Читать онлайн Кровь без Имени бесплатно
ПРОЛОГ. В Тайге
— Айтор, ну и гад жеты! — хриплый крик сорвался с его губ и потерялся в безразличном шепоте тайги.
Никакого ответа.Только ветер в вершинах лиственниц и далёкий стук дятла, похожий на работающийотбойный молоток. Мысль пришла к нему медленно, сквозь усталость, холод иосознание полнейшей, идиотской безысходности.
«Так, подытожим. Я —Артём. Или Архаэль, кому как нравится. Последний проводник, носитель порванногоДоговора, живой ключ к засранному величию имперской реальности. А сейчас я —просто голодный и злой человек, сидящий на мокром мху у чадящего костерка ижующий корень, похожий на картонную морковку. Великолепно. Апофеоз.»
Он бросил остатоккорня в огонь. Тот шипнул, выделив порцию едкого дыма. Костер, кстати, былдостижением. Не тем, чтобы хвастаться, но прогрессом.
Два дня назад онтолько высекал искры и мысленно ругался с духом огня, который, казалось, простохихикал в эфире. Сегодня получилось с первого раза — сухая щепка вспыхнула отодного сосредоточенного взгляда и короткого, яростного мысленного пинка. Не безпомощи. Он чувствовал то самое присутствие — отстраненное, наблюдающее: «Ну-ка,покажи, на что ты способен, наследничек».
Наследник. Хрен сним, с наследством. Ему бы до цивилизации добраться. Или хотя бы до реки.
Он откинулся накуртку-шинель. Тишина в голове была оглушительнее рёва толпы. Карта, та самаяшаманская карта, что стала частью его нервной системы, молчала. Не спала, апросто отключилась нафиг. Словно кто-то выдернул шнур.
С её исчезновениемпропала и тонкая нить, связывавшая его с духами местности. Он чувствовал их —да. Присутствие. Как тихий шум за стеной. Но это не имело большого значения.Населявшие тайгу сущности были не те, с которыми можно было говорить, которыеоткликались на кровь. Они были грубыми, отчасти туповатыми, стихийнымипроявлениями дикости бескрайних лесов.
И даже онисторонились. Наблюдали издалека. Как будто ждали чего-то. Или кого-то ещё.
«Отлично. Значит, ятеперь не только людям, но и местной нечисти не товарищ. Замечательный социальныйлифт. С любимчика до прокажённого за три дня.»
Резко-континентальныйклимат Сибири уже чувствовался даже в начале весны: днем солнце моглопригревать, а к ночи температура падала так, что дышать становилось больно. Онкутался в прорезиненную плащ-палатку, которую нашёл свёрнутой у себя за спиной,когда очнулся здесь. Спасибо и на этом, Айтор. Хотя бы не голым выкинул.
Об Айторе он старалсяне думать. Но получалось плохо.
«Урок закончен».
Вот всё, что онуслышал. Голос его теневого спутника, обычно такой язвительный и многословный,прозвучал неожиданно плоско и окончательно. А потом пространство вокруг — тосамое место в Завесе, где время текло медленным, густым потоком, а из стен лезлитени прошлого — просто вывернулось наизнанку.
Не толчок, даже негрёбанное падение.
Скорее, ощущение,будто его выдернули из паззла, и все окружающие детали мгновенно пересталииметь к нему какое-либо отношение. Проснулся он уже здесь, в этом бескрайнемморе деревьев, с пустой головой и диким желанием найти кого-нибудь и хорошенькостукнуть:
«Не, ну какогочёрта?»
Сначала он думал, эточасть испытания. Новая фаза Иггры. Жди подвоха, смотри по сторонам, пытайсяпонять правила. Но дни шли, а подвоха не было. Был только лес. Холод. Голод. Итишина.
Тайга, конечно,гудела жизнью. Но вот внутренне...
Он словно попал ваквариум этаких нескромных размеров.
Он встал, потянулся,чувствуя, как затекшие мышцы спины и ног отвечают тупой болью. План был простдо примитива: двигаться на восток. Где-то там должен был быть Енисей —гигантская артерия, врезавшаяся в тело Сибири. А по Енисею — населённые пункты.Посёлки, хотя бы зимовья.
Красноярский край.Точнее, то, что в этом мире ею считалось. С каменными домами, маготех-фонарямии людьми в смешных одеждах, смотрящими на него, как на диковинного зверя.
Мысль о людях,впрочем, вызывала не облегчение, а сосущую тревогу под ложечкой. Цивилизация.Он вспомнил тёмный поезд на краю реальности. Немой, отчаянный вой чего-тоогромного и старого, что забыло своё имя. Это и был финальный акт его Иггры. Атеперь — последствия.
Договор, которыйскреплял всё это, порван. Духи, лишённые старого языка общения, либо сходят сума, либо тихо гаснут, как те угольки, что он оставлял после своих костров.Империя, должно быть, пытается это как-то заткнуть. Своими методами. Церковнымиобрядами, которые больше похожи на экзорцизм, маготех-костылями, которыескрипят и сыплют искрами. Всё это он знал не понаслышке — видел обрывками ввидениях, слышал в шёпотах духов, ощущал кожей, когда проходил мимо их«священных» мест.
Мог ли он судить их?Вот это был вопрос. Он не знал причин и следствий. Но прежде, чем сделать выводстоило понять обе стороны. Ведь так?
0.1
То, что он точно зналпосле всего того времени, проведенного наедине с Завесой и духами — методы церковниковне лечили и не помогали. Они замазывают трещины, под которые продолжаетпросачиваться всё та же гниль. А мир от этого не становится крепче. Он простотихо рушится изнутри, и отголоски этого разрушения — тот поезд и танастороженность леса — теперь были его повседневностью.
Именно поэтому онизбегал даже намёка на использование силы. По-настоящему использовать её. Разжечькостёр в глуши — одно дело. Прагматичное и логичное «нет», потому что не хотелпривлекать внимание. С другой же стороны, дело было даже не в осторожности, а вчём-то более досадном и личном.
Сила — та самая, чтопульсировала в нём после Тайной Горы, как второе, дикое сердце, — вела себястранно. Не так, как прежде.
Раньше, в первые днипосле… всего этого, всегда был хотя бы намёк на связь. Отклик. Сейчас же всё оставалосьбудто завязано тугим, невидимым узлом где-то под рёбрами.
Когда он пыталсясосредоточиться на огне, то чувствовал не вспышку внутреннего жара, а лишьтянущее напряжение, словно пытался сдвинуть с места тяжёлую, заржавевшуюшестерёнку.
Вода в ручьеотзывалась вяло, её дух словно дремал, не желая вникать в его неуклюжиемысленные приказы. Камни и вовсе хранили глухое молчание.
Это не былослабостью. Это было похоже на то, как если бы кто-то внутри него переключилнекий тумблер в положение «неисправно». Всё его недолгое обучение, те крохиконтроля, что он с таким трудом выцарапывал у стихий, будто стёрлись. Онвернулся к началу. К состоянию, когда сила есть, но она слепа, глуха иуправляется на уровне инстинкта и яростного упрямства.
«Вот спасибо, Айтор,— мысленно процедил он, в десятый раз пытаясь уговорить едва тлеющие углиразгореться. — Не просто выкинул. Ещё и настройки к хренам сбросил. Прям как сроутером. Перезагрузка вселенной, твою ж мать...»
Он пнул банку. Вода вней плеснула, но не закружилась спиралью, не замёрзла краешком — просто былаводой. Обычной, скучной, без малейшего отклика на его кровь. В этом была своягорькая ирония.
Раньше он боялся, чтостихии выдадут его в городе. Теперь он боялся, что они не выдадут его вообще —что он останется один на один с этим лесом и своей беспомощностью.
Возможно, так и былозадумано. Жёсткий сброс. Очистка кэша, чтобы он не нёс в новый этап старые,неотработанные баги. Или, что более вероятно, Айтор, действуя по своейизвращённой логике, просто отрубил ему «костыли», оставив с голой сутью — скровью, которая помнила, но с навыками, которые были утрачены.
Чтобы учился заново.Или чтобы сдох.
Для Айтора, наверное,разницы особой не было.
Он собрал своискудные пожитки. Воду набрал из ручья в банку, которую нашел прямо тут, посредитайги.
Он предварительнопопытался её… очистить. Но с водой получалось хуже всего. Дух ручья былкапризным и обидчивым.
С камнями былаотдельная история. На второй день, пытаясь соорудить хоть какое-то укрытие отнакрапывающего дождя, он наткнулся на группу крупных, замшелых валунов. Идеябыла проста: слегка сдвинуть один из них, чтобы он образовал козырек наднебольшим углублением в земле.
Работа дляэкскаватора, но не для того, в ком течёт кровь, помнящая Договор с самойземлёй. В теории.
Он положил ладонь нахолодную, шершавую поверхность камня. Не просил, не уговаривал. Внутри себя онпопытался создать и послать вовне чёткий, простой образ. Он вложил в этотмысленный импульс всё своё сосредоточенное желание, ту глухую вибрацию, чтоотзывалась в костях, когда он думал о самом слове «земля».
Ответ пришёлнемедленно, но совсем не тот.
Камень с места недвинулся. Вместо этого через ладонь, вверх по руке и прямо в грудину ударилаволна невыразимой, инертной тяжести. Это было не физическое давление, аощущение самой сути камня — его немыслимого возраста, его абсолютногобезразличия, его глухого, неподвижного покоя, длящегося миллионы лет.
Этот покой накрылАртёма с головой. Мышцы свело, дыхание перехватило. Он не мог пошевельнуться,не мог оторвать ладони от валуна. Он просто стоял, вжатый в землю этим немым,всесокрушающим «нет», чувствуя, как его собственная, мизерная воля тонет вокеане равнодушия.
