Читать онлайн Не сдавайся до рассвета бесплатно

Глава 1

Дисклеймер

Все персонажи и события, описанные в данной книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми или событиями являются случайными. В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены эротического характера и элементы насилия. Книга предназначена исключительно для лиц, достигших 18 лет.

От автора

Дорогой читатель,

Герои этой книги встречаются не только здесь. Их истории переплетаются и в других моих произведениях:

1) «Каменный - остров Сапфир» - Диана и Денис;

2) «Те, кто тонет в тишине» - Кира и Егор;

3) «Звезда на краю» - Стелла и Тимур.

Настоятельно рекомендуюначать именно с первой книги, так как основной сюжет и раскрытие сюжета начинается с неё. Основной путь начинается этих героев с книги 2: «Те, кто тонет в тишине» - Кира и Егор.

Я буду искренне рада вашим отзывам, мыслям и эмоциям после прочтения. Для меня это — бесценный диалог с вами.

Желаю приятного путешествия по страницам этой истории!

С теплом,

Дария Стар

Мэт

Видите, этот захват за шею? А этот двойной суплекс, когда оба плеча впиваются в мат? А удар топором — когда ладони сцеплены, и вся твоя сила врезается в грудную клетку противника?

Это больно.

Но мы — рестлеры — бьём друг друга всерьёз. Не для драки. Для зрелища. Чтобы зал взорвался криками, чтобы дети замерли с открытыми ртами, а девчонки в первых рядах вцеплялись в кресла. Иногда даже кровь летит. Но оно того стоит.

Любой, кто выходит на этот ринг, знает, на что подписался.

Я — тем более.

Всё детство прожигал глаза перед теликом, смотря записи WWE. Гольдберг, Андертейкер, Рок... Они были богами в моих глазах. А потом, когда подрос, узнал, что в России тоже есть рестлинг.

Жалкие подвальные федерации. Полупустые залы. Пьяные зрители, кричащие «Да разъебите уже друг другу морды!».

Меня это бесило.

Но я всё равно пришёл. Потому что это моё.

— Мэт, ты понял, как делать «Канадский разрушитель»? — тренер, красный от усталости, но орет на меня.

Я притворно хмурюсь, пряча ухмылку:

— Не-а. Покажите ещё разок?

Они уже на грани. А я — нет.

Потому что я готов повторять это хоть сто раз.

Пока не стану лучшим.

Пока моё имя не будут кричать не двадцать человек в подвале, а тысячи на стадионе.

Пока не добьюсь своего.

Я — Мэт. Матвей Седых, если по паспорту. Но паспорт мне до лампочки.

Рестлер – вот кто я.

Ну ладно, пока ещё не рестлер. Пока — сопляк, который мечтает.

Но это ненадолго.

Каждый вечер — одно и то же. Уткнулся в экран, смотрю реслинг в озвучке Фоменко, а после разборы приёмов. Германский суплекс. Булл-хэммер. Спирбомб в угол ринга. Записываю в тетрадку, которую прячу под подушку. Смешно? Пошли нахер.

Сегодня повезло — пустили на ковёр. Настоящие мужики, с опытом и шрамами, тратят своё время на то, чтобы объяснять мне, как правильно завалить корпус при приёме.

— Мэт, берешь захват... Нет, блять, не так! Смотри ещё раз!

Я смотрю. Я всегда смотрю.

Кровь из носа? Бывало. Сломанный палец? Фигня. Стертые в кровь колени? Значит, тренировался недостаточно.

Потому что в подвальных федерациях, куда меня пока пускают только зрителем, дерутся по-настоящему. Никаких постановок. Никаких страховок.

Ты либо выжимаешь из себя всё, либо тебя выносят вперед ногами.

И я выжму. Обязательно выжму.

Потому что когда-нибудь мой «Чёрный восход» будет валить соперников не в вонючем подвале, а на арене, где толпа будет орать моё имя.

А сегодня...

Сегодня я снова уйду с тренировки последним. С окровавленными кулаками. С трясущимися руками.

И завтра приду снова.

Потому что иначе — никак.

— Завтра твой первый бой, сопляк, — Сидорович швыряет мне фразу грозно. Знаю, старый хрыч меня любит. Иначе зачем бы полгода подряд вбивал мне в башку основы?

— Вова, ты серьёзно? — не верю ушам.

Сидора глаза сужаются в щели.

— Ещё раз такой тупой вопрос — и пойдёшь вон из зала. Нахуй. Без права возврата.

Мои кулаки сами сжимаются. В груди — адреналиновый ураган.

— Кого рвать буду?

— Петровича. «Уральский Мамонт». Сто кило живого веса.

Ха. Отлично. Пусть толпа увидит, как их «Мамонт» получит мой «Чёрный Восход» прямо в солнечное сплетение.

— Ты проиграешь, — Сидор говорит безапелляционно. — Но проиграешь красиво.

В голове уже вижу:

Кровь на матах.

Воющие фанаты.

Моя победа — мой первый шаг к славе.

— Мэт! — орет Сидор. — Хватит мечтать! Покажи мне этот ебучий суплекс ещё раз.

И я показываю.

Снова.

И снова.

Пока пальцы не онемеют от боли.

Потому что завтра — мой день.

Мой первый бой.

Моя первая кровь.

Ева

Когда я выхожу из клуба, в городе остаются только три категории людей: пьяницы, ночные работники и те счастливчики, у которых есть на кого опереться. Я, разумеется, отношусь ко второй группе. Первая слишком пахнет, третья – слишком скучна.

— Ева. — голос Мариса вырывает меня из созерцания безлюдной улицы. Он стоит в дверях, освещённый неоновой вывеской, как персонаж плохого нуара.

— Опять предложение, от которого нельзя отказаться? — спрашиваю я, закуривая. Дым смешивается с морозным воздухом, создавая иллюзию тепла.

— Завтра разогрев в «Граните». Пять тысяч за час.

— Ты имеешь в виду тот момент, когда я должна изображать восторг от внимания пятидесятилетних мужиков? — делаю глоток ледяного воздуха. — Как поэтично.

Марис пожимает плечами:

— Ты можешь представлять, что это балет. «Лебединое озеро» для тех, кто не добрался до Оперного.

— Остроумно. Ключи дашь или будем продолжать этот увлекательный диалог?

Он бросает мне связку, которая падает с металлическим звоном.

— Там никого до утра.

— Идеально. Как раз успею разложить по полочкам своё падение в бездну.

— Ты слишком драматизируешь, куколка.

— Нет, Марис, я просто достаточно умна, чтобы называть вещи своими именами. — поворачиваюсь к нему спиной. — Пришли адрес. И постарайся не забыть про ту часть, где мне платят.

Последний автобус подъезжает точно по расписанию. Как и всё в моей жизни — предсказуемо, холодно и без намёка на волшебство. Разве что кондуктор сегодня не хамит. Видимо, и у бездушных механизмов этого города бывают сбои.

⋆｡˚☽˚｡⋆

Выхожу из автобуса там, где не положено. За два квартала до дома притулился мой «храм искусства» — клуб «Гранит», больше похожий на сарай для хранения разбитых надежд. Но у каждого своя Голгофа, и моя почему-то всегда оказывается в подвалах.

Преимущества ситуации, если их можно так назвать:

Во-первых, сегодняшний рекогносцировочный визит избавит завтра от необходимости изучать пространство под восхищёнными взглядами посетителей.

Во-вторых, географическая близость к жилищу. Хотя сейчас это преимущество кажется сомнительным...

Недостатки (куда же без них):

Во-первых, небеса разверзлись с таким рвением, будто решили окончательно смыть меня в канализацию.

Во-вторых, усталость — не просто физическая, а какая-то экзистенциальная. В девятнадцать лет я ношу в себе усталость женщины, прожившей три жизни и разочаровавшейся во всех.

Мокрая, как речная нимфа после заплыва, я барахтаюсь с упрямым замком. Металл холоден и равнодушен к моим усилиям. Наконец дверь поддаётся с звуком, похожим на издёвку.

Интересно, судьба намерена вечно демонстрировать мне исключительно свою тыльную сторону? Хотелось бы верить, что, хотя бы эстетически безупречную — округлую, упругую, достойную восхищения. Но кто я такая, чтобы предъявлять требования вселенной?

Захожу в зал. Полуподвальное пространство, пропитанное запахом пота, пыли и несбывшихся обещаний. Но есть ринг. И этого достаточно.

Сбрасываю промокшую верхнюю одежду. Под ней — растянутая майка и лосины, мой рабочий «костюм принцессы». Босые ноги касаются холодного пола. Наверху, за тонкой крышей, дождь выстукивает сложный ритм. Возможно, это музыка моей жизни — неровная, диссонирующая, но завораживающая в своём хаосе.

Начинаю движение. Не танец — скорее, визуализацию внутренней бури. Каждый поворот, каждый прыжок — это слово в моём безмолвном монологе. Если остановлюсь, рискую никогда больше не начать.

Внезапно — нарушение тишины. Не звук, а само присутствие. Кто-то вошёл.

Не прерывая движения, бросаю в пустоту:

— Если за деньгами – денег нет.

Ответом становится грубоватый смех, слишком реальный для моего воображения.

— Что ты тут делаешь?

Поворачиваюсь, отбрасывая мокрую прядь волос. В дверном проёме — силуэт, подсвеченный уличным фонарём. Мужчина. Не призрак, к сожалению.

— Я танцую. Разве не очевидно? — голос звучит резче, чем я планировала.

Он делает шаг вперёд, и свет выхватывает детали: широкие плечи, небрежно откинутые кудрявые волосы на макушке, взгляд, в котором читается... что? Любопытство? Раздражение? Или то самое узнавание, когда встречаешь родственную душу в самом неожиданном месте?

— Тут не место для танцев, — бросает он, словно роняет гирю на паркет.

Я задерживаю вздох — не из-за его слов, нет. Просто воздух здесь густой, как сироп из дешёвых оправданий.

— Ты прав, — отвечаю я, голосом, в котором ровно столько сладости, чтобы вызвать диабет. — Здесь действительно не место для танцев.

Наклоняюсь за свитером и курткой медленно, с грацией кошки, которая только что опрокинула вазу, но уже знает, как сделать вид, будто это был шедевр.

Прохожу так близко, что он ощущает холод моей кожи — мокрой от дождя, от жизни, от всего этого бесконечного спектакля. О, как трогательно: этот неуклюжий цирковой медведь даже дыхание затаил.

У двери поворачиваюсь ровно настолько, чтобы бросить последнюю фразу, отточенную, как лезвие:

— Зато идеально для таких, как ты.

Пауза.

— Грубых.

Еще пауза. Дольше, чем его терпение.

— Предсказуемых.

И ухожу, оставив дверь распахнутой. Пусть этот жалкий сквозняк выдует из помещения всю его напыщенность — вместе с пылью его амбиций.

А он? Он стоит. Сжал кулаки, будто может раздавить в них мои слова. Но они уже в нём. Как ржавчина. Как осадок плохого вина.

А я? Я на улице. Смеюсь сквозь дождь, потому что знаю:

Разбить мужское эго — проще, чем хрустальную туфельку.

Всего три слова — и король уже голый. А я? Я просто поправляю корону.

Кто молодец? Я молодец.

Я Ева —Маренкова.

Глава 2

Мэт

Заворачиваю на парковку, глушу двигатель. Мотоцикл ещё дрожит, будто не хочет отпускать бой. Снимаю шлем — тяжело, резко, как хук в корпус — вешаю на руль. Пальцами прохожусь по волосам, пытаясь привести в порядок хаос, но это война без шансов на победу. Шаг — два — и вот он, дом. Встречает, как всегда, молча. Каменная крепость. Тут я не прячусь — тут я перезаряжаюсь.

Отец на кухне. Бумаги, очки, серьёзный вид. Опять, наверное, благотворительность. Почти всю мою жизнь он всё спасает мир.

— Отец, — салютую двумя пальцами. К холодильнику. После тренировки — зверь в желудке просыпается, требует жрать.

— Сын.

Вот и весь наш диалог. Нормально. Без соплей. Мы не из тех, кто обнимается по каждому поводу. Это прерогатива сестрицы — она больше по семейным делам.

— Как на тренировках?

Он не знает. Не знает, что я уже полгода как выкинул бокс на свалку. Что я учусь ломать людей не только кулаками, но и плечами, бросками. Суплексами, «топорами», захватами. Что я теперь не боксёр. Я рестлер. Но меньше знаешь — крепче спишь, да?

— Всё круто, — отвечаю, не моргнув.

— Не хочешь мне ничего рассказать? — он снимает очки. Кладёт их на стол. Смотрит так, будто видит сквозь кожу. Под кожу. В самую суть.

— Нет. Просто голодный, дома жрать нечего. — достаю сэндвич с красной рыбой. Крышка холодильника хлопает, я поворачиваюсь, облокачиваюсь на столешницу. Смотрю прямо на него. Прямо, но не вызывающе. Просто — крепко.

— Матвей... я тебе не враг. Вот скажи, я достоин уважения?

— Достоин. Что за глупый вопрос? — откусываю. Жую. Спокойно. Как будто разговор не лезет под рёбра.

— Тогда почему я узнаю от других, что ты забросил бокс? Полгода. Полгода, Матвей. Ты связался с кем-то?

Улыбка рвётся наружу, но я держу. Не показываю клыки. Пока нет. Пока.

Внутри уже кипит. Не от стыда. От ярости. От того, что он думает — я сбился. Что я потерял путь. А я его только нашёл.

— Связался? — повторяю тихо. — Да.

Он не успевает выдохнуть — я уже добиваю:

— С самим собой. С тем, кем должен был стать ещё в детстве.

Он смотрит, как на чужака. А я? Я впервые чувствую себя настоящим. Не маска, не роль. Это я. Целиком.

— В боксе ты был хорош.

— В рестлинге — я зверь.

Пауза. Он моргает, будто пытается прожечь меня взглядом. Не выйдет.

— Это цирк, Матвей. Не спорт.

— Там тоже ломают кости, отец. Только с музыкой.

— Там шоу. Там фальшь.

— А ты думаешь, на ринге в боксе все честные? Думаешь, там без игры? Без продажных судей, договорняков и подстав?

Молчит. А я давлю дальше.

— Там я был просто ещё один. Здесь — я становлюсь чем-то большим. Не просто кулаком.

Историей. Характером. Легендой.

Отец встаёт. Медленно. Будто чувствует, что сын уже не мальчик. Не пацан, а мужчина. Своим путём. Своими правилами.

— И ради этого ты готов сжечь мосты?

— Я не сжигаю. Я строю новые. Из костей, если надо. Из боли. Из упрямства.

Он смотрит. Долго. И будто впервые видит. Не оболочку. Не фамилию. А пламя внутри.

Я доедаю сэндвич. Кладу упаковку в мусорку.

— Спасибо за еду.

Выхожу с кухни. Хлопать дверью не в моём стиле. Ярость тише. Она копится — как сила перед суплексом. Как дыхание перед прыжком с каната.

И вот — нарисовалась. На лестнице. Моя сестрица. Стоит, руки в боки, как будто мир ей что-то должен.

— Это ты меня сдала, Арюфета? — шиплю, чтоб отец не услышал. Голос — как захват с захлёстом. Мягкий, но с подрезом.

— Я, конечно, иногда бываю стервой, — отвечает она, прищурившись. — Но не настолько. Так что прибереги яд для других своих жертв.

— Ты хоть знаешь, кто меня слил, мелкая?

— Сам ты мелкий, — усмехается. Да, она младше на пару минут, но всё равно ноет, будто старшая. — Идиот. Знаю. Но не сдам. Так что дай пройти, у меня дела.

— Куда намылилась?

— Не твоё дело, Тюша.

Вскипаю. Она знает, как довести. Это её приём — словесный «топор» по черепу. Ловко. Больно. Метко. Тюша.

Смотрю в её глаза — и вижу себя. Один в один. Янтарные всполохи переплетаются с холодной голубизной, словно в них застыли и пламя, и лёд. В них читается также, как и у меня сила, упрямство, жажда контроля.

— Ты же знаешь, что можешь положиться.

— Знаю, милый. — Шмыг — поцелуй в щёку. Шмыг — и уже внизу. Летит, как всегда. Лёгкая, быстрая. Словно прыжок с третьего каната.

Люблю её. До костей. До рёбер. До боли. За неё любого порву, без лишних вопросов.

Даже если перед этим — сам с ней разнесу дом до основания.

Она моя кровь. Моя плоть. Мой двойник.

Мой самый опасный союзник.

И мой самый сложный противник.

Ева

Ну что ж, вчерашняя прогулка под дождём, как думаете, чем закончилась? Правильно, я заболела. Всё было предсказуемо, как финал плохого сериала. Несмотря на весь ритуал домашней дезинфекции: шарф, чай, молитва в никуда — тело всё равно решило: пора сдохнуть.

Градусник — мой личный жюри.

38,5. Аплодисменты. Победа в номинации «Самый глупый сюжет саморазрушения».

Становлюсь героиней собственной трагикомедии: лежу с лицом похмельной богини, копаюсь под подушкой и вытаскиваю телефон. Он, в отличие от моего тела, ещё не сдался.

Вдох. Выдох. Голос как будто прошёл курс по саморазрушению и теперь в стадии дипломной работы.

— Марис... — сиплю. Голос — чистая курящая ворона после похорон.

— Куколка моя, что с голосом?

О. Переживание? Да не может быть. Марис, ты что, человечность прокачал?

— Я заболела. Срочно нужно чудо-снадобье. Или смерть. Что будет первым — не знаю.

— Температура?

— Да такая, что если я встану, то упаду. А если начну танцевать — умру красиво.

— Может, лучше подменим тебя?

— Нет.

Слишком резко. Даже кашляю после. Драматичный эффект, как я люблю.

— Мне нужна эта смена.

— Если нужны деньги, я просто пририсую тебе часы. Не умирай.

— Марис, я может и дохну, но на подачки пока не подписывалась.

— Окей. Тогда врач будет через час.

— Спасибо, ты мой герой. Только без плаща.

— Отпишись.

— Договор.

Бросаю телефон на тумбочку. Грохот — как финал симфонии. Смотрю в окно. Конец апреля на календаре, а на улице — февраль, только без снега и с депрессией.

И вот, я лежу: простуженная, обиженная, гордая. Всё по классике.

Погода — как моя душа: влажно, пасмурно и слегка смердит предательством.

Хочется плакать. То ли от температуры, то ли от того, что я вечно воюю с жизнью, а она кидает мне в лицо мокрый носок и говорит: «Ну и что ты теперь сделаешь, королева?»

Ничего.

Встану. Намажусь тоналкой. Надену тушь — как броню.

И пойду. Танцевать.

На костях своей слабости.

⋆｡˚☽˚｡⋆

Что мы имеем на завтрак жизни, кроме горького кофе и лёгкого обострения? Приехал врач — местный жрец науки с уколом в руке и обречённым выражением лица. Вонзил мне лекарство в задницу с точностью палача и сообщил, что этого цирка хватит на восемь часов, а потом — повторить, как мантру. А на следующий день — лежать. Желательно не в гробу.

Надо сказать, чувствую себя лучше обычного. А «обычно» — это когда хочется лечь в ванну с драмой и забыть слить воду. Так что на фоне моего фонового ада — почти прилично.

Телефон вибрирует на тумбочке, как маленький припадочный демон. Я, прыгая на одной ноге, натягиваю любимые кеды. Мамины. Единственное, что она подарила мне с любовью и без язвительных комментариев. Пинок ностальгии по печени. Беру трубку, даже не глядя на экран. Ну ладно, посмотрела. И зря.

— Проверяешь, не сдохла ли я?

— И это тоже. А ещё звоню, чтобы ты уже тащила свой великолепный зад. Жду у подъезда.

— Уже бегу. — Слабо сказано. Скорее — ковыляю, как страдающая Мадонна.

Телефон в задний карман джинсов-скинни, куртка, рюкзак, дверь — хлоп. Выдохнула. Подъезд, как всегда, пахнет грустью и капустой. Но за его пределами меня поджидает... Не просто машина. Это чёрный Porsche Panamera. Не автомобиль — хищник. Узнаю его с первого взгляда, как узнают лицо убийцы во сне.

Сажусь, как будто, так и надо. Передняя дверь отворяется сама, как будто я в фильме, где у героини всё под контролем. Спойлер — нет.

