колдун. Морвен.
Он медленно прошелся по кузне, его взгляд бегло скользнул по мертвой матери Анны, по отцу, корчившемуся от боли, и наконец остановился на Анне.
– Грязь, – тихо произнес он. Его голос был сухим и безжизненным. Он махнул рукой, и упырь, терзавший отца Анны, отступил.
Морвен подошел к Анне вплотную. Холодной рукой коснулся ее щеки. Она замерла, парализованная страхом и отвращением.
– Но в этой грязи… можно отыскать и совершенный сосуд, – задумчиво сказал он. В его глазах вспыхнул интерес, холодный и расчетливый. – Такая тяга к жизни… такая сила… испорченная лишь этой никчемной человечностью. Я подарю тебе нечто большее, ты станешь моим лучшим творением.
– Не тронь ее! – прохрипел отец, пытаясь подняться.
Морвен даже не посмотрел в его сторону. Просто щелкнул пальцами, и шея отца сломалась с громким хрустом. Его тело безвольно рухнуло на пол.
Внутри Анны всё оборвалось. Весь мир сузился до бледного лица колдуна и чувства всепоглощающей, ледяной пустоты, заполнившей ее. Не осталось даже слез.
– Нет… —прошептала она.
– О, да, – улыбнулся Морвен. – Прощай, девочка. Родись заново.
Его руки как стальные тиски обхватили ее голову и его губы коснулись ее шеи. Она дернулась, пытаясь вырваться, но это было бесполезно.
Боль обрушилась на нее как удар. Адская, разрывающая все живое боль. Казалось, в ее вены влили расплавленный металл, тело выгнулось, кости затрещали, появилось ощущение как что-то чужое, темное вползает в ее разум, выжигая воспоминания…. Всё это выгорало и превращалось в пепел и уносилось черным потоком магии. И тогда, сквозь эту боль, она услышала его голос:
«Добро пожаловать в вечность, никто больше не умрет… все станут совершенны… Преодолеем… хрупкость плоти…».
Последнее, что она увидела, прежде чем сознание поглотила тьма, – это отражение своих широко открытых, полных ужаса глаз. И в их глубине уже мерцал тот самый, не принадлежащий ей, зловещий синий свет.
Глава 2. Первый Глоток Тьмы
Сознание вернулось к Анне не как пробуждение, а как медленное и мучительное всплытие со дна ледяного омута. Сперва она даже не поняла жива ли, затем почувствовала запах. Горький, едкий, сладковато-приторный аромат горелого мяса и пепла. Он заполнил ноздри, въелся в гортань, заставив ее закашляться. Но кашель прозвучал чужим, хриплым и собственный звук её испугал.
Она лежала на том, что осталось от кузни. Сгоревшие балки, подобные почерневшим костям. Сквозь дыру в крыше виднелось грязно-серое небо. Пепел кружился в воздухе, ложась на нее черным снегом. Руины кузни всё еще дымились.
Анна попыталась встать и замерла, пораженная.
Тело слушалось ее с какой-то нечеловеческой легкостью, как будто с нее сняли тяжелые доспехи. Каждый мускул был напряжен, как тетива лука, под кожей пульсировала странная, холодная энергия. Она подняла руку. Кожа, всегда смуглая и шершавая от солнца и работы на воздухе, стала теперь мертвенно-бледной, почти гладкой, и сквозь нее проступали тонкие синие вены. Но не было ни царапины, ни ожога, только сажа и засохшая грязь.
Она встала, не чувствуя ни усталости, ни боли в мышцах. Ее платье было изорвано в клочья и висело на ней лохмотьями, но тело под ним оставалось идеальным. Оно не болело, оно просто было, оно стало иным. Слишком идеальным. Бесчувственным.
«Мама… Папа…»
Она обернулась, и память ударила ее. Тело отца лежало там, где упало, лицом в пол, его руки впились в землю, будто он и мертвый пытался ухватиться за что-то. Из-под обвалившейся балки она увидела часть маминого платья.
Внутри Анны что-то дрогнуло, пыталось вырваться наружу – слезы, крик, рыдание. Но ничего не вышло, лишь беззвучный спазм в горле. Ее глаза оставались сухими, как после долгого ветра. Она не смогла заплакать, словно вся ее способность к скорби иссякла, оставив лишь выжженную пустоту.
И тогда пришло оно. Сперва просто першение в горле, сухость во рту. Потом легкое головокружение. И, как неизбежное следствие – настойчивое тошнотворное желание. Не голод, не жажда – нечто другое. Ее тело требовало не воды, ее новая сущность требовала чего-то иного.
Сквозь вонь гари и смерти, пробивался другой, дразнящий и соблазнительный запах: медный, теплый, живой – запах крови. Он витал над всей деревней и вёл на площадь.
Ноги понесли ее сами. Она не шла, она скользила между развалинами деревни, обходя груды тел и обломков с грациозной, хищной ловкостью, которой у нее никогда не было. Разум опустел, в нем остался только этот зов плоти.
На площади, усыпанной трупами, копошился человек. Не упырь. Мародер в грязной одежде и с жадным лицом склонился над телом молодой девушки и стаскивал с ее посиневшего пальца колечко. Его рука была по локоть в крови – не его, чужой.
Анна ощутила, как запах крови, острый и пронзительный мгновенно заполнил ее легкие. Во рту резко выделилась вязкая, странная на вкус слюна. Горло сжало спазмом, в висках застучало, мысли расплылись, уступив место простому инстинкту – голоду.
Мародер, наконец, стянул кольцо, сунул его за пазуху и увидел ее, подняв голову.
– Ого! – его глаза расширились от удивления. – Ты откуда взялась, девица? Всех тут повырезали, а ты целёхонька…
Он оглядел ее грязным взглядом с ног до головы, оценивая фигуру, проступающую сквозь лохмотья платья и, из его рта брызнула слюна.
– Не бойся, я добрый, – он сделал шаг к ней, протягивая грязную руку.
Анна не смотрела на его лицо, она смотрела на его шею. Видела, как под грязной кожей пульсирует вена. Слышала, как с каждым ударом сердца течет густая, алая кровь. Этот звук был громче любого крика.
Инстинкт победил.
Она не побежала, она просто оказалась перед ним в одно мгновение. Не магия, а скорость, как будто пространство между ними сжалось. Ее рука, тонкая и бледная, ударила его в грудь, отшвырнув его от тела девушки с такой силой, что он кубарем кувыркнулся по земле.
– Т-ты… Ведьма! – его глаза округлились от непонимания и страха.
Анна была уже перед ним. Весь мир сошелся в этой трепещущей, пахнущей потом и кровью комке плоти. Голод рвался наружу, сжигая последние остатки разума.
Она наклонилась и ее губы коснулись его грязной шеи. Кожа. Пульс. Запах. Ее челюсти сжались сами с силой, которую она и представить не могла. Раздался хруст, хлюпающий, мокрый звук. В рот хлынула теплота: соленая, медная, невыразимо сладкая.
Первый глоток обжег горло, как самогон, и тут же разлился по всему телу жидким огнем. Эйфория. Сила. Блаженство. Каждая клетка ее тела ликовала и пела. Она пила, жадно прижимая его тело к себе, пока его предсмертные хрипы не затихли, а судорожные толчки не прекратились.
Наконец, она оторвалась. Отшвырнула от себя бездыханное, побледневшее тело и оно ударилось о землю с глухим стуком.
И только тогда к ней вернулось осознание.
Она смотрела на труп, на синеватое лицо с закатившимися глазами, на свою собственную руку, вымазанную в его крови. Чувствовала, как капли стекают с ее подбородка на грудь.
Внутри опять все рухнуло. Эйфорию сменило отвращение. К нему. К себе. К этому сладкому, липкому вкусу во рту, который она теперь ненавидела и жаждала одновременно.
Ее стошнило. Она упала на колени, сгребла горсть пепла и земли, пытаясь стереть с губ эту гадость, это проклятие. Но вкус никуда не девался. Он был ее частью.
«Что… что я сделала?»
Она подняла голову, посмотрела на тело мародера, потом на тела жителей деревни, разбросанные вокруг. И осознала реальность.
Она не спаслась от чудовищ, которые уничтожили ее деревню. Она просто стала одним из них.
Она стала монстром.
Глава 3. Проклятие Солнца
Отвращение сидело в горле густым и кислым комом. Анна сидела на корточках, дрожащими руками пытаясь стереть с губ и подбородка липкую, уже темнеющую кровь. Она скребла губы и подбородок тыльной стороной ладони пока не проступила кровь – ее собственная, черная и вязкая, пахнущая медью и мерзлой землей. Этот запах снова заставил ее сглотнуть.