Состояние длилосьнедолго — минуту, две, но, когда связь наконец оборвалась и он отшатнулся,сердце бешено колотилось, а по спине струился холодный пот.
Камень лежал как ни вчём не бывало. На мхе даже отпечатка не осталось.
«Диалог с природой, матьего, — мысленно процедил он позже, выливая ил из банки, всё ещё чувствуяонемение в пальцах. — Тихое, уважительное общение. Ага. Мне дали пультуправления к реактору, а вместо инструкции — пинка под зад и пожелание неспалить континент. Учусь методу научного тыка. Результаты, как видишь,впечатляют.»
Духи камня на самомделе не были ни консервативными, ни тупыми. Они были… иными. Настолько, чтосама попытка навязать им свою, человеческую, логику действия была абсурдом. Ониреагировали не на просьбу, а на само вторжение, на наглую попытку сдвинутьнеподвижное. И отвечали соответственно. Молчаливым, подавляющим уроком ограницах.
Он двинулся в путь,ориентируясь по солнцу, которое светило уже по-весеннему ярко, но почти негрело. Шёл медленно, берег силы. Ту самую, «новую», почти не чувствуя — онабудто ушла вглубь, в самую сердцевину, и спала там тяжёлым, неподвижным комом.Никаких толчков, никаких слоёв реальности. Только лёгкое, постоянноеголовокружение от недосыпа и скудной пищи, да тяжесть в ногах.
Он шёл так несколькочасов. Лес менялся: сосновые боры с редким, рыхлым снегом в низинах сменялисьсырыми ельниками, где царил серый, промозглый полумрак, а под ногами хлюпалаталая вода, смешанная с хвоей.
Потом начиналисьучастки с молодыми, ярко-зелёными побегами папоротника и пожухлой прошлогоднейтравой — следы старого пожара.
Он вышел наотносительно сухую, каменистую гряду, поросшую лиственницами. И...
Именно здесь он его ипочуял.
0.2
Артём замер.Медленно, очень медленно повернул голову.
Из-за стволамассивной лиственницы, метров за тридцать, на него смотрели два чёрных,блестящих бусины-глаза.
Бурый медведь. Непросто большой. Огромный, с мощной холкой. Его шкура была неоднородной, впроплешинах и ссадинах, будто он только что вышел из жестокой драки. По левомубоку, от лопатки к бедру, тянулась глубокая, плохо зажившая рана — не ровныйразрез, а рваные борозды, будто от удара чем-то массивным и с шипами.
Зверь не рычал. Онпросто стоял и смотрел. И в этом взгляде не было привычной звериной злобы. Былочто-то напряжённое, оценивающее. Решительное.
«Вот и приехали, —беззвучно прошептал Артём. — Хозяин тайги решил проверить документы. Или пришёлза платой за проживание. Судя по виду, плата будет натурой.»
Он знал, что бежатьбесполезно. Знал, что теоретически — медведь развивает скорость до 60 км/ч. Аэтот, раненый и злой, наверняка воспринял бы бегство как приглашение к ужину.Оставаться на месте и пытаться казаться большим… с таким экземпляром это тожене работало.
Он сделал шаг назад.Медленно. Медведь не двинулся.
Второй шаг.
Третий.
И тогда медведьпошёл. Не побежал. Пошёл тяжёлой, раскачивающейся походкой, не сводя с негоглаз. Он не пытался сократить дистанцию рывком. Он методично, неумолимопрессинговал, заставляя Артёма отступать.
Паника, холодная илипкая, поднималась по позвоночнику. Рациональная часть мозга уже рисовалакраткий и неутешительный итог. Но инстинкт, древний и слепой, цеплялся запоследнюю соломинку.
«Духи… — пронеслось вголове, уже не мысль, а слепой импульс отчаяния. — Они же тут. Где-то рядом.Должны же…»
Это была глупость. Онэто знал. Они не общались с ним. Они наблюдали.
Но когда медведьсделал ещё один неумолимый шаг вперёд, сокращая дистанцию, разум отключился.Артём, не отрывая взгляда от зверя, мысленно, изо всех сил, отправил полуоформленныйвыброс ужаса и немого требования: «Помогите. Сейчас!»
Ответа не было.Только то привычное ощущение отстранённого наблюдения. Как будто с десятокневидимых существ приостановили свою возню и уставились на разворачивающуюсядраму: «Интересно, чем кончится?»
«Гады. Все до единого,— мысленно выругался Артём. — Вы мне не помощники. Вы — зрители в дешёвомтеатре.»
Он отступал, амедведь шёл. Он свернул с гряды, стал пятиться по склону, заросшему густымкустарником и молодыми ёлками. Колючие ветки хлестали по лицу, цеплялись заодежду. Медведь шёл за ним, будто гнал по заранее намеченному коридору. Он неускорялся. Он просто не давал свернуть, отступать куда-то ещё.
«Он меня куда-тогонит, — с леденящей ясностью осознал Артём. — Как чертов пастух овцу.»
Мысль была настолькоабсурдной, что от неё на секунду отступил даже страх.
Но альтернатив небыло. Он мог попытаться броситься в сторону, ринуться через чащу. Но раненыйзверь был стремителен. Один удар лапы — и всё.
Так что он шёл.Пятился. Спиной чувствовал, как редеют деревья, склон начинает становиться всеболее пологим.
Сквозь стволымелькнул просвет. Что-то ровное и серое.
Дорога.
Обычная, грунтоваядорога. Колея, пробитая колёсами. Признак людей. Цивилизации.
Артём почти вывалилсяиз леса на эту колею, споткнувшись о корень. Он оглянулся. Медведь остановилсяу самой кромки леса. Он смотрел на человека, затем фыркнул — «И какого ж чёртаэто так похоже на усмешку?» — и медленно, с каким-то странным, почтичеловеческим достоинством, развернулся и скрылся в тайге. Без рыка. Безпрощального взгляда. Просто ушёл, как выполнивший работу.
Артём стоял надороге, тяжело дыша и чувствуя, как трясутся колени. Адреналин отступал,оставляя после себя пустоту и полное недоумение.
«Что… что это было?Сервис доставки до ближайшей трассы аля таёжный пятизвездочный? За прокачкунавыков выживания?»
Артём, сидя в луже,несколько секунд просто тупо смотрел в пустоту, переваривая случившееся. Потоммедленно поднял голову. Его взгляд упал на указатель, вкопанный в метре отнего.
На нём белым былонаписано: «Артыбаш — 2 км. Иогач — 3 км».
«И где это я, матьих, оказался?»
Он огляделся. Кругом— горы, покрытые лесом. Справа между деревьями проглядывала гладь огромногоозера, серая и холодная.
Артём долго смотрелна эти слова.
Он повернулся ипосмотрел на тайгу, из которой его только что выгнал хозяин. Лес молчал. Духинаблюдали. Карта спала.
Вариантов, по сути,не было. Идти назад — в холод, голод и общество духов-зрителей… Такое себеразвлечение.
«Ну что ж, — подумалон, с горькой усмешкой поправляя рюкзак. — Раз уж местная фауна так настойчиворекомендует… Пойду, представлюсь.»
Он стряхнул с плечазолотую хвою лиственницы, послал мысленный, полный сарказма поклон невидимойаудитории духов и сделал первый шаг по пыльной колее в сторону, которуюуказывал единственный присутствующий указатель.
Холодный ветер дулему в спину развивая полы видавшей виды шинели.
Часть 1. Первые шаги в Катунь-Граде
Утро понедельникаподвело черту под очевидным: он застрял в настоящей дыре. Реальность и раньшене баловала его разнообразием, но здесь, за пределами разбитой грунтовойдороги, простиралось ровным счётом ничто. Только грязь, хлюпающая под ногами,да бескрайнее, низкое небо, с которого уже который час сеял холодный,пронизывающий дождь.
Он месил эту жижу наобочине уже больше часа. Бескрайняя страна… Да. Россия в любой своей ипостасине знала умеренности. Мысли путались, как и дыхание, сбитое усталостью и сыростью.И снова, по накатанной колее, возвращался к одному и тому же.
Он провёл время награни. На самой кромке Завесы, а то и за её порогом. Видел духов. Каких тольконе видел — всех форм и размеров, от мельчайших искр до невыразимых сгустковпамяти и стихий. Большинство из них были раздражены. В разной степени: одни —тихо кипящим негодованием, другие — слепой, разрушительной яростью. Некоторыеказались совершенно безумными, вырванными из своего контекста и времени. Ипочти никто не желал разговаривать с двуногим, чья кровь, казалось, толькосильнее их бесила.
Он всё продолжалкрутить в голове то, как в один ничем не примечательный момент, Айтор решил,что с него хватит этого шатания по «полосе духов». И просто вытолкнул его. Безобъяснений, без предупреждения. Из мира тонких материй и голосов предков —прямиком в бескрайний, мокрый и абсолютно реальный лес. Вот он и думал тогда:почему? Зачем? Говнюк, как всегда, ничего не пояснил.
Это бесило его.Бесило в лесу. И бесит теперь посреди неизвестности.
И он просто шёл. Едвапереставлял ноги, вязнущие в размокшем грунте, под однообразный шелест дождя,превращавшего дорогу в месиво.
Дорога, впрочем, малочем отличалась от тайги. Разве что под ногами были не переплетённые корни, аглубокие, разбитые колёсами колеи, полные мутной воды, от которой исходилстойкий запах лошадиного помёта, гнилой древесины и чего-то маслянистого, инеприятного.
Он шёл уже несколькочасов, ориентируясь только на кривые, покосившиеся деревянные указатели. Наодном из них, почти лишённом краски, ещё можно было разобрать: «Катунь-Град» истрелку, больше похожую на знак биологической опасности, чем на дорожныйсимвол.
Изначально, конечно, вголове крутились совсем другие названия. Знакомые хоть отчасти Енисейск,Красноярск или Томск. Сибирь, которую он уже видел.