— Ты что-то хотел обсудить или решил сыграть в «Я твой спаситель»? Мне на автобус ещё нужно успеть, а я не фанат часовых медитаций на остановке с полубомжами.

— Я отвезу тебя. До «Гранита».

— Как благородно, босс. Прямо рыцарь на механической лошадке. Но я бы и сама добралась... хотя, чёрт с ним, спасай меня целиком. — бросаю рюкзак на заднее сиденье и пристёгиваюсь, изображая спокойствие.

Он хмыкает. У него это вместо эмоций. А у меня — нервный тик от подозрений. Зачем он приехал? Просто помощь? Или это начало романтической катастрофы? Я — не девочка для офисных флиртов. Я — девушка, у которой при слове «мужчина» начинается флешбек и желание держать дистанцию в десять километров.

Но не могу не смотреть. Акт созерцания — моё проклятие. Он высокий, блондин, глаза цвета летнего утреннего неба перед грозой, скулы – будто выточены из мрамора с лёгкой ухмылкой судьбы. Всегда приятно пахнет. Иногда даже словами.

Возраст — около тридцати трёх, иронично, правда? Возраст Христа. Ещё чуть-чуть — и воскреснет из прошлого опыта с женщинами.

Он — босс. Он — тот, кто дал мне шанс, когда я была просто девочкой с глазами, полными надежды и кошельком, полным воздуха. Он – тот, кто иногда спасает меня от провалов, подкидывает подработку и смотрит так, будто я стою чего-то большего. И всё бы хорошо, но…

— Что такое? Ты сейчас дырку прожжёшь в моей щеке своим фиалковым взглядом, куколка.

Я усмехаюсь. Контроль. Играю. Кладу руку на его, обнимающую рычаг коробки передач. Слегка сжимаю. Не говорю ни слова. Он всё поймёт. Надеюсь, всё не так.

Он смотрит на меня — взгляд с привкусом сигаретного дыма и недосказанности. Улыбается. Той самой улыбкой, на которую падали сотни девушек. Миллион. Я – не одна из них. Я — просто благодарна.

И тут он берёт мою руку. Подносит к губам. Целует тыльную сторону. Его голос — как полночь в бархатном баре:

— Не болей, куколка.

Я выдёргиваю руку, будто она в огне. Холодный пот. Неловкость. Нет. Нет, нет и ещё раз нет. Что это было? Просто жест? Или начало чего-то, от чего мне потом будет тошно и стыдно? Чёрт. Надеюсь, это просто забота. Просто странная, пугающе тёплая забота.

— Твоими молитвами, Марис. — Я улыбаюсь так, как улыбаются люди, когда по щиколотку в болоте, но делают вид, что это тёплое озеро. — Я, знаешь ли, вполне могла бы, и сама добраться. На своих двух. Или на трёх — если считать самооценку как костыль. Но... спасибо, что приехал.

Он, конечно, как всегда невозмутим, словно статуя с лицом красивого разочарования. Повернулся ко мне и спокойно произнёс:

— Мне не сложно было. У меня всё равно дела в том же районе. Подумал, что логично будет заехать за тобой.

Ага. Логично. Как смерть в двадцать семь — тоже логично, если послушать биографов.

Я киваю, будто его слова — евангелие здравого смысла. Хотя внутри что-то скребётся. Зверёк сомнений, которого я долго кормила чёрствыми сухарями сарказма, внезапно ожил и стал нюхать воздух. Почему он так внезапно стал таким... удобным?

Марис — это тот человек, с которым ты хочешь пить кофе на деловой встрече, а не делить подушку. Слишком правильный, слишком вежливый, слишком «я просто заехал, это логично». И всё бы хорошо, но с логикой у меня всегда были токсичные отношения.

Снаружи — я спокойна. Я даже слегка облокачиваюсь локтем о подлокотник, демонстрируя расслабленность по учебнику «Как выглядеть недоступной, но благодарной».

А внутри — армия маленьких Ев кричит в мегафон: «Зачем он это делает? Что ему надо? Я что, реально начинаю ему нравиться? Это забота или прелюдия к катастрофе?»

— Ну, логика — моя любимая сказка, — говорю я, глядя в окно. — Следом идёт «бесплатная помощь без скрытых мотивов». Обожаю жанр фэнтези.

Он усмехается. Марис умеет усмехаться так, как будто знает, что ты врёшь даже себе. Но, чёрт возьми, не говорит вслух. За это я его и уважаю. И немного боюсь.

Мэт

Сегодня — мой первый выход. Первый в рестлинге. Первый настоящий.

И если вы думаете, что я дрожу от страха — вы ошибаетесь. Это дрожь изнутри. Это как перед взрывом: всё сжато, тихо, но уже пульсирует. Я знаю это чувство. Оно старое, как мой путь. Я выходил на ринг по правилам бокса, с медалями, с поясами, с кровью на бинтах — и каждый раз этот хриплый шёпот внутри: «А вдруг ты облажаешься?»

Но сейчас не бокс. Сейчас — не просто бой. Сейчас я выхожу в мир, который когда-то казался детской мечтой. Когда в моей башке стало что-то появляться внятное, я понял: мечты надо душить, пока они не задушили тебя. И я задушил свои — одну за одной. Осталась только одна. Эта.

Здесь, на ринге, я не просто дерусь. Я строю.

Суплексом — ломаю прошлое. Топором — высекаю имя.

Хотите акробатику — держите. Хотите Вин Чун или любой другое восточное единоборство — покажу, как танцует ярость. Может хотите бокс? Или хотите посмотреть на красивое тело как у бодибилдиров? Я вам покажу тело, наточенное не ради красоты, а ради урона.

Не важно каким спортом вы занимаетесь. Он мимо. Потому что ваш спорт — уже внутри моего спорта. Он всего лишь часть моего спорта. Сечëте?

Я не выхожу показать себя. Я выхожу — отнять у мира то, о чем мечтал в детстве. Я здесь, чтобы вырвать свою мечту из лап Вселенной.

Тридцать минут. Всего тридцать проклятых минут — и зал взорвётся от рёва толпы. Я стоял в полумраке около ринга, вдыхая знакомую смесь мазей, пота и металла. Настоящий рестлинг пахнет именно так — болью, адреналином и дешёвым пивом из первых рядов.

Мой тренер, легендарный «Сибирский Медведь», когда-то грохал французских, немецких, мексикансих звёзд, был в «НФР», пока не сломал себе хребет на «Топоре» через стол. Теперь он возглавил нашу федерацию — «Сибирскую Грозу Реслинга», то есть «СГР». Здесь выживали только крепкие. А сегодня я собирался показать всем, кто теперь главный медведь в этой берлоге.

— Мэт! — раздался хриплый окрик. — Тащи метлу, тут прибрать надо!

Саня «Чоп» — живая легенда местного реслинга. Своё прозвище он получил за фирменный удар ребром ладони, после которого на шее оставались кровавые полосы.

Я рванул по узкому коридору, распахнул дверь под сопки — и застыл.

Голая женская попа. Вы же это тоже видите? Идеально круглая, упругая, с ямочками на пояснице. А над ней… Шприц?

— Насмотрелся? — раздался ледяной голос. — Или тебе ещё нужно время?

Я ощутил, как сжимаются челюсти:

— Ты что, колишься?

— О, капитан Очевидность пожаловал, — она повернула голову, и я узнал ту самую блондинку, что вчера вытворяла невероятные вещи на ринге.

— Вали отсюда, — прошипел я. — Здесь не место для твоего дерьма.

Её голос звучал как удар хлыста:

— Много ты видел наркоманов, которые колются в ягодицу, умник? — она презрительно скривила губы.

Я чувствовал, как кровь приливает к лицу. Она стояла вполоборота, и это было… Чёрт, это было слишком сексуально.

— Раз уж ты здесь, помоги. Сама не дотянусь.

Мои пальцы непроизвольно сжались:

— Чего?

— Уколоть меня. Внутримышечно. Или ты только на ринге силён?

Я шагнул вперёд, выхватил шприц и без лишних слов развернул её к столу для реквизита — тому самому, который ломают спиной во время шоу. Знаю по себе — больно как в аду.

— Эй! — она попыталась вырваться, но моя хватка была крепче. — Что ты…

— Заткнись и расслабься, — я прижал её к столу животом. — Будет не больно.

Зубами вскрыл спиртовую салфетку. Кожа под пальцами оказалась неожиданно мягкой, почти шёлковой. Она вздрогнула, когда я начал обрабатывать место укола. Мои пальцы сами собой начали двигаться медленнее…

— По-моему, ты увлёкся, — её голос прозвучал насмешливо.

Я резко ввёл иглу, нажал на поршень и тут же отступил:

— Всё. Вставай.

— Вот это да, — она медленно поднялась. — Даже не почувствовала.

— У меня лёгкая рука.

Она натягивала зелёные лосины, и от этого её попа казалась ещё соблазнительнее. Я почувствовал, как в паху начинает нарастать знакомое давление.

— Спасибо, — её губы растянулись в улыбке, от которой стало жарко. — Может…

Я не дал ей договорить, схватил метлу и вылетал за дверь, не дожидаясь продолжения. Сердце бешено колотилось, а в голове стучала одна мысль: «Кажется, я влип. По полной. Кто она? И какого хрена она тут делает? Опять.»

Я швырнул Сане метлу, даже не глядя, попала ли она в его руки, и рванул к выходу, будто за мной гнался сам Иван «Локомотив» Марков. Воздух. Мне срочно нужен был воздух, чтобы выветрить из головы этот образ – её округлый, упругий зад, обтянутый тонкой тканью трусиков, и о её гладкой коже.

На улице стоял тот мерзкий сибирский апрель, когда солнце уже пытается греть, но ветер с Оби всё ещё режет лицо, как тупым ножом. Я люблю этот город, но ненавижу этот переходный период – грязь, слякоть и этот вечный обман природы, которая только делает вид, что весна наступила.

Запрокинул голову, вцепился пальцами в свои светлые, отросшие за пару недель волосы. Глубокий вдох через нос – запах пыли и бензина. Резкий выдох ртом – пар рассеялся в холодном воздухе. Повторил. Ещё раз.

— Что, блондинчик, первый выход? Не переживай так, всё равно это всё не по-настоящему.

Голос. Её голос. Какого чёрта?

Медленно, будто в замедленной съёмке, поворачиваю голову. Она стоит, прислонившись спиной к кирпичной стене склада, одна нога согнута в колене, стопа прижата к стене. Поза полного расслабления, будто она не здесь, в промзоне за кулисами рестлинг-шоу, а где-то на курорте. И держала в пальцах сигарету.

И меня бесит, что она курит.

Курение — мужская привилегия. Как бритье по утрам, крепкий виски и драки на улице. Женщинам положено пахнуть духами, а не пепельницей. И уж точно не стоять вот так, с этой её прокуренной ухмылкой, будто она только что разгадала все тайны вселенной.

А глаза... Глаза смотрят на меня с таким вызовом, словно я для неё — просто очередной сопляк на ринге, которого нужно поставить на место.

Чёрт возьми, да кто она вообще такая?

— Ты преследуешь меня?

— Ага, — отвечает она спокойно, — до секунды высчитывала, когда ты выйдешь. Пока ждала — решила сделать перекур. — усмешка такая, будто только что дала мне пощёчину, и даже не дотронулась. Играется, как с котёнком, только я не котёнок — я чёртов гризли, которого держат на цепи из терпения.

Я врываюсь в её личное пространство, как вражеский клоузлайн — жёстко, наотмашь.

Бах! — руки на кладку, кирпич под пальцами, и она между моих ладоней.

Заперта. Заблокирована. Захвачена.

И всё равно не шелохнулась.

Ноль реакции.

Ни шагу назад. Ни вздёрнутого подбородка. Ни дрожи.

Она стоит, будто я не грозовая туча над ней — а просто очередной фон на фоне её сигареты.

Да ты издеваешься?

Я в три раза больше тебя.

Метр девяносто ярости, девяносто килограммов отточенной злобы, сушёной боли и тяжёлых тренировок.

Я не человек — я чёртов финишер, шагнувший с ринга в реальность. Я ломаю шею, не моргнув. Укладываю за секунду. Машина. Без жалости. Без тормозов.

А она даже мускулом не повела.

Будто ей плевать, что я могу превратить её в пыль за полторы секунды.

Каменная. Холодная. Равнодушная.

Вот такие бесят больше всего.

Потому что в них что-то есть.

Что-то, что не сломать.

И это подтачивает изнутри — потому что я знаю: если не можешь сломать — начинаешь уважать.

А уважение — это слабость.

А слабость — не про меня.

Мы стоим. Молча.

Лица почти вплотную. Глаза в глаза. Как перед клинчем. Кто первый моргнёт — тот и проиграл.

Я вглядываюсь в её глаза — странные, чёрт бы их побрал, цвета неба, разбавленного фиалкой. Красивые, как ложь. Глубокие, как забвение.

Идеальная кожа блестит на солнце, будто её лепили из чего-то слишком хрупкого для этого мира.

Волосы — светлые, струящиеся, как шёлк на ветру. Хочется коснуться. Хочется дёрнуть. Или намотать на кулак.

И тут она подносит сигарету к губам.

Затяжка — медленная, с умыслом. Не сводит с меня взгляд.

Потом — пшшш — выдыхает дым. Прямо мне в лицо.

Подарок. Пощёчина. Проверка.

Я не двигаюсь.

Смотрю дальше, будто читаю её, как карту ринга перед боем.

Замечаю: родинка справа под губой — чёткая, пикантная.

Шрам над бровью — тонкий, как нитка.

Откуда он? Кто дал? Или она сама его заработала?

Интересно.

Ещё одна затяжка.

Дым. Рука отводится в сторону, и я уже не держу себя в узде.

Щёлкает что-то внутри — щелк — как перед приёмом, когда всё тело знает: пошёл в атаку.

Я врываюсь в её губы — резко, как топор в канвас.

Слышу, чувствую, как она выдыхает дым мне в рот.

Чёрт, это не поцелуй. Это бой.

Потом она резко кусает за мою нижнюю губу. Больно. Почти до крови.

Вот сучка. Ядовитая. Хищная. Опасная.

И, чёрт возьми, от этого ещё сильнее тянет.

— Держи свой похотливый рот от меня подальше, — шипит сквозь зубы. Глаза горят, будто у неё под веками пламя.

— А ты свои зубки прибереги. Мало ли... вдруг пригодятся в другом месте, — бросаю в ответ, как гарпун.

— В каком это «другом»? — голос с вызовом, на грани злого любопытства.

— Для моего... — не успеваю закончить.

ГРОХОТ.

Дверь распахивается — как на входе рестлера перед матчем.

Марис. Серьёзно? Какого хрена он тут делает?

Марис. Мой двоюродный брат. Его мать вышла за моего дядю, а также она родная сестра моего отца. Мы вместе росли, вместе дрались, вместе веселились (когда-то давно), но он всегда был правильным. Умным. Контролирующим. Я — тем, кто ломает правила. Он — тем, кто пишет к ним инструкции.

— Что тут происходит? — голос Мариса звучит сухо, как щелчок защёлки перед выстрелом. Он хмурится, глядя на меня так, будто застал с ножом у его двери.

Я отрываюсь от стены, делаю пару шагов назад.

Поза нейтральная: руки в карманах, спина прямая. Но внутри — тлеет.

Пока я ищу себя в её взгляде, он ищет повод навесить мне обвинение.

— Куколка, всё в порядке? — спрашивает он, но смотрит при этом не на неё — на меня.

Куколка, блядь? То есть, знакомы. Интересно. Очередная его подстилка? Или что-то больше?

На вкус — похоже на ревность. Только вот неясно, чья.

— Да, Марис, — отзывается она спокойно. Спокойнее, чем я ожидал.

Будто минуты назад между нами не было взрыва. Будто она не выдыхала мне дым в рот и не врезалась в губы, как катастрофа.

Голос — ровный. Отстранённый. Холодный.

Как будто я был лишь моментом, ошибкой, случайным кадром на плёнке.

— Я пойду собираться.

Она откидывает волосы за плечо — и прядь почти касается моего лица. Аромат — сладкий, лёгкий, как у гнилых яблок и яда. Влетает мне в нос и остаётся, будто метка.

Я провожаю её взглядом, пока она не исчезает. Тогда поворачиваюсь к Марису. Он всё ещё смотрит. Взгляд тяжёлый, как пресс. Будто сейчас врежет не словами, а кирпичом.

— В чём проблема, брат? — бросаю. Грубо. Прямо.

Хочет разговор — получит.

— Мэт, не лезь к девчонке. Она ещё совсем юная.

— Это для тебя она юная. А для меня, может, в самый раз. Или... ты глаз на неё положил?

— Нет. Она просто работает на меня.

Ага. Вот оно. Становится ясно. Значит, не игрушка. Своя. Под крылом.

Марис, редко вылезает из своего клуба. И вот, вдруг, здесь, в зале, в пыли и поту. И совпадение — она тут.

— Ну конечно, — я ухмыляюсь.

— Тогда понятно, почему ты впервые за всё это время решил приехать.

— Я просто беспокоюсь за неё, и не более.

— Ну да. Ну да. — похлопываю его по плечу.

Жест добрый, почти братский. Но у нас с ним всё давно не по-настоящему.

Я прохожу мимо. Хочу отойти. Уйти от взгляда, от слов, от лишних вопросов.

Время собираться.

Скоро начинается шоу.

А я — вишенка на торте.

Финишер вечера.

Глава 3

Ева

На что я, собственно, рассчитывала, когда решила заговорить с этим идиотом-блондином? Очевидно, на чудо. Или на то, что мои мозги, зажатые в лакированный череп, внезапно испарились, как спирт в пробирке. Он вынырнул, как хищная чайка в порту, хлёстко прижал меня к кирпичной стене, и я внутри задрожала — не от страха, нет, — скорее, от той адреналиновой волны, которая так и жаждет крови. Знаете, у страха глаза не велики, а затянуты в чёрную тушь, как у меня сейчас.

Как его зовут? Кто этот блондинистый придурок, который уже третий раз вторгается в мой личный бардак с видом героя дешёвой драмы на стероидах? Не знаю. И знать не хочу. Раздражает он до зубного скрежета, до зуда в кулаках. Но разве можно ударить бетонную плиту и не сломать себе пальцы?

Я подвожу чёрным карандашом под глазами — тщательным движением, почти с наслаждением. Контур, как чёрная лента для казни. Через пять минут — мой выход. Макияж — как броня. Причёска — как шлем. Одежды — минимум. Достаточно, чтобы толпа перед боем завизжала. Им нужно тело. Красивое женское тело. Так пусть подавятся. Пусть сожрут его глазами и подавятся жирной слюной.

Интересно, видел бы меня сейчас мой «любящий» отец — подонок, мерзавец и моральный банкрот — он бы, наверное, заулыбался. Мол, говорил ведь, что я ничтожество, маленькая уличная шлюшка, вылитая мать. Только вот фокус в том, что мама моя была ангелом в аду. Самая приличная женщина в этом грязном мире. А вы не ослышались — была. Она умерла полгода назад. И с тех пор я одна. Совсем одна. Теоретически отец ещё жив, но практически — он мёртв для меня лет пять. И знаете, я даже не вспоминаю о нём без удовольствия.

Стук в дверь — короткий, нервный. Я вздрагиваю. Потеряла бдительность. Позволила себе роскошь задуматься — непростительная ошибка.

— Готова? — спрашивает та самая рестлерша, с которой мы теперь почти как соседи по аду. Она дала мне угол так называемой гримёрке. С неё, считай, и началась эта версия меня сегодня.

— Ага, — выдыхаю. Встаю. Гляжу на своё отражение. И впервые за долгое время не отвожу взгляда.

Я — броня на шпильках.

Я — танец на лезвии.

Я — голодная змея в коже из уверенности.

Пять дюймов стрипов вытягивают мои ноги в нескончаемую геометрию греха. Одежда — её столько, сколько нужно, чтобы оставить больше для воображения и меньше для морали. Толпа ждёт.

Плотоядная. Потная. Жадная.

Музыка хлещет, как плеть. Свет — режущий. Воздух — густой, как тушь в старой палетке. Я выхожу в зал, и он взрывается — рёвом, гулом, толчками звука. Грязный океан взглядов вздымается, и я иду сквозь него, как хищница. Танцую.

Я не просто танцую. Я — мираж желания.