«Я не могу оставаться здесь, нужно уйти отсюда», – прошептала она себе, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо. Она поднялась. Ее тело, только что наполненное силой, теперь ощущалось тяжелым и грязным. Она должна была скрыться, не зная куда. Мысль о мести была такой же нереальной, как мысль полететь. Сначала – спрятаться, просто выжить. Но как выжить тому, во что она превратилась?
Не глядя на тело мародера, она побрела прочь от площади, к уцелевшему на окраине сараю, где когда-то хранили сено. Это было единственное укрытие, которое уцелело.
Сарай внутри пах пылью, старым деревом и слабым, но все еще различимым ароматом скошенной травы. Этот знакомый запах напомнил ей такие простые и безвозвратно утраченные воспоминания, что Анна сжала голову руками, пытаясь выдавить их из себя. Она едва успела доползти до угла, под грубую, колючую груду пустых мешков, и замерла, свернувшись калачиком.
Теперь, в тишине и темноте, до нее наконец начали доходить то, что произошло. Она умерла. Ее родители мертвы. Ее дом – груда пепла. А она… она стала тем, кого боятся в ночных кошмарах. Пьющей кровь. Монстром из сказок.
Даже сквозь этот ужас, сквозь тошноту и отвращение, ее тело потребовало покоя. Не сна, а того провала в небытие, что пришло после укуса Морвена. Сознание снова поплыло и утонуло, погрузив ее в пустоту.
Разбудил ее не резкий звук, а нарастающий, общий гул. Голоса. Человеческие голоса.
Анна резко вскинула голову. В сарае стояла кромешная тьма, но она видела всё: каждую щель в досках, каждую пылинку в воздухе, каждую паутину в углу. Она прислушалась.
– …никто не выжил. Проклятые твари… все перерезали…
–Смотрите, это тело… всё синее, высохшее…
–Собирайте, что уцелело и поживее. Здесь нечистый дух.
Это были выжившие, которые успели убежать в лес и спрятаться. Они вернулись чтобы найти своих. И они были здесь, совсем рядом.
И тут она увидела тонкую, ярко-золотую полоску света, которая пробивалась сквозь щель в стене сарая. Утренний луч солнца. Он упал на пол, такой живой и теплый, что у Анны снова сжалось горло – на этот раз от тоски. Анна потянулась к нему рукой, движимая старой, человеческой памятью тела о тепле солнца на коже.
Кончики ее пальцев коснулись света. Боль была мгновенной, обжигающей, как от раскаленного металла. Раздался шипящий звук, будто на раскаленную сковороду плеснули водой, и от ее пальцев потянулся дымок. Кожа почернела и обуглилась за долю секунды.
Анна вскрикнула и инстинктивно прижала руку к груди. Холодный ужас сковал ее. Она отползла в тень, забилась в самый темный угол, не сводя глаз с той золотой полоски, что теперь казалась вратами в мир пыток.
Солнце. Оно было теперь ядом для нее, оно сжигало, убивало ее.
Неконтролируемая паника заставила ее сердце (оно все еще билось? она прислушалась – да, медленно, лениво, раз в несколько минут) сжаться. Она в ловушке. Двери как таковой у сарая не было. С рассветом свет хлынет сюда.
Она услышала приближающиеся шаги снаружи. Голоса стали громче, чётче.
–Загляни в сарай. Мало ли.
Анна застыла. Сейчас либо они войдут либо свет заполнит сарай, и она сгорит заживо.
«Погреб. Здесь был погреб», – вспомнила она. Они с отцом складывали туда картошку на зиму.
Она отшвырнула мешки, отодвинула тяжелую деревянную крышку. Из отверстия пахнуло сыростью и землей. Не раздумывая, она прыгнула вниз, в кромешную тьму, и захлопнула крышку над головой.
В тот же миг в сарай ворвался ослепительный поток утреннего солнца. Луч упал на то самое место, где она только что сидела.
Сверху, сквозь щели в полу, доносились приглушенные голоса.
–Никого. Только хлам.
–Пошли. Здесь нечего искать.
Анна сидела на глиняном полу погреба, прислонившись спиной к холодной земляной стене. Она слышала каждый их шаг, каждое слово. Слышала, как они оплакивали погибших, как кляли нечисть, как называли ее, Анну, среди мертвых.
«Погибла… как и все… бедная девушка…»
Она закрыла глаза, но снова не смогла заплакать. Только тихий, безумный смех, похожий на рыдания, вырвался из ее груди. Они похоронили ее, а она сидела здесь, под землей, в земляном гробу, и слушала свою же панихиду.
Для мира она была мертва. Для самой себя – проклята.
Глава 4. Синий Взгляд Бездны
В погребе не было ничего, только мрак, давивший со всех сторон. Анна сидела, обхватив колени, и слушала, как наверху затихают голоса. Последние шаги, последние приглушенные голоса, последний скрип телеги, увозившей мертвых. Потом – ничего. Наступила полная и безжизненная тишина. Ее новое царство.
Сколько времени прошло? Сколько она просидела так? Она не знала. Ее тело не чувствовало усталости, не требовало сна. Но внутри шевелилось другое, нарастая как прилив – та самая жажда. Она возвращалась не мыслью, а тяжестью под ложечкой, сухостью во рту, на которую не было управы. Анна стискивала зубы, гнала ее прочь.
«Нет, не буду. Не дам голоду захватить меня».
Чтобы не сойти с ума, она стала шарить вокруг в темноте погреба. Руки скользили по земле, прохладным глиняным стенам. Обожженные солнцем пальцы все еще ныли, но черный, обугленный слой кожи, уже слез, обнажив новую, такую же бледную и идеальную. Не заживление, а замена. Еще одно напоминание, что кожа не исцелилась – она просто заменилась.
В углу ее пальцы наткнулись на что-то холодное и гладкое. Она вытащила небольшой, замызганный и покрытый грязью осколок зеркала. Вероятно, случайно выброшенного сюда много лет назад.
Первым порывом было отшвырнуть его, но она остановилась. Страх и любопытство вступили в немую борьбу. Кто она теперь? В кого ее превратили?
Собрав всю волю в кулак, она медленно поднесла осколок к лицу.
Сначала она увидела лишь грязь и паутину трещин. Потом черты лица начали проступать сквозь них. Это было ее лицо. Такое же узнаваемое, как прежде: те же высокие скулы, прямой нос, темные брови, полные губы. Но все было иначе: кожа, лишенная румянца, казалась стянутой, была теперь фарфорово-белой. Красота осталась, но черты лица заострились, стали жестче, , теперь она была холодной, отчужденной и опасной, как лезвие ножа.
Она водила осколком, рассматривая себя: волосы, все такие же густые и темные, казались более черными на фоне мертвенной бледности. Ее взгляд упал на глаза. Все те же. Цвет летнего неба над Ольховым Кряжом, но неба мертвого – в них не было ни жизни, ни тепла, лишь бездонная пустота, как у озера, скованного льдом.
И в этот момент жажда, которую она давила в себе, снова поднялась из глубины, сжав горло спазмом. Вкус крови мародера вспыхнул в сознании с болезненной яркостью. Ее тело напряглось, требуя, требуя, требуя…
И тогда это случилось без ее воли, радужная оболочка ее глаз не просто стала ярче – она насытилась неестественным синим цветом, как полярное сияние. Этот цвет был живым, пульсирующим синим сиянием.
Анна замерла, завороженная и ошеломленная. Это свечение было прямым отражением ее вампирской сути, ее голода, ее ярости. Оно было красивым и отталкивающим одновременно и оно выдавало ее с головой.
Она попыталась усилием воли заставить этот свет погаснуть. «Уйди. Прекрати». Анна сжала веки, но чем сильнее она боролась с желанием, тем ярче горели ее глаза, будто бросая вызов ее сопротивлению. Они были зеркалом, отражающим ее темную сущность.
С отвращением она швырнула осколок зеркала об стену. Тот разбился с тихим звоном на мелкие частицы.
Но образ уже отпечатался в ее памяти. Ее новое лицо и эти синие, светящиеся глаза, ставшие окном в ту тьму, что поселилась внутри нее.
Она поняла, что это не просто изменение – это клеймо, индикатор ее силы и ее падения. Когда голод или ярость, когда ее темная природа вырывается наружу – все увидят это по ее глазам.
Она снова схватилась за голову руками, но теперь уже не от горя, а от бешенства. На Морвена, на судьбу, на саму себя.
«Ладно, – прошипела она в кромешную тьму погреба, и голос прозвучал чужим и твердым. – Хорошо, если это мое проклятие, то пусть оно станет и моим оружием, пусть все видят это. Пусть боятся».