Его «план», если этослово тут вообще уместно, сводился к простому принципу: вернуться в «знакомые»места, держаться подальше от людей, дорог и любых признаков этой безумнойимперской цивилизации. И возможно, ждать этого крысёныша, чтобы он хоть что-топояснил из своих действий.
Но планы, каквыяснилось, имели в этом мире привычку рассыпаться при первой же встрече ссуровой реальностью.
В виде медведя,склона и глубокой лужи.
Теперь же он простошёл. Потому что остановиться означало замёрзнуть. Потому что впереди, несмотряни на что, маячил хоть какой-то пункт назначения. Пусть и жемчужина Алтая. Какоесобственно расстояние между Енисейском, Красноярском и вот этим Катунь-Градом?Километров триста, пятьсот?
Цифры теряли смысл,когда тебя перебрасывают сквозь реальность магическими этапами, как ненужныйбагаж. Так себе достижение — пересечь пол-Сибири, ни разу не купив билета.
Только вот от этогоне становилось легче идти.
Бродя вдоль опушек,он чётко осознал, что ни черта не смыслит в выживании в этой глуши. В теории —да, читал когда-то.
На практике — он былмокрый до костей, в промокшей насквозь куртке, которая когда-то носила болееутонченное название - казённой шинели - поверх собственных рваных штанов, сноющей болью в плече от неловкого падения и со стойким ощущением, что Вселеннаянад ним просто издевается.
«Отлично, — подумалон, безуспешно пытаясь отжать хоть что-то с мокрого грубого сукна. — Бежал отцивилизации, прибежал к указателю на неё. Логика отменная. Как у паровоза,который едет под откос, но зато строго по расписанию.»
Он, кряхтя, взобралсяна последний пригорок, цепляясь за мокрые корни травы. Дождь наконец-то стих,оставив после себя леденящую сырость в воздухе и ноющую тяжесть в промокшейнасквозь одежде. Он поднял глаза, чтобы сориентироваться, и замер.
А впереди, в широкойдолине, зажатой между двумя синеющими зубчатыми хребтами, лежал город. Непросто поселение, не крупная станица — а огромный, многослойный и дымящийсяорганизм. Организм из тёмного камня, ржавеющего металла и чего-то третьего, чтопропитывало всё это нездоровым, техногенным сиянием. Светились рунические схемына трубах, мерцали огромные витрины, пульсировали какие-то шары на шпилях. Отэтой панорамы веяло не жизнью, а мощью. Упорядоченной, бездушной и чужеродной.
Катунь-Град.
1.1
Сначала взглядвыхватывал высотные доминанты: островерхие шпили церквей. Между ними тянулисьмассивные, в несколько ярусов, эстакады, по которым бесшумно скользилипродолговатые вагоны на воздушной подушке, оставляя за собой дрожащий, цветнойслед. По земле, вдоль широких проспектов, ползли трамваи, но не наэлектричестве — от их крыш тянулись к натянутым над улицами проводам не дуги, акакие-то спиральные медные катушки, между которыми прыгали снопы искр.
Воздух над городомколыхался от жара множества труб: одни, кирпичные, извергали чёрный угольныйдым, другие, стальные и ажурные, выпускали струи переливающегося пара,окрашивая небо в ядовито-лиловые и зеленоватые тона.
«Жемчужина Алтая, —мысленно процитировал он чьи-то наверняка восторженные описания. — Похоже, вэтой реальности главный сибирский приз достался не Красноярску или Томску, авот этому монстру. Интересно, за какие заслуги.»
Он сделал несколькошагов вперёд, к краю обрыва, цепляясь взглядом за детали. Архитектура былатяжёлой, барокко, но искажённой: фасады особняков покрывали не только лепнина,но и медные трубопроводы, рунические реле, мигающие световыми сигналами.
На площадях виднелисьне памятники, а сложные инсталляции: вращающиеся глобусы, опоясанные огненнымикольцами, или макеты гор, с которых стекали настоящие, но светящиеся голубым,ручьи. Всё кричало о мощи, прогрессе и контроле.
Контроле над всем.
Особенно над тем,что, как знал Артём, контролю не поддавалось в принципе.
Именно тогда онзаметил первые странности. Для данной реальности, конечно, всё было оченьотносительно.
Рядом с дорогойпротекал канал, отводящий, видимо, талые воды. Вода в нём текла не плавно, арывками, с едва уловимыми паузами и ускорениями, словно кто-то переключал кадрыв старом, заезженном фильме. Она подёргивалась, вспучивалась в одном месте, илиобразовывала внезапную воронку в другом.
Физика явно отдыхала.
Потом он услышалстранный звук. С окраины, где начинались огороды и заборы, донёсся протяжный,тоскливый вой. Будто все псы округи, как по команде, разом взвыли.
Артём остановился,прислушался. Инстинкт, выработанный встречами с духами, шептал: это не простотак. Это знак.
Воздух был спокоен,но в нём висело необъяснимое напряжение, которое, видимо, чувствовали толькопсы и он сам.
«Так, — подумал онбез особого удивления. — Значит, тут и правда не всё гладко. Хоть я и не одинэто замечаю. Маленькое, но утешение.»
И, наконец, небо. Наддальними трубами, там, где дым смешивался с вечерними облаками, вдруг вспыхнулаи поползла вширь полоса блёкло-зелёного света. Она походила… на сбой в матрице.Точно не природного происхождения.
Она еще раз мигнулаярким, ослепляющим светом и погасла, оставив за собой темное пятно на сетчатке.
Он вздохнул, стряхнувс рукава потрепанной шинели тяжелые капли воды, и зашагал по дороге, ведущей кглавным воротам. Вода хлюпала в промокших сапогах, а грязь, засохшая на штанахпластами, изящно дополняла его прекрасный образ.
Надо было решатьпрактические вопросы. Еда, ночлег, информация.
И, желательно,остаться незамеченным для всех этих имперских органов с их планшетами имаятниками.
Вид у него был, конечно,идеальный для того, чтобы вызвать лишние вопросы у бдительной стражи. Но, висподнем явиться в город, наверное, вызовет еще больше вопросов.
Не успел он сделать идесяти шагов, как воздух перед ним задрожал и выплюнул знакомую форму.
Айторматериализовался не постепенно, а сразу, словно его здесь всегда не хватало. Онсидел на верстовом столбе, приняв облик то ли огромного ворона с излишне умнымиглазами, то ли крылатой кошки из тени и колкой, холодной энергии. Его контурыподрагивали, намекая на нестабильность присутствия в этом месте.
«Смотрю, ты всё-такирешил посетить логово двуногих, — прозвучало у него в голове. Голос был лишёнтембра, но язвительности в нём было с избытком. — Надеюсь, тебе нравятсяискусственный блеск и запах страха, прикрытый духами. Лично я всегдавоздерживался.»
Артём не остановился,лишь мысленно выдохнул. «Ага. Явился. Прямо перед финишной прямой. Для пущегоэффекта, да?»
«Хотел насладитьсязрелищем твоего неизбежного провала, — парировал Айтор. Он возник напридорожном камне, приняв облик тощего ворона с глазами из жидкой тени. — Тыздесь всё испортишь. Уже портишь, просто своим видом. — Дух склонил голову,разглядывая его одежду с преувеличенным отвращением. — Выглядишь ты, кстати,хуже, чем погребальное тряпье после десяти лет в сырой земле. Это твой новый стиль?
«Спасибо за поэзию, —мысленно процедил Артём. — А куда это ты раньше девался, кстати? В лесу, когдая по колено в грязи сидел? Или, может, у тебя график: появиться, когда всё ужемаксимально хреново, чтобы добавить перца?»
Айтор проигнорировалвопрос, как всегда.
«Твой вид — этооткрытая книга для тех, кто умеет читать между строк. А здесь таких можетоказаться больше, чем тебе хотелось бы. Они любят блеск, но боятся тени. А ты —ходячая тень, Артём. И у тебя в карманах пусто.»
«Прозрачный намёк, —Артём шагал, чувствуя, как в воздухе за ним тянется ледяная нить присутствиядуха. — Значит, нужны деньги и менее кричащий вид. Благодарю, капитанОчевидность. А что насчёт всего остального? Например, почему этот город пахнет…притворством?»
«Притворство — это ихновая натура, — Айтор махнул крылом-лапой в сторону сверкающих шпилей. — Онипостроили сцену на древней трещине и разыгрывают пьесу, не зная слов. Непытайся стать суфлёром. Ты не исправишь пьесу, ты обрушишь сцену. И то, чтодремлет под ней, проснётся не от аплодисментов.»
«И что, ты со мнойпойдёшь? — съязвил Артём. — Будешь на ушко шептать, что можно, а что нет? Или,как всегда, сольёшься в самый ответственный момент?»
«В логово двуногих,которые глухи и слепы? — Айтор фыркнул, — Мне там нечего делать. Ты —воплощённый вопрос без ответа. А я — напоминание о том, что некоторые вопросылучше не задавать вслух. Иди. Сделай, что должен. Набей шишек. Но помни отрещине. Она глубже, чем их самые высокие башни.»
Сказав это, Айторлопнул, как мыльный пузырь изо льда. Остался лишь резкий, холодный толчоквоздуха, ударивший Артёму прямо в солнечное сплетение, вышибив дух и заставивна секунду согнуться. И лёгкое головокружение, как после внезапного падения впустоту.
«Отлично, — прошипелон себе под нос, выпрямляясь и делая вид, что просто поправил ворот. —Единственный источник информации в радиусе ста километров, и тот изъясняетсяметафорами, будто на экзамене по литературе.
«Воплощённый вопрос».Спасибо, прояснил.»
Он бросил последнийвзгляд на пустое место на камне. Теперь ему предстояло разгадывать всё самому.Как всегда.