Я — расплавленная змея, струящаяся под светом.

Каждое движение — как прикосновение к чужому сну.

Я скольжу по ритму, будто моё тело давно стало музыкальным инструментом.

И вот я вижу его. Его челюсть сжата так, что можно услышать, как трещат его желания и нервы. Я приближаюсь. Мой танец становится откровеннее, злее. Я двигаюсь так, чтобы он видел: каждое моё бедро — плевок в его сторону, каждое касание себя — вызов.

То ли он бесится.

То ли возбуждён.

То ли и, то, и другое.

Чудесный коктейль. Пей, не подавись, мальчик.

Я знаю, что выгляжу как воплощение их всех ночных фантазий. Но в этот момент — мне плевать. Я танцую не для них. Не для него. Не для той мерзкой толпы, у которой в глазах только плоть. Я танцую, потому что мне нужно выплеснуть это всё.

Весь яд.

Весь ад.

Весь внутренний крик.

Когда музыка обрывается, я ухожу. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Уверенность в каждом шаге. А внутри… внутри опять пусто.

Пока толпа рычит и пыхтит, я снова одна.

Только теперь — ещё глубже.

Но снаружи — ухмылка. Губы алые.

Я — их звезда.

Я — их кошмар.

Я — Ева.

И я не сдаюсь.

Никогда.

Мэт

Что это, мать вашу, сейчас было?

Зал гудит, как перед бурей. Но не от боёв. Не от техники. От неё.

Она. Эта... чёртова кошка в коже. Танец — как удар по челюсти. Плавный, как спина питона, который готовится к прыжку. И подлый. Потому что я тоже залип. Да, я — Мэт, который знает все приёмы, который бьёт суплексом с холодной головой, — я тоже оказался на крючке.

Блядь.

Сидор решил «освежить шоу». Типа «жаркая штучка перед мясорубкой» — и позвал её. И судя по реакции публики, он попал в яблочко. Шоу взорвалось. Эти ублюдки визжали, будто им раздали бесплатный вход в рай — только вот рай оказался вымазан в грехе по самую жопу. Это жуть как бесит.

А я даже не знаю, как её зовут, но желание узнать лезет в башку теперь без спроса. Как вирус. Я молчу. Молчу, потому что, если скажу — вырвется. А если вырвется — будет пиздец.

Мне.

Сижу в тени. В капюшоне. Никто не знает, что я сегодня буду участвовать бою. Только участники. Остальным — будет сюрприз. Я — как хук с разворота. Неожиданный. Без предупреждения.

Шесть боёв в карте. Два — парные. Один — хаос. Три — командных четыре на четыре. Мой — после хаоса.

Шоу уже началось. И я, как проклятый мальчишка, который снова верит в мечту, смотрю. Глотаю глазами. Вдыхаю этой атмосферой, как бензином перед поджогом.

На ринге сейчас двое. Один — летающий, легкий. Другой — мясо с руками.

Тот, что легче, идёт с канатов — летающий кроссбоди — бах, и повалил тушу. Публика орёт.

Тот в ответ — самоан-дроп — смачно, как лопатой по пузу.

И вот пошло: арм-драг, кувырок, захват ноги, попытка сабмишена — не дался. Поднялся. Пихнул. В лицо. Жестко. Без сюсю.

Да, бывает — фэйлы. Кто-то недотянул удар. Кто-то ногу неправильно поставил. Видно это. Особенно тем, кто в теме. Но вот когда техничный боец в ринге — это другое кино. Это балет гладиаторов.

Каждое движение — как хореография ярости.

Удары — как пунктуация в драке.

Я хочу, чтобы мой бой был именно таким. Не шоу. А искусством боли.

Чтобы после него публика не просто хлопала — чтобы молчала. Молча переваривала, как будто пережили что-то личное. Что-то дикое.

Но сейчас я думаю не только о ринге.

В голове — её тело. Как оно двигалось. Как будто каждое движение она делала именно для меня.

Нахуй. Так думать нельзя.

Я — не зритель. Я — хищник. А она? Она всего лишь дымовая завеса. Трюк. Отвлекающий манёвр. Но, чёрт возьми, какой.

Я встаю. Натягиваю капюшон плотнее. Пора готовиться. Скоро мой выход. Скоро ринг снова станет ареной. И пока кто-то мечтает — я иду ломать.

⋆｡˚✹˚｡⋆

Я стою в тени, прижавшись к холодной стене зала. Дышу ровно. Спокойно. Слишком спокойно. Это затишье перед бурей. Не той, что на ринге — той, что во мне.

Петрович делает дропкик — как будто выбивает дверь в финал. Оппонент глухо падает. Судья падает на мат.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Толпа ревёт. Кто-то вскакивает, кто-то снимает на телефон. Победитель поднял руки. Всё по правилам шоу. Но Петровичу этого мало. Он делает шаг к лежащему сопернику, выдыхает с усмешкой и…

— Ты думал, что сможешь меня победить? Ха. Чёрта с два, ты кусок дерма, — он плюёт. На мат, на лицо, на весь этот цирк. Толпа взрывается. Кто-то орёт от восторга, кто-то плюётся от отвращения.

— Никто. Не может. Меня. Победить. Ясно!? — он тычет пальцем в зрителей, как будто хочет ткнуть в каждого. — Кто?! Кто, мать вашу, готов выйти против меня? Давайте! Ну!? Кто?!

Я выхожу.

Медленно. Тихо. Как нож, выскальзывающий из ножен.

— Я хочу. — слова звучат как выстрел. Как щелчок предохранителя перед бедой.

Зал замолкает. Ни одного хлопка. Ни одного крика. Только взгляды. Только ожидание. Сейчас будет мясорубка. Или — моя погибель.

Он смотрит на меня, как на призрака, которого не вызывал.

Я выхожу на свет. Тело, как канат. Лицо — камень. В груди — мотор. Страх? Забыл, что это.

На ринге — Мамонт. Сто килограммов живой массы, пороха и гнева. Уральская глыба, привыкшая к сценарию, к победам, к подчёркнутой славе. Ему надо было выиграть. Всё было расписано. Но я свернул текст в трубочку и выбросил его в урну, когда зажал его плечи и прижал к мату.

— Я хочу забрать этот бой, — шепчу ему сквозь зубы.

— Ты сдурел, Мэт. Сидор тебя похоронит. Этот фьюд не был в плане.

— Я знаю. Но я пришёл не быть в плане. Я пришёл стать планом.

— …Ты псих. Но я с тобой, сопляк. Делай кёрбстомп, потом добивай коронкой. Бей красиво.

— Договор.

Он не сопротивляется. Только кивает едва заметно.

Я делаю шаг назад. Смотрю на него. Поднимаю руку, провожу рукой между лопаток, по тату — ритуал. Мой знак. Мой стиль. «Чёрное Солнце» горит в прожекторах, как предвестие.

Взлетаю. Колено в солнечное. Время останавливается.

Он сгибается — и тут же я подхватываю его на суплекс. Вертикальный. Быстрый, резкий, как удар молота. Он взлетает — и падает, как сбитый миф. Чёрный Восход. Моя подпись под этим моментом.

Толпа замерла. Кто-то кричит. Кто-то молчит. Время стекает с потолка, как пот с лба.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Я поворачиваюсь. Камера ловит спину. Прожектор режет силуэт. На моей коже — Чёрное Солнце.

Ринг мой. Я пришёл. И я больше не уйду.

Шум возвращается как взрыв. Как будто кто-то включил звук на максимум. Толпа сначала ревёт — хаос, недоверие, кто-то орёт «Что это было?!», кто-то рвёт горло, от восхищения.

А кто-то молчит. Самые умные. Они чувствуют — что-то сломалось. Что-то перешло черту. Как будто фальшивка внезапно стала реальностью. Как будто сказка дала по морде сценарию.

Судья поднимает мою руку. Машинально. Его лицо — как у бухгалтера на пожаре. Он не понимает, что только что произошло. А я знаю. Очень хорошо знаю.

Я спрыгиваю с ринга.

Свет бьёт в лицо. Как допрос. Глаза режет. Ноги гудят — не от боли, от силы. От того, что внутри что-то открылось. Как клетка. Как древний замок, за которым хранили моего зверя.

Плечи прямые. Спина жёсткая. Я иду за кулисы.

Там уже ждут.

Сидор — с лицом, будто он сейчас подавится своим же айпадом. Его жилетка натянута, как барабан, пальцы трясутся, рот перекошен, будто в нём коротит ток. Он не орёт. Он шипит.

— Ты чё, охренел, Мэт?! — глухо, но так, что стены дрогнули. — Что это было?! Ты зачем сломал матч? Мамонт должен был выиграть! У нас билеты, у нас шоу, у нас, чёрт возьми, рекламные блоки, а ты тут устроил самоуправство?!

Я не отвечаю. Просто дышу. Глубоко. Ровно. Глаза не прячу. Смотрю в него. Как в зеркало, которое давно пора разбить.

— Это был не матч, Сидор. Это было моё появление.

Он хмурится. Понимает, что я не гнусь. Не боюсь. Он даже не злится теперь — он ищет, как меня убрать. Но он уже опоздал. Толпа видела. Камера сняла. Интернет уже наверняка разносит мой финал под замедленную нарезку и ломаную электронику.

А я стою.

Я — факт.

Я — вирус.

Я — новая глава.

Проходит Мамонт. Он бросает на меня взгляд — быстрый, тяжёлый, как молот. Уважение. Немного боли. Но без злобы.

— Всё было красиво, парень. — Он хлопает меня по плечу. Почти сбивает с ног.

— Спасибо. — говорю спокойно.

И ухожу вглубь коридора. Руки дрожат. Не от усталости. От концентрации. Пот — как вторая кожа. Шум в ушах. Гул толпы ещё звенит в голове, будто кто-то долбит молотом изнутри. Я дал им шоу. Всё, как надо. Победил. Как и планировал.

Захожу в первую попавшуюся гримёрку. Хлопаю дверь, как будто это чья-то челюсть. Тишина. И тут — она. Серьёзно?

Стоит у зеркала. Краска стёрта, лицо румяненное, как после бани. Губы как кровь. Глаза — те же.

Неправильные. Опасные. Проклятые.

— Ты ещё тут? Понравилось ловить на себе взгляды, принцесса? — рычу. Голос садится, но не гаснет. Шершавый, как бетон по горлу.

Она стоит. Не отступает. Не моргает. Только чуть приподнимает подбородок.

— А ты думаешь, что ты — Бог ринга? — спокойно бросает. Ледяное спокойствие. Хлыст, не голос. И эта ухмылка. Уверенная. Угрожающая. Как будто всё уже решила, просто ждёт, пока я догоню.

Подхожу. Близко. Чертовски близко. Горячий воздух между нами шипит, как масло в сковородке.

— Я не Бог, — шепчу ей в лицо. — Я — тот, кто его сверг.

Она дёргает бровью. Чуть. Микродвижение, но я его вижу. Зацепил.

— Миленькая байка. — Она скрещивает руки на груди, грудь поднимается в такт дыханию. — Только ты всё ещё думаешь, что это бой. А это — игра. И ты всего лишь фигура в ней. Пока ещё — пешка.

— Пешка? — ухмылка сама растёт на лице. Горит в челюстях, как заряд. — Посмотрим, кто кого сожрёт на этой доске. У меня, по крайней мере, есть зубы.

Она делает шаг. Прямо в меня. Прямо в грудь. Жестко. С вызовом. Контакт. И этот запах — сладкий, тёплый, с примесью корицы и чего-то мятного. Опасная смесь. Как если бы поцелуй и удар кулаком родились в одной пробирке. Бойцовский аромат. Не духи — предупреждение.

— Будь осторожен, принц. У некоторых королев — яды под ногтями. Игра только началась.

Мы — как два лезвия, которые вот-вот сойдутся в точке, и кто-то один порежется.

Хватаю её за руку — не сильно, но, чтобы почувствовала.

В ответ — взгляд. Прямой. Без страха.

Это уже не сцена. Не игра. Это что-то другое. Что-то живое, голое, дикое.

— Здесь люди работают. Ломают кости. Живут на боли. А ты — просто шоу.

— Ошибаешься, — шепчет она, почти касаясь губами. — Я не шоу. Я — то, что ты чувствуешь, но боишься признать.

Голос — будто нож, скользящий по коже. Медленно. Почти ласково.

— Что?

— Что хочешь меня.

Тишина.

Сердце пропускает удар. Или два. Или десять. В голове — обрывки мыслей, как разбитое стекло. Глаза не моргают. Лицо — камень. Только пальцы чуть сжимаются. Автоматически.

Она не ждёт ответа.

Подхватывает сумку. Поворачивается. Уходит мимо, как будто между нами ничего не было. Как будто не только что сунула руку прямо в мой огонь — и вышла без ожогов.

— Увидимся, — бросаю я ей в спину. Сухо. Без оглядки.

— Если только в аду, — отзывается. Спокойно. — Там, где нам обоим место.

— Кстати. Меня зовут Мэт.

— А я не спрашивала.

— Но теперь знаешь.

Она уходит. Медленно. Как дым после взрыва. Как грех, за который ещё не придумали наказания.

А я остаюсь. Один. С пустыми кулаками. С сердцем, как мешок битого стекла. С головой, в которой гремит не победа, а её голос.

А она…

Она всё ещё здесь.

В воздухе. В венах. Под кожей.

И я знаю — эта война только начинается.

И я уже проиграл. Но чёрт побери… я хочу играть.

Почему она всё ещё в моей голове?

⋆｡˚✹˚｡⋆

Сегодня был чертовски необычный день. Первый бой на ринге. Мой дебют в рестлинге. Чёрт подери, я чувствовал, как кровь пульсирует в висках под светом прожекторов, как зал ревёт, как рёв в венах от каждого удара, от каждого прыжка, от каждого взгляда через канаты. Это было похоже на сон на стероидах — быстрый, дерзкий, как мой спурт с каната на суплекс. Да, я ещё новичок, но сегодня я сделал первый шаг туда, где будет моё имя.

Навсегда.

Я войду в историю рестлинга — слышите? Я не просто так сюда пришёл. Это только начало. Запомните этот день.

Паркую мотоцикл на старом месте около забора. Слушаю, как двигатель захлёбывается тишиной, смотрю на дом. Глаза привыкли к сумеркам, но внутри уже темно. Захожу. Щелчок замка, и вот оно — привычное эхо: звон пустых бутылок, перекат по полу и… грохот. Громкий. Резкий. Знакомый до дрожи. Мне не нужно гадать, не нужно бояться, будто кто-то залез. Нет. Я знаю этот звук. Этот сценарий повторяется год за годом.

Гостиная как поле боя: пустые бутылки, полупустые, разбитые… страшные мягкие игрушки — когда-то милые мне и сестре, теперь — уродливо-молчаливые. Повсюду фотографии. На них она. Женщина с глазами, как у меня и Арии. Женщина, которой я никогда не знал. Та, которую он никогда не отпустил. Мать. Её звали Кира. Она умерла, когда мы с Арией родились. День, когда мы появились на свет, стал и днём, когда наш отец умер наполовину.

Но сегодня не день её смерти, а день её рождения и их венчания. В день её смерти. Моего, Арии, и отца дня рождения мы празднуем, так уж заведено. Она подарила нам жизнь, пожертвовала собой, хотя мы даже этого не просили. Она оставила мужа, пожертвовала собой. А нужно было ли это? Не проще было выжить и дать жизнь другим детям? Наверное, я никогда не пойму эту безусловную женскую любовь к её детям.

Вот он лежит на полу, окружённый пустыми бутылками, обнимает грязного плюшевого уродца, как будто в нём осталось хоть что-то живое, а глаза стеклянные. В этот день двадцать восьмое апреля, он всегда такой. Каждый грёбаный год. Он уезжает к её могиле, приносит цветы, сидит там — сколько может. Потом напивается. Возвращается сюда — и продолжает. Как будто пытается выжечь боль изнутри алкоголем.

В обычной жизни — он как стальной лом. Молчит, держится, тянет. Но раз в году он ломается. Раз в году он перестаёт быть отцом — и снова становится мужем.

Сломанным. Проклятым. Пьяным.

Когда мы были детьми, он запирался. Прятал это от нас. Отправлял нас к крестным. Но в четырнадцать... мы с Арией сказали «хватит». Мы остались. И с тех пор каждый год встречаем этот день дома. С ним. С привидениями прошлого.

— Отец, — сажусь рядом, шлёпаю по щекам. — Ты меня слышишь? — Он слышит. Конечно. Но в этом состоянии он может только мычать, сливая слова в комки боли и вина. Пьяный бред. И всё же я вижу в его глазах — он всё ещё там. Просто утонул. — Пошли. Пора в постель.

Поднимаю его. Он тяжёлый, как всё его прошлое. Может, даже больше. Но я справляюсь.

Громадина. Раньше таскал нас на плечах, теперь — я его.

Мы втаскиваемся по лестнице, заходим в его спальню и я бросаю его на кровать. Он лепечет что-то бессвязное — может, её имя, может, что-то другое. Может, вообще не с нами сейчас. Слёзы скатываются по его щекам, будто в последний раз. Но не последний. И засыпает. Поваленный. Промокший насквозь. Как каждый год.

Так проходит его день.

Так заканчивается мой вечер.

На ринге я был зверем. А дома — снова сыном.

Слишком взрослым для своих лет. Но всё ещё мальчиком, который хочет знать, какой живой голос у той, что дала ему жизнь. И всё ещё мужиком, который готов сломать кости, лишь бы не стать таким, как он.

Тихо закрываю дверь в спальню отца.

Щелчок замка звучит, как финальная нота чего-то слишком знакомого — как будто снова закрыл клетку с призраком. Тень от лампы тянется по стене, будто хочет дотянуться до меня, но я уже в коридоре. Ноги плетутся. Мысли — впереди тела. Сердце ещё стучит, будто я всё ещё на ринге. Но бой другой.

Дохожу до комнаты Арии. Не стучусь. Никогда не стучусь.

Открываю — темно.

Только экран её ноутбука подсвечивает всё пространство — синим, холодным светом, который делает её лицо почти фарфоровым.

Спокойная. Сосредоточенная. Без макияжа.

Красота, которую не надо доказывать. Веки чуть опущены, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Пальцы — длинные, с идеальным маникюром — быстро цокают по клавишам. Она будто дирижёр собственной симфонии слов.

Даже не поворачивается. Только говорит:

— Опять забыл нормы приличия? — холодно, почти в полголоса. Мягкий укол. Бросок без усилия — как у профессионала.

— Не опять, а снова. Почему ты не была рядом с ним? Он был в сопли, Арюфета. — бурчу, валясь на её кровать без стыда и совести. Подушка пахнет её шампунем и кофе — она всегда пьёт по ночам. Заглядываю через плечо в ноутбук.

Щелчок. Локтем в грудь. Почти по-братски. Почти по-живому.

— Не твоё, — говорит она, прикрывая экран.

Новая статья. Всегда прячет, пока не отшлифует. Она у меня — журналистка, да не просто. Главред. В собственной чёртовой компании. Ну, почти собственной. 70/30 процентов на неё с крёстным. Он — деньгами, она — мозгами и когтями. Умница. А если кто полезет — перекусит шею. Без эмоций. Без сожаления.

Палец в рот — отгрызёт по самые яйца. Я не шучу, если вы не поняли.

— Я устала от этой картины, — выдыхает она. Тихо. Без театра. Просто... по-настоящему.

Моя Арюфета. Знаете, когда-то я не мог выговорить её имя, и так родилось это странное прозвище. «Арюфета» звучало как название далёкой планеты или астероида — загадочного, немного грозного, но притягательного. Для меня она всегда была чем-то вроде сказочного существа: могла спасти в трудную минуту, но и отчитать так, что мало не покажется. Она всегда была сильнее меня. И всё же даже у Арюфеты есть предел терпения. Особенно двадцать восьмого апреля — день, который она всегда ненавидела.

Смотрит на меня. В её глазах нет слёз. Уже давно нет. Там — усталость. Усталость смотреть, как отец гниёт по кускам один раз в год. Как мы — снова дети среди обломков взрослой жизни.

— Он тебя слышал? — спрашивает она, подперев щёку кулаком. Смотрит сквозь меня.

— Да. Где-то там, под всем этим… стеклянным. Он всё ещё есть.

— И ты всё ещё пытаешься его вытащить?

