Читать онлайн Бизнес-классом до Мальдив. Fasten your seat belts бесплатно

Предисловие

Когда-то, лет десять назад, у меня уже была попытка написать книгу. Начал с энтузиазмом, но, как это часто бывает, перечитал через пару дней – и отложил. Не зашло – сухо, скучно, будто чужими словами написано.

Я ведь не филолог, не литератор, я просто человек, у которого внутри долго жила мысль – оставить след. Для дочери, для внуков, а может, и для тех, кого я не успею увидеть, – правнуков, правнучек. Чтобы когда-нибудь, через годы, кто-то из них открыл эту книгу, пролистал пару страниц – и улыбнулся. Или удивился. Или подумал: «Вот как жили. Вот чем дышали. Вот о чём мечтали».

Почему я вообще взялся за это дело? Наверное, потому что со временем появилось сильное желание сохранить то, что ещё осталось в памяти. Время, в котором проходила моя жизнь, было настолько насыщено событиями, что мне хочется, чтобы о нём знали из первых уст – те, кто придёт после. С годами я понял: не всё, чему нас учили, и не всё, что написано в официальных источниках, совпадает с правдой. Поэтому хочу описать свой путь таким, каким он был на самом деле, – без прикрас, без умолчаний, просто честно. А вы, читая, можете по-своему трактовать историю моего времени. Пусть в памяти моей дочери и моих внуков останется правдивая история жизни её отца и их деда.

Самое первое, что хотелось сохранить, – это детали. Такие простые, мимолётные, которые обычно не записывают и которые легко забываются:

• Сколько стоил батончик?

• Что такое «Зарянка» за 19 копеек?

• Как за пять копеек можно было проехать через весь город?

• Как выглядела пробка от одеколона и почему она казалась настоящим трофеем?

Потому что именно в таких, казалось бы, мелочах и живёт эпоха. Я сам, когда был ребёнком, слушал прадеда – и не столько запоминал, сколько впитывал, ловил настроение. Он рассказывал, что можно было купить на одну копейку, во что играли, как жили. И для меня это был портал в другой мир. Точно так же и я хотел бы, чтобы эта книга стала таким окном – только в наше, уже ушедшее, время.

А вторая причина, по которой я решился вернуться к письму, – это, наверное, уже про смысл. Хотелось рассказать, как вообще можно было стать не героем, не миллиардером, а просто – человеком, который может сам себя уважать. Я ведь не был самым умным, не был самым смелым, не был особенно талантлив. Но всегда знал: если где-то не хватает ума – можно взять усердием, если не повезло – значит, надо дольше идти. И я шёл. Долго, упрямо, через сомнения и ошибки. Я не верил в удачу, я верил в труд. Где другие справлялись с первого раза – я сидел по три дня. Где другим давалось легко – я зубрил ночами, а потому что иначе не получалось. Так и вырастал – не быстрыми скачками, а маленькими, но упорными шагами. И всё время с одной мыслью: если не сдаваться – дойдёшь.

Я всегда говорил: «Везёт тому, кто везёт». Если ты ничего не делаешь, то и шансов никаких, а если хоть что-то – уже шанс. Как в старом анекдоте: просишь у Бога выиграть в лотерею, а Он тебе и говорит – ты хотя бы билет купи. Вот эта мысль, мне кажется, и есть главный смысл книги: «Всё возможно, если не ждать, а везти – себя, свою мечту, свою судьбу».

И если вдруг кто-то из моих, кто родится уже после, прочитает эти страницы и почувствует рядом мою руку, – значит, всё было не зря.

Глава 1. Где распахивается дверь – там поджидает сквозняк

Стеклянная дверь сработала строго по инструкции: распахнулась, подпрыгнула и немедленно вышвырнула меня в безрадостную реальность. Та встретила пронизывающим ветром, мелким дождём и философским недоумением на лице.