1.2
Ворота Катунь-Градабыли не простой аркой в стене. Они было целым сооружением: две массивные башнииз тёмного, почти чёрного камня, между которыми висело сплошное полотно изкованого железа, украшенное знакомым двуглавым орлом и сложными,геометрическими узорами, напоминавшими электрические схемы.
По бокам стоялистражи в сине-серых шинелях с медными пуговицами и странными, словно быслепыми, стеклянными шлемами с выступающими антеннами. Они не были похожи наобычных солдат — больше на техников, вооружённых не ружьями, а короткимипосохами с шарообразными набалдашниками, в которых мерцал тусклый свет.
Очереди почти небыло. Люди проходили через боковые калитки, прикладывая к медным пластинам настойках какие-то карточки или показывая бумаги. Артём замедлил шаг, оцениваяситуацию. Его вид кричал «бродяга». Вариант проскочить незамеченнымстремительно таял.
Он подошёл ксвободной стойке, где сидел чиновник в форменном сюртуке и водил пальцем подеревянному планшету, похожему на тот, что был у асессора в Енисейске. Тотподнял на него усталые глаза.
— Документы? Вид нажительство или подорожную?
— Потерял, — короткосказал Артём, стараясь говорить с лёгким сибирским акцентом, как те охотники, скоторыми он сталкивался раньше. — На реке сундук утонул. Иду в город назаработки.
Чиновник вздохнул,как человек, который слышит эту историю в пятидесятый раз за день.
— Имя? Откуда?
— Артём. С верховьевКатуни. Из Выдрино. — Он выдернул из памяти название первой попавшейся деревнис карты.
Чиновник что-тонацарапал стилусом на планшете. Знаки слабо вспыхнули синим.
— Цель визита.
— Работа. Чёрная. Чтонайдётся.
— Срок пребывания?
— Пока деньги незаработаю на обратную дорогу.
Чиновник сновавздохнул, достал из ящика небольшую, грубую картонку, провёл по ней каким-топрибором, оставив слабый светящийся след, и протянул Артёму.
— Временный пропускна семь дней. Без права на жильё в муниципальных ночлежках. Теряешь — штраф.Просрочиваешь — задержание. Нарушаешь порядок — отправим на прииски. Следующий.
Артём взял тёплую,слегка вибрирующую картонку, кивнул и прошёл в калитку. Его не обыскали, неводили над ним маятником. Видимо, для потрёпанных рабочих с гор поток был слишкомвелик, чтобы возиться с каждым.
«Ну вот, — подумалон, оглядываясь на захлопнувшуюся за ним калитку. — Легализовался. Какнелегальный мигрант. Ох, заживу...»
Катунь-Град внутриоказался точно таким же контрастным, каким казался снаружи. Главный проспект —широкий, вымощенный гладким, серым камнем — действительно сверкал витринами,медными украшениями, яркими вывесками магазинов «Маготехникум», «Эфирныеткани», «Аптека алхимика». По нему важно проезжали экипажи без лошадей, а нанебольших паровых тележках, пыхтящих белым паром.
Трамваи на катушкахгудели, оставляя в воздухе запах раскалённого металла.
Люди в добротной,часто вычурной одежде деловито сновали туда-сюда.
Но стоило свернуть впереулок, как картина менялась.
Мостовая становиласьнеровной, дома — поскрипывающими деревянными двухэтажками, а запахи — смесьюпомоек, дешёвого табака и той же маготех-гари, но застоявшейся. Здесь пахло непрогрессом, а его отходами.
И повсюду — признакитого напряжения, которое он почувствовал ещё на подходах.
Он остановился унебольшого фонтанчика на одной из площадей. Струя била не вертикально вверх, апод углом, изгибалась, словно её давил невидимый ветер, и падала обратно в чашунеравномерными порциями.
Проходя мимо рядарунических фонарей, он увидел, как один из них вдруг резко поменял цвет стёплого жёлтого на болезненно-зелёный, помигал несколько раз и с трудомвернулся к норме.
Искры посыпались натротуар. Прохожие просто обошли это место стороной, не выражая удивления.
На одной из оживлённыхулиц трамвай, проезжая мимо, вдруг издал пронзительный визг, будто по рельсампровели гигантским ножом. Люди вздрогнули, некоторые даже присели. Водительвысунулся из кабины, что-то покрутил на панели, и визг прекратился. Черезминуту всё шло как обычно.
Самый показательныйслучай произошёл у лотка с горячими лепёшками.
Маленькая девочка,держась за руку матери, вдруг ткнула пальцем в сторону горного хребта, чётковидного между крышами, и звонко сказала:
— Мама, смотри, духпроснулся! Он смотрит!
Женщина резко, почтигрубо одёрнула её руку, шикнула:
— Не выдумывай! Этооблако! — и быстрее потащила прочь. Но на её лице был не просто испуг, азнакомый Артёму страх — страх сказать лишнее, страх признать очевидное.
Он шёл, впитывая это,и его собственное внутреннее напряжение росло. Город был как огромный паровойкотёл, в котором давление уже зашкаливало, но все делали вид, что стрелка наманометре показывает норму. И его появление, судя по словам Айтора, могло статьтой последней песчинкой.
«Делов-то, — подумалон, ощущая, как усталость наваливается тяжёлой, мокрой тряпкой. — Сначала духвещает про трещины в самой реальности, какие-то древние сущности и фасады изиллюзий. Теперь — город, который сверкает, как новогодняя ёлка, у которойглючит гирлянда.»
Он шёл по улице, ислова Айтора вертелись в голове назойливым, бестолковым шумом.
1.3
«Что за бред?Конкретики — ноль. Только намёки, от которых голова пухнет… Как будто малотого, что я мокрый, голодный и без копейки, — раздражённо размышлял он, — тактеперь ещё надо следить, куда наступаю, как сапёр на минном поле. Спасибо,Айтор. Очень помог. Добавил загадок в мою и без того простую и понятную жизнь.»
Он не знал, что здесьза «трещины» и что вообще не так с этим местом. Знал только то, что Айтор сюдане стал соваться. Но он не больно большой фанат людей, так что…
Всё это было похожена мистическую трескотню, которой его пытались пичкать с самого начала этого кошмара.
Но игнорироватьстранности вокруг — фонтан, свет, вой собак — тоже не получалось. Город былнездоров. Это было очевидно даже без шаманских откровений.
«Ладно, — мысленновздохнул он, останавливаясь на перекрёстке. — Приоритеты. Шапка, еда, ночлег. Апро трещины в мироздании… как-нибудь потом. Если, конечно, эта самая реальностьне развалится у меня под ногами раньше, чем я найду хоть какую-то ночлежку.»
Он тряхнул головой,словно стряхивая назойливые мысли, и зашагал дальше, стараясь не наступать натрещины в брусчатке. Хотя бы на те, что были видны глазу.
Его животпредательски заурчал, издав низкий, требовательный звук, больше подходившиймедведю, чем человеку. Голод перестал быть абстрактным понятием и сталконкретной, скручивающей судорогой под рёбрами. Смотреть на сверкающие витриныс выпечкой, мимо которых он уже час брел кругами, стало формой мазохизма.
Теории кончились.Пора было переходить к практике.
Он свернул сотносительно благоустроенной улицы в переулок, где запах смолы, рыбы и угольнойпыли перебивал даже все городские ароматы.
Это был район портаили крупных складов — место, где всегда нужны руки. На деревянных, пропитанныхвлагой мостках толпились мужчины в грубой, пропотевшей одежде, курилисамокрутки и молча смотрели на причал.
Артём, не привлекаявнимания, пристроился в хвост одной из таких групп. Никаких слов. Толькоожидание.
Через несколько минутиз двери конторы вышел приказчик в заляпанном кожаном фартуке. Он окинул толпубеглым, оценивающим взглядом.
— На разгрузку баржи!Двадцать человек! Плата — пятак в час! Кто силён и не боится работы — шагвперёд!
Артём шагнул вперёд,не раздумывая. Приказчик скользнул по нему взглядом, задержался на его худых,но крепких плечах.
— Новенький?Справишься? Мешки по пять пудов.
— Справлюсь, —коротко бросил Артём, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.
Больше вопросов небыло. Его кивком отправили к другим.
Работа оказаласьадской. Баржа, пришвартованная у причала, была забита мешками с какой-тозерноподобной субстанцией, пахнущей не мукой, а чем-то химически сладким. Мешкидействительно были чудовищно тяжёлыми. Нужно было вытаскивать их из трюма пошатким сходням и тащить в складское помещение.
Через полчаса спинагорела, ладони стёрлись в кровь о грубую рогожу, а в лёгких стоял колючийсладковатый запах. Но он молча таскал, вгрызаясь в работу, вытесняя ею и мысли,и тревогу. Физическая усталость была проще, понятнее.
«Зато, — думал он,сгибаясь под очередным мешком, — никто не попросил сжечь склад силой мысли. Ужеуспех. И не вьются над головой. Просто рай трудовой.»
Через четыре часаприказчик собрал всех, отсчитал каждому по двадцать медных пятаков — тяжёлых,потёртых, с профилем какого-то императора и тем же орлом. Артём сжал монеты вкулаке.
— На сегодня всё.Завтра в шесть утра та же баржа, кто хочет — приходите.
Артём не ответил. Онпошёл прочь, чувствуя, как каждая мышца ноет. Но в кармане звенели деньги.Первые за долгое время.
Следующая остановка —лавка подержанной одежды, затерявшаяся в грязном переулке, куда не доходил гулглавных проспектов.
Пахло здесьнафталином и стойким запахом человеческого пота, въевшимся в дерево прилавка игруды тряпья.
За этим прилавком,похожая на сморщенную, засохшую ягоду, сидела пожилая женщина. Её глаза, острыеи беспристрастные, как у старого ворона, скользнули по фигуре Артёма,задержавшись коленях, порванном подоле и общем виде человека, которого толькочто вытащили из-под оползня.