— Кто-то должен, — говорю. — Я не хочу, чтобы однажды пришлось вытаскивать и меня.

Она молчит. Лишь щёлкает тачпадом. Закрывает ноутбук.

И в этот момент в комнате становится особенно тихо. Даже воздух как будто сжался. Воняет этой самой правдой, которую никто не произнёс.

Мы с ней такие разные. Но в этом аду — мы два солдата. Сестрёнка и я. Она — журналист, я — зверь на ринге и дома. А вместе — единственное, что держит остатки нашей семьи от полного распада.

— Арюфета, — говорю я, глядя в потолок. — У нас с тобой тоже, наверное, стеклянные глаза, просто не всегда видно.

Она не отвечает. Только кивает.

И тишина между нами — это не холод. Это покой.

Глава 4

Ева

Сегодня я открыла глаза в день, который с трудом можно назвать утро. У него был этот отвратительный, мерзкий налёт — как будто календарь насмехался надо мной, снова выворачивая ту самую дату. Я её не люблю. И день этот не любит меня. У нас взаимная ненависть, проверенная годами.

Но что-то должно произойти. Сегодня.

Так говорят книги.

Так говорят сумасшедшие.

И я, как порядочная сумасшедшая, встаю с постели — как из гроба. Грациозно. С проклятиями.

Турка на плите — мой личный ритуальный костёр. Я ведьма на минималках: без метлы, но с кофеином. И вот он, этот запах... Ах, кофе. Единственное, что ещё умеет меня ласкать. Как любовник, который никогда не предаст. Пока не закончится пачка.

Наливаю себе в треснутую чашку, беру нелепый бутерброд, похожий на испуганного лабрадора, и иду на балкон. Мой балкон — мой Олимп. Сажусь на стул, бросаю ноги на перила, как будто я не одинокая женщина с зарытым горем, а герцогиня на тропическом острове.

И вот он, мой момент истины. Сигарета.

Первая затяжка — как пощёчина с любовью. Никотин разливается по венам, и я чувствую, как внутри просыпается та, кто умеет выживать.

Не смотрите так на меня.

Да, я раньше не курила. Была хорошей девочкой. Танцовщицей. Лёгкой, изящной, как мысль. Пока жизнь не показала мне свою изнанку — с грязью, горечью и траурной лентой на фотографии моей матери.

После её смерти я и начала.

Сигареты — это мой способ сказать «пошёл к чёрту» миру, не вытирая помаду.

Нет, не героин. Не алкоголь. Хоть какое-то чувство меры у меня осталось. Или остатки гордости. Или просто жмотство — зависимости нынче не из дешёвых.

И да, танцовщице не положено курить. Но знаете, что ещё танцовщице не положено?

Хоронить свою мать в девятнадцать.

Смотреть в зеркало и не узнавать собственные глаза.

Улыбаться в лицо клиентам, пока внутри всё горит.

Так что заткнитесь. И дайте мне докурить.

Пепел падает вниз — как кусочки меня, которые я сбрасываю с балкона каждое утро. Может, кто-то из прохожих потом подумает, что это лепестки сакуры. Пусть. Им тоже нужно врать себе, чтобы жить.

Мобильный вибрирует на коленях. Экран слепит — «Марис».

Ну конечно.

Кто ещё звонит в такую рань, кроме мужчин, которым ты должна деньги, тело или рабочую смену?

— Да? — отвечаю с лёгкой интонацией, будто меня застали за чем-то важным. Например, за поеданием розовых облаков.

— Ева, какие у тебя планы на сегодня?

Марис. Голос бархатный, как вино, которое слишком дорого, чтобы поить им свою боль.

Я закатываю глаза.

— Планы? Ну, так, стандартный набор: пережить утро, не задушить себя чашкой кофе, не вспоминать мать. А потом — как пойдёт.

Моя ирония, как броня. Пусть попробует проломить.

— Ты не собираешься сегодня в клуб?

— А ты не собираешься сегодня задать мне прямой вопрос?

Он смеётся. Этот смех — как лёд в виски. Холодный, но вкусный.

— Просто открой дверь, Ева.

— Что?

— Открой. Дверь.

Связь обрывается.

Я моргаю. Несколько раз. Потому что, знаете, есть вещи, к которым я готова: к похмелью, к отказу карточки, к непрошеным воспоминаниям.

Но не к сюрпризам.

Не к живым.

Осторожно поднимаюсь. У меня дурное предчувствие. Такое же, как перед первым танцем в новом зале — когда кажется, что под ногами провал.

Открываю дверь.

И сначала вижу только цветы.

Огромный букет. Настолько наглый и роскошный, что мне хочется плюнуть в вазу, прежде чем поставить его туда. Розы — алые, будто вырванные из чужого сердца. Лилии — надменные. Немного зелени — будто оправдание, что это не перебор.

А потом появляется он.

Марис.

На фоне утреннего света он выглядит как рекламный ролик чужого счастья. Чёрная рубашка, ворот расстёгнут, взгляд — как у человека, который знает, что играет в твоей пьесе важную роль, даже если ты его туда не прописывала.

— Ты выглядишь… — начинает он.

— Осторожно, — перебиваю. — У меня кофе в крови и сигаретный пепел в душе. Может произойти взрыв.

— Хотел сказать — живой.

— О, ну тогда ты слепой.

Он улыбается. Слишком мягко. Как будто у него в рукаве валерьянка и тихий вечер на двоих.

— Я подумал, что тебе будет сложно сегодня. Одинокой. И я... хотел быть рядом.

— Ты подумал? — говорю я, упираясь плечом в косяк. — Тебя переклинило на романтике или ты просто решил поиграть в спасателя?

— Ни то, ни другое, — спокойно. — Я решил, что ты не заслуживаешь провести этот день одной...

Вот и он — удар.

Без крика. Без театра. Просто точно в центр. В то место, где живут мои самые нежные, самые спрятанные боли.

Я не отвечаю.

Просто беру букет. Молча.

Ставлю в ведро. Потому что ваз нет. Цветы у меня не задерживаются. Как и мужчины.

Разворачиваюсь, ухожу вглубь квартиры, не говоря «проходи» — но он всё равно заходит.

Как ветер.

Как прошлое.

Он ходит, будто в своей квартире. Я ничего не говорю — потому что слова, как стеклянные бусы: если разомкнуть нить, рассыпятся, не соберёшь.

А я не хочу собирать. Хочу — чтобы он ушёл, но делаю кофе на двоих. Вот такая я: противоречивая до отвращения.

Он присаживается на подоконник, как на трон. Глядит на меня. Нагло, терпеливо, слишком долго.

— Так что у тебя за планы на сегодня? — спрашивает снова, будто первый раз не слышал. Или надеется на другую версию.

Я делаю глоток. Горячий, горький. Как моя правда.

— Поеду на пробы. — Я произношу это небрежно, как будто это обычная поездка в аптеку за пластырями для души. — А потом… как всегда. Возвращение домой, бутылка вина, меланхолия под пледом и мысли о саморазрушении в декоративной форме. Ты же знаешь — мой любимый жанр.

Он поднимает бровь.

— Ты серьёзно?

— Ну конечно. Я всегда серьёзна, когда говорю глупости. Это мой сценический образ. Саркастичная девушка на грани нервного срыва — зрителям нравится.

Он улыбается. Губы у него двигаются медленно, будто он смакует эмоции.

— Тогда давай я украду у тебя вечер. Ужин. Просто… чтобы ты не была одна.

— Не была одна? — повторяю, будто это слово на чужом языке. — Звучит как угроза.

— А ты всегда воспринимаешь заботу как нападение?

— Только если она без спроса. Или в красивой упаковке.

Он встаёт. Подходит ближе. Ближе, чем мне комфортно, но я не отступаю. Я — танцовщица, я знаю, как двигаться, даже если под ногами — ножи.

Флирт на кончиках пальцев. В воздухе — напряжение, будто кто-то натянул струну между нами, и она вибрирует от каждого взгляда.

Помните, я уверяла, что Марис — один из тех редких мужчин, которые не лезут к своим? Что держит дистанцию, не переходит черту, святой покровитель приличий в чёрном костюме? Ну так вот — забудьте. Сотрите это из памяти, как неудачную татуировку после расставания. Потому что, кажется, именно сейчас он как раз эту черту переступает. Медленно, красиво… как будто черта — это красная дорожка, а он — гость с приглашением.

— Знаешь, — говорит он тихо, — ты можешь сколько угодно прятаться за своей иронией, но я помню.

— Что именно? — я щурюсь, как кошка, перед прыжком. Или перед ударом.

— Сегодня пятое мая.

Секунда — пауза — щелчок.

Он знает.

Он помнит.

Я отворачиваюсь, будто это поможет. Нет. Не поможет. Пятого мая я родилась. И в этот день — каждый раз — во мне кто-то умирает.

— Ну надо же, — говорю. — Какой внимательный босс. Неужели ты держишь в телефоне напоминание «обнять проблемную танцовщицу в день её рождения»?

— У тебя был бы идеальный стендап. Если бы ты не была такой грустной.

Я смеюсь. Тихо, хрипло. Как человек, который забыл, как это делать искренне.

— А ты был бы идеальным манипулятором. Если бы не был таким красивым.

Флирт. Игра. Движение на лезвии.

Но внутри — не игра.

Внутри — усталость.

И тайная часть меня, которая хочет, чтобы сегодня не было как всегда. Хотя бы на вечер.

Тишина повисает в комнате, густая и колючая. Если бы она была цветом — была бы тёмно-бордовой, как вино, пролитое на белую рубашку.

Марис подходит ближе. Слишком медленно, чтобы я могла назвать это угрозой. Слишком уверенно, чтобы назвать это ничем.

Он кладёт руку на спинку моего стула, не касаясь, но достаточно, чтобы воздух между нами стал плотным, как сироп.

— Ты переходишь грань.

— Если я перехожу грань… — его голос тихий, обволакивающий, как запретный джаз в полуподвальном баре, — то это потому, что ты даёшь мне её размазать.

— Не льсти себе, — отзываюсь. — Я просто плохо черчу границы. Но это не значит, что они не настоящие.

Он смотрит на меня. Слишком долго.

А я смотрю на него. Слишком точно.

И в этой дуэли — не ясно, кто первый моргнёт.

— Ева, — наконец произносит он. — Я не тот, кто играет в грязные игры. Но иногда…

Он делает шаг ещё ближе.

— Иногда ты делаешь их слишком красивыми, чтобы не захотеть сыграть.

Вот и он — момент.

Никто не кричит. Никто не дышит.

И если бы кто-то в этот миг нарисовал нас — на картине была бы женщина, полная огня, с глазами, как трещины в стекле, и мужчина, стоящий слишком близко к пожару.

Я беру сигарету. Медленно. Нарушаю тишину зажигалкой.

Пускаю дым в потолок.

— Ещё одно такое слово, Марис, — говорю я, почти ласково, — и тебе придётся жениться на мне. А это, поверь, хуже увольнения.

Он смеётся. По-настоящему.

И, чёрт возьми, это не облегчает.

— Ужин? — переспрашиваю. — Что ж… Только если ты не принесёшь свечи и плейлист «медленные страдания под вино».

— Обещаю. Только нормальная еда и ты.

Живая.

— Тогда я согласна. Но не думай, что я переобулась в чувства. Это просто… тактика выживания.

Он кивает.

И в этот момент я понимаю: он знает больше, чем говорит. Он видит больше, чем я показываю.

Глава 5

Мэт

Трель телефона разрывает утреннюю тишину, как хук справа в висок.

Я подскакиваю с кровати, будто кто-то нажал сигнал тревоги — короткий, жёсткий, визжащий.

Айказ. Ну конечно.

— Какого хрена, Айк, ты звонишь в такую рань?! — рычу в трубку, голос ещё хриплый, злой, с привкусом ночных кошмаров.

— Дверь мне открой, милый, — сипло-сладко отвечает он, с этой своей фирменной гейской усмешкой, от которой хочется то ли ржать, то ли врезать. Иногда мы заходим слишком далеко с его приколами. Как тогда, на парах. Шутки про «медвежонка» и «мужские объятия», да так, что преподша взвыла и выгнала нас к чертям. Смех сквозь позор — как лоу-кик в солнечное сплетение.

— Жди, — бурчу, отключая вызов.

Поднимаюсь. Плавно, как рестлер после суплекса — медленно, но с намерением сломать кого-нибудь при следующем раунде.

Билли, породы аусси, поднимает голову с лежанки и зевает с тем видом, как будто я прервал священный обряд сна. Ему, как и мне, нахрен не сдалось просыпаться в шесть утра.

Шесть. Час мёртвых. Время, когда демоны ещё не спрятались.

Если он припёрся просто поболтать — выпну обратно, без референсов и прелюдий.

Не успеваю повернуть ручку, как Айк вваливается в квартиру, словно делает дабл-дропкик в дверь. Без «привет», без «можно войти».

— Конечно, чувак, проходи, не стесняйся, — бурчу сквозь сжатые зубы. Глаза уже прищурены. Не от света — от раздражения.

— Привет, мой сладкий, — щебечет он, склонившись к Билли. Псина недовольно морщится, а я чуть не прыскаю:

— Он тебе не сладкий, он грозный малый. Глянь на него — чистый топор с шерстью.

Айказ ржёт. Легко. Беззаботно. Он умеет делать утро невыносимым. И в этом тоже есть талант. Он шлёпается на мой потрёпанный диван, как будто у него здесь штаб. Растягивается в полный рост, закидывает ноги на подлокотник. Смотрит на меня с этим своим взглядом: как будто он знает что-то такое, от чего весь мир должен рухнуть.

И он не может молчать.

— Ты в курсе, что ты теперь звезда, грёбаный ты маньяк? — улыбается. И в его глазах — искры, прям как после удачного бэкфлипа на канвас.

Я молчу. Просто смотрю.

Он ждёт реакцию. Не получая — достаёт телефон.

— Вот, слушай. Твой первый бой. Видео — полмиллиона просмотров. Пол-МИЛЛИОНА, Мэт!

Он включает ролик — знакомые удары, я, в мраке зала, врываюсь с клоузлайном, как поезд. Толпа ревёт. Финальный приём. Чистый.

— Комменты… слушай. Это пушка.

Он начинает читать с выражением, как будто декламирует Шекспира в ММА-версии:

— «Он как зверь, вы видели его взгляд перед финалом? Это не игра!»

— «Он топчет ринг, как будто хочет разнести «СГР» и собрать заново под себя.»

— «Кто этот псих? Дайте два!»

Айк угорает. Я — нет.

Он перелистывает дальше. Девчачьи комменты — смайлики, сердечки, горячие вспышки и маниакальное:

— «Кто он? Откуда он? Почему я чувствую, что он разорвёт мне сердце и я скажу спасибо?»

— «Такого рестлинга я давно не видел.»

Я приподнимаю бровь. Айк в голос:

— Брат, ты просто порвал интернет. А знаешь, что самое крутое?

Он делает паузу, тянет момент, как перед прыжком с канатов.

— Ты поднял эту вашу федерацию «Сибирскую Грозу Реслинга». «СГР» теперь не просто название. Это лейбл. Бренд. И всё — после одного твоего выхода. Люди говорят. Пацаны спорят — кто ты? Откуда? Реальный боец или актёр с венами на шее? Те, кто узнали спрашивают, почему ушёл из бокса? Надолго ты в федерации? Девчонки пищат.

Айк замирает. Глядит прямо. Серьёзно.

— И всё это — ты. С этим ударом ты вырубил не только соперника, ты взломал правила. Как будто рестлинг проснулся. Как будто мечта, которую ты тащил на горбу с восьмого класса, — вдруг взорвалась. На весь рунет.

Я смотрю в окно.

За стеклом — холодный город. Город, в котором мечты — как замёрзшие груши: крепкие, но, если грызть — ломаются зубы.

Внутри — шорох.

Не эйфория. Не радость.

Что-то другое.

Одержимость.

— Это только начало, — говорю.

Голос низкий, почти рычание.

Айк улыбается.

— Вот это и страшно и в тоже время будоражит брат.

Ева

Пальцы скручиваются в нервном узле, ногти впиваются в кожу – я не помню, когда в последний раз волновалась так безумно. Эти проклятые пробы выедают мозг, вытягивают нервы, как струны, готовые лопнуть. И если бы не внезапный аромат, ворвавшийся в моё пространство – густой, тёплый, с дымчатыми нотками корицы…

Перед глазами возникает стаканчик. Кофе. Беру его, делаю глоток – и на языке взрывается карамельно-ореховый шторм. Сладкий, плотный, с бархатистым послевкусием. Боже, именно это мне и нужно. Глоток спокойствия.

— Всегда пожалуйста, куколка.

Голос его звучит, как тёплый шёлк, обволакивающий ядовитой сладостью. Он опускается рядом, и диванчик слегка прогибается под его весом. Его пальцы — большие, безупречные, холодные, будто выточенные из ночного мрамора — скользят по моему плечу с ленивой уверенностью, будто он имеет на это право. А может, и имеет.

От его прикосновения по коже пробегают мурашки — не от страха, нет. От чего-то другого. От того, как он смотрит на меня: будто я маленькая птичка, запертая в клетке из его взгляда. Его поза слишком расслаблена, слишком естественна, словно он здесь хозяин.

— Не переживай, всё пройдёт хорошо, куколка.

Он произносит это с лёгкой насмешкой, но в его глазах — тлеющий уголь, обещание игры. Или опасности. Или того и другого сразу.

— Тебя возьмут в труппу.

И я не знаю, звучит ли это как обещание… или как угроза.

— Твои слова ни черта не успокаивают! И какого лешего ты вообще попёрся со мной? — резко бросаю я и сбрасываю его руку. Но тут же жалею – не на него злость, просто внутри всё сжалось в комок от страха.

— Марис, хватит приставать к девочкам.

Голос.

Мелодичный, как виолончель, тёплый, как шёлк.

Сердце замирает.

Я выглядываю – и вот она.

Диана Бельская.

Не идёт – плывёт. Каждый шаг – будто танец, даже когда она просто движется по залу. Не высокая, но статная, с гордой посадкой головы. Волосы, собранные в безупречный пучок, только подчёркивают изгиб шеи – лебединой, благородной.

Она. Та самая женщина, чьи выступления сводили меня с ума ещё в детстве. Чьи движения казались магией. И сегодня – пробы именно в её труппу.

Несколько этапов. Жёсткий отбор. И если я оступлюсь хоть на секунду – всё, конец. Мечта рассыплется, как пыль.

— Диана, – Марис встаёт, и в его голосе вдруг появляются нотки… уважения? — Как ты? Выглядишь ещё краше с каждым днём.

— Подхалим маленький, – смеётся она, и звук этот – как звон хрусталя. — Я хорошо, как обычно. Какими судьбами ты здесь?

Он бросает взгляд на меня. Я яростно трясу головой – нет, не надо. Не хочу никаких поблажек.

— А я тут… – он ухмыляется, – Приехал отобрать себе танцовщиц в клуб. Которых ты, конечно, забракуешь.

— Эх, тогда ты пришёл в правильное место, милый.

Она берёт его под руку – и они уходят.

А я остаюсь. С кофе в дрожащих пальцах. С сердцем, готовым вырваться из груди.

И с мыслью, которая стучит в висках, как набат: «Ты должна быть идеальной».

Словно если не стану — всё рухнет. Всё: кожа, кости, мечты, проклятые надежды.

Я больше не могу сидеть. Даже этот кофе, дьявол бы его побрал, со вкусом Парижа и отчаяния, теперь — как моторное масло.

Вскакиваю резко, будто меня подбросила пружина под диваном. Иду. Куда? К туалетам. К спасению. К забвению. Просто — прочь. Нужно умыться.

Осталось всего ничего до кастинга. Нас будут загонять, как скот на бойню — по пятёрке. И смотреть: кто заискрится, а кто погаснет сразу. Жутко правда?

Из этой пятёрки останется... одна, максимум две. Мясорубка. И, чёрт побери, почему я снова решила, что достойна.

Может, это всё было ошибкой. Может, стоило просто...

Не успеваю закончить мысль, как уже врезаюсь в чью-то грудь, обдавая кофе и себя, и незнакомца. Прекрасно, Вселенная, что ты ещё для меня приготовила? Поднимаю голову и…

— Ну вот, — говорит он, оглядывая нас обоих, — Похоже, теперь мы близки как никогда, куколка. — насмешливо копирует Мариса, упырь.