– Спасибо, не провожайте. Сам найду, куда мне нужно, – заметил я, утирая щёку тыльной стороной ладони, хотя в этом и не было никакой необходимости – дождь вновь намочил моё лицо…

Land Rover Discovery ждал на стоянке, как пожилой дворецкий, – вежливо, но с лёгкой укоризной. «Символ успешной жизни» – называл его я в прежние времена, когда слова «успешный» и «жизнь» всё ещё появлялись в одном предложении без иронии.

Я сел в салон, повернул ключ – машина послушно зарычала. Дворники начали нервно отгонять капли, как если бы собирались выгнать их не только с лобового стекла, но и из моего сознания.

Я посмотрел на здание, из которого только что вылетел, и мир вокруг вдруг расплылся. То ли от шока, то ли от того, что вселенная решила показать мне трейлер моего падения.

– Я что, плачу?.. – удивился я вслух, будто это было вне сценария.

В зеркале заднего вида на меня смотрел человек. Смущённый, несчастный, слегка помятый. Слёзы на его щеках – то есть на моих – были настоящие: с солью и обидой. Ком в груди был внушительный, промышленного образца. Внутри всё слиплось в комок: унижение, растерянность, лёгкая злость и острая нехватка кофеина.

А между тем прошло всего десять минут с того момента, как я, Алексей Рудольфович – человек с лицом, именем, резюме и целым архивом интервью в региональной прессе – получил предложение. Предложение не руки и сердца, а каталога и геля для душа. Мне, прошу заметить, предложили продавать косметику. Женскую. По прайс-листу. В розницу. С пробниками.

А ведь всё начиналось куда как многообещающе. Девушка по телефону мурлыкала в трубку таким голосом, что складывалось ощущение, будто меня приглашают стать, как минимум, замруководителя крупной компании.

– Мы изучили ваше резюме, и компания готова… – Ну, конечно, готова. Я в тот момент мысленно уже гладил лацкан пиджака и репетировал благодарственную речь за доверие.

– Так и знал! – вслух сказал я тогда, паркуясь. – Нужно было просто подождать. Управленцы моего уровня – товар штучный. Зреют медленно, зато надолго.

Надо признать, ожидал я долго. Три года. За это время можно было родить, вырастить и отправить в детский сад сына. Я держался. Потому что был уверен: такой кадр, как я, на дороге не валяется. По крайней мере, не должен.

А как всё хорошо начиналось! В «Сайгасе» я проработал 15 лет. Честно, без блата, без родственников в бухгалтерии. Работал так, что даже стены офиса привыкли ко мне и скучали в выходные. Меня звали на радио, показывали по местному ТВ, я был звездой бизнеса в Ижевске.

СМИ об Алексее Алексееве

И всё шло хорошо. До тех пор, пока шеф не стал смотреть на меня как на источник головной боли в дорогом костюме. Чем больше меня хвалили снаружи, тем крепче его начинало перекашивать изнутри.

Всё кончилось злополучным вызовом на ковёр.

– Ты думаешь только о своём имидже! – закипал шеф, превращаясь в помесь дракона и начальника ЖЭКа. – Ходишь непонятно где, кофе пьёшь с журналистами, на презентациях расслабляешься! А кто работать будет?! Кто о компании думать станет?!

Я попытался вставить ремарку:

– Но это же исключительно на пользу компании. Ты сам говорил: «Алексей, сходи за меня на интервью, открой форум, я публичность не люблю»… Все мои обязанности выполнены, если где-то недоработал – скажи конкретно, я исправлю.

Но он уже не слышал. Он махнул рукой с таким отчаянием, будто лично вложил в меня акции и только что понял, что курс пошёл вниз.

– Бесполезно с тобой разговаривать! Ты зазвездился!

Говорили мы так громко, что за дверями притихли секретарши, а в соседнем кабинете резко прекратили обсуждать детей, проекты и погоду. Когда я вышел с выжженной гордостью, люди сделали вид, что меня не существует. Вчера они восхищённо шептались: «Наш Алексей Рудольфович на телевидении!» А сегодня – смотрели в пол. Только один человек шепнул: «Алексей Рудольфович, держитесь». Я держался. За что – непонятно.