Ее глаза, все еще пылающие синим адским огнем, уставились в темноту. Теперь у нее была цель: не просто выжить, а найти этого колдуна и заставить его ответить за то, во что он ее превратил.
Для начала нужно было научиться управлять голодом, или… договориться с ним на своих условиях.
Глава 5. Диета Изобилия
Голод превратился в постоянного спутника, он пульсировал в висках, сидел под ребрами тугой тяжелой змеей, шептал на языке запахов. Сырость погреба теперь пахла не землей, а упущенной возможностью. Каждый шорох, каждый писк мыши был искушением – маленьким, ничтожным, но таким живым.
«Но я не чудовище. Я не буду пожирать людей», – твердила она себе, сжимая виски пальцами. Но зубы ныли, горло пересыхало. Животные. Лес кишит ими. Это компромисс – диета изобилия, как она с горькой иронией назвала это в уме.
Следующей ночью, когда последний луч солнца растворился в ночи, превратив небо в бархатный черный полог, Анна выбралась из своего подземного убежища. Лес встретил ее шелестом листьев и трелями ночных птиц. Для ее новых чувств это был оглушительный, почти невыносимый хор жизни.
Она слышала, как жук ползает по сухим листьям в десяти шагах от нее. Чувствовала запах лисьего логова в нескольких десятках метров от нее. Видела в темноте так же ясно, как когда-то при ярком солнце. От каждого звука и запаха во рту возникала густая противная слюна, клыки начинали ныть и удлиняться, упираясь в нижнюю губу.
И тогда она учуяла его. Сильный, травянистый, дикий запах оленя. Он пасся на опушке, не более чем в сотне шагов от нее. Сердце (или то, что от него осталось) учащенно забилось. Вот он – выход, решение.
«Аккуратно, – приказала она себе. – Просто… возьму его, как на охоте».
Она двинулась вперед. Собственная скорость до сих пор поражала ее. Она не бежала – она скользила между деревьями, как беззвучная тень, лес словно сам подтягивался к ней. Земля под ногами казалась упругой, отталкивающей, каждое движение было наполнено грацией и мощью дикой кошки.
Олень поднял голову, насторожив уши. Он будто что-то почуял, но было уже поздно.
Анна оказалась в двух шагах от него. Олень был великолепен. Мощный, с большими темными глазами, в которых отразилось любопытство. В них она увидела не страх, а настороженность.
Голод, которого она боялась и сдерживала так долго, сорвался с цепи и вырвался на свободу.
Он не просто захотел крови, он захотел убийства, разрушения. Выплеска ярости, что копилась в ней с момента пробуждения.
Ее разум помутнел и отступил, мысли исчезли, остался только зверь. С хриплым рыком, не принадлежавшим ни человеку, ни зверю, она прыгнула. Ее руки, тонкие и изящные, впились в могучее тело оленя с силой, ломающей кости. Раздался влажный хруст. Позвоночник? Ребра? Не важно. Она уже не контролировала себя.
Она рвала когтями, острыми, длинными, о которых она и не подозревала, плотную шкуру как бумагу. Теплая кровь брызнула ей в лицо, обжигая кожу. Она не останавливалась, рвала плоть кусками, кусала и глотала, давясь и захлебываясь. Вкус был не таким, как у человека – более диким, терпким, менее сладким, но это была кровь, это была жизнь. И ее тело жадно впитывало ее, требуя все больше и больше.
Когда первый приступ безумия прошел, она отпрянула, тяжело дыша. Картина, открывшаяся ей, заставила содрогнуться даже ее очерствевшую душу.
От великолепного животного осталась окровавленная масса. Ребра торчали наружу, как сломанные ветки. Внутренности, синие и багровые, были разбросаны вокруг. Голова лежала в стороне, оторванная, кажется, случайно одним неловким движением. В воздухе стояла густая тошнотворная вонь крови и внутренностей.
Анна отползла от этого месива, вытирая лицо руками. Она вся была в красной и липкой крови. Кровь зверя утолила жажду, да, но не принесла того опьянения, как после человеческой. Это была просто еда, бездушное топливо.
И вместе с насыщением пришло понимание.
Она посмотрела на свои руки, испачканные в крови и кусочках плоти, на эту бойню, которую она устроила.
«Я чудовище?» – мысль прозвучала с леденящей ясностью. Она хотела быть охотником, но стала мясником. Она хотела сохранить в себе человечность, но доказала лишь свою принадлежность к другому миру.
Голод утих. Но на его месте осталась пустота, куда более страшная, чем жажда. Пустота от осознания, что контроля нет, что внутри нее живет зверь, и в следующий раз усмирить его будет еще сложнее.
Она поднялась, ее платье было пропитано кровью. Она повернулась спиной к тому что осталось от оленя и медленно зашагала прочь, не зная куда.
«Людей… нет. Только отбросы. Только тех, кто этого заслуживает».
Это был не высокий моральный принцип. Это был хлипкий заборчик, который она пыталась построить между остатками себя и тем безумным зверем коим она становилась. Единственный способ не стать чудовищем полностью.
Глава 6. Кодекс Охотника
Голод был теперь ее вечным спутником, он шел с ней рука об руку. Тихим, настойчивым, сводящим с ума. Дичь, которую она ловила в лесу, лишь притупляла его на время, оставляя после себя привкус железа и чувство глубокой животной неудовлетворенности. Ее тело требовало большего – настоящей пищи. Той, которой она дала себе слово никогда не касаться.
Но слово, данное себе в тишине погреба, трещало по швам под давлением инстинкта. Но клятвы, данные в темноте ночи рассыпались под натиском инстинкта убийцы.
Именно в таком состоянии, на грани срыва, она набрела на них. Сначала запах дыма, жареного мяса и немытых тел донесся до нее за несколько сот метров. А под ним – сладковатая, пьянящая нота человеческой крови. Но не чистая – прокисшая, испорченная, пахнущая страхом, жестокостью и злобой.
Она подкралась к поляне, скрывшись за стволами деревьев. На лесной поляне горел костер и вокруг него сидели пятеро. Не путники, нет – разбойники. Их одежда была грязной и рваной, лица обветренными и жестокими. Оружие – топоры и ножи, разбросанные рядом. К дереву был привязан старик. Лицо его было разбито в кровавое месиво, седая борода слиплась от запекшейся крови, одежда порвана.
– Ну что, старый хрыч, – сипло говорил один, вертя в руках окровавленный нож. – Где припрятал деньги? Дочь твою мы уже нашли… жаль, что долго не продержалась. Может, хоть ты поумнее будешь?
Старик что-то прошептал, может молитву, может проклятие. Бандит засмеялся и плюнул ему в лицо.
Анна замерла. Голод в ней взревел, как волк, почуявший легкую добычу. Ее хрупкий, наспех слепленный кодекс нашел свое оправдание.
Они не люди, – пронеслась мысль в ее голове, и в ней было жуткое грязное облегчение. Они – мусор. А я.… я буду санитаром.
Это была ложь. Сделка с собственной совестью. И она с жадностью ухватилась за нее.
Ее губы растянулись в улыбке, лишенной всего человеческого. Появился хищный оскал. Синий свет вспыхнул в глазах, затуманивая разум. Страха не было, остались только ярость и.… предвкушение.
Она перестала прятаться и вышла из тени деревьев на свет костра. Ее бледная фигура в окровавленном платье была похожа на призрак.
Бандиты замерли, уставившись на нее. Мужик с ножом, медленно поднялся.
–О-о! Лесная фея к нам пожаловала! – ухмыляясь и оглядывая своих товарищей, заговорил он. – Иди к нам, красотка, погреем…
Он не договорил.
Анна не побежала, она просто оказалась перед ним. Ее рука, словно клинок, вонзилась в его грудь, прошла сквозь мышцы и ребра, и вышла со спины, сжимая в своих пальцах все еще трепещущее, теплое его сердце. Он успел издать лишь короткий вздох, прежде чем его глаза остекленели.
Она выдернула руку и отшвырнула окровавленный комок в сторону. Тело бандита рухнуло на землю.
Наступила секунда полной тишины. Потом все завертелось.
С криками ужаса остальные четверо схватили оружие. Самый крупный, с топором, бросился на нее с воплем. Анна не стала уворачиваться, она встретила его атаку, поймав древко топора на лету и с легкостью вырвав его из его рук. Прежде чем он успел опомниться, ее пальцы впились в его горло и сомкнулись с хрустом ломающейся шеи. Он захрипел, захлебываясь собственной кровью, и упал.
Она наслаждалась каждым их криком, каждым всплеском страха, который она чувствовала. Это была не охота. Это было очищение.