Глаза у него — как два осколка льда, которые утопают в песке, и я вижу, как в них уже загорается огонёк азарта. Придурок. Красивый придурок. Так Ева, о чём ты? Он не красивый. Он — потенциальная катастрофа с прессом. А у тебя, напомню, кастинг. Не время для гормональной атаки. Понятно?

Я сжимаю пустой стакан так, что пластик трещит.

Отлично, Ева. Просто замечательно. Теперь ты ещё и кофейную войну начала с этим придурком.

— Какого чёрта ты тут делаешь, Биологический сбой?

— Я биологический сбой? Зато ты — полный краш системы. Перезагрузись, может, полегчает — говорит он уже без своей красивой… ну, то есть, отвратительной улыбки.

— О, извини, не узнала тебя без твоего фирменного «синего экрана» на лице, — парирую я, делая вид, что вглядываюсь. — Или это у тебя новый режим энергосбережения? Глаза не открываешь, чтобы лишний раз не думать?

— Зато я хотя бы не зависаю на этапе загрузки, как некоторые, — щербится он, явно довольный своей «остротой». — Хотя… Стоп, ты вообще откуда здесь? Тебя же вчера в корзину отправили!

— Ага, а потом антивирус тебя просканировал и вынес вердикт: «Лучше оставить, вдруг пригодится… как пример ошибки природы», — невозмутимо пожимаю плечами. — Кстати, у тебя там в голове вообще есть хоть один рабочий процесс, или все 404?

— У меня хоть процесс есть, а у тебя – чистый десктопный мусор, — злится он, но звучит это так, будто Windows 98 пытается запустить Crysis.

— Ой, да тебе бы в безопасном режиме сидеть, а не умничать, — зеваю. — Ладно, мне пора Ходячий баг — пойду поищу кого-то с более свежей версией драйверов для мозгов.

И с победной улыбкой я ретируюсь в туалет, меня всю колотит, и я уже не уверена от чего конкретно, от переживания из-за этого проклятого кастинга или от столкновения с ним. Или от него. Уф.

...Захлопнув за собой дверь туалета, я наконец могу перевести дух. Руки дрожат, пульс колотится где-то в районе ушей — спасибо, конечно, моей идиотской привычке заводиться с полуоборота. Особенно когда на кону этот чертов кастинг. Особенно когда на пути встает Он.

«Ходячий баг». Господи, ну и лабуда же вылетела. Хотя... черт, звучало неплохо. Для экспромта. Согласны?

— Ты чего, обиделась? — раздаётся из-за двери знакомый голос. Тот самый. Конечно, он не мог просто отпустить меня. Конечно, ему обязательно нужно добить.

Я закрываю глаза, собираюсь с духом. Готова к новому раунду. В конце концов, если уж я смогла заставить себя пройти этот кастинг, то перепинаться словами с этим... биологическим артефактом — вообще плёвое дело.

— Нет, просто проверяла, насколько твоё чувство такта соответствует IQ, — бросаю через дверь. — Поздравляю, оба в минусе!

Снаружи раздаётся смешок. Сквозь щель под дверью вижу, как его тень исчезает.

Только теперь я позволяю себе выдохнуть. И тихо, очень тихо ржу в ладоши. Потому что чёрт возьми, а ведь было смешно и будоражащее.

Мэт

Сегодня у моей горячо любимой тётушки кастинг в её «божественную» — как выражается Лара — школу танцев.

Моя типа подружка хочет попасть в её труппу, и я пришёл замолвить за неё словечко. Не честно? Ну и хуй с ним. Секс просто так тоже не даётся, а мне лень искать кого-то нового. Лара — удобная. Всегда под боком, стоит свистнуть — и она тут, готовая, мокрая, жадная. Порой мне кажется, мой аусси не настолько предан.

Использую? Да.

Отрицать? Не буду.

Я даю ей плюшки — билеты, связи, намёки на будущие роли. Она мне — качественный, бездумный, техничный секс. Мы в расчёте.

Но едва я переступил порог здания, как на меня налетела она. Конченая. Взрывная. Бешеная. Несдержанная. С глазами-кинжалами – этими её фиалково-синими, ледяными, с чёрным ободком, будто вырезанными из полярного льда. Смотрит – и кажется, видит насквозь, до самой подкорки, где прячутся все мои чертовы тараканы.

А после нашей словесной дуэли, когда она рванула в туалет, под рёбрами застряло что-то горячее, колючее, ненасытное – будто проглотил осколок разорвавшейся гранаты.

Я захотел продолжения.

И я его получил.

Я прижался к стене, ждал. Как рестлер у канатов — терпеливый, заряженный. И когда она вышла, блеснув этими ледяными глазами, я рванул вперёд. Один рывок — и она снова в туалете, моя ладонь хлопнула по двери за нашей спиной. Тесно. Горячо. Она дышит как загнанный зверь, а я — как тот, кто эту облаву затеял.

— Ты проиграла, — шиплю ей в ухо. — Не убегай с ринга, пока не услышишь гонг.

Она дёргается, но я блокирую и прижимаю спиной к двери. Наши тела — два заряда, два голодных зверя в клетке.

— Отпусти, мудак!

Голос дрожит, но в глазах — огонь.

Я знаю этот взгляд. Вызов.

Мои пальцы впиваются в её талию. Кожа под тонкой тканью платья горит.

— Ты первая начала, — цепляюсь за последние крохи самообладания.

Но она... Чёрт, она пахнет опасностью. Губы — чуть приоткрытые, взгляд — дерзкий.

И я срываюсь.

Наклоняюсь.

Она резко отворачивается.

Мои губы обжигают её щёку.

— Трус, — выдыхает она.

Я хрипло смеюсь.

— Ты просто боишься проиграть.

И тогда она наносит удар первой.

Резкий рывок — и её рот на моём. Жёстко. Зло. Вкусно.

Это не поцелуй.

Это удушающий приём.

И я тону. Чёрт!

— Трус...

Её голос — лезвие, скользящее по нервам.

Я не успеваю среагировать.

Её колено резко упирается мне в бедро — не больно, но достаточно, чтобы нарушить баланс. Одновременно ладонь врезается мне в грудь, отталкивая. Я инстинктивно ослабляю хватку, и она использует это.

Резкий поворот — и я уже тот, кто прижат к стене.

Её пальцы впиваются в мой воротник джинсовой курки.

— Ты серьёзно думал, что я просто так сдамся? — её дыхание обжигает. — Я не очередная твоя сучка. Со мной твои штучки не прокатят.

Я хватаю её за запястье, но она лишь усмехается — резко, зло, красиво — и бьет меня по руке ребром ладони. Боль пронзает до локтя, пальцы сами разжимаются.

— Чёрт...

Она отскакивает на шаг, поправляет платье. Волосы растрёпаны, губы чуть дрожат, но в глазах — победа.

— В следующий раз, если захочешь поцеловать — попроси нормально.

И прежде чем я успеваю что-то сказать — она разворачивается и выходит, хлопнув дверью.

Я остаюсь один.

Разъярённый. Возбуждённый.

Нет, чёрт возьми.

Просто ошарашенный.

Я медленно сползаю по стене, сажусь на пол и улыбаюсь как идиот.

Она выиграла этот раунд.

Но вы же понимаете, что матч ещё не окончен?

Глава 6

Мэт

Залетаю в кабинет Дианы, как будто это мой личный ринг. Знакомый запах кофе, кожи и её парфюма от Chanel. И ещё один — неприятный, липкий. Узнаю затылок раньше, чем лицо. Белобрысая башка, знакомая до омерзения. Марис. Конечно, черт бы его побрал. Если где-то пахнет закулисной игрой — он уже там, в первых рядах, как послушная тень своего отчима.

— Мэт, милый, как я рада тебя видеть, — мурлычет Диана, а я уже к ней подхожу, целую в макушку. Она пахнет спокойствием. Детством. Домом. Тем самым, что больше никогда не вернётся.

— Привет, моя любимая женщина, — отвечаю.

Опускаюсь в кресло перед её столом. Не просто сажусь — разваливаюсь. Поза альфы. Поза хищника. Руки на подлокотниках, взгляд как будто только что провёл главный матч вечера и пришёл пожинать лавры. Один взгляд — и понятно: мне плевать. На всё. На всех. Особенно на тех, кто думает, что может давить фиалково-синим взглядом, выточенным из арктического льда. Таких глаз не рисуют в мультиках — ими убивают.

— Какими судьбами, дорогой?

— У тебя сегодня кастинг. Вот пришёл просить за одну девочку. Не обычную. В ней пламя. Потенциал.

— Мэт, ты же знаешь, я в такие игры не играю.

Смотрю на неё, а потом — на Мариса. Киваю в его сторону, как рефери, что заметил грязный приём.

— А он что тут делает? Тоже просто мимо проходил? Ты ему тоже рассказала, как «не играешь»? — Голос режет тишину. Внутри всё кипит. Но виду не подаю.

Марис пинает меня под столом. Глаза — холодные, как лёд в бутылке дорогого скотча. Такие же, как у моего отца. Он всегда умел смотреть так, чтобы не оставалось воздуха.

— Марис пришёл отобрать тех, кто не пройдёт кастинг. Для своего клуба.

— Ты хотела сказать — для клуба его отчима? — шиплю.

Диана резко:

— Мэт.

В её голосе металл. Та самая сталь, которой она научила меня держать спину прямо, даже когда весь мир валится.

Поднимаю руки, словно признал поражение. Но не сегодня. Это не тот матч.

— Ладно, не поможешь — не беда. Скажу девочке, что бился за неё до последнего. Это правда. — Подмигиваю. Диана закатывает глаза. Она всегда так делает, с тех пор как я был пацаном. Денис, её муж и мой крёстный, вечно ворчал на это, но ей было плевать. Такая уж она. Настоящая.

— Мальчики, вы останетесь на кастинг, или разъедетесь по своим делам?

— Останусь, — в унисон, почти как в синхронном командном захвате. И тут же поворачиваемся друг к другу. На долю секунды — вызывающий взгляд. Без слов. Только прищур, как перед началом главного события.

Марис тут не просто так. Я знаю. Девочка с фиалково-синим взглядом — она его зацепила. Он притворяется, что не при делах, но я вижу, как он двигается. Он сказал мне не лезть — а сам уже рядом с ней. Подонок. Противоречивый ублюдок. Но на этом ринге я тоже умею играть. И я не отступлю.

Сегодня здесь не просто кастинг. Сегодня — начало новой войны.

⋆｡˚✹˚｡⋆

Зал, где проходит кастинг, огромный. Свет софитов врезается в глаза, как прожектора на ринге. Всё как надо: пол из старого лака, от которого пахнет потом и амбициями, кресла для жюри — как троны, зеркала по стенам — кривые отражения мечты. Здесь ломают судьбы аккуратно, с улыбкой.

Мы с Марисом — в тени, чуть поодаль. Чтобы видеть, но не мешать. Чтобы быть выше — как хищники на верхней ветке, наблюдающие за дичью. Он рядом, но я его не чувствую. Воздух в зале плотный. Натянутый, как канат перед прыжком.

По очереди выходят группы по пять. Девочки в блёстках, в латексе, в страхе. Танцуют, как будто от этого зависит вся их жизнь.

Может, так и есть.

Я сижу молча, скупаю каждую секунду глазами, будто выискиваю брешь в защите соперника.

И вот — третья группа.

И я вижу её.

Фиалково-синие глаза.

Те самые.

Изо льда. Из войны.

До сих пор её имя я не знаю, но это не важно. Она не нуждается в имени. Она — как удар в грудь. Как первый нокдаун.

Движется — как будто под кожей у неё огонь. Не танцует — живёт. Каждое движение — как хлёст плети, как вызов. Тело — упрямое, дерзкое, гибкое. Неизвиняющееся. Идеальное. Мягкость с ударной силой пантеры.

И я не могу оторвать взгляд. Не просто не могу — не хочу.

Мир сузился до неё. Остальное — помехи, гул, фон. Даже Марис исчез. Даже дыхание стало чужим.

Это не просто восхищение.

Это не про искусство.

Это — то самое чувство, которое я никогда не пускал в себя. Ни на сантиметр. Ни на вдох.

Что-то тёплое, дикое, неудобное.

Как чужое тело под кожей.

Как возбуждение — только глубже. Страшнее. Нездоровое.

Почти болезнь.

Смотрю, как она закручивается в спин — будто делает сальто на ринге, только без рук, без опоры, чистой волей. Под музыку, но вне её. Как будто она — и есть музыка.

Незарегистрированная. Неведомая. Опасная.

Затылком ощущаю — он тоже на неё смотрит. Слишком внимательно. Я знаю этот его «пустой» взгляд. Сам таким пользуюсь. Когда что-то хочу.

Только я хочу иначе. Не как он. Не ради контроля.

А чтобы понять.

Войти внутрь этой силы.

Разорваться на части и всё равно быть ближе.

Она поворачивает голову — не на меня, мимо. Но на долю секунды наши взгляды пересекаются. И это удар.

Как будто вся моя защита — рухнула.

Как будто я упал.

И пусть это был не мой матч.

Пусть я не был в ринге.

Но я проиграл.

И понял — эта девочка с глазами из арктического льда только что выбила меня в нокаут.

Без слов. Без касания.

Я не знаю, кто она. Но знаю — она моя проблема. И, возможно, моя гибель.

Музыка затихает, как выстрел в глухом лесу. Девочки замирают, как после последнего удара гонга. Финальная поза — у неё сильная, словно она победила. Не на сцене — в себе.

Я смотрю, как она выпрямляется, не вытирая пот. У неё горят скулы, дыхание сбито, но в глазах — та же сталь.

Арктическая. Без жалости. Без нужды быть одобренной.

Она не просит — забирает.

Слышу шёпот преподавателей, которые сидят на этом отборе:

— Эта вторая слева…

— Угу, — отвечаетседовласый мужик. — Заметная. Но слишком дикая. Не обучена. Сырые движения, нет выстроенности. Но если приручить…

Он делает паузу.

А я сжимаю кулаки. Так, что хрустит костяшка.

Если приручить.

Он смотрит на неё, как на трофей. Как на то, что можно сломать, переделать, вставить в витрину. А я вижу нечто другое.

Она не для витрины. Она — для арены. Настоящей. Где боль, кровь и слава. Где слабых ломают, а сильные горят.

Пока она уходит, я почти вскакиваю. Почти. Но удерживаюсь. На сцене появляется Лара. Но мне так на это плевать. Поэтому…

— Я отойду на минуту, — бросаю в сторону Мариса, вставая, как будто просто размяться.

Невинно. Легко. Почти.

— Зачем? — его тон ровный, но я слышу настороженность.

Он не дурак. Он чует, что я пошёл за ней.

— Просто пройтись.

Я ухожу, не дожидаясь ответа. Через коридор, через кулисы, сквозь толпу девушек и парней, как сквозь дым. Пульс — как после финального удержания. Мозг орёт: не лезь, не сейчас, ты сам говорил себе — никаких связей, никаких эмоций.

Но я уже иду.

Заворачиваю за угол — и вот она. Стоит у зеркала. Спина прямая, руки в бёдра, лицо в отражении — напряжённое, но гордое. Взгляд — в себя. Даже в тишине она будто звучит. В ней нет ни грамма «пожалуйста».

Я замираю. Секунду. Другую.

Мои шаги слишком громкие, и она замечает.

Разворачивается.

И наши взгляды сталкиваются в упор.

Как будто кто-то снова включил прожектор — только прямо в душу.

Она молчит. Не улыбается. Не ждёт.

— Сильный выход, — говорю, голос ровный. Но внутри меня — буря.

— Я никогда не сдаюсь, — отвечает. Просто. Хрипло. По-настоящему.

— Я это вижу.

И в этот момент — я понимаю.

Это не просто девочка с глазами цвета шторма.

Это опасность.

Для меня. Для всего, что я держал внутри под замком.

Она делает шаг назад. На автомате. Как будто чувствует, что во мне что-то трескается.

Я сжимаю кулак, чтобы не сделать шаг вперёд и не впиться в её пухлые губы, не запустить пальцы в шелковистые светлые пряди её волос, не притянуть её к себе так близко, чтобы дыхание смешалось, не выдать дрожью в голосе, как бешено стучит сердце, не сорваться, не признаться, не сгореть. Чтобы не выдать себя.

Она кивает. Разворачивается. И уходит. Не торопясь. Зная, что я смотрю ей вслед.

И я смотрю. До последней секунды. До поворота. До исчезновения.

Сегодня началась не просто новая война.

Она началась внутри меня.

Разворачиваюсь — и будто по сценарию сладкого сна: Лара летит ко мне с сияющей улыбкой, как фанатка после победы в главном событии. Ловлю её на лету, инстинктивно, как рефлекс на автопилоте. Подхватываю, вжимаю в себя, целую — не из желания, из ярости. Вгрызаюсь в её губы с той же силой, с какой срываюсь с трамплина на суплекс.

Мне не она нужна. Мне нужно заглушить. Перекрыть. Смазать лицо той, чьё имя не знаю, но чья тень въелась под кожу. Та другая — как фантом боли после травмы.

Глубже. Реальнее. Опаснее.

— Ух, ты так рад меня видеть, Мэт? — мурлычет Лара, с той своей фирменной улыбочкой, будто всё в мире на своих местах.

А у меня под кожей взрывчатка, уже горит фитиль. Я на взводе. Готов снести это гримёрное дерьмо до основания. Не от радости — от того, что в голове не она. Не Лара. А та. Чужая. Запретная. Та, что смотрела на меня так, как будто знала, что я тресну.

Я влип. По уши. И не в ту, что в моих руках. А в ту, что даже имени не оставила.

Чёрт.

Ева

Марис отвёз меня домой, как джентльмен из дешёвой драмы: молча, сдержанно, не задавая вопросов. Умница. Потому что, если бы он хотя бы слово выдавил — я бы вгрызлась. Я была как граната с выдернутой чекой: на грани, но всё ещё в кармане.

Я ввалилась в квартиру, как будто меня вышвырнули за кулисы на сцену после финального акта. Грим не смыт, платье на мне как на марионетке, а мозг скачет по потолку.

Легла на кровать, в одежде. Просто плюхнулась — без пафоса, как подстреленная птица. Не то чтобы я была уставшей. Нет. Меня распирало. До судорог. До внутреннего визга. Эти эмоции — как змеи под кожей: вьются, шипят, ищут выход. Я буквально ощущала, как сгораю изнутри. Полыхаю.

Кастинг. Пробы. Те, которые выворачивают тебя, как старую куклу — за волосы, за душу, за каждую микромимику. Я выложилась до дна, до хруста в позвонках, до дрожи в кончиках пальцев. И, чёрт побери, кажется, это сработало. Взгляды. Их лица после моего выхода — будто я не танцевала, а вскрыла им грудные клетки и оставила там своё имя.

Список будет сегодня вечером. На сайте. Вечером. Чёртово «вечером». Я сдохну до вечера.

Но не это меня добило.

Его взгляд. Вот что меня сожгло.

Этот багованный придурок с лицом, как у героя рекламы духов, но глазами человека, способного сжечь мир ради кайфа. Он смотрел на меня так, как будто вот-вот сделает что-то, о чём мы оба пожалеем. Или не пожалеем.

Возможно, мне захотелось поцеловать его.

Или придушить.

Или и то, и другое.

Я сама не знаю — выберите вариант, который вам ближе. Я пока ещё думаю.

Но инстинкт был один: бежать.

Интуиция, мой внутренний детектор катастроф, заорал — и я сделала ноги. Разум на автопилоте, тело дрожит, как перед выходом на бой.

А потом — визг. Девчонки, которые шли на кастинг следом, сорвали голос. Я остановилась. Потому что знала. Потому что почувствовала.

Я выглянула из-за угла. И, конечно.

В его объятия влетела длинноногая брюнетка, идеальная как реклама на билборде. А он... Он целует её так, как будто хочет выжечь из себя всё остальное. Губы — жадно, жёстко, с голодом. Как будто именно ей он хотел сказать то, что до этого кричал глазами мне.

Может, я всё придумала.

Может, я, как обычно, драматизирую.

Может, его взгляд ничего не значил.

А может... он просто выбрал ту, которая удобнее. У которой нет взрыва за глазами. У которой нет этих чертовых эмоций, как урагана на гормональной терапии.

Не знаю.

Но знаю одно: Я влипла.