В её взгляде не былони жалости, ни отвращения — лишь холодная оценка товара, который вряд лиудастся сбыть.
— Покупать или ходимимо, — каркнула она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — У меня здесьмузей не для глазения.
— Покупать, — отрезалАртём, кивнув на груду тёмного холста на ближайшей полке. — Что-нибудь изэтого. Самое простое.
Бабуля фыркнула, нодвинулась, ловко перебирая руками вязаные варежки без пальцев.
— Самое простое — онои есть самое простое, — пробормотала она, вытаскивая и швыряя на прилавокбесформенную рубаху цвета грязного снега и такие же штаны. — Холст грубый, ноцелый. Дыры залатаны, но не художественно. Стирались последний раз, когдапокойный Пётр Ильич ещё на службе ходил. Два предмета — шесть пятаков.
Артём молча отсчиталшесть тёплых монет. Он не стал разглядывать вещи пристально. Главное былосменить лохмотья, кричащие о его странствии, на что-то городское и немаркое.
— Куртка найдётся? —спросил он, забирая покупку.
— Найдётся. Плащ вкомплекте, — женщина полезла в другую кучу и вытянула нечто, напоминающееукороченный ватный халат когда-то тёмно-синего цвета. Но плащ с капюшономвыглядел неплохо. — Вот. Не модно, зато тепло. И дёшево. Четыре.
Артём доплатил. Онуже поворачивался уходить, когда её голос остановил его.
— Эй, оборванец.
Он обернулся. Онасмотрела на него всё тем же невидящим, оценивающим взглядом.
— Там, в углу, заширмой, чан с водой стоит и тряпка. Три пятака — можешь смыть с себя видпогибели, пока не распугал весь честной народ. Одежду новую, — она кивнула насвёрток в его руках, — не испачкаешь.
Это было сугубокоммерческое предложение. Но Артём кивнул и отсчитал ещё три монеты. Чистота,даже за деньги, сейчас была не просто роскошью, а частью маскировки.
1.4
Следующая задача — еда.Он нашёл небольшую харчевню с вывеской «Дуня. Сытные обеды».
Внутри было накурено,шумно и дёшево. За пятак он получил миску густого, пересоленного щей с кускомчёрного хлеба и кружку мутного кваса. Ел медленно, механически, слушая обрывки разговоров.Говорили о ценах, о работе, о предстоящем «большом празднике».
Недолго думая, он спросилу отощавшей, вечно уставшей служанки, разносившей миски:
— Девушка, а что запраздник готовят?
Та взглянула на негокак на ненормального.
— Да ты что, с горыупал? Иггра же! Великая Иггра! Через три дня открытие. Весь город только обэтом и говорит.
— А… а Иггра-то эта,она что, прямо тут, в Катунь-Граде, и будет? — Он кивнул в сторону улицы, гдевисел яркий плакат. — Я вот с баржи, только в город зашел. Шумят про нее накаждом углу.
Она покачала головой,глядя на него с плохо скрытым презрением к деревенщине.
— А где ж ещё, милок?Это ж Катунь-Град! Жемчужина Алтая и есть самый что ни на есть центр Иггры!Глаза-то разуй! — она ткнула пальцем куда-то вверх, будто сам воздух должен былподтвердить её слова.
— Ага, — пробормоталАртём, отхлёбывая мутный квас. — Жемчужина.
Он сказал это большедля себя, но женщина нахмурилась, словно услышала что-то крамольное, ипоспешила отвернуться, принимаясь вытирать уже сияющий чистотой прилавок.
После Завесы иразговоров с… — да, странно звучало, но… — Распутиным он в общих чертахпонимал: Империя подменяет суть, превращая древний, смертельный диалог с духамив управляемое шоу. Но в его голове это были тайные ритуалы в подземельях,мрачные церемонии для избранных. Не... это.
Выйдя из харчевни,Артём попал прямо в предпраздничную вакханалию. На главных улицах вовсю шлаподготовка к «великому событию».
Развешаны были непросто плакаты, а целые панно:
«Слава Трону иИмперии!», «Великая Иггра — Путь сильных духом!», «Да здравствует Император — покровительИггры!».
Изображения быликрасочными, героическими: мускулистые юноши в блестящих доспехах сражались сдраконами из папье-маше, девушки в струящихся одеждах призывали «силы света», ана заднем плане всегда сиял золотом двуглавый орёл.
Уличные зазывалыорали до хрипоты:
«Билеты на первыйдень! Только сегодня скидка! Увидите, как маги арены укрощают стихии!»
«Амулеты на удачу вИггре! Освящены в Кафедральном соборе! Защитят от любого зла!»
«Детские маски «ДухаВоды» и «Духа Огня»! Почувствуйте себя героем!»
Дети в этих маскахбегали по улицам, дразня друг друга импровизированными «заклинаниями».
Торговцы на каждомуглу продавали дешёвую мишуру: блестящие ленты, бутафорские медальоны изокрашенного стекла, флажки с имперской символикой. Всё было ярко, громко,искусственно.
Воздух вибрировал от какофонииговорливой толпы, музыки духовых оркестров, стоявших на импровизированныхплощадках, и постоянного гула маготехники, работающей на повышенных оборотах.
«Церковь, маготех,власть… — мысленно перечислял Артём, чувствуя, как нарастает недоумение. — Весьэтот альянс лжи. Они выстроили арену. Даже больше — целую религию подделки. Изаставляют в неё верить.»
Он в общих чертах ираньше знал, что это фальшивка. Но он не представлял, что ложь может бытьнастолько огромной, настолько всепоглощающей, что целый город будет хавать её,и радоваться, как настоящему празднику.
Ну а вишенкой наторте было то, что он, носитель «отвергнутой истины», сейчас смотрел на всё это,затерянный в толпе зевак, меньше, чем с двумя десятками пятаков в кармане и с фигойвместо работающей силы.
Артём шёл через этотшум, как через густой, липкий туман. Его взгляд скользил по бутафорским«рунам», нарисованным на щитах, по механическим «духам» — макетам на телегах,которые должны были, видимо, изображать элементалей.
Они были сделаны изжести, проволоки и цветных стёкол, изнутри подсвечивались газовыми горелками.Безжизненные, пустые.
«Цирк».
Он видел, как поулице прошла процессия церковных служителей в белых с золотом ризах. Неслииконы и хоругви, но иконы были не только с ликами святых, но и с орлами исложными схематическими диаграммами. Они пели что-то торжественное, а глашатайвыкрикивал:
«Благословение Церквина Великую Иггру! Духи небесные благоволят к Империи!»
Люди крестились,кланялись, некоторые бросали в специальные ларцы монеты «на освещение арены».
«Духи бы посмеялись,— думал Артём, наблюдая за этим. — Если бы не плевались от такой наглойподделки. Начинаю понимать нежелание Айтора.»
Он свернул в тихийпереулок, чтобы уйти от давящего веселья. Здесь было темно, только одинокийрунический фонарь мигал, как аритмичное сердце. Он прислонился к холоднойкирпичной стене, закрыл глаза. В ушах ещё стоял гул толпы. Но сквозь этопробивалось другое. Едва уловимое.
Будто лёгкая дрожь вземле под ногами. Будто далёкий, басовитый стон, идущий не сверху, а из-подземли, из самого фундамента города.
И ветер, спускаясь сгор, принёс не свежесть, а тяжёлый, сырой запах глины, влажного камня и чего-тодревнего.
Артём открыл глаза.Мостовая под его ногами была неровной. Одна из плит чуть заметно приподнялась,образуя крошечную ступеньку. Он не видел, как это произошло. Простоконстатировал факт.
Город дышал. Неровно,с хрипом. И это дыхание становилось чуть чаще, чуть глубже.
Он выпрямился,надвинул капюшон на глаза и зашагал прочь от главных улиц, в сторону рабочихкварталов, где надеялся найти хоть какое-то подобие ночлега за оставшиесяпятаки.
Часть 2. Духи Алтая встречаютчужака
Мысль пришла ровно впять утра, вместе с ударом церковного колокола где-то в центре города и струёйледяной воды, сорвавшейся с прохудившейся крыши прямо ему на затылок.
Артём дёрнулся, шепотомвыругался и уткнулся лицом в жёсткую, пропахшую кислым, даже не его, потомподушку.
«Вот оно, доброе утропо-катуньградски. Колокол — для души, вода — для бодрости тела. Комплексныйподход. Спа-курорт не иначе.»
Он пролежал ещё минутдесять, прислушиваясь к ритму ночлежки. Храп вперемешку с кашлем, скрип нар, застеной кто-то монотонно и злобно матерился, сливая ночной горшок. Воздух былспёртым от дыхания двадцати человек и угара буржуйки, которая за ночьпрогорела, оставив после себя запах гари и холодную сырость.
Вставать не хотелось.Но лежать, уставившись в потолок с отваливающейся штукатуркой, и думать о том,что происходит за стенами этой конуры, было ещё хуже.
В голове, как заевшаяпластинка, крутились одни и те же мысли. Об Иггре. Об Айторе и духах.
Настоящая Иггра былане просто редким событием. Она была явлением другого порядка. Не мероприятие, аиспытание. То, что духи устраивали не по расписанию, а по своему выбору. Длятех, кого они считали… кем? Шаманами? Проводниками? Не для забавы толпы. И ужточно не для продажи билетов и сладкой ваты.
Артём ломал голову,пытаясь вспомнить обрывки тех скрипучих, загадочных пояснений. Айтор как-тообмолвился, что последняя настоящая Иггра, которую помнят даже духи, быладавно. Очень давно. До того, как «двуногие начали строить свои железные гнёздана трещинах мира». А потом, сквозь зубы, добавил что-то про «вырождение», прото, что «кровь, которая умела слушать, забыла свой язык».