Двое кинулись на нее с разных сторон. Она провернулась, ее рука описала короткую дугу, и ее острые когти рассекли горло одному, а затем второму. Фонтаны алой крови брызнули на траву. Разбойники упали, захлебываясь и дергаясь в предсмертных судорогах.
Четвертый, более трусливый парнишка с испуганными глазами, бросился бежать. Анна позволила ему отбежать на два десятка шагов, наслаждаясь его паникой. Потом подняла с земли лук, натянула тетиву с такой силой, что дерево затрещало и выпустила стрелу. Та пробила беглеца насквозь, и он рухнул лицом в грязь, не издав ни звука.
Остался последний. Молодой, юнец, с перекошенным от ужаса лицом, упал на колени.
–Нет… пожалуйста… я.… я всего лишь…
Она присела перед ним на корточки. Ее синие, светящиеся глаза впились в его перепуганные.
–Всего лишь что? – ее голос был шепотом, полным насмешки. – Помогал мучить стариков и девушек? Всего лишь?
Она провела окровавленным пальцем по его щеке, оставив красную полосу.
–Не плачь. Всё равно уже не поможет.
Ее рука впилась в его волосы, запрокинув голову. Она видела, как в его глазах отражаются ее синие огни – последнее, что он видел в этой жизни. Потом ее клыки вонзились в его шею.
Это было не так как с мародером. Тогда это был животный порыв, теперь – осознанный выбор, насколько это было возможно. И от этого кровь была слаще в тысячу раз. Она пила долго, пока его тело не стало легким и холодным, а ее собственное не наполнилось до краев ликующей, темной силой.
Она отпустила его, и он беззвучно упал на землю.
Тишина. Лишь потрескивание костра и тяжелое дыхание старика. Анна подошла к нему. Он смотрел на нее с благоговейным ужасом, не в силах вымолвить ни слова. Она взглянула на веревки, связывавшие его, и просто провела по ним когтем. Пенька разлетелась, как гнилая нитка.
Она промолчала. Даже не взглянула в его глаза. Просто повернулась и медленно зашагала прочь с поляны, оставляя за собой пять трупов, лужи крови и старика, который до конца своих дней будет рассказывать историю о демоне-спасителе, явившемся из чащи.
На краю леса Анна остановилась, обернулась. Ее взгляд скользнул по бойне и в нем не было ни капли сожаления. Только холодное удовлетворение, будто она выполнила грязную, но необходимую работу.
Вот он, мой кодекс, – подумала она, чувствуя, как темная сила пульсирует в ее жилах. Я не убиваю людей. Я убираю мусор.
И впервые с того самого вечера – момента ее пробуждения – ее улыбка не была саркастичной, кривой, она была сытой и очень, очень довольной.
Глава 7. Маска Сарказма
Она уходила прочь от поляны, оставляя за собой запах крови. Сила, горячая и липкая, заполняла ее до краев. Каждый мускул пел, она чувствовала себя не просто сытой – она чувствовала себя… живой. И в этом была какая-то поганая черная ирония.
Когда адреналин начал отступать, на его место пришло другое. Тихая, пронзительная боль, которая была уже знакома. Не физическая – с ней было покончено навсегда. Боль от воспоминаний, которых не вернуть. От понимания, что она только что наслаждалась убийством.
«Ах, какие мы нежные, – тут же прозвучал в ее голове новый, скользкий голос. – Упиваешься силой, а потом рыдаешь? Умора. Как по-человечески».
Анна остановилась, оперлась рукой о ствол старого дуба. Она вонзила в его кору когти, чувствуя, как она крошится под ее пальцами.
«Я не рыдаю», – мысленно парировала она.
«Нет? А что это за гаденькое чувство вины скребется у тебя внутри? – не унимался внутренний насмешник. – Папочка бы не одобрил. Его милая, добрая дочка, разрывающая людей на части как бумагу. Хотя… кто его знает, может, он втайне гордился бы? В нашем мире доброта – это роскошь для тех, у кого есть каменные стены и острый меч. А у нас, моя дорогая, нет ни того, ни другого. Только когти и голод».
Она выдернула когти из дерева, смахнув щепки. Этот голос… был мерзким, циничным, но в его яде была какая-то своя кривая правда. Это был идеальный щит. Если позволить себе думать, как жертва, как несчастная девушка, с которой случилось ужасное – можно сойти с ума. Если же она примет это, превратит в оружие, в броню…
«Ладно, – прошептала она, и ее губы изогнулись в улыбку, не имеющую ничего общего с радостью. – Давай на чистоту. Ты – монстр. Красивый, смертоносный и бессмертный. У тебя есть сила, чтобы вершить… что? Добро? Зло? Какая разница. Справедливость. Это звучит лучше. Благороднее».
Она посмотрела на свои руки, они уже были почти чистыми – она вытерла их о мох, с неожиданной для себя брезгливостью.
«Ты пьешь кровь. Отлично. Мир полон отбросов, чья кровь только портит этот мир. Ты оказываешь всем услугу, очищая его. Ты – санитар леса. Только с эстетикой и без зарплаты».
Мысль заставила ее тихо хмыкнуть. Звук был хриплым, но уже не чужим.
«Солнце жжет кожу. Прекрасно. Кто в здравом уме вообще любит это слепое, наглое светило? Оно сушит кожу, слепит глаза, заставляет потеть и привлекает мух. Ночь… вот настоящая стихия. Элегантная, таинственная, честная».
Она снова зашагала, и ее походка изменилась – стала более раскованной, уверенной, с налетом показного высокомерия. Маска сарказма и цинизма прилипла к ее лицу, становясь щитом. Под ним все еще шевелилось что-то ранимое, но она давила это безжалостно, как давят букашку.
«И последнее, – подвела она итог своему внутреннему диалогу, глядя на восходящую луну. – Ты одинока. Все тебя либо боятся, либо хотят убить. Идеальные условия. Привязанности – это слабость, любовь – яд, а у меня и так достаточно токсинов в крови».
Она шла, и ее тень, длинная и угловатая, тащилась за ней по лесной тропе. Она больше не была Анной из Ольхового Кряжа, она становилась кем-то другим, кем-то, кто сможет вынести эту вечность, не сломавшись, кем-то опасным, язвительным, сексуальным и циничным.
«Да, – окончательно решила она, переступая через валежник с грацией пантеры. – Так гораздо, гораздо веселее».
Глава 8. Тень Колдуна
Убежище она нашла в пещере, скрытой за высокой травой и вьюнами, которую обнаружила случайно. Внутри было сухо, прохладно и тихо. Идеальная нора для зверя. Для нее.
Сила, выпитая из тех подонков, все еще горела в ее жилах, как хорошее вино. Она сидела, прислонившись спиной к стене, и наблюдала, как луна заливает серебристым светом вход в пещеру. Спать не хотелось, но сознание становилось вязким как смола, где мысли текли с трудом, но воспоминания всплывали с пугающей четкостью.
И из этого полузабытья проступило Его лицо. Не как смутный образ кошмара, а в деталях: бледное, как у трупа, с насмешливо изогнутыми губами; глаза – две черные дыры, в которых тонул свет и надежда. Морвен.
«Добро пожаловать в вечность, дитя мое».
Его голос прозвучал в ее сознании так же ясно, как в тот роковой миг. Он не просто убил ее, он осквернил, превратил в вампира, в пародию на самого себя. Он отнял все: семью, дом, солнце, человечность, даже право на слезы.
Ярость, внезапная и удушающая, вскипела в ней. Она вскочила, ее пальцы впились в каменную стену, оставляя глубокие борозды. В глазах вспыхнул тот самый синий кошмар.
«Морвен, – его имя вырвалось у нее сквозь стиснутые зубы. – Сука!»
Она начала метаться по пещере, как волчица в клетке. Ее тело, такое сильное и быстрое, было бесполезно против призрака из ее памяти.
Он где-то там. Дышит, ходит, делает то же самое с другими. Пока я здесь в лесу играю в судью с отрепьем, он строит из себя бога на моих костях, возводит трон из черепов…
Мысль обожгла, как раскаленная игла. Вся ее охота, весь ее жалкий кодекс – все это было просто самообманом. Пока она упражнялась в морали, истинное чудовище, породившее ее, оставалось безнаказанным.
«Нет, – прошипела она, останавливаясь посреди пещеры. Ее грудь вздымалась, хотя дыхание ей было не нужно. – Нет, так не пойдет».
Она подошла ко входу в пещеру, раздвинула вьюны и посмотрела на звезды. Где-то под этим же небом был и он. Возможно, в замке, уставленном черепами, возможно, в другом селении, выжигая жизнь с бессмысленной жестокостью.