Слишком глубоко, чтобы просто выключить голову.

Слишком поздно, чтобы остаться зрителем.

Марис дал мне час на сборы. Сказал, поедем «куда-то» отмечать мой день рождения. Мило, правда? Будто сюрприз — это отменная идея, когда у тебя на каждый чих детские триггеры.

И вот, знаете, что самое мерзкое? Я даже рада.

Рада, что согласилась. Что не стану сидеть в четырёх стенах, раздирая старые раны и перемалывая косточки дате, которую ненавижу всей своей выжженной душонкой.

День рождения. Ха.

Фейерверк травм, обёрнутый в бантик.

Мама, царство ей — хоть где-то — светлое, старалась сделать этот день волшебным. Снимала мир с петель, чтобы я почувствовала себя хотя бы немного живой.

Но, увы, её стараниям стабильно приходил конец вместе с ним.

Мой «отец».

Человек-сбой.

Непрошеный баг в системе.

И вот теперь, каждый раз, когда этот день приближается, где-то внутри меня включается сирена. Паника. Ломка.

Сегодня всё вроде под контролем, я даже не курила с самого утра. Даже не думала. И вот — как только мысль мелькнула, кости хрустнули от тоски по никотину.

Тянусь к тумбочке, достаю зажигалку, пачку сигарет. Руки действуют механически — тело помнит лучше головы.

Первая затяжка — как удар в грудь.

Приятный. Токсичный. Родной.

И тут — звонок в дверь.

Ирония с таймингом снова на высоте.

В зубах оставляю сигарету, встаю. Не заглядываю в глазок — потому что, конечно, зачем быть умной, когда можно быть героиней плохого ситкома?

Открываю.

И вот оно: презрение.

Холодное. Расчётливое. Отточенное.

Глаза хозяйки квартиры впиваются в меня, как будто я ей прямо сейчас расписалась кровью в контракте на грех.

— Ева, почему ты куришь в моей квартире? — говорит она так, будто поймала меня за руку на месте убийства котёнка.

Я выплевываю дым, усмехаюсь краешком губ. Сладкий яд язвительности уже наготове.

— Фактически это моя квартира. Пока я её оплачиваю. А вы тут зачем?

— Мимо проходила. Решила зайти.

О, ну конечно. Мимо проходила. Через три подъезда, через закрытый домофон и с ключом, который она «случайно» не сдала обратно.

На самом деле она устраивает облавы раз в месяц. Иногда чаще. А иногда, я почти уверена, приходит, когда меня нет.

Потому что я замечаю.

Мои вещи стоят не там.

Щётка не под тем углом.

Зеркало не так тронуто.

И, чёрт возьми, я как бы не параноик. Хотя, может, и да. Просто современный — с хорошей наблюдательностью и умением читать тревогу по пятнам на стёклах.

Она оглядывает квартиру, как ревизор — пространство, где всё не так.

Я стою посреди проёма с сигаретой, как последняя примета беспорядка, как шрам, который портит её идеальную картинку и просто хочу выдохнуть.

Выдохнуть всё это. Этот день. Этот взгляд. Это ощущение, будто мне опять семь лет и я пытаюсь не расплакаться, чтобы не испортить свой праздник.

Вместо этого — тлею.

На вдохе — дым.

На выдохе — сарказм.

Добро пожаловать в мой день рождения.

Она не просто вошла. Она вломилась — с царственной надменностью и полным отсутствием понятия о личных границах.

Толкнула меня плечом, как будто не я ей дверь открыла, а наоборот — препятствие устранила на пути великой дамы.

Я чуть не выронила сигарету.

— О, прошу, миледи, — пробормотала я, закатив глаза так, что почти увидела свой мозг с обратной стороны черепа.

Она прошествовала мимо — с тем видом, будто оценивает ущерб после бомбёжки. Сразу направилась к окну, как будто у неё по графику: проверка проветривания, чистоты подоконников и морального разложения жильцов.

— Не девчонка, а беда, — зашипела она, словно я не слышу. — Вечно бардак, сигареты, ни капли женственности...

Слово «женственность» она выговаривала так, будто оно из золота и исключительно для людей с двумя высшими образованиями и венком из розовых иллюзий.

Я, разумеется, пошла за ней. Прямо по пятам.

Шаг в шаг, как тень.

И начала театрально передразнивать. Только — молча.

Когда она фыркнула и сделала осуждающий жест рукой — я тоже фыркнула, только громче, и бросила в воздух псевдо-аристократичный взмах.

Когда она потрясла пальцем — я сделала то же самое, только с переломом в запястье и драмой королевы трагедий.

Когда она выругалась: «Развела тут грязищу, как на вокзале!» — я согнулась и с пафосом осмотрела ковёр, будто разыскиваю особо опасную пылинку.

— Может, тебе швабру подарить на день рождения, а? — выплюнула она, как плевок.

— А лучше сразу две. Одна тебе — чтоб вытирать слёзы разочарования, — прошептала я себе под нос и скорчила лицом гримасу вселенской скорби.

Она продолжала нести свою моральную лекцию, а я за ней — как клоун за строгой училкой. Вся её патетика распадалась, потому что за каждым словом — моя пантомима с кривляниями, с корявыми интонациями, с изображением «госпожи приличия» в приступе нервного тика.

Честно?

Это был мой перформанс.

Оскар бы я не взяла, но внутреннего кайфа — как от полного зала.

А она даже не обернулась. Или делала вид. Или не хотела признавать, что живёт с живым сарказмом под крышей.

Пусть. Я ей ещё придумаю пародию. С бровями, как у Брежнева, и акцентом «порядочной дамы из эпохи до глютена».

Пока она ходит с проверками — я тренируюсь. Потому что если жизнь — спектакль, то я главная актриса в жанре пассивной мести.

Хозяйка продолжала своё победное шествие по моей территории, как старый прокурор с манией величия. Она методично проверяла всё: книги на полке (слишком много психологии — подозрительно), чашки в раковине (не дом, а свинарник), и даже мои крема на туалетном столике (вдруг там спрятана мораль?). Я шла следом и изображала всё — от потрясённой домохозяйки до ведьмы с метлой.

— Вот здесь что? Пыль. В углу. Видишь? — ткнула пальцем, как в доказательство преступления.

— Нет, не вижу. Наверное, это иллюзия. Пыльная галлюцинация, — шепчу с серьёзным видом, кивая, будто мне срочно нужно это задокументировать.

Она проигнорировала. Или сделала вид. У неё это талант — игнорировать всё, что не укладывается в её внутреннюю энциклопедию «Как должна вести себя хорошая девочка».

Я, конечно, «хорошая девочка» в её представлении — это как сова, работающая бухгалтером: неестественно и тревожно.

Она резко обернулась, и я не успела остановить свою мимическую атаку — лицо у меня всё ещё было в гримасе страдающего клоуна. Наши взгляды встретились.

Молчание.

Её брови — вверх.

Моя усмешка — в сторону.

Она фыркнула и пошла к окну, как будто победила. В шахматах. Со мной.

Я уже собиралась «нечаянно» зацепить стакан, стоящий на краю стола. Такой себе театральный акт мести — мелкий, но символичный. Подчеркнуть: «не лезь в мой хаос, если не умеешь плавать в кофе с пеплом».

Рука потянулась. Пальцы на грани.

И тут — звук.

Звонок.

Резкий. Слишком громкий. Как будто реальность решила перезагрузиться.

Я замерла, стакан остался цел.

Хозяйка тоже замерла, будто почуяла неладное.

Я достала телефон.

Имя на экране: «Марис».

Сердце сжалось, как будто кто-то сжал его в ладони.

Ногти вонзились в экран. Не хватало только оркестра на заднем плане — как в триллере, где звонок всё меняет.

— Ты не ответишь? — язвительно поинтересовалась она, будто чувствует, что там на том конце — что-то важное.

— Нет, — сказала я. И ответила.

— Да?

Голос Мариса — бархатный, уверенный, как будто он только что вышел из рекламы часов, где всё всегда под контролем.

— Готова? Я уже освободился. Выезжаю за тобой через двадцать минут. И да, оденься по случаю. Ты сегодня королева.

Я залипла.

Королева.

Это слово как щёлкнуло что-то внутри.

— Хорошо. — ответила я тихо. Почти как чужой голос.

Положила трубку. И медленно повернулась к хозяйке.

Она ждала. Ужасно хотела вставить что-то язвительное, но опоздала. Момент ушёл.

— Вы закончили инспекцию, мадам? — спросила я с ленивой улыбкой. — У меня бал. Принц ждёт.

— Только не опозорься, — пробормотала она, вздохнула так, будто несёт крест моего существования, и ушла, громко закрыв дверь.

И я осталась одна.

На секунду.

Потом резко развернулась — и полетела по квартире.

Платье. Волосы. Макияж.

Всё — быстро, точно, как перед казнью или свиданием с роком.

Потому что сегодня — день рождения.

И я не просто его встречаю.

Я его переигрываю.

Глава 7

Мэт

Сегодняшняя тренировка выбила из меня все дерьмо, оставив только свинцовую тяжесть в мышцах и гул в голове. Сидор всё ещё пышет, как паровоз — я облажался, сломал фьюд, нарушил святое правило. Но его злость уже не та, что последние пару дней. Она почти потухла, как спичка в луже, когда ролики с нашими боями рванули в тренды. Просмотры взлетели, телефон Сидора раскалился от звонков — спонсоры, предложения, намёки на деньги.

Рестлинг внезапно заиграл новыми красками. А я? Я лежу, как выброшенный на берег кит, весь в адреналиновой дрожи. Не могу успокоиться. И дело даже не в тренировке.

Дело в ней.

Эта чертова девчонка с глазами, как фиалки в сумерках, въелась мне под кожу. Выковырять — только с мясом. Надо выкинуть её из головы. Надо. Но мозг — предатель — снова и снова прокручивает её улыбку, глаза, как ножом по нервам.

Я рычанием глушу мысли, швыряю книгу в стену. Тру лицо ладонями, но даже сквозь кожу слышу — за дверью шаги. Чьи-то голоса. Смешки. Они там рвутся вытащить меня, как неудачника из-под каната.

Смешно.

Но знаете, что я люблю в доме отца больше всего? Свою комнату. И семейные праздники.

Да-да, именно так. Сегодня пятое мая. День рождения у меня, у Мел, отца и у Арии. А значит, дом превратился в проходной двор. Я уверен, что с самого утра внизу несётся гул — крики, смех, звон бокалов. Вся наша бешеная родня съехалась: пять дядьёв по матери, их жёны, куча двоюродных братьев и сестёр. Особый привет — тётутшке Диане и крёстному Денису. Они без детей. Думаете не повезло? Да им повезло больше всех. Никаких спиногрызов, никакого дерьма — живут, как хотят. Согласны? Хотя заткнитесь. Мораль мне досталась и так.

Голоса сливаются в один назойливый гул.

Хочется врезать кулаком в стену. Но я просто переворачиваюсь на бок, стискиваю зубы. Живи и радуйся, чёрт возьми. Но кто-то уже открывает дверь.

— Мэт! Ты живой там? — голос Мел.

Придётся вылезать.

Мел входит без стука — как всегда. Вот откуда у меня эта привычка. С её лёгкой походкой, будто идёт по солнечному пляжу, а не через баррикады моей измотанной злостью комнаты. Не говоря ни слова, направляется прямо ко мне, садится на край кровати и начинает медленно, уверенно гладить меня по спине. Так, будто я всё ещё тот пацан, который верил, что рестлинг — это про фанфары, свет рампы и славу. А не про кровь, пот и тошнотворный вкус меди во рту.

— Милый, я знаю, ты не спишь, — говорит она мягко, почти шёпотом, но в этом голосе всё: тепло, терпение, и то раздражающе-непробиваемое «я всё про тебя знаю».

Я выдыхаю, медленно, глубоко. Переворачиваюсь на спину и смотрю на неё.

Чёрт. С годами она не утратила ни грамма своей притягательности. Кто бы что ни говорил — возраст ей только к лицу. У Мел — светлая кожа, волосы цвета тополиного пуха и глаза, в которых застывает голубой лёд. Мы похожи. Настолько, что в детстве люди принимали её за нашу мать. И я не поправлял. Мне даже нравилось. Пусть. Хоть немного — почувствовать, каково это: просто быть ребёнком, у которого есть мама.

Но Мел — не мама. Она близнец отца. Та же кровь, тот же упрямый подбородок, та же дикость в характере — просто в более мягкой упаковке.

Женщины в моей жизни были. Есть. Бабушки, тётушки, какие угодно «мамозаменители». Только ни одна из них не смогла заполнить ту пустую ячейку, где должна была быть она. Настоящая. Материнская любовь — как запах детства: если не было, то не восстановишь, как ни старайся.

Мел смотрит на меня, не отводя взгляда. Её ладонь всё ещё лежит на мне. И я вдруг ловлю себя на том, что не хочу, чтобы она убирала руку.

— Все внизу, ждут тебя, как короля с поля боя, — усмехается она. — Хочешь, прикрою тебя? Скажу, что ты ушёл в горы в поисках смысла жизни?

Я улыбаюсь краешком рта. В первый раз за день. Может, даже за неделю.

— Скажи, что я умер. Им понравится.

Она смеётся тихо и склоняется ближе:

— Если ты умер — то очень красиво. Но я всё же советую спуститься. Ты же не пропустишь увидеть кого привел к нам Марис?

Мел поднимается, проводит пальцами по моей щеке и уходит, оставляя за собой шлейф парфюма и недосказанности.

А я лежу. И в груди снова начинается эта знакомая дрожь.

Минуты тянутся, как жвачка на подошве, прежде чем я заставляю себя встать. Всё тело ломит, будто меня переехал поезд и сдал назад. Скидываю футболку, волочусь в душ, промываю голову холодной водой, будто пытаюсь смыть не только пот, но и мысли. Нащупываю полотенце, вытираюсь наспех — как попало, как всегда. Натягиваю первую рубашку с вешалки — та, что помялась и обиделась. Пуговицы не сходятся на груди — да и плевать. Главное, чтобы никто не подумал, что мне не плевать.

На лестнице — привычный гул. Дом живёт, как раненый зверь: хрипит, дышит жарко, но не ложится на бок. Здесь всё трещит от жизни — запах еды, дорогого алкоголя, духов и чужих тел, сцепившихся в обнимках и разговорах.

Меня это не раздражает.

Это мой хаос.

Моя арена.

Моё детство — и, черт возьми, я его люблю.

Давайте я покажу вам этот чёртов хаус.

— Привет, Мэт!

— Привет, Мэт!

— Привет, — выдыхаю, едва успевая увернуться.

Мимо меня пролетает Ник — по-нашему Никита. Десять лет, энергия атомного взрыва. Старший сын тёти Стеллы и дяди Тимура. Если б детский рестлинг вручал пояса, этот сорванец давно бы пристегнул к талии радугу и глобус. Чемпион мира в категории «до сорока килограмм».

Второй снаряд — Артур. Девять лет. Тихий, но смертоносный, как болевой в захвате. Внебрачный сын дяди Славы и моей крёстной Вики. Она была… ангелом-хранителем этого ада. Лучшая подруга матери. Сильная женщина. Не из тех, что приковывают мужчину к себе ребёнком, как кандалами. Отказала дяде Славе, когда тот предложил руку. Сказала: «Любовь не из-под палки рождается». Я её обожаю. Она дарит нам не подарки, а глотки нормальности. Свою любовь, как щит, перед этой нашей сумасшедшей жизнью.

Она работает на Дениса. Тот самый Денис, у которого от отца осталась шоколадная фабрика. Да-да, почти как в сказке, только без умпа-лумпа и с постоянным запахом жженого какао.

Мы с Арией там зависали часами. Ей было плевать на сладость, а я… а я глотал эту сладость, как кислород. Прятал её в щеках, как хомяк. Пытался заглушить ею постоянный привкус железа во рту — вкус ринга, вкус борьбы.

Вика сейчас там главный бухгалтер и директор. Денис моей крёстной не просто доверяет — он ей вверил свой семейный алтарь. И она справляется. Справилась бы и с этим безумием. Но это уже моя работа.

Моя арена. Мои правила. Мой бой.

На кухне — как обычно, базар: отец бросает мне через плечо почти добродушное «ну наконец-то ты спустился». Он тут, в своём стихии — спорит с дядей Олегом о политике, как будто от этого что-то изменится. Я наливаю воду, пью жадно, как будто глотаю кислород.

Ко мне подходит Нюся — лёгкая, как дым. Целует в щеку, мягко, с каким-то своим спокойствием, будто всё это не хаос, а ритуал. Она — дочь Миланы и Лёши, который уже засел у островка, а рядом крёстный, обнимая Диану, размахивает руками и орёт что-то Тимуру, словно на ринге, а не на кухне.

В гостиной — девичий клан: Мел, Милана и Маша. Шампанское, смех, блеск бокалов, шелест платьев. Все они нависли над Стеллой, гладят её живот, а она пыхтит, закатывает глаза и выдыхает, как будто рожает не ребёнка, а терпение. Ловит мой взгляд, подмигивает — и я отвечаю ей фирменной улыбкой. Да, той самой, от которой даже прожжённые циники морщатся, будто получили прямой в солнечное.

У входа две легенды — бабушки: Лариса Аркадьевна и Амалия Эдуардовна. Стоят, спорят, как два вечных судьи с разными сценариями мира. Я знаю этот дуэт с детства — каждая встреча у них как ремейк старой войны. Наверняка ждут Дядю Славу и Геру — брата Мариса.

Кстати, о нём. Любопытно, кого он сегодня привёл.

И вот тут… я замираю.

Потому что вижу её.

Она стоит у окна, спиной ко мне. Тонкая, почти прозрачная в этом свете. На ней лёгкое белое платье, волосы — цвета перламутрового инея — свободно лежат на плечах. Она смеётся, и даже сквозь гомон толпы этот звук прорезает воздух, как вспышка — короткая, звонкая. Время будто спотыкается, делая паузу.

Фиалковоглазая.

Сердце, предатель, замирает на долю секунды. Ненавижу это. Ненавижу ту дрожь, что ползёт под кожей. Но ещё сильнее — ненавижу видеть, как Марис держит её за талию. Они что-то обсуждают с Арией, и, кажется, эта чертовка ей по душе. Ария смеётся — искренне, легко. Почему она так не может с моими девушками? Лару, например, терпеть не может. А тут — расплывается в улыбках.

Меня скручивает изнутри.

И тут она оборачивается.

Видит меня.

И — чёрт возьми — не улыбается. Просто смотрит. Так, будто поняла, куда попала. В чей дом. В чью игру.

Привет, куколка. Шахматная доска накрыта.

А потом — улыбка. Медленная, кривая, с намёком на превосходство.

Как будто всё уже решено.

Как будто она — хозяйка поля.

В этой улыбке всё сразу: узнавание, насмешка, вызов. Та самая. Та, из-за которой у меня в голове выключается звук, а в руках зуд — схватить или разрушить, неважно что первым.

И я понимаю: всё только начинается.

Она наклоняется к Арии, что-то спрашивает — тихо, почти на ушко. Ария кивает и небрежно машет в сторону коридора, где уборная. Фиалковоглазая благодарно улыбается и ускальзывает, будто сквозь шум и людей — легко, как тень. Её платье вздрагивает за ней, как занавес перед сценой.

И, конечно, я иду следом. Как последний идиот.

Как полный, законченный кретин, который точно знает, что ничего хорошего там не будет — но уже не может остановиться.

Я захлопываю за нами дверь и тут же прижимаю её к себе — резко, будто иначе развалюсь. Её спина упирается в стену, мои руки — на её талии, дыхание срывается. Она чуть вздрагивает, выдыхает резко, почти со свистом. Грудь под лёгкой тканью поднимается часто, плечи голые, тёплые, дрожат от неожиданности — или от близости. И выглядят, чёрт возьми, так, что у меня в голове рвёт последний тормоз.

С ума схожу. Совсем.

— Блонди, — говорит она неожиданно спокойно. Словно это обычный день. Как будто я не сорвался с цепи.

— Ты чего здесь забыла, Луна́? — вырывается у меня хрипло. Горло сжато, голос будто сожжён изнутри.

Она смотрит на меня внимательно, словно ищет, где у меня сломано. Потом отвечает просто:

— Марис позвал. Сказал: «Будет весело». Вот и пришла.