Выходило, что таИггра, которую прошёл он сам, была… чем? Первой за долгие десятилетия? Век? Возвращениемдревнего ритуала? Попыткой духов найти того, кто ещё был способен эту самую связьвспомнить?
Он не мог быть в этомуверен. Айтор никогда не говорил прямо. Он бросал намёки, как камни в тёмнуюводу, и наблюдал, пойдёт ли круговая рябь. Может, Артём всё неправильно понял.Может, «раз в поколение» — это его собственная, человеческая попытка втиснутьнепостижимое в рамки логики?
Для духов время теклоиначе. А для шаманов, настоящих, тех, что умели не командовать, адоговариваться… для них, наверное, Иггра и была тем самым языком, на которомговорили с миром.
Не зрелищем, точно.Диалогом. И часто смертельным.
И вот теперь этотгород, эта Империя, у которой с духами был разорванный договор и испорченныйтелефон, устраивала своё шоу. Называла его тем же словом. Это было как надетьритуальную маску на обезьяну и кричать, что теперь он понимает язык предков.
Бессмыслица. Опасная,наглая бессмыслица.
«Значит, либо онисовсем с катушек съехали, либо за этим стоит что-то, чего я не вижу, — думалАртём, ворочаясь на жёстких нарах. — Попытка что-то симулировать. Или дажевызвать. С помощью кривых зеркал, рун-подделок и молитв, которые больше похожина приказы.»
Ощущение тревоги вгороде росло не просто так. Оно росло, потому что кто-то играл с огнём, не зная,что это не просто огонь, а живые, обиженные существа, которые на многоеспособны.
Итак, тратятсяколоссальные ресурсы.
Зачем?
2.1
Логика подсказываланесколько вариантов.
Первый — пропаганда.Показать народу мощь Империи, её контроль над «духовными силами».
Второй — отвлечение.От чего? От той самой фоновой тревоги, от глючащих фонарей и воющих собак.Создать шум, чтобы не слышать, как трещит фундамент.
Третий вариант былсамым неприятным: а что, если они не просто играют? Что если они пытаются что-тосделать? Воспроизвести обряд? Вызвать силу? С какими целями — было непонятно.
Но Айтор, упырь, сюдане суётся. Духи сторонятся города. А церковные патрули с их слепыми шлемамивыглядели не столько стражами порядка, сколько дезинфекторами, готовыми выжечьлюбое проявление неучтённой мистики.
«Значит, внутригородской черты — зона повышенного риска. Для всех: для духов, для шаманов, длятаких вот полуфабрикатов вроде меня. А я тут как раз и торчу… С другой стороны,Айтор не отговаривал его тогда у дороги…»
Он с трудом поднялсяс нар, почувствовав, как ноют все мышцы после вчерашней разгрузки баржи.Одежда, купленная у той бабули, хоть и была чище прежних лохмотьев, но сиделамешком и чесалась.
«Из чего они этошьют-то? Мы же не в грёбанном средневековье… И весь этот маг-тех прогресс –коту насмарку» …
На улице Тавдинская,где ютилась ночлежка, уже начиналось утреннее движение. Мимо, грохоча колёсамипо брусчатке, прополз трамвай на катушках, высекая из контактной сети снопискр, который на миг осветил грязные стены и сонные лица. Свернув на широкий проспект,Артём направился к тому же причалу. Надежда была только на случайныеподработки.
У причала сегодня очередейне было. Две баржи стояли у дальних пирсов, но вокруг них уже копошились люди,знакомые лица вчерашних грузчиков. Приказчик в кожаном фартуке, тот самый, чтонанимал вчера, стоял поодаль и что-то сверял по планшету. Когда Артёмприблизился, тот лишь бросил на него беглый взгляд и мотнул головой в сторонууже занятой артели.
— Мест нет. Всёукомплектовано.
Делать нечего.
Тогда он развернулсяи пошёл вдоль заборов, вглядываясь в обшарпанные стены. Объявления тут былисвоеобразным зеркалом района: «Продам дрова, сухие», «Сниму угол, без детей ивопросов», «Починю маготех-плиты, недорого». И вот, на столбе, он увидел прибитыйржавым гвоздём листок, выведенный неровным, угловатым почерком:
«Требуются рукина вынос хлама и чистку территории у старых ремонтных мастерских за Чемальскойзаставой. Работа за городской чертой. Оплата по факту, наличными. СпрашиватьФому.»
Адрес был указанприблизительно: «За Чемальской заставой, по дороге на Куюс, бывшие мастерскиеГорынина».
«За чертой, —мысленно повторил Артём. — Уже лучше. Меньше глаз.»
Он свернул снабережной и пошёл на юг, к городской окраине.
Чемальская заставаоказалась невзрачной кирпичной аркой. Под ней, прислонившись к стене, стоялидвое стражников в потёртых шинелях. Они не столько несли службу, сколькокоротали время, попивая что-то тёплое из жестяных кружек и оживлённо споря.
— …да я тебе говорю,в этом году «Огненный круг» пройти никто не сможет! — горячился младший, тощий,с юношеским пушком на щеках. — Говорят, сам архимаг-техник Рудов настраивал!Духа плазмы в реактор загнали, он теперь до трёх тысяч градусовраскочегаривается!
— Духа плазмы… —старший, бородатый и обвисший, флегматично хмыкнул. — У тебя, Ванюша, от ихнейрекламы уже мозг плавится. Никакого там духа нет. Руны, пар, да отражатели.Цирк для толпы. Я в прошлом году за кулисами дежурил — там бабы с Алеутскихостровов в бутафорских рогах пляшут, а «гром небесный» — это мужик в подвале помедному листу чугунной болванкой лупит.
— Да ты ничего непонимаешь! — задохнулся от возмущения молодой.
Их спор прервалАртём, остановившись в двух шагах.
— Дорогу на Куюс неподскажете? Мастерские Горынина ищу.
Стражи обернулись.Старший лениво окинул его взглядом с ног до головы, задержавшись на простой,грубой одежде.
— Мастерские? —переспросил он, почесав бороду. — Там же давно одни развалины. Неужто работунашли?
— По объявлению. Хламвыносить.
— Ну, работа естьработа, — безразлично протянул стражник. — Видишь гравийку, что в горку идёт?Это Чемальский тракт. По нему топаешь. Километров через три будет развилка — тамстолб покосившийся, с него уже полгода табличка свисает. Направо — на Куюс,тебе туда. Ещё с километр — и будут твои мастерские. У самой воды, непромахнёшься: развалюхи да ржавого железа куча.
— Понято. Спасибо.
— Да не за что, —буркнул старший, уже возвращаясь к прерванному спору. — Так вот, Ваня, протвоего «духа плазмы»…
Артём шагнул за арку,и городской гул остался позади, сменившись тишиной, в которой лишь ветершелестел прошлогодней травой. И замер.
Грунтовая дорогарасходилась на три направления. Одна шла вдоль реки, вторая уходила в лес,третья — та самая «гравийка в горку» — вилась между покосившихся сараев.
Он остановился. Внезапныйпорыв ветра потрепал его капюшон. Артём немного поёжился. Было, прямо сказать,не жарко.
Закутавшись поплотнеев плащ, он выбрал гравийку и зашагал вверх.
Пошли смешанные леса,склоны, поросшие сосной и кедром. Он миновал несколько покосившихся изб.
Он шёл ещё околочаса, и ландшафт менялся. Дорога петляла, местами к ней подступали отвесныескалы. Где-то в стороне должен был быть водопад Че-чкыш и древние рисунки накамнях, но он их не искал.
Наконец, он свернул сосновной гравийки на едва заметную полевую дорогу, обогнул заросший бурьяномхолм — и увидел их.
Несколько длинных,низких бараков из почерневшего от времени дерева. Ржавые скелеты станков. Грудыметаллолома. Вокруг было тихо.
«Бинго. МастерскиеГорынина. Жемчужина индустриального наследия. Атмосферно, как в Чернобыле».
2.2
Артём сделал вздох.Он не заблудился. Теперь нужно было найти Фому и начать работать. Город с егофальшивой Иггрой остался позади. Здесь, на этой границе, его ждали другиевстречи — тихие, осторожные и куда более честные.
Место явно давно неиспользовалось по назначению. Но следы недавнего присутствия были: свежие следыколёс на грунте, развороченная земля у одного из сараев.
У открытых воротстоял мужчина лет пятидесяти, в замасленной телогрейке и стёганых штанах. Онкурил самокрутку, равнодушно наблюдая, как Артём приближается. Вонь от табакабросилась в ноздри, но он не стал реагировать, только мысленно скривился.
— Фома? — спросилАртём.
— Я. Ты пообъявлению?
— Да. Что делать?
— Видишь — хлам. Всё,что не железо и не годные доски — в ту кучу. — Фома махнул рукой в сторонубольшого кострища, где тлели остатки предыдущих уборок. — Потом подожжём.Железо — сортируй по углам. Доски, что целее — складывай под навес. Плачутридцать пятаков за день. Обеда своего нет — дам похлёбки.
Условия былиспартанские, но честные. Артём кивнул.
— Ладно.
— Инструмент там, всарае. Ломы, носилки. Работай, не зевай.
Работа оказаласьтяжёлой, монотонной и грязной. Носить прогнившие брёвна, ржавые вёдра, битыйкирпич, горы какого-то тряпья и непонятного мусора. Но была в ней и своямедитативная простота. Не надо ни о чём думать. Только тащи, кидай, возвращайсяза новой ношей.
Он работал уже паручасов, раскидывая ломом завал из сгнивших ящиков рядом с одним изполуразрушенных бараков. Рядом, в низине, бежал небольшой ручей, пробивавшийсяиз-под груды битого камня. Вода была мутной, с маслянистой плёнкой.
Артём выпрямился,чтобы перевести дух, и потёр поясницу. Было тихо. Только шум ручья, далёкий гулгорода и крики каких-то птиц в лесу. Фома копался у грузовика на другом концетерритории.