Все внутри Анны сложилось. Раньше она была просто выживающим монстром, который пытается не сойти с ума, теперь у нее появилась цель: твердая как камень, навязчивая и ядовитая как змея – Месть. Не просто желание убить, а стереть в пыль, заставить его почувствовать хотя бы тень того ужаса и боли, которые чувствует она. Вырвать у него эту проклятую вечность и растоптать на его глазах.
«Ладно, клоун, – ее голос прозвучал тихо и обманчиво спокойно. – Ты сделал из меня оружие. Что ж, посмотрим, насколько хорошо ты подготовлен к тому, чтобы быть мишенью».
Она повернулась, шаги стали твердыми, уверенными. Она вышла из пещеры и, не оглядываясь, зашагала прочь от леса, что скрывал руины Ольхового Кряжа. Она не знала, куда идет. Но она знала, кого ищет.
Ее дорога вела в неизвестность, навстречу слухам, страхам и темным углам мира, где могла таиться тень колдуна. Но тень колдуна теперь была и внутри нее, и она будет следовать за ней, куда бы та ни вела.
«Ищи меня, Морвен, – подумала она, и на губах застыла та самая, холодная и опасная улыбка. – Теперь я буду охотиться на тебя».
Глава 9. Ночная Странница
Первые лучи восходящего солнца обожгли ее кожу моментально. Даже этот косой предрассвет был ей врагом. Анна метнулась в чащу, наткнулась на яму под буреломом, где под толстым слоем листьев царила ночь. Там она и замерла. Ее сознание угасло как свеча на сквозняке, не оставив даже снов.
Ее разбудила ночь. Полная, безлунная, бархатная тьма, ставшая ее новой стихией. Она выползла из своего укрытия, отряхивая с платья сухие листья и землю. Ветер донес новые запахи – дым очагов, запах скота и людей. Где-то в недалеко копошилась целая деревня.
Деревня Глуховье раскинулась в долине внизу. Несколько десятков деревянных домов, мельница на речке и, что самое главное, таверна, из трубы которой валил густой дым. Окна светились тусклым желтым светом – для ее глаз, привыкших к кромешной тьме, они сияли ослепительно, как окна в ад.
«Ну что ж, за работу», – подумала она безо всякого энтузиазма.
Анна обошла деревню по краю леса, выискивая уединенное местечко. На самой ее окраине стояла полуразрушенная заброшенная часовня рядом со старой мельницей. Ее колесо давно сгнило и застыло, сама постройка кренилась набок, будто пьяная. Идеально.
Проскользнув внутрь через дыру в стене, она почуяла запах затхлости и пыли. Мышиный писк тут же затих. Анна забралась на чердак, под самую крышу, где в груде старых мешков можно было устроить нечто вроде логова. Отсюда, сквозь щели в кровле, была видна вся деревня Глуховье и дорога.
Когда последние огни в домах погасли, и деревня погрузилась в сон, она вышла из своего укрытия наружу. Она не надеялась найти тут Морвена, но шепоты… слухи разносятся очень далеко как пыль. И в этой пыли может затеряться золотая песчинка.
Таверна «У Пьяного Вепря» еще не угомонилась. Из-под закопченных стекол доносился хриплый смех и гул голосов. Анна выбрала тень под огромным старым вязом напротив входа. Она слилась с ней, став неотличимой, лишь два призрачных синих огонька мерцали в глубине, если бы кто-то посмотрел очень внимательно.
И она слушала. Ее слух, обостренный до сверхъестественной остроты, выхватывал из общего гама обрывки фраз.
«…говорят, опять стадо коров перерезали… не волки, нет… зверь какой-то, говорит Гаврила, следы невидные…»
«…а у них в Кузьмино мост рухнул, ночью, ни с того ни с сего… нечисть, не иначе…»
«…налоги опять повышают… если так пойдет, зимой с голоду помрем…»
Чушь, болтовня, деревенские суеверия и бытовые жалобы. Ничего полезного. Разочарование начало подкрадываться к ней, холодное и тошнотворное.
И тогда она уловила другой разговор. Тихий, на грани шепота, за углом таверны, где двое мужчин курили.
«…не просто бандиты, слышал я.… у них есть знак. На плаще вышит – Глаз в треугольнике».
«Молчи, дурак! Мало ли что…»
«Да я никому… Но Степан, который бежал из Ольхового Кряжа, говорил, там у колдуна того, Морвена, такова метка была…»
Морвен.
Имя прозвучало как удар грома в тишине ее разума. Синий свет в ее глазах вспыхнул ярче. Анна напряглась.
«…и теперь эти шайки по всему краю рыщут… словно ищут что-то. Или кого-то».
«Хватит страшилки травить… пойдем, пиво стынет».
Шаги затихли. Анна осталась в тени, переваривая услышанное: «глаз в треугольнике», шайки, рыщущие по краю. Ищут меня?
Может и ее.
Уголек надежды тлел в груди. След едва уловимый, но он был. Она посмотрела на спящее Глуховье, на темные окна деревни, на свою старую мельницу, и впервые за многие ночи ее саркастичная улыбка не была фальшивой.
Охота началась по-настоящему. И первая дичь – не люди, а информация. И она знала, где ее искать – в шепотах пьяных мужиков, в страхах, в ночных кошмарах. Она будет собирать их по крупицам, пока не сложит дорогу прямо к его порогу.
Глава 10. Незримый Защитник
Следующие несколько ночей Анна провела, сливаясь с пейзажем Глуховья. Она стала призраком, тихим скрипом половицы, внезапным холодным дуновением за спиной у тех, кто решался засидеться в таверне допоздна. Ее острый слух вырисовывал портрет деревни со всеми ее язвами.
Староста деревни, Глеб, оказался не просто сборщиком податей – он был паразитом, высасывающим последние соки из без того бедствующей деревни. Он прикарманивал средства, собранные на ремонт колодца, обложил непосильным налогом вдов и сирот, а тех, кто жаловался, его двое прихвостней – братья Кузьмичи – жестоко избивали и убеждали платить. Люди боялись их больше чем урагана.
Именно Кузьмичи, сидя в таверне, проболтались о том, что завтра ночью Глеб заберет у вдовы Марины ее единственную корову – последний источник пропитания для нее и троих детей. Повод стандартный – неуплата налога.
«Ну что ж», – подумала Анна без всякого пафоса, будто составляя список дел. «Для меня есть работенка».
Она не испытывала благородного порыва, это была холодная расчетливость. Такие, как Глеб, разлагали все на своем пути. Убрав их, она не творила добро – она расчищала завал. И, возможно, сеяла семена легенды, которая рано или поздно достигнет ушей Морвена.
В ту ночь, когда Глеб и братья Кузьмичи, пошатываясь и посмеиваясь, поплелись к хлеву вдовы Марины, Анна уже ждала их там.
Она выбрала для встречи узкий проулок между амбарами, через который они должны были возвращаться обратно, таща свою «добычу». Луна скрылась за тучами, и тьма была абсолютной. Для всех, кроме нее.
Она слышала их приближение: тяжелое, пьяное дыхание Глеба, грубый смех братьев, испуганное мычание коровы.
–Тащи, не отставай! – сипел Глеб. – Завтра сдеру с нее три шкуры, будет знать, как долги не отдавать!
Они вошли в проулок. Анна вышла из полумрака, с которым сливалась воедино, и встала перед ними, перекрыв выход. Ее бледное лицо и сияющие в темноте синие глаза были единственными светящимися точками в кромешной тьме.
Хохот братьев оборвался на полуслове.
–Что за… – начал один из Кузьмичей.
Он не успел договорить. Анна не напала сразу. Она была сдвигом реальности – возникла рядом с ними. Ее рука мелькнула, и один из братьев, Петр, громко вскрикнул, хватая себя за шею. Из-под его пальцев хлестнула красная жидкость. Она не перерезала ему горло – она его вырвала вместе с языком, быстро и неэстетично.
Глеб замычал и отшатнулся от ужаса. Второй брат, Федор, с пьяным воплем выхватил нож и замахнулся. Анна поймала его руку в воздухе и сжала. Кости запястья затрещали, превратившись в труху. Нож упал на землю. Прежде чем он успел вскрикнуть, ее вторая рука впилась ему в горло, но не разорвала его, а сдавила, точно удав. Он затрепыхался, как рыба на берегу, беззвучно ловя воздух ртом, лицо начало багроветь.
Глеб, обернувшись, попытался убежать. Анна позволила ему сделать три спотыкающихся шага. Потом бросила в его спину нож Федора. Орудие вонзилось в его спину с глухим, влажным звуком. Глеб рухнул на колени, захрипел и замер не в силах пошевелиться.