Я криво усмехаюсь. Воздух между нами натянут, как провод под током. Стоит ей двинуться — и всё взорвётся.

— Может, перестанешь маячить передо мной? — она говорит почти шёпотом, но в голосе — сталь.

А я не двигаюсь. Остаюсь стоять. Одна рука сжимает её осиную талию, чувствуя, как напряжены мышцы под кожей. Пальцы дрожат. Адреналин хлещет по венам. Эта девчонка — как буря под кожей. И я снова в эпицентре.

— Может, ты перестанешь исчезать и вваливаться обратно, как будто всё по расписанию?

— Может, перестанешь преследовать меня до чёртовой уборной, а потом зажимать меня вот так?

— Думала обо мне? — спрашиваю, наклоняясь чуть ближе.

Она морщит нос. Почти игриво. Почти.

— Блонди, ты же не из тех, кто верит в хэппи-энды.

— Нет. Но в поцелуи на прощание — иногда.

Глаза её поднимаются на меня — глубокие, тёмные, с фиалково-синим отблеском. Половина лица в тени, остальное — опасно близко.

— Поцелуи, — повторяет она, будто пробует слово на вкус. — Вот к чему ты ведёшь?

Я двигаюсь вперёд — едва заметно, но достаточно, чтобы почувствовать, как натягивается между нами невидимая, тугая нить.

— А ты разве не хочешь?

Она медленно поднимает голову, её губы — почти у моих. Горячее дыхание между нами становится общим.

— Ты правда не понимаешь? Мы — как бензин и спичка. Ярко, красиво… но потом горит всё к чертям.

— Может, мне просто холодно, — шепчу я, едва касаясь её дыхания.

Она молчит. Глядит на мои губы. Её пальцы вдруг хватают меня за ворот рубашки, резким движением подтягивая ближе — и в следующую секунду она обрушивается на меня с поцелуем, как шторм.

Это не нежность. Это война.

Наши губы сталкиваются с яростью двух голодных хищников, сцепившихся за выживание. Она прижимается ко мне всем телом, грудь упирается в грудь, жар проникает сквозь ткань, будто её вовсе нет. Я сжимаю её талию, втягиваю к себе, и её стон — срывает мне голову напрочь.

Подхватываю её под бёдра и, не отрываясь от губ, сажаю на край умывальника. Её пальцы впиваются мне в спину, в волосы, я жадно целую шею, кожу под ухом, горячий изгиб ключицы. Лямка платья сдвигается, открывая плечо полностью — целую, глотаю, будто без этого задохнусь. Вкус — как грех, как зависимость.

И тут — стук в дверь.

Мы замерли, дыхание рваное, губы всё ещё едва касаются.

— Эй… всё нормально? — голос Мариса, приглушённый, сдержанный, но отчётливый.

Я упираюсь лбом ей в лоб. Она прячет улыбку, кусая губу.

— Идеально, — бросает она в ответ, с трудом сдерживая дыхание. — Как ты и обещал.

Снаружи — тишина. Потом удаляющиеся шаги.

Она смотрит на меня — глаза сияют.

— Кажется, нам не дали сгореть до конца.

Я усмехаюсь, не отпуская её.

— Ничего. Я — пепел не оставляю.

Её дыхание всё ещё сбивается о мою кожу, мы замерли в этом жарком, безумном контакте — и вдруг она толкает меня, отстраняется. Резко. Как будто я обжёг её.

Она спрыгивает с умывальника, поправляет платье, быстро, почти яростно. Руки дрожат, но голос — ровный. Холодный.

— Прекрати, — говорит она, не глядя.

Я дышу. Тяжело. Будто что-то внутри оборвалось.

— Что?..

Она поднимает на меня глаза — те самые, фиалковые, только теперь без мягкости. Острые, как лёд под ногами.

— Исчезни, Блонди. Просто… исчезни.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Это было ошибкой. Вновь.

— Мы оба знаем, что это не ошибка.

— Нет, — говорит она тихо, но отчётливо. — Ошибкой было позволить тебе прикоснуться. Позволить себе забыться.

Молчу. Всё внутри будто затопило кипятком, потом обдало ледяным душем.

— Ты думал, я пришла сюда ради тебя?

Она делает шаг к двери, уже берётся за ручку.

— Ты — пожар, Блонди. Красивый, горячий. Но я не собираюсь в тебя шагать. Больше — нет.

Пауза. Я пытаюсь что-то сказать — но язык каменеет.

— Пожалуйста… не подходи ко мне больше. — говорит она.

Щелчок. Дверь открывается.

Она выходит.

А я остаюсь, один, в запахе её кожи, в своём безумии и с этой чёртовой дрожью в руках.

Потому что она ушла.

Сама.

Снова.

Глава 8

Ева

— Всё будет нормально. Они тебя полюбят, куколка.

— А если нет? — выдыхаю. — Вдруг я испорчу вам весь семейный праздник. Чужая среди своих, артистка среди династии.

— Тогда я всех вычеркну. Из жизни. Из завещания. Из общих фоток на холодильнике.

Марис улыбается — не как обычно. Сегодня он чуть взрослее. На миллиметр. На два. Прямо сейчас он не просто красивый мужчина в хорошем пальто, а человек, в чьей жизни я — что-то важное. Или, по крайней мере, опасно близкое к этому.

Он берёт меня за руку — тепло, уверенно.

Но даже это прикосновение — как пароль от чего-то слишком большого.

От этой двери.

От этой фамилии.

От его мира, где всё кажется… слишком настоящим.

И это уже не просто «шеф и подчинённая». Не «дружелюбный наставник» и «перспективная девочка».

Это — звоночек. Громкий. Как пожарная сирена.

Он меня хочет.

Как женщину.

А я? Я, похоже, нервничаю так, как не нервничала даже на своём первом сольном.

Марис звонит. Дверь открывает пожилая женщина с улыбкой на миллион ватт.

— Ма-а-рис! Мой мальчик! — и он уже в её объятиях, как будто вернулся с войны.

Пока они обнимаются, я замечаю другую женщину — и… челюсть почти падает.

Это же Мадонна.

Нет, не та, что «Like a Virgin».

Сценическая легенда. Ураган в пиджаке и с микрофоном.

И вот она — смотрит на меня.

С прищуром. С интересом.

Как будто оценивает номер перед кастингом.

— Марис, милый, рада тебя видеть. Познакомишь нас со своей спутницей? — голос у неё — бархат с перцем.

— Конечно. Ева, это Амалия Эдуардовна, бабушка по маме. И Лариса Аркадьевна — вторая бабушка, по отчиму.

Он не успевает договорить, как из-за их спин буквально врывается женщина с руками, запахом дорогих духов и глазами… глазами Мариса.

— Боже, как же я рада видеть девушку Мариса! — и прижимает меня. Сильно. Как будто я трофей, и его нужно держать крепче, пока не сбежала.

— Я не… — начинаю, но Марис мягко перебивает:

— Мама, хватит. Где твоя тактичность? Ты же психолог.

— О, вы психолог? — спрашиваю я. И правда радуюсь — хоть какой-то знакомый ландшафт.

— Да, бывший, — кивает она. — Сейчас только по случаю. Но людей всё ещё читаю легко — как открытки. Особенно тех, кто держит внутри слишком много текста.

Вот и всё. Попалась.

— С днём рождения, мам, — Марис протягивает букет пионов, таких пышных, что от их запаха чуть кружится голова.

— Ева, — он делает паузу, будто представляет меня публике перед номером без страховки, — это Мелисса Максимовна, моя мама.

— Дорогая, зови меня Мел, — говорит она с улыбкой, в которой слишком много света для этого дома. — Зачем эти формальности?

Я киваю. Улыбаюсь. И думаю: да, конечно, Мел. Формальности — это то, что держит нас от падения. Если их убрать — останется чистая правда, а правда, как известно, больнее, чем каблуки после трёх часов на сцене.

Она смотрит на меня долго, мягко, как будто ласково гладит глазами. Но я-то знаю — это не взгляд, а рентген. Такой, который показывает не кости, а трещины. И в этот момент я понимаю: она всё уже увидела.

Каждую обиду, которую я завернула в шёлк и спрятала под кожей. Каждое «ничего, я в порядке», сказанное с дрожью в голосе. Даже то, что я сама не решаюсь раскопать — ту тихую злость, с которой я засыпаю и просыпаюсь.

Марис рядом — улыбается, не чувствует, как меня уже прожигает изнутри эта вежливая сцена.

Он, наверное, думает, что мы обе просто улыбаемся.

Но я вижу больше.

Вижу, как за её безупречной укладкой и жемчужным ожерельем дрожит что-то острое, почти опасное. Женщина, которая всю жизнь держит лицо, но знает цену каждому удару.

И в её глазах — не доброта. Там испытание. Мягкое, как бархат, но всё равно испытание.

Я снова улыбаюсь. Слишком широко. Слишком спокойно.

Внутри всё звенит, как струна перед срывом.

— Хватит стоять в прихожей, — весело говорит Амалия. — Скоро садимся за стол. Ждём только Славу и брата твоего.

— Я тогда познакомлю Еву с остальными, — говорит Марис. Кладёт ладонь мне на поясницу.

Тёплая.Уверенная. Слишком правильная, чтобы не настораживать.

Он забирает у меня пальто — и мы уходим вглубь дома. Вглубь семьи. Вглубь праздника.

А я иду — как актриса, которой забыли выдать сценарий.

И репетировать уже поздно.

⋆｡˚☽˚｡⋆

В такой большой и приторно тёплой семье я ещё ни разу не встречала собственный день рождения. Это как попасть на рождественскую открытку… но внутри неё скрывается мина.

Нравится ли мне? Конечно. То есть… больше, чем не нравится. В глубине души я визжу от восторга, как крыса, случайно свалившаяся в банку с малиновым вареньем. А снаружи — королева Арктики. Улыбаюсь, как будто у меня под кожей лёд с привкусом лимона, табака и отложенной истерики.

За столом — кипит веселье, как вульгарное шампанское. Марис — мой личный красавец в броне из терпения — вырос в настоящей династии. Тут не семья, тут — клан. Полноценная каста с кровью, которая, наверное, светится в темноте. И я среди них — как тень на фарфоре.

Я ещё не со всеми успела поговорить, но Ария... Ария сразу меня удивила. Лёгкая, живая, как будто у неё нет этой внутренней стены, которую так долго строят все нормальные люди. Может, потому что она — любимица всех мужчин в этом зале. Неудивительно, если учесть, что у неё пять — ПЯТЬ! — дядей. Пять вариаций на тему «генетика творит чудеса». И куча братьев.

И вот я сижу. Среди этой пасторальной сцены, в роли несоответствующего элемента. Чёрное пятно на свадебной фотографии.

Что я хочу сказать?

Вселенная смеётся. Громко. Густо. И — надо признать — с отличным чувством юмора.

С Марисом я пришла сюда как будто в нормальный вечер — просто потусить. Но вот тебе и первая новость: Марис притащил меня в свою семью. Вторая: один из членов этой семьи — тот самый, сбой системы, ходячее «ошибка 404» по прозвищу Блонди. Третья: у него, у его сестры и у их отца и тёти сегодня день рождения.

А потом... потом Вселенная высыпает мне в лицо целый мешок сарказма. Особенно когда он зажимает меня в туалете, а потом ещё и напротив садится. Этот их семейный вирус в человеческом обличье.

Этот кучерявый с глазами цвета льда и пламя, в которых почему-то всё время горит ад. Он смотрит — и у меня перехватывает дыхание, как будто я сорвалась с крыши. Только падение бесконечное. То тону, то горю, то снова дышу им.

А теперь, барабанная дробь… У меня — тоже день рождение, если вы не забыли ещё.

И всё. Шах и мат. Это не просто «неловко». Это как оказаться на собственных похоронах, где все улыбаются. Я не знаю, из-за чего мне радоваться, а из-за чего — тихо паниковать.

Но, к счастью, я — королева. Королева драмы, иронии, и сарказма с привкусом шампанского.

Так что я встаю. Поднимаю бокал.

— Можно я скажу тост? — спрашиваю с самой обворожительной фальшивой невинностью.

— Конечно, милая, — говорит Лариса Аркадьевна. Женщина с лицом, которое хочется поцеловать и попросить прощения просто за то, что ты существуешь. Она добрая. Такая, знаете, обволакивающе тёплая, как шерстяной плед с запахом лаванды. Я её уже уважаю. Даже люблю. Наверное.

— Спасибо, — говорю я, обращаясь ко всем. С улыбкой, как у хорошей актрисы на вручении «Оскара». — Спасибо, что приняли меня в такой день. День, когда у вашей семьи день рождения. Удивительный день. Четверной праздник, четверной торт, четверная опасность.

Я поворачиваюсь к отцу семейства.

— Егор Максимович, поздравляю вас. Вы воспитали настоящую династию. Сильных, красивых, упрямых. Пусть ваше сердце не знает усталости, а дом всегда будет полон голосов, как сегодня.

Он кивает. Улыбается, а я делаю глоток. Не ради вкуса. Чтобы выровнять голос.

— Мел, с днём рождения. Желаю вам света, спокойствия и тех людей рядом, с кем всегда хочется быть собой. Пусть каждый день приносит радость — тихую, настоящую. За вас.

— Ария… ты настоящая находка. И если бы у нас был другой мир, я бы в нём с тобой сдружилась навсегда. Но в этом мире — ты его сестра. А это делает тебя проблемой. Очаровательной — но всё же.

Лёгкий смех за столом. Все ещё думают, что это просто остроумие.

Я поворачиваюсь к нему.

Он — напротив.

Блонди.

Смотрит на меня как на сигарету после месяца воздержания.

Я держу бокал на уровне глаз. Почти как оружие.

— А теперь… ты. — в комнате слегка замирает воздух.

Я поднимаю бокал чуть выше и смотрю на него. Долго.

Так, будто сканирую.

— Знаешь, я много думала, чтобы тебе пожелать. Всё-таки у тебя — день рождения. Это ведь важно.

Делаю вдох. Улыбаюсь. Мягко. Почти нежно.

— Хочу пожелать тебе… ясности. Чтобы ты наконец понял, чего хочешь. Чтобы ты не путал страсть с близостью, гнев с любовью, а вызов — с привязанностью.

Глотаю шампанское. Смотрю ему прямо в глаза.

— С днём рождения, Блонди. Ты — как искра в бензобаке: красиво, но слишком разрушительно.

Тишина. Как будто я выстрелила, кто-то кашляет, кто-то не дышит, кто-то… улыбается — он.

— Как ты его назвала? — вдруг звучит голос. Это Егор Максимович. Его лицо чуть побледнело. Линия рта жёсткая. Он не смотрит на меня — смотрит сквозь меня.

Я моргаю.

— Простите, я… я что-то сказала не так?

Прежде чем он успевает ответить, включается Мел.

— Всё хорошо, милая. Правда. Всё замечательно.

Но я чувствую, как за столом что-то сдвинулось. Как будто я нажала не ту кнопку.

— Я тоже хочу сказать тост, — резко вставляет Марис. Его голос разрезает атмосферу, как нож. Все оборачиваются.

— Сегодня, кроме этих четырёх именинников, у нас есть ещё один человек, который родился в этот день. И оказался с нами. Ева. — он смотрит на меня, и глаза у него искренние, как утреннее солнце.

— С днём рождения, Ева. Добро пожаловать в наш хаос. Похоже, ты — одна из нас.

Они хлопают. Кричат. Кто-то даже встаёт, чтобы чокнуться со мной — коротко, сухо, но достаточно, чтобы заглушить вкус слов на языке.

И он. Блонди. Нет, Кучерявый индюк. Сидит чуть, напротив. Не говорит. Но я чувствую его взгляд. Он режет по спине, как скальпель. Я знаю, что он помнит. Каждое слово. Каждый вдох. И особенно — тот поцелуй. Жадный, отчаянный, невозможный. Такой, который нельзя было допустить. Но мы допустили. Я допустила. Потому что мы не можем иначе.

Я поворачиваюсь. Медленно. И наши взгляды сталкиваются, как две машины на встречке. Без тормозов, без вариантов. Он пьёт молча, будто это единственный способ не сорваться. А я? Я улыбаюсь. Чуть. Ровно настолько, чтобы сойти за «всё нормально». И отворачиваюсь первой.

Потому что, если снова взгляну — сорвусь.

А если сорвусь — сгорим оба.

Мэт

Звонок в дверь. Минута — и в проходе Айк с Ларой.

И тут у меня всё внутри делает «Винтовой удар». По печени.

Какого хрена она тут забыла? Если это выходка от Айка — то я позже вышибу ему мозги табуретом.

Она проходит к столу, идёт как будто снимается в рекламе духов, — замедленный кадр, бедра, улыбка, игра на публику. Потом — шлёп — вешает поцелуй мне прямо в губы. На всю мою семью.

Я отстраняюсь. Не резко, но однозначно.

Сколько раз я говорил — не делай так?

Видимо, сколько ни говори — пустота. Глупая девчонка.

Дальше всё как в замедленной съёмке.

Она поздравляет отца и Мел. Отдаёт долг вежливости Арии. Та закатывает глаза — красиво, театрально, с прицельным презрением. А потом взгляд Лары соскальзывает на неё.

На Еву.

Вот теперь мне интересно.

Потому что Ева смотрит на Лару так, как смотрят на женщину, которая тебе не нравится, но на которую ты хочешь быть не похожа. Ни капли. И при этом хочешь быть лучше.

Ревность?

От неё?

От этого внутри щёлкает. Механизм срабатывает. Я ловлю кайф от того, как она на неё смотрит.

Честно? Меня это заводит.

Потому что… чёрт, это ревность.

И это значит — я не просто в её мыслях. Я там живу.

Гляжу на неё — и весь мир стирается.

Хочу её. Хочу так, что дыхание срывается.

Хочу утащить, прижать, сорвать с неё этот холодный фасад.

Слушать, как она дышит. Как шепчет. Как говорит моё имя не губами, а телом.

Хочу запустить руки в её волосы, поднять на руки, прижать к стене. Не целовать — жрать. Словно я неделю не ел.

Смотрю — и вижу, как Марис кладёт свою лапу на её стул, пальцы — на плечо.

Ты, блядь, серьёзно?

Мир дергается.

Как ринг перед ударом гонга.

Я поворачиваюсь к Ларе, кладу руку на её стул. Тяну к себе. Показываю всем — да, это моя. Типа.

Глаза — на Еве.

А она?

Улыбается. Как ведьма. И кидает свою руку на бедро Мариса.

Чёрт.

Он смотрит на неё, как мартовский кот.

Она улыбается ему — так, как я хотел, чтобы улыбалась мне.

Нет,куколка. Играем — так до конца.

Челюсть сжата. Зубы скрипят, как канаты на сломанных турниках. Марис всё ещё держит её за плечо, и этот его взгляд — будто он уже выиграл. Как будто Ева его.

Но она смотрит на меня. Прямо. Остро. Живо.

Играет.

Хорошо.

Я умею играть.

— Ты сегодня потрясающе выглядишь, Лара, — шепчу ей в самое ухо. Не потому что чувствую, а потому что надо. Громко, с нужной интонацией. Чтобы Ева услышала. Чтобы каждое слово прошло сквозь неё. — Просто сносишь крышу.

Она вдруг на секунду замирает, когда я шепчу комплимент — и смотрит, как будто просит: «Ты правда так думаешь? Или опять играешь?»

Я вижу, как у Евы дергается уголок губ — едва заметно. Не улыбка. Выстрел.

И тут она делает это — медленно, как в замедленной съёмке, берёт вилку, разрезает кусок яблочного пирога и, глядя прямо мне в глаза, протягивает его Марису.

— Попробуй, — говорит мягко.

Слишком мягко. Это не забота. Это вызов.

Он послушно открывает рот, принимает. И улыбается, как придурок.

Мой кулак сам просится в бой, но я держу себя.

Внутри пульс бьёт по вискам.

Лара всё ещё таращит глазки, что-то болтает, но для меня она — фон. Шум. Туман.

А Ева — как фокус. Как центральный спотлайт на ринге.

И она это знает.

— Ты всегда так щедра на угощения? — спрашиваю её. Голос — чуть ниже обычного, как перед приёмом, когда захватываешь и душишь. — Или только если мужчина достоин?

Она не моргает. Не боится. И отвечает:

— Только если умеет удержать вкус.

Марис смеётся, не понимая. Он, как всегда, не чувствует подводных течений. А они под нами — как кровь под кожей.