Именно в эту тишину иупала первая капля. Прямо на тыльную сторону его левой руки, возле костяшек.Холодная, тяжёлая. Артём машинально стряхнул её. Посмотрел на небо —безоблачное, бледно-голубое. Ни с крыш, ни с деревьев капать не могло.
Он уже хотел вернутьсяк работе, как уловил движение краем глаза. На том же месте, куда упала капля,появилась другая. Но она не скатилась. Она как будто прилипла к коже,задержалась, превратившись в крошечную, дрожащую линзу. В ней на мгновениеотразился кусочек неба, но не того, что было над головой, а более тёмного,вечернего.
Артём замер, нешевелясь. Капля медленно поползла по его коже, оставляя за собой влажный след.Не вниз, под действием гравитации, а в сторону, к большому пальцу. За ней — ещёодна. И ещё. Они стекали с совершенно сухой поверхности старой доски, которуюон только что отодвинул. Против всякой логики.
Капли двигалисьпоодиночке, но словно по невидимым рельсам. Одна остановилась у сгиба большогопальца, другая — ниже, третья прицепилась к ногтю. И замерли. Не испаряясь.Просто лежали, как три холодные, прозрачные бусины.
Он медленно, чтобы неспугнуть, поднял руку ближе к лицу. В каждой капле, если приглядеться, копилоськрошечное движение, будто внутри них бурлила своя, микроскопическая жизнь. Апотом они вдруг, синхронно, дрогнули и… исчезли. Просто перестали быть.
Артём опустил руку.Он ждал чего угодно — всплеска, голоса, видения. Но было только это: тихий,почти стыдливый контакт. Как робкое касание того, кто боится быть замеченным.
«Вот и здравствуйте,— подумал он, беззвучно следя за тем, как последнее прохладное пятнышко на кожерастворяется. — Первый раз вижу духа, который ведёт себя, не побоюсь этогослова, робко.»
Он огляделся. Ручейжурчал по-прежнему. Никаких аномалий. Но воздух вокруг, особенно у воды, сталкак будто плотнее, настороженнее.
Артём взял лом иснова принялся за работу, но теперь его внимание было расщеплено. Часть егоследила за действиями, другая — за пространством вокруг.
Больше капель непоявлялось.
Рабочий деньзакончился уже затемно. Фома, не задавая лишних вопросов, отсчитал тридцатьмедных пятаков и даже налил ему из термоса мутной, горячей похлёбки с кускомхлеба.
— Завтра придёшь? —спросил он, закуривая новую самокрутку.
— Приду, — кивнулАртём. Место было безлюдное, оплата — наличными, без лишних глаз. Идеальныйвариант, чтобы пересидеть предпраздничную истерию в городе.
2.3
Обратно в ночлежку оншёл уже по темноте. Город продолжал наряжаться к Иггре: гирлянды из руническихлампочек, растянутые между домами, мигали разными цветами. То тут, то тамвыкрикивались рекламные лозуни:
«Иггра — сила духа!»,«Империя гордится своими героями!».
Всё это казалосьбутафорским, картонным. Особенно после той тихой встречи у ручья.
Ночлежка к ночивыродилась в дантовский крут. Воздух, густой от перегара, пота и немытыхпортянок, висел тяжелой тряпкой. Артём, отвоевав у печки-буржуйки пятоксантиметров пространства, протянул к её ржавому боку закоченевшие руки.
Печь была древней,самодельной, собранной из ворованного котла и обрезков труб. Она не пела ровныммаготех-гулом — она хрипела, выплёвывая сквозь непроваренные швы едкие струйкидыма. Но жар от неё был единственной осязаемой правдой в этом месте.
Тепло било в ладониволной. Артём прикрыл глаза, отсекая гвалт, грязный смех, храп. И в этуискусственную тишину вполз другой звук.
Треск поленьевизменился.
Из хаотичногопотрескивания он сложился в чёткий, навязчивый ритм — как будто по железуотбивали дробь сухими костями. Жар, лившийся из открытой дверцы, внезапносфокусировался. Артём вздрогнул и открыл глаза.
Пламя внутри горелобелым, почти беззвучным светом. Оно не плясало — оно напряглось, застыло внеестественной, вывернутой позе. Искры, обычно мимолётные и беспорядочные, негасли. Они зависали в дымном воздухе, слипались в дрожащие комки света.
Эти комки жили своейстранной жизнью. Один, побольше, на мгновение сплющился, вытянулся в правильныйкруг с призрачными ярусами вокруг — точная схема арены. И рассыпался. Другойвытянулся в жуть: ходульная фигура с гладким, безликим овалом вместо головы,которая тут же рухнула, рассыпавшись на сотню алчных, жёлтых зрачков. Третийкомок выбросил луч холодного, немого сияния, осветив в дыму десятки другихмелких точек — безликую, внимающую толпу.
И сквозь этот треск имерцание Артём уловил одно чёткое ощущение. Чувство усталости. Истощения. Как ураба, которого заставляют раз за разом выполнять бессмысленное действие.
И страх. Глухой,примитивный страх, который заставлял пламя вздрагивать и сжиматься каждый раз,когда за стеной раздавался особенно громкий голос или скрип открывающейсядвери.
Никто вокруг ничегоне заметил. Люди продолжали болтать и греться. Стояли прямо около печи и ничегоне видели…
Дух. Дух этого огня.Не Великий Дух Огня, а маленький, привязанный к этой ржавой бочке, выжатый допредела, чтобы греть эту ночлежку. И он пытался что-то сказать. Предупредить.
Искры погасли. Цветпламени вернулся к обычному. Жар снова стал рассеянным. Печка просто грела, каки должна была.
Артём медленно отнялруки. Ладони были горячими.
«Ну прекрасно, —констатировал он внутренне, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющийотношения к температуре в помещении. — Теперь и печка пытается намекнуть.Показывает кадры будущего блокбастера «Идиотская Иггра». В главной роли —город-помойка и его несчастные обитатели. Без слов, зато с эффектом 8D — запахгари и страх в комплекте. Ещё бы чайник заговорил — совсем замечательно былобы.»
Он отошёл от печки,оставив место другим желающим.
Страх малыша огня былреален. Дух боялся. Боялся людей за стеной. Боялся чего-то большего, чтопроисходило в городе.
Артём лёг на своюнару, но сон не шёл. Он лежал, слушая храп и вглядываясь в потолочную трещину,которая при тусклом свете уличного фонаря напоминала карту — извилистую,бессмысленную, ведущую в никуда.
2.4
На следующее утроАртём снова ворочал хлам на задворках мастерских. Фома поручил новую задачу —расчистить площадку у самого дальнего барака, заваленную битым кирпичом ищебнем. Место было глухое: с одной стороны лес стеной, с другой — обрыв и видна долину Катуни.
Он работал,механически швыряя лопатой осколки кирпича. Солнце припекало, в нос щипалаизвестковая пыль. В голове стучала одна мысль:
«Ещё один день, ещётридцать пятаков. Героическая эпопея.»
И вот, когда онвыпрямился, чтобы дать отдых спине, сзади раздался чёткий, сухой звук.
Щёлк.
Артём обернулся.Прямо за ним, на утоптанной земле, лежал мелкий камешек. Серый, ничем не примечательный.Только лежал он не как попало, а аккуратно, будто его туда положили.
«Галлюцинации отпыли, — тут же отмахнулся он. — Или птица сбросила…»
Он хотел ужевернуться к работе, как услышал второйщёлк. И третий. Словнокто-то невидимый играл в кости.
На земле теперьлежало с полдюжины таких же камешков. И они были выложены в почти идеальныйполукруг, обращённый прямо к нему.
«Очень мило.Приветственный комитет. Из булыжников.»
Артём присел накорточки, разглядывая эту геометрическую абсурдность. Медленно, спреувеличенной осторожностью, протянул руку, чтобы отшвырнуть самый ближнийкамень.
Его палец коснулсяшершавой поверхности.
И камень дёрнулся.
Не упал. Непокатился. Именно дёрнулся, как мышца под кожей.
Артём отпрянул такрезко, что едва не потерял равновесие.
Тот камень, которогоон коснулся, начал медленно, со скрежетом, поворачиваться на месте, будтоввинчиваясь в землю. Рядом с ним пошевелился второй. Потом третий.
Они двигались к нему.Все. Медленно, но целенаправленно. Как будто… рассматривая. Один дополз почтидо самого носка его сапога и остановился, слегка покачиваясь. Если бы у камнябыла голова, он бы её наклонил.
Артём не дышал. Он смотрелна эту сцену, чувствуя, как внутри него борются страх и что-то похожее нажалость. Это не были духи земли в их мощи. Это были крохи, осколки, самыемелкие и, вероятно, самые слабые из них. И они, рискуя, вылезали наповерхность, чтобы… что? Увидеть того, кто пришёл не из города? Кто не пахнетжелезом, маготехникой и страхом?
В воздухе повислонемое, каменное вопрошание.
Артём несколькосекунд просто смотрел на это. Потом тихо, на выдохе, выдавил:
— Ребята… У меняобеденный перерыв через три часа. И я не уверен, что в моём контракте естьпункт «общение с минералами».
Камень у его сапогадрогнул ещё раз. Кажется, это был каменный эквивалент вздоха.
«Великолепно. Теперьи литосфера решила со мной поболтать. Только вот переводчика с«древне-булыжного» у меня с собой не оказалось.»
Он медленно, оченьмедленно опустил руку ладонью вверх рядом с тем камешком, что был ближе всего.Камень замер, потом, с трудом преодолевая собственную инертность, заполз на еголадонь. Он был холодным, шершавым и невероятно тяжёлым для своего размера. Наего поверхности Артём ощутил лёгкую, едва уловимую вибрацию — словно крошечноесердцебиение.