Все это заняло несколько минут.
Анна подошла к Глебу. Он лежал, выкатив глаза полные животного ужаса. Она наклонилась над ним, ее синие глаза горели в сантиметре от его лица.
–Слышишь меня? – прошептала она, ее голос был сладок, как мед. – Ты топишь деревню в грязи. Пора мне делать уборку.
Ее рука легла ему на грудь, пальцы впились в плоть и прошли сквозь ребра. Он забился в последней, беззвучной агонии. Она сжала его еще трепещущее сердце и вырвала его из грудины с мокрым, отрывистым звуком.
Она встала, держа в руке этот окровавленный комок. Федор, уже синеющий от удушья, смотрел на нее, застыв в предсмертном ужасе. Она швырнула сердце Глеба прямо в его лицо.
–Держи. Твоя доля.
Затем на просто наступила ему на шею ползущему Петру. Раздался глухой хруст в ночной тишине.
Тишина. Лишь испуганное мычание коровы.
Анна огляделась: три трупа и огромная лужа крови. В воздухе повис запах смерти. Она макнула палец в лужу крови и нарисовала на стене амбара большой, грубый знак – след волка. Не послание – предупреждение.
Она отпустила корову, шлепнув ее по крупу, и та помчалась прочь, обратно к своему хлеву.
На следующее утро деревня проснулась с криками. Ужас, смятение, а потом… тихая, сдержанная радость: «Ночная Волчица. Это она. Она наказывает злых».
Анна, прячась на своем чердаке и слушая эти шепоты, чувствовала не торжество от проделанной работы, а холодное удовлетворение: один мусорный бак опустошен. Деревня вздохнула свободнее. А ее легенда сделала первый, робкий шаг в мир.
Она свернулась калачиком в своем гнезде из мешков, уткнувшись лицом в колени. Голод был утолен. Цель – на шаг ближе.
«Шепчитесь, люди, – думала она, закрывая глаза. – Складывайте свою легенду. Чем громче вы будете шептать, тем скорее он услышит».
Глава 11. Шепот в Темноте
Слух о том, что сделали с Глебом разнесся по Глуховью быстрее весеннего паводка. Анна, затаившаяся на чердаке, слышала все: страх, смешанный с надеждой, недоумение и это имя – «Ночная Волчица». Его произносили шепотом, украдкой. Оно начало жить еще до того, как она покинула это место.
Она слушала и чувствовала не гордость, а мрачное подтверждение, что она стала реальностью, неким уравнителем в мире, где официальная власть была либо слаба, либо прогнила.
Но Глуховье было лишь первой остановкой. След Морвена, тот самый «Глаз в треугольнике», вел дальше. Она двигалась на юг, от деревни к деревне, всегда оставаясь в тени – в старых часовнях или просто заброшенных домах.
В одной деревне, в предгорьях, она услышала в таверне разговоры о стае волков, которая нападала не только на скот, но и на людей. Двоих лесников уже не досчитались. Охотники возвращались ни с чем, а то и вовсе не возвращались. В воздухе витал знакомый запах паники и страха.
Анна отправилась в лес. Ее чутье без труда вывело ее на волчье логово – гроту, от которого воняло кровью и звериной яростью. Волков было штук десять. Большие, тощие, с безумными голодающими глазами.
Она могла бы просто перебить их. Устроить кровавую баню. Но это было бы слишком. Слишком… по чудовищному. Вместо этого она выбрала другой путь.
Когда стая вышла на ночную охоту, она последовала за ней. Она двигалась бесшумно, как призрак, обгоняя их и заходя со стороны деревни. Когда первые волки оказались на опушке, Анна внезапно возникла перед ними, сбросив с себя все ограничения.
Ее голубые глаза вспыхнули, как звезды, освещая ее оскал и длинные клыки. От нее волной покатилась ледяная хищная аура, против которой их волчья природа была детским лепетом. Она издала низкий, рычащий звук, который не принадлежал ни одному зверю этого мира – он шел из самой преисподней, полный угрозы и абсолютного превосходства.
Волки завыли от ужаса. Их боевой дух был сломлен и инстинкт выживания сработал мгновенно – они поджали хвосты и бросились прочь, вглубь леса, подальше от этого демонического существа. Анна преследовала их несколько километров, как стадо испуганных овец, пока они не убежали так далеко, что запах деревни больше не достигал их ноздрей.
Наутро охотники с изумлением обнаружили, что новых волчьих следов нет. И снова зашептались: «Это Волчица. Она прогнала их».
В другой раз, проходя мимо небольшого городка, ее слух уловил отчаянные мольбы и детский плачь из-за высокой каменной стены большого дома. Плач ребенка и монотонные голоса, распевающие чуждые гимны. Запах – сладкий и гнилостный, как увядшие цветы на могиле. Запах темной магии.
Она проникла внутрь, бесшумно перебравшись через стену. В подвале трое мужчин в серых плащах и да, на спине у одного – тот самый «глаз в треугольнике», что-то нашептывали над каменной плитой, видимо готовили какой-то ритуал. Маленький мальчик, привязанный к алтарю, уже не плакал, он просто замер в немом ужасе.
Увидев ее, культисты остолбенели. Один из них выхватил ритуальный кинжал.
–Посланница Тьмы! – воскликнул он с искаженным от фанатизма лицом. – Ты пришла принять жертву!
Он ошибся. Она пришла не принимать.
Расправа была быстрой и тихой. Она не дала им возможность сбежать. Разорвала глотку первому, прежде чем тот успел опустить кинжал. Второму сломала шею одним резким движением руки просто толкнув его голову в сторону, как дверцу шкафа. Третьего, забормотавшего какое-то заклинание, пригвоздила к стене его же ритуальным кинжалом, пронзив его рот насквозь.
Она подошла к мальчишке, разорвала веревки. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Она не сказала ничего, просто кивнула на дверь. Он сполз с плиты, пошатнулся и побежал. Мальчик остановился на пороге и обернулся, смахивая дрожащей рукой слезы.
–Спасибо, темная леди, – прошептал он и пулей вылетел на улицу.
Слова, тихие как шелест листьев, обожгли ее сильнее, чем лучи солнца. Она застыла, и впервые за долгое время что-то острое и теплое кольнуло в груди, там, где когда-то билось сердце.
Утром городок гудел. Исчезновение ребенка и его чудесное спасение. Трое мертвых незнакомцев в подвале со странными знаками. И снова шепот: «Ночная Волчица. Она его спасла! Мальчик говорит только о ней! Кто она?»
Ночью Анна шла по проселочной дороге, слушая, как шепот превращается в эхо, а эхо – в легенду, порой обрастая нелепыми подробностями. Она не была героем, она была силой природы – грозой для грешников и случайной тенью спасения для немногих достойных.
«Продолжайте, – думала она, глядя на первые признаки рассвета, от которого пришлось искать укрытие. – Шепчите, бойтесь, ваша путаница – моя маскировка. А ваши страхи… мой след».
Легенда о Ночной Волчице росла, и каждая новая история была шажочком по дороге, ведущей к одной единственной цели. Она знала это холодной уверенностью – рано или поздно он обратит на нее внимание.
Глава 12. Охотник
столе, и на тревожных донесениях, прикрепленных к ее углам.
Его звали Дорн. Просто Дорн. Фамилия, как и большая часть его прошлого, канула в лету вместе с дымом сожженной усадьбы и криками его семьи, которые он изредка слышал в кошмарных снах. То, что осталось от него, было орудием возмездия, инструментом только для одной работы.
Ему сложно было дать возраст. Где-то за тридцать. Его лицо изборождено шрамами – один, длинный и белый, пересекал левую бровь и спускался к щеке, подарок от нечисти. Другой, в форме звезды, красовался на подбородке – память о встрече с упырем. Его волосы, темные и короткие, уже тронула седина на висках. Глаза, цвета старого железа, смотрели на мир без иллюзий, с усталой ясностью.
Одет он был в простеганный дублет, на котором тускло поблескивали вшитые между слоями кожи серебряные нити. Через плечо был перекинут толстый кожаный ремень с набором осиновых кольев. На другом боку висела тяжелая, без всяких украшений, палица с серебряными накладками. За спиной угадывались очертания арбалета, а на груди, поверх всего, висели десятки амулетов и оберегов: серебряные символы забытых богов, мешочки с освященной солью, засушенные цветы чертополоха…
Он был охотником. И его добычей была нечисть. Всякая что ходила на двух ногах и не дышала.
Хозяин таверны, толстый и потный мужчина, подошел на цыпочках к его столу, сжимая в руках глиняный кувшин.
–Господин Дорн, – залебезил он. – может еще? Из лучшего бочонка, клянусь!