Я наклоняюсь ближе к Ларе. Провожу пальцем вдоль её шеи. Смотрю, как Ева сжимает бокал, как будто стекло можно сломать одним усилием воли.

А потом она делает ход, который выбивает воздух.

Она наклоняется к уху Мариса и что-то ему шепчет.

Он кивает.

Слишком быстро.

Слишком покорно.

— Мы, пожалуй, поедем. С Евой.

Щелчок.

Как выстрел в голову.

Без предупреждения.

Без последней реплики.

Что за…?

Вот так? Просто взять и выйти из игры? Без финала, без удара гонга?

Трусиха.

Или слишком умна, чтобы играть со мной по моим правилам.

Ева поднимается. Говорит спокойно, почти по-деловому:

— Спасибо, что впустили в свой дом. Это был тёплый вечер. По-настоящему. Мне было важно это почувствовать.

Весь женсовет за столом тут же включается в режим «птичий рынок» — щебечут в ответ, кивают, улыбаются.

Даже брат Мариса — тот, что на пару лет младше меня, почти копия, только меньше в плечах — лепит своё:

— Ева, ты стала глотком красоты за этим столом. Настоящий свежий воздух.

Я толкаю его локтем. Он визгливо шикнул и отодвинулся.

Только не сегодня, братец.

— Я, между прочим, тоже тут присутствую. — встревает Лара, закатывая глаза.

— Ну да-ну да… как же без тебя. — цедит Ария, с ядом, тихо, но метко.

Интересно, что Лара ей сделала? Почему моя сестра с такой холодной ненавистью встречает любую её попытку быть частью «семьи»?

Может, просто чувствует фальшь.

Ария всегда чувствовала фальшь.

— Давайте провожать ребят, — говорит бабушка, поднимаясь.

— Не нужно, правда. — Ева сразу же мягко, но твёрдо отсекает. — Сидите, отдыхайте.

А Ария уже встала.

— Я провожу. — И уходит вслед за ними, без лишних слов.

А я остаюсь.

С Ларой, с остывшим чаем, с ложной улыбкой на лице.

С привкусом проигрыша, хотя партия ещё не окончена.

Сижу пару минут. Всё внутри скручено, как стальной трос перед разрывом. Ноги уже готовы рвануть, но я замираю.

Жду. Не могу. Не хочу.

Чёрт, не получается просто отпустить. Да, считайте меня идиотом. Полным. Но эта девчонка врезалась мне в голову, как финишер в самое сердце, и теперь там живёт. Без аренды.

И тут замечаю — на спинке её стула висит шарф. Лёгкий, почти невесомый. Светлый, как её смех, с тонкой нитью аромата — той самой сладкой пряности, от которой у меня едет крыша.

Оставила? Забыла?

Неважно. Это повод. Достаточный.

Я поднимаюсь. Молча. Беру шарф.

Перевожу взгляд на Айка — он уже жмёт плечами, ухмыляется с набитым ртом. Просёк. Понимает: никакая Лара мне не упала, только она — эта сумасшедшая блондинка с глазами бешеной фиалки.

Я чищу нос средним пальцем — лёгкий жест, но он значит ровно то, что должен. «Иди к чёрту, братан».

Айк давится смехом, чуть не выплёвывает еду прямо на пол.

Почему он такой придурок?

Вселенная, ну неужели нельзя было подкинуть мне нормального друга?

Да и хрен с ним. Пусть ржёт. Пусть думает, что хочет.

Я иду. Не за шарфом. За ней.

Я замечаю, как она идёт по дорожке рядом с Арией, болтая о чём-то своём. И это — до безумия красиво. Мне нравится, что моя сестра её приняла. Нравится, как они смеются — так, будто в этом проклятом мире всё может быть настоящим. Пусть даже лишь на мгновение.

Ария уходит, когда Марис выкатывает свою тачку из гаража. Я юркаю в кусты — рефлексы рестлера, привычка прятаться. Не время светиться. Она проходит мимо, и я возвращаюсь к калитке.

И снова вижу Еву. Лёгкая, словно жизнь для неё — танец. Прячет телефон в сумку, улыбается — искренне, по-настоящему. Подходит к Марису с этой своей… теплотой. Прыгает к нему на руки, будто возвращается домой. А он подхватывает её, закруживает, словно выиграл главный бой. Потом целует. С паузой. С нажимом. Как будто она принадлежит ему.

Нет. Хватит.

Я видел, как она улыбается мне. Я чувствовал вкус её дыхания. Эти губы — мои, чёрт побери. Или должны быть. Я не готов это смотреть. Я не должен это видеть. Я разворачиваюсь. Иду обратно. Молчаливый, с лицом, как гранит перед бурей.

Но едва поднимаюсь на крыльцо — вижу Арию. Сидит на старой качалке, что отец когда-то построил специально для неё. Тут — запах жасмина и сирени, тень от деревьев, будто кусок покоя среди войны. Она часто тут пряталась в детстве. Маленькая. Ранимая. А теперь сидит — взрослая, сильная. И смотрит на меня. Как будто знает. Всё знает.

Молчит секунду, а потом — полуулыбка.

— Кажется, кто-то оставил якорь. — кивает на шарф в моей руке.

Я не отвечаю. Просто сжимаю ткань чуть крепче.

— Тебе нравится Ева? — спрашивает Ария, и голос у неё слишком спокойный, чтобы быть случайным.

— Кто? — отзываюсь с автоматическим уклонением. Простой финт, чтобы выиграть секунду.

— Не корчи из себя идиота. Ты прекрасно понял, о ком я. — Она фыркает, как обычно, когда я начинаю увиливать.

Сажусь рядом. Качели едва скрипят подо мной. Ария, как всегда, сидит по-турецки — ноги не касаются земли, но ей и не нужно. Маленькая, хрупкая, будто из стекла, но внутри — сталь. Она умеет видеть насквозь.

Я запускаю движение качелей. Вдох. Выдох.

— Арюфета, я не знаю… Но она будто пробила броню. Зацепила. По-настоящему.

— Думаю, ты ей тоже не безразличен. — Она говорит это просто. Без драмы. Будто констатирует факт.

— Сомневаюсь. Она сейчас с Марисом. — Слова даются тяжело. Будто каждый слог — по рёбрам.

— Ну, он определённо в неё втюрился. Не просто же так приволок её сегодня сюда. Его тоже можно понять — если б я была парнем, тоже бы не устояла. Эти глаза, ярко-синие, как после шторма. Эта кожа — ровная, чистая, будто светится. Волосы — длинные, светлые, как утренний воздух, и чёрт возьми, они будто требуют, чтобы их коснулись. Родинка — как авторская подпись. И духи… она пахнет не просто сладко — она пахнет намерением.

Я на неё смотрю. Молча.

— Но знаешь, — добавляет Ария, — меня зацепил даже не её внешний блеск. А то, как она держит себя. Внутри. У неё есть стержень. Она знает, чего хочет. И ради чего идёт вперёд. Она настоящая.

— Вау. — улыбаюсь краем губ. — Ты никогда так не говорила ни об одной девчонке. Ни одной. Значит, она действительно тебя зацепила.

— Она задела каждого из нас, — Ария смотрит куда-то вглубь сада. — Меня. Мариса. Тебя. Всех, кто сегодня оказался рядом с ней. В этом есть что-то особенное.

Я обнимаю сестру за плечи, она склоняется ко мне, и я целую её в макушку. И вдруг понимаю: это уже не каприз и не игра. Это похоже на сражение, где на кону — не титул, а нечто куда большее.

Глава 9

Ева

Мы выходим из дома, и у меня внутри дрожит что-то неуловимое, как струна в натянутом нерве. Подтрясывает — мерзко, предательски. Но снаружи я — ледяной монолит, равнодушный, как скала на кладбище чужих надежд.

— Я пойду за машиной, — произносит Марис.

— Хорошо. Мы будем за воротами.

Голос мой ровный, спокойный, будто я не собираюсь участвовать в собственном апокалипсисе. Вместе с Арией мы идём по садовой дорожке — вымощенной, как будто по ней ежедневно проезжает кортеж богини. Слишком ухожено, слишком зелено, слишком будто из рекламы элитной тоски.

— У вас красивая территория. Столько зелени. Прямо как в раю для скучающих миллионеров, — замечаю, скорее чтобы что-то сказать, чем из желания поддержать беседу.

— Да, бабуля с садовником, мне кажется, перестарались. У неё вообще всё через край: слишком красиво, слишком дорого, слишком идеально. Меня от этой идеальности подташнивает, если честно, — фыркает Ария, как будто всё это может сгореть, и она даже не вздрогнет.

— Вовсе нет. Здесь шикарно. — Я вдыхаю жасмин. Слишком сладкий, почти как ложь. Глубоко, до рези в ноздрях. Хочу запомнить этот момент: аромат, тишину, себя в этот момент.

Мы выходим за ворота. Я тут же вытаскиваю телефон. Руки действуют сами — под пальцами экран, знакомый как старая сигаретная зависимость. Проверяю. Ничего. Кастинг. Списка всё ещё нет. Тишина — громче крика.

— Что у тебя с Марисом? — кидает Ария. Голос у неё — как выстрел в упор, без предупреждения.

— Ничего. Исключительно деловые отношения, — говорю с привычной лёгкостью. Как будто и правда верю в эту сказку.

— Да брось. Ты же не такая наивная.

— Боже. — Я запрокидываю голову к небу, словно там есть ответы. Ария смеётся, и я тоже — нервно, истерично, как человек, у которого только что под ногами щёлкнула мина. — Я до последнего надеюсь, что это не так.

— Ну, надейся, — пожимает плечами. В её голосе больше понимания, чем у всех моих «друзей» за последние годы.

И мы смеёмся. Честно, до хрипоты, до слёз. Мне с ней легко, почти забываю, кто я. Почти.

— А с Мэтом что?

— С кем?

— Ты поняла. Он тебе нравится?

Я захлёбываюсь смехом. Как идиотка. Как психопатка после долгой терапии, только что вышедшая из-под наблюдения.

— Что? Нет. Пф. Конечно нет. С ума сошла? Нашла, о чём спрашивать.

— Ладно. Сделаю вид, что поверила.

— Да иди ты, — говорю с полуулыбкой, и слегка толкаю её. Мы смеёмся, снова. Эта лёгкость — иллюзия, но такая сладкая, что почти жаль разрушать.

— И правда, иди. На улице прохладно, а ты вышла совсем налегке. — Я смотрю на неё. Черты лица — выточенные, как в античном барельефе. Глаза — его. Как я сразу не догадалась?

Всё становится резким. Прозрачным. Почти зловещим.

— Ладно. Не теряйся. Была рада познакомиться, — говорит она, и обнимает меня легко, почти по-настоящему. Почти — это уже много.

— Я тоже, — выдыхаю. Но внутри — тишина. Ледяная. Неуютная. Как перед бурей.

Ария исчезает за воротами, как раз в тот момент, когда подъезжает машина Мариса. Слишком вовремя. Слишком по сценарию.

Я обновляю страницу. Список. Где, чёрт возьми, список?

Пальцы дрожат, сердце колотится, как будто кто-то запер в грудной клетке птицу, и она бьётся, бьётся, хочет вырваться — или хотя бы умереть. Фамилия. Моя. Она. Там. Меня. Взяли.

Меня. Взяли. Меня, чёрт побери, взяли!

— Куколка, поехали? — голос Мариса вырывает меня из состояния эйфории, как хлёсткий пощёчина. Назад в реальность.

Я поднимаю глаза. Улыбаюсь. Так, будто искренне рада видеть именно его, будто это он — причина того, что меня сейчас разрывает изнутри. Театр абсурда.

— Меня взяли! — Я подпрыгиваю, влетаю в его объятия. Позволяю ему кружить меня, как будто мы в чёртовом фильме о первой любви, а не в моём кошмаре с элементами фарса.

— Я же говорил, куколка, — шепчет он мне на ухо. Губы — уже слишком близко. Пахнет чем-то дорогим, терпким. Мужским. Искусственным.

А потом он целует меня. Не спрашивает. Не даёт выбора. Просто берёт. Губы — твёрдые, настойчивые, будто этот поцелуй должен ему что-то доказать.

Что он — альфа. Что он победил. Что я — его.

Мне — мерзко. Моей коже — невыносимо, она хочет сбежать. Душа выворачивается, как карман — швы наружу, всё грязное — наружу.

Нет. Нет. Нет. Не так. Не с ним. Не сейчас.

Я вырываюсь. Резко. Без извинений. Он отходит на шаг. Дышит тяжело, как будто только что вытащил меня из огня, хотя это он и был этим огнём.

— Марис...

— Прости. Я просто... поддался порыву.

Порыву? Он что, съел арахисовое масло в три ночи и теперь мучается совестью? Это — не порыв. Это тупая самоуверенность. И желание чувствовать себя нужным.

Он молча открывает дверь. Я молча сажусь. Мы — молчим. Мы — чужие. И это молчание между нами можно разрезать ножом, или лучше — удавкой. В машине — так тихо, что слышно, как снаружи умирает день. И мы едем. В этой могильной тишине, где даже собственные мысли звучат слишком громко.

Я — статуя. Он — водитель.

Между нами — гильотина.

Я держу руки на коленях. Аккуратно. Идеально.

Как будто сдаю экзамен на невозмутимость.

Внутри — каша из ненависти, тошноты и «что за чёрт это было!».

— Ты ведь рада? — он всё-таки решается заговорить. Мягко. Почти нежно.

Я смотрю на него. Полпрофиля. Чисто, ровно, безупречно. Как у тех, кто никогда не чувствует по-настоящему.

— Конечно, — отвечаю. Голос — механика. Моя личная маска «улыбайся и маши».

Он кивает, довольный, как пёс, который принёс палку.

Поворачивает налево. Радио щебечет про любовь. Конечно.

Картинка за окном такая красивая, что хочется вышибить стекло кулаком.

Просто чтобы реальность треснула.

— Можем это отпраздновать, — предлагает он.

— Уже поздно, — сухо отвечаю.

Внутри — не фейерверк, а взрывная волна.

Меня трясёт, но я не даю ни шанса этому выбраться наружу.

— Тогда... в следующий раз, — говорит он, будто я только что отказалась от мороженого.

Я снова отворачиваюсь к окну.

И вдруг вспоминаю — шарф.

Открываю телефон. Пишу Арии.

Ева, [05.05 22:45]

Я нашла повод снова увидеться. Забыла у вас шарф. Рада буду его вернуть.

Ария, [05.05 22:46]

Кидай адрес, я привезу прямо сейчас.

Ева, [05.05 22:46]

Не хочу беспокоить. Завтра можно?

Ария, [05.05 22:47]

Брось. Мне не сложно. Жду адрес.

Я кидаю адрес. Добавляю:

Ева, [05.05 22:48]

И захвати бутылку вина. Есть новость, которую стоит отметить.

Выключаю телефон. Выключаю чувства.

И жду, когда эта машина, этот человек, этот день — наконец, отпустят меня.

⋆｡˚☽˚｡⋆

Ключ щёлкает в замке, как последняя капля терпения. Я вваливаюсь в квартиру, как корабль, оторванный от якоря. Ноги гудят, душа ноет, лицо застывает в маске «всё под контролем». Конечно. Под контролем. Как ядерный реактор под тонким стеклом.

Быстро — душ. Горячая вода, как пытка. Каждая капля — будто обжигает память.Смываю день. Людей. Мариса. Его поцелуй. Его руки. Его «куколка».

Выжата. Высушена. Выброшена.

Натягиваю свою пижаму. Детская. Абсурдная. Шорты и майка с Лягушоноком Кермит. Моё личное «идите все к чёрту, я — дома».

Уваливаюсь на диван. Плед. Колени к груди. Тишина. И вдруг — звонок в дверь.

— Ария, ты вовремя, — говорю вслух и вскакиваю. Вот она, моя отдушина на сегодня. И почему я так рада видеть именно её? Знаете? Нет? Вот и я не знаю. Нормальные люди приносят вино. Разговоры. Воздух. Как она.

Открываю дверь — и на пороге не Ария. Совсем не она. Вот же...

— Какого чёрта ты тут делаешь? — срываюсь я. Голос — как лезвие.

— Миленькая пижамка, — усмехается он.

И прежде чем я успеваю выдохнуть злость — он бросается. Молнией. Ураганом. Впивается в мои губы, как в глоток воды посреди пустыни. Поцелуй — не просьба, а посягательство.

Я отталкиваю его, но он сильнее. Он врывается внутрь, закрывает дверь спиной. Прижимает меня к ней.

Глухо. Плотно. Жёстко.

Руки — как капканы. Губы — горячие, голодные, безумные. Он целует меня, как будто этот поцелуй спасёт его от чего-то. А может — утопит. И меня заодно.

Чёрт. Я теряю голову. На секунду. Или на вечность. Я — и есть этот пожар.

Он не говорит ни слова. Зачем, если руки говорят лучше? Одна — поднимается по моей талии. Другая — зарывается в волосы. Дыхание срывается с губ, будто он бежал марафон, и вот — финиш.

— Ты псих, — выдыхаю. Пытаюсь отстраниться, но тело не слушается. Мои губы предают меня первыми.

— Точно подметила, Луна́ — выдыхает он, уже целуя шею.

— Это не повод вторгаться в мою квартиру, — голос звучит слабо, будто из-под воды.Где-то глубоко внутри — сирена. Но всё остальное — желание.

Голодное, злое, неудобное, настоящее.

Он стягивает с меня лямку пижамы, как шелуху и она съезжает с плеча. Его пальцы — горячее, чем вода в душе. Всё происходит быстро. Слишком. Как будто мы оба боимся, что реальность нас догонит.

Моя пижама — уже не броня. А слабость. Он целует меня, как будто хочет стереть день. Всех. Всё. И я — позволяю.

Я — огонь. Он — бензин. И всё вокруг — уже в пепле.

Он поднимает меня на руки, будто я невесомая, как пепел после взрыва — и несёт вглубь квартиры, туда, где осталась последняя тень логики.

Кладёт на диван — небрежно, как свою одержимость. Сам опускается сверху, и я слышу, как бешено бьётся его сердце. Или моё? Уже не различаю. Всё — один пульс. Один грохот.

— Ты ненавидишь меня? — спрашивает он, скользя губами по ключице.

— Ненавижу, — шепчу. — За то, что мне этого хочется.

И вот оно. Признание, от которого горло сводит судорогой. Я ненавижу себя в этот момент больше, чем его. За слабость. За то, что дрожу от его прикосновений. За то, что целую его в ответ, будто давно ждала.

Он проводит пальцами по моему бедру, медленно, сдержанно, будто изучает карту к сокровищам, которые уже взял. Я выгибаюсь, как струна, на которой он играет.

— Я мог бы уйти, — говорит, вглядываясь в меня.

— Ты уйдёшь.

— Нет. Потому что ты хочешь, чтобы я остался.

Тишина между нами такая плотная, что кажется — если вдохну слишком резко, она лопнет.

А потом...Я резко отталкиваю его. Силой, которой сама от себя не ожидала. Он не сразу понимает, что происходит. Я встаю. Пижама съехала на одно плечо. Волосы растрёпаны. Губы распухли от поцелуев. Я похожа на грех.

Он смотрит. Молчит. Глотает воздух.

— Что?

— Я же говорила тебе: в следующий раз, если захочешь поцеловать — попроси. Нормально.

— Только в этом дело?

— Нет, чёрт возьми! — взрываюсь. — Во всём! В тебе, во мне, в этом идиотском моменте, который мы оба сделали грязным.

Он делает шаг. Я — назад.

— Уходи, прошу. Исчезни. Просто исчезни!

Крик рвёт грудную клетку.

И тишина — как пустой гроб. Он всё ещё здесь. Но его как будто уже нет.

Я сползаю вниз, к полу. Прижимаюсь к стене, как будто она — единственное, что меня держит.

Колени к груди. Лицо в ладонях.

Пижама — нелепая. Шарж на уют. Как и вся моя жизнь сейчас.

Слёз нет.

Сердце не болит — оно горит.

Изнутри всё уже сгорело. Остался только пепел.

Хлопок двери.

Никаких слов. Ни звука. Только тишина, в которой я разлетаюсь по частям.

Я открываю глаза.

И вижу у моих ног — шарф. Только мой шарф.

Глава 10

Мэт

Мне плевать, что обо мне