«Я тоже не особенноздесь в теме, если честно, — мысленно прошептал он, глядя на камень на своейладони. — Я тут случайный прохожий. С билетом в один конец.»
Камень, казалось,прислушался. Его вибрация на секунду изменила ритм, стала чуть чаще. Потом онтак же медленно сполз с ладони на землю и, вместе с остальными, замер, переставшевелиться. Просто камни. Ничего больше.
Артём медленноподнялся. Спина ныла, в горле пересохло.
— Ладно, —пробормотал он, глядя на каменный полукруг. — Понял. Принял к сведению. Можете…продолжать лежать. Или ползать. Как вам удобнее.
Он взял лопату и,стараясь не поворачиваться к ним спиной, отступил к куче щебня подальше.Работать стало как-то неуютно. Каждую секунду он ожидал, что следующий кирпич,который он поднимет, вдруг вильнёт у него в руке хвостом.
«Отличное начало дня.Пообщался с грунтом. Обсудили планы на сезон. Теперь, наверное, деревья начнуткидаться шишками.»
Он украдкой глянул вту сторону. Камешки лежали неподвижно. Просто камни. Но теперь он знал, что этоне так. И они знали, что он знает.
Артём вздохнул,продолжая махать инструментом. Что все это значило? Малыши — шнырики, камушки,огонь в буржуйке — шли на контакт охотно, почти наивно. Тянулись к его крови,как к тёплому месту. А те, что постарше… Те, что помнили больше,отворачивались.
«Вот и разберись, —мысленно процедил он, бросая щебень в тачку. — Мелкотня видит во мне кормушку.Крупняк — напротив, предпочитает не замечать. И где тут, спрашивается, золотаясередина? Где нормальные, адекватные собеседники, с которыми можно просто поговоритьо погоде? Нет их. Только паникёры да попрошайки. Замечательная социальнаясреда.»
2.5
Около полудня кмастерским, нарушая давящую тишину, подкатило что-то вроде маготех-фургона. Негрузовик в привычном смысле — корпус был из клёпаных стальных листов, но вместорадиатора спереди виднелась сложная решётка из медных трубок и теплообменников,от которых валил лёгкий, маслянистый пар. Двигатель замолк с недовольнымшипением, и из кабины вылезли трое: два молчаливых мужика и пожилой рабочий сседой щетиной и умными, усталыми глазами. Они молча принялись грузитьотсортированный металлолом.
Артём работалнеподалёку,разбирая груду ржавых жестяных листов. До него донеслось ворчание.Голос принадлежал пожилому.
— Ветер сегоднясовсем с катушек, — бормотал старик, отшвыривая кусок трубы. — То в лицо бьёт,то затихает. Будто сам не решил, пора уже или нет.
Более молодойрабочий, тащивший лом, хмыкнул, не оборачиваясь.
— Тебе бы, дед,меньше философию разводить, а больше железа таскать.
— Железо я и тактаскаю, — огрызнулся старик. — А вот природа занервничала. Птицы не летят, амечутся, словно искры от короткого замыкания. Чуют неладное.
— Какое ещё неладное?— лениво спросил второй, помоложе, вытирая пот со лба.
— Земля гудит, —понизил голос старик, оглянувшись. Хотя кроме них и Артёма никого не было, егоплечи напряглись. — Не от машин. Иначе. Будто что-то древнее под ней шевелится.
Наступила короткая,тягучая пауза. Первый рабочий фыркнул:
— Брешешь. Отусталости глючит.
— Может, и брешу, —согласился старик, но его взгляд стал остекленевшим и далёким. — Только глюковэтих многовато стало. И ночные огни над хребтом… Духи, сказывают, беспокоятся.
При слове «духи»второй молодой рабочий резко выпрямился.
— Ты это брось! —прошипел он, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, липкий страх. — Затакие разговоры и не на прииски отправят, а сразу в каменный мешок. Церковныевездесущи.
Старик махнул рукой,но замолчал. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Артёма, застывшего сжестяным листом в руках. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазахстарика не было паники — лишь усталая, горькая ясность.
Он кивнул Артёмупочти незаметно и отвернулся, снова уткнувшись в работу.
Артём медленноопустил лист. Суть была ясна. Люди видят. Они замечают сбои, аномалии, этуфоновую тревогу, витающую в воздухе плотнее городского смога. Но они боятся.
Боятся настолько, чтоготовы списывать правду на усталость, на галлюцинации, на что угодно.
А это значило одно:что система — церковь, инквизиция, безымянная угроза расправы — работалабезупречно.
Она учила незамечать. Молчать. Делать вид, что мир по-прежнему прочен и предсказуем, дажекогда его фундамент тихо, но верно крошится под ногами.
Но природа не умеет делатьвид. Она просто реагирует. И её реакция становилась всё тревожнее.
2.6
Вечером, получивплату, Артём не сразу пошёл в город. Ему нужно было отдышаться. Он свернул сдороги на узкую тропинку, ведущую в сторону леса, к небольшому пустырю на самомкраю обрыва.
Отсюда открывался видна долину Катуни и на сам Катунь-Град, который в сумерках превращался в ковёриз мерцающих огней, прошитый яркими нитями проспектов. Здесь было тихо. Шумгорода доносился приглушённым, как шум моря за горой. Воздух был холодным,чистым и пахло хвоей.
Артём сел на валун усамого края, свесив ноги. Усталость навалилась тяжёлой, тёплой волной, но мысльработала, скрипя, как несмазанный механизм. Прокручивала итоги дня. Мешки,пятаки, вонючая ночлежка. Тупик.
«Так, гениально. Я —живой ключ к основам мироздания, наследник древнего Договора. А по факту —разнорабочий с грязными ногтями и перспективой спиться через полгода. Нуженплан. Нормальная работа. И крыша, где не храпят на три глотки и не воруютпоследние портки.»
Варианты, одинидиотское другого: устроиться писцом? Его почерк напоминал следы взбесившегосяпаука. Приказчиком? Для этого нужна лояльность и благонадёжность, и… связи, которыху него, мягко говоря, не наблюдалось. Подмастерьем к маготехнику? Он с большим трудомотличал рунический аккумулятор от самовара. Всё упиралось в одно: он былбесполезен в их системе. Как чеснок в кондитерской.
Его пальцы сами собойразжались. Он уставился на ладонь, на въевшуюся в кожу грязь и свежие ссадины.И подумал о простых вещах. О тяжести. О текучести. О невесомости.
Прямо перед ним, извоздуха, сконденсировалась капля воды. Не с неба, а из самой сырости вечера.Она повисла в сантиметре от его ладони, идеально круглая, переливающаяся алымот заката. Артём не просил и не звал. Он просто… позволил.
Капля замерла. Потом,лениво, с неё потекла вниз тонкая струйка, а сама она начала медленновращаться. Снизу, из-под валуна, отозвалась горсть мелкой пыли и крошечныхкамушков. Они поднялись, как рой, и выстроились в жидкое, вращающееся кольцовокруг капли. Воздух вокруг загустел, подхватывая сухие иголки и легчайшийпепел, образовав второе, едва видимое кольцо — внешнее.
Получиласьпримитивная, пародийная планетарная система. Капля-«планета» в центре, каменная«пыль» на внутренней орбите, воздушный «пепел» на внешней. Всё это беззвучновращалось в полуметре от его колен, сверкая последним светом.
Артём смотрел на этобез всякого трепета. Скорее с брезгливым интересом, как на таракана,выполняющего трюк.
«Вот и весь мойнавык. — подумал он с горьковатым сарказмом. — Могу заставить пылинки плясать икаплю зависнуть. Великий маг и повелитель стихий, блин. С таким талантом развечто в уличном балагане выступать: «Смотрите, смотрите, шаман-недоучка крутитгрязью в воздухе!»»
Духи, что помнилиимена и договоры, сторонились его. А эта… мелочь, фундаментальный шум мира,просто откликалась на его присутствие. Как железные опилки на магнит. Безпросьб, без уговоров. Просто потому, что он был тем, кто мог это заметить ипозволить случиться.
Он разжал невидимуюхватку внимания. Система рассыпалась. Капля шлёпнулась на камень, пыль осела,воздух успокоился.
Но щелчок в головеуже произошёл. Холодный и прагматичный.
«Так. Мелкие духи небоятся. Они тупо тянутся к источнику… чего бы там ни было. Значит, я для нихкак костёр для мотыльков. А крупные, те, что поумнее, — шарахаются. Потому чтокостёр может быть и сигнальным, и погребальным. И они это чуют.»
Вставать и идти ввонючую ночлежку не хотелось категорически. Дождь не предвиделся, холод былпривычным. Он мог остаться здесь. Переночевать под открытым небом, в компаниибезмолвных камней и равнодушных звёзд. Это было на порядок лучше любой трущобы.
А завтра… Завтранужно было понять, как этот жалкий «навык» взаимодействия с фундаментом всегоможет помочь найти работу получше и крышу потише. Может, дефекты в камне зданийискать? Или протекающие трубы? Или… создать маленький, никому не заметныйсквознячок, чтобы сдуть со стола какую-нибудь важную бумажку нужному человеку?
Мысли были мелкими,почти вороватыми. Но иного выхода не было. Он не собирался покорять мир. Емунужна была просто нормальная жизнь. А для этого в мире, где всё держится на лжии подавлении, его странный дар был единственным козырем. Пусть и дурацким,пусть и смешным.
Он откинулся на холодныйкамень, закинул руки за голову и стал смотреть, как огни Катунь-Града внизузажигаются один за другим, пытаясь победить наступающую тьму. Борьба былазаранее проиграна, но город, как упрямый ребёнок, этого не признавал. Артёмпонимал его как никто другой.
Часть 3. Подход Империи.
«Три дня. Семьдесятдва часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Из них: шесть часов на сон всутки, восемь – на работу, два – на дорогу,