Дорн даже не взглянул на него.
–Отвали.
Голос у него был низким и хриплым, будто сдавленное удавкой. Хозяин отскочил, как ошпаренный.
В этот момент дверь в таверну распахнулась, и внутрь вошел человек в дорогом плаще с гербом местного градоправителя. Он оглядел зал и, заметив Дорна, направился к нему.
– Охотник Дорн? – спросил он, откидывая капюшон. – Меня прислал господин Фольмар. У него к вам предложение.
Дорн медленно перевел на него взгляд.
–Говори.
– Есть… одна проблема. В наших краях завелся нечистый дух. Призрак. Его зовут Ночной Волчицей. Он выложил перед ним донесения из соседних деревень.
Дорн фыркнул, возвращаясь к карте.
–Призраки не оставляют трупы, не вырывают сердца и не пьют кровь. Выражайся точнее.
Гонец сглотнул.
–Да… вы правы. Это вампир. Сильный, умный и хитрый. Он орудует в наших землях уже несколько месяцев. Убил старосту в Глуховье, не дает охотится у Подгорья, убивает наших людей.
– И? – Дорн безразлично переложил одну из записок. – Фольмар боится, что она доберется и до него? Мне что с этого?
– Верно, Господин Фольмар считает, что эта тварь становится угрозой! – голос гонца дрогнул. – Она непредсказуема. Сегодня убивает наших верных подданных, а завтра… Люди боятся. Шепчутся. Она подрывает устои! И она слишком жестока. Тела в месиво. Это не просто убийство, это… зверство.
Дорн наконец оторвался от карты. Его стальные глаза впились в гонца.
–Зверство – это когда упыри разрывают детей на части на глазах у родителей. А то, что ты описываешь… похоже на самосуд. Грубый, но справедливый по ее мнению.
– Ее нужно остановить! – настаивал гонец, доставая из-за пазухи туго набитый кошель и опуская его на стол с глухим стуком. – Господин Фольмар щедро вознаградит и предоставит все необходимое.
Дорн промолчал, его пальцы постукивали по рукояти кинжала. Наконец, он взял кошель, взвесил его на ладони, почувствовал приятную тяжесть серебра и сунул за пояс.
–Хорошо. Я найду эту «Волчицу». И разберусь, что она такое.
Гонец кивнул и, не мешкая, ретировался.
Дорн остался один. Он взял одну из записок – отчет о расправе над старостой Глебом в Глуховье. «…сердце вырвано через грудину… спина переломана… знак на стене, напоминающий волчий след…»
Охотник откинулся на спинку стула, его лицо оставалось каменным. Вампир с моралью? Бывало ли такое? Возможно, это всего лишь уловка, хитрость старой, умной твари, чтобы усыпить бдительность. А может… может, это нечто иное. Нечто, что не вписывалось в его черно-белую картину мира, где вся нежить была воплощением зла, подлежащим уничтожению.
Он собрал эти бумаги, встал и вышел из таверны, не оставив ни гроша на оплату. Его работа была дороже любых счетов.
На улице он вдохнул холодный ночной воздух. Где-то в этой тьме, бродила его новая цель. Красивая брюнетка с голубыми глазами и бледной кожей – Ночная Волчица.
«Что ж, нечисть, – подумал Дорн, поправляя ремень с кольями. – Давай поиграем. Посмотрим, спасет ли тебя твоя природа от серебра и осинового кола».
Глава 13. Первый След
Луна, бледная и холодная, освещала Глуховье, когда Дорн вошел в деревню. Его шаги были тяжелыми и мерными, словно отбивали такт похоронного марша. Серебряные амулеты на его груди тихо позвякивали при каждом движении.
Он шел прямо к тому месту, которое описали в отчете – узкому проулку между амбарами. Воздух здесь все еще был густым, несмотря на прошедшее время. Запах смерти выветривается не так быстро.
Дорн остановился на краю у входа в проулок, его стальной взгляд медленно скользил, выискивая детали. Он не видел кровавых луж – их давно впитала земля. Но он видел другое. Темные, почти черные пятна на стенах и на земле. Темные брызги, на сером дереве стен на уровне его роста. Следы когтей на деревянной стене амбара – звериных, а не человеческих, и слишком глубоких.
«Сила…», – мелькнуло у него в голове. Не та, что у обычного упыря, а что-то большее.
Он двинулся внутрь в самое узкое место. Его взгляд упал на большой, нарисованный запекшейся кровью знак на стене – след волка, оставленный нежитью. А также оторванный кусок ткани. Видимо с одежды старосты, на котором красовался глаз в треугольнике. Дорн нахмурился. Он знал этот символ. Видел его на обугленных руинах деревень, стертых с лица земли ордами Морвена, на плащах его фанатиков-культистов. Что делала эта вампирша? Это было послание? Вызов? Или что-то еще?
Дорн присел на корточки, изучая землю. «Серебро… работает не просто так, отстраненно думал он – Оно рвет связь нежити с магией, что держит их вместе, заставляет энергию вытекать. А осина… осина впитывает эту магию, как губка, иссушая изнутри. Не просто дерево – проводник в преисподнюю». Он механически потрогал один из осиновых кольев на своем поясе. Его ремесло строилось не на силе, а на понимании и знании врага.
Он мысленно восстановил картину, как делал это бесчисленное количество раз. Один нападавший и три цели. Вампирша двигалась с невероятной скоростью. Первая жертва – тот, чей язык был вырван. Быстрая, калечащая атака, чтобы посеять панику. Потом – второй, с раздробленной рукой. Обезоруживание. И главный удар старосте. Ему нанесли удар в спину, чтобы обездвижить, а потом… потом вырвали сердце.
Дорн встал и подошел к тому месту, где нашли тело Глеба. Он представил этот могучий удар, ломающий позвоночник. Падение. И потом… финальная расправа. Не просто убийство. Послание.
«Жестоко, – холодно констатировал он сам себе. – Но целенаправленно».
Он вышел из проулка и направился к таверне. Было поздно, но несколько завсегдатаев еще сидели внутри. Когда он переступил порог, разговоры на мгновение стихли. Все знали, кто он и догадывались зачем здесь.
Дорн подошел к стойке.
–Эль, – бросил он хозяину, и тот, не задавая вопросов, тут же налил ему полную кружку.
Охотник повернулся к залу, облокотился спиной о стойку.
–Староста Глеб, – произнес он громко, и его голос разрезал тишину в таверне. – Каким он был?
В зале повисло неловкое молчание. Наконец, один старик, сидевший в углу, закашлял.
–Кто его разберет, господин… Человек как человек, со своими делами.
– Он был редкой сволочью, – резко перебил старика молодой мужик, с перевязанной рукой. – Забрал у моей матери последнюю курицу. Меня избил, когда я попытался заступиться. Все его боялись.
По залу прокатился одобрительный шепот.
–А братья Кузьмичи были его псами, – добавила женщина, разливавшая пиво. – Твари конченные, отлавливали девушек… Мир без них стал светлее.
Дорн медленно отхлебнул эля, его лицо не выражало никаких эмоций. Он слышал не только слова, но и интонацию. Никакой не было скорби по убитым. Только облегчение. Даже злорадство.
«Она убрала мусор, – подумал Дорн, ставя кружку на стойку. – Чисто и по делу. Не слепая резня нежити, а.… выборочная чистка».
Это не укладывалось в его картину мира. Вампиры – это хищники, они убивают по необходимости, чтобы питаться, иногда для забавы, но не по соображениям морали. Это было ново. А новое в его мире всегда было синонимом опасности.
Он бросил на стойку монету и вышел из таверны. Ночь встретила его холодным дыханием. Он стоял посреди деревни, глядя на темные квадраты окон домов.
«Кто ты, Ночная Волчица? – спрашивал он себя. – Орудие хаоса или орудие судьбы? И что в итоге страшнее?».
Впервые за много лет у него не было ответа. Он лишь знал, что должен ее найти. Не только потому, что ему заплатили, а потому, что она была загадкой. А загадки в его делах имели обыкновение оборачиваться бедой.
Глава 14. Игра в Кошки-Мышки
Старая мельница на краю Глуховья стояла как немой свидетель. Дорн подходил к ней с подветренной стороны, двигаясь тихо, словно был волком на охоте. Он не просто шел – он читал следы, как историю, написанную на земле.
Его глаза, натренированные годами, сразу уловили отсутствие пыли на пороге мельницы. Кто-то регулярно входил и выходил. Его взгляд скользнул вверх, к щели под самой крышей, где несколько досок отходили друг от друга, образуя черный лаз, недоступный для обычного человека.
Он обошел мельницу. Не нашел ни следов на земле, ни обломков, ни мусора. Кругом чистота, даже слишком чисто для заброшенного места. И запах… Слабый, едва уловимый, но он был. Морозная свежесть, смешанная с медным привкусом старой крови и чем-то еще… чем-то цветочным. Духи? Нет. Просто естественный аромат ее кожи, не знающая пота и солнца.
Дорн замер, втягивая воздух, он чувствовал ее присутствие. Не видел, не слышал, но его охотничье нутро чуяло присутствие нежити.
«Ты здесь, тварь. Видишь меня?» – подумал он, не двигаясь с места.
Анна замерла в тени под самой крышей, в своем гнезде из прохудившихся мешков. Ее глаза, привыкшие к темноте, видели его так же ясно, как если бы он стоял при свете дня. Высокий, широкоплечий, весь в шрамах и с кучей оружия. Амулеты на его груди слабо поблескивали в лунном свете, пробивавшемся через щели. Серебро. Она чувствовала его мерзкую, обжигающую ауру даже на расстоянии.
Это был не деревенский стражник, в его движениях читалась та же смертоносная грация, как и у нее. Охотник. Настоящий охотник на нежить.
И он был уже на ее территории.
Уголок ее губ дрогнул в насмешливой улыбке: «Ну что же, посмотрим, на что ты способен, двуногий пес».
Она наблюдала, как он методично, без суеты изучает ее пристанище. Он не просто смотрел – он читал. Он заметил отсутствие пыли, учуял ее запах. Он был хорош и слишком опасен.
Внутри Анны что-то екнуло – не страх, а азарт. Первая по-настоящему серьезная угроза с тех пор, как она проснулась в этом новом теле. Пальцы сами собой сжались, под кожей закипела сила. Ее глаза, должно быть, вспыхнули синим – она ощутила это.
«Меня ищешь, охотник? – мысленно прошипела она, следя за каждым его шагом. – Ну вот ты нашел, уверен ли , что готов к встрече?»
Она могла бы напасть сейчас. Соскользнуть с крыши, как тень, и вонзить клыки в его шею, пока он пялится по сторонам. Быстро. Тихо. Эффективно.
Но это было бы скучно. И.… как-то не честно, ведь он готовился, он старался ее удивить… С чего это она вообще задумалась о справедливости к тому, кто пришел ее убить?
Потому что он был первым, кто вызвал интерес, первым достойным противником, и потому что его смерть, быстрая и незаметная, не принесла бы ей удовлетворения. Мертвый охотник – всего лишь труп. А живой… живой мог что-то знать, ну или просто для развлечения.
Дорн вдруг поднял голову и уставился прямо туда, где она пряталась, будто услышав ее мысли. Он не видел ее, но чувствовал ее взгляд. По спине побежали мурашки.
«Смотришь, да? – мысленно бросил он вызов. – Хорошо, значит, ты умна и боишься».
Он нарочно не торопясь, повернулся к ней спиной, сделал несколько шагов, но каждый мускул его тела был напряжен, ожидая удара в спину. Он давал ей шанс, изучал ее, но удара не последовало. Лишь ощущение давящего, насмешливого взгляда, впившегося ему в спину.
«Любопытно, – подумал Дорн, медленно отходя. – Почему она не напала? Потому что я не представляю для нее угрозы? Или потому что я не цель?»
Он уходил, оставляя мельницу позади, но чувствовал, как между ними натянута нить до предела. Охота началась и он не был уверен, кто в ней охотник, а кто – добыча.
Анна смотрела, как его тень растворяется в ночи. Ее улыбка стала шире, откровеннее, обнажив кончики клыков.
«Беги, охотничек, – думала она, медленно облизывая клыки. – Составляй свои планы, готовь свои серебряные игрушки, наша игра только начинается. И я еще не решила, по каким правилам мы будем играть».
Она откинулась на свои мешки, сложив руки за головой. Впервые за долгие ночи скуки ей стало по-настоящему интересно. Она с нетерпением ждала их следующей встречи.
Глава 15. Шепот на Ветру
Дорн покинул Глуховье с тяжелым неприятным осадком на душе. Мельница была логовом, но логовом пустым. Она его почуяла и ушла. Умная, осторожная. Это усложняло задачу, но делало ее интереснее.
Он двинулся по следу, вернее, по тому, что он считал следом – цепочке странных и жестоких, но избирательных убийств, которые вели на юг. Он проверял каждую заброшенную избушку, каждый старый сарай на своем пути, и каждый раз находил лишь эхо ее присутствия: аромат ее тела с медными нотками, точь-в-точь как на мельнице в Глуховье.
Она всегда была на шаг впереди. После нескольких дней бестолковых поисков Дорн решил устроить засаду. Он нашел идеальное место – заброшенную сторожевую башню на холме, откуда открывался вид на дорогу и ближайшую деревушку. Если она где-то рядом, рано или поздно она появится здесь.
Ночь стояла тихая и безлунная. Дорн устроился на каменном полу второго яруса башни, завернувшись в плащ, чтобы скрыть тепло своего тела и запах. Он не шевелился, слившись с камнями, его дыхание было ровным, только глаза, приученные к темноте, постоянно выискивали ее.
Прошло несколько часов, но ни звука, кроме криков ночных птиц и шелеста листьев на ветру. И тогда его охотничье чутье, которое предупреждало об опасности, заныло тихо, но настойчиво. Он почувствовал ее взгляд на себе – снова пробежали мурашки.
Она наблюдала за ним.
Он не дрогнул, он медленно взял серебряный кинжал. Он вслушивался в тишину, пытаясь понять – Сверху? Снизу? Снаружи? Или уже перед ним?
Ничего, только это ощущение тяжелого, невидимого взгляда.
В ту же секунду, легкое, как дуновение, теплое дыхание коснулось его мочки уха. Голос низкий, хрипловатый, полный сладкой, ядовитой насмешки.
«Скучаешь по мне, охотник?»
Дорн дернулся так резко, что чуть не ударился головой о свод. Он вскочил, выхватывая кинжал и описывая им вокруг себя дугу, но он резал лишь воздух.
В башне кроме него никого не было.
Его сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Он стоял, тяжело дыша, сжимая в потной ладони рукоять кинжала. Он был абсолютно один, но запах… тот самый, цветочный и ледяной, все еще висел в воздухе, как дым после выстрела.
Это не было галлюцинацией – она была здесь и она подошла к нему вплотную, пока он, матерый наемник, сидел в засаде. Она подошла так близко, что прошептала ему на ухо. И исчезла, не оставив ни следа.
Унижение и злость закипели в нем. С ним играли – он не был охотником в этой игре, он был мышью, с которой кошка решила поиграть перед смертью.
«Выходи, тварь!» – с досады прохрипел он в пустоту, и его голос глухо отозвался эхом от каменных стен. «Покажись мне!»
В ответ только насмешливая тишина и шепот ветра, который теперь казался ее тихим, довольным смешком.
Дорн, сжав зубы от злости, спустился вниз и вышел из башни. Он стоял на холодном ночном ветру, и по спине у него бежали мурашки. Впервые за долгие годы он почувствовал не просто опасность, а нечто большее – до тошноты противная неопределённость. Она могла убить его там, наверху. Но почему не стала?
Потому что он был ей неинтересен как жертва? Или потому что… он был интересен как жертва?
Он посмотрел в темноту, туда, где угадывались очертания спящей деревни. Его стальные глаза сузились – «Похоже мне никуда уже не деться, хорошо, я буду играть, но изменю правила».
Он больше не просто охотник, идущий по следу, теперь он участник дуэли. Дуэли с тенью, которая смеется в лицо.
«Что ж, Волчица, – прошептал он в ночь и в его голосе уже не было злобы, только выстраданное уважение. – Поиграем, но помни – у меня еще есть козыри в рукаве».
И где-то в глубокой тени старого дуба, Анна, невидимая и безмолвная, улыбалась, обнажая длинные клыки. Ее синие глаза, горящие как звезды, провожали его удаляющуюся фигуру. Первый раунд был за ней. И она знала – это была только разминка.
Глава 16. Кровавая баня в Канализации
Город Каменный Перевал вонял и утопал в грязи и пороке. Его узкие улочки сходились к старой крепости, но истинная власть была не за стенами, а под землей. Анна пробиралась по его задворкам и каждый звук, доносившийся из домов, казался ей откровением. Пьяные хвастливые и тупые голоса сливались в один гул, но ее слух выхватил нужное: в заброшенных тоннелях старых катакомб обосновалась шайка работорговцев, самая жестокая в округе. Именно их шепот, полный гнусных планов и похвальбы, уловило ухо Анны в одной из портовых таверн.