Все мои «имиджевые» подвиги происходили не самовольно. Меня на это направляли, поручали, благословляли. Я ведь был универсальный боец: мог одинаково легко договориться как с журналистами, так и с высокими чиновниками, умел налаживать полезные для руководителя связи. Благодаря этому город начал говорить о «Сайгасе» чаще и – удивительное дело – в положительном ключе.

Однажды шеф, вдохновившись этой медийной активностью, предложил мне стать депутатом местной думы.

– Спасибо, конечно, – сказал я тогда, – но политика – это не моё.

И вот он – итог. Как говорится, аплодисменты не предусмотрены. Внезапная – а по факту, вполне ожидаемая, – ревность начальства вылилась в банальное выживание меня из компании. Без шума – всё культурно. Как из маршрутки: тебе уже трижды намекнули, что твоя остановка, а ты всё сидишь и изображаешь пассажира.

Я держался. Сначала по инерции, потом из принципа, потом просто потому, что не мог поверить, что всё это действительно происходит. Но каждый новый день становился очередной серией одного и того же спектакля: кислое лицо шефа, полупрозрачные намёки, паузы в разговорах при моём появлении. Появилось ощущение, что по офису уже ходят сплетни – глупые, грязные, не имеющие ни малейшего отношения к действительности, но оттого особенно живучие.

Я понимал: эта атмосфера не рассеется. Потому что проблема не в сплетнях – проблема в нём. В шефе, который оказался двуличным. Нет, это даже не двуличие, это такая корпоративная шизофрения с элементами мести. Он, видите ли, хотел тень, а получил человека с голосом.

И вот я ушёл. Успешный топ-менеджер. В никуда.

Но я, между прочим, ушёл с высоко поднятым… ну, подбородком. Я был уверен, что меня с руками оторвут. Резюме у меня шикарное, опыт – будь здоров, связи – в наличии. Управленец, как говорится, в самом расцвете сил. На тот момент мне было 45. Прямо с пылу с жару.

Я ждал. День. Неделю. Месяц. Первое время даже с нетерпением – ну когда уже начнут драться за мой талант?

Не начали. Ни драться, ни звонить.

То ли время было действительно неудачное, то ли шеф позаботился, чтобы в кулуарах про меня шептали что-то вроде: «С ним лучше не связываться, он там… того… зазвездился». А может, и то, и другое. А может, просто жизнь сказала: «Поиграли – и хватит».

В голове крутилась старая истина, которую я до этого повторял исключительно в шутку:

– Деньги есть – ты Пётр Петрович. Денег нет – пошёл вон отсюда.

Теперь это была не шутка. Это была инструкция.

Вчерашние коллеги – ну, те, что раньше предлагали пообедать, посоветоваться, поплакать в жилетку, – внезапно стали недоступны. Все ушли в дела, в командировки, в «я сейчас не могу говорить». А особенно – в молчание.

Коллеги, которые ещё недавно заглядывали в мой кабинет как в аптеку («Алексей Рудольфович, помогите одну проблемку разрулить…»), теперь при встрече ловко прятались за колоннами, словно я был чумным.

Сбережения начали таять. Причём не по графику, то одно, то другое. Пришлось распродать кое-что из имущества, потом занять у тёщи.

И вот однажды – звонок.

Аня. Моя дочь. Только-только закончила юрфак, устроилась помощником. Радуется, говорит быстро:

– Папочка, у меня аванс! Хочешь, я переведу тебе тысячу на бензин?

Я тогда еле сдержал ком. Он был не только в горле – он был во всём.

Потому что с одной стороны – моя дочь зарабатывает 15 тысяч и хочет заправить мой Land Rover.

А с другой – моя дочь взрослая, добрая и у неё, оказывается, есть плечо, на которое можно опереться, если ты, папа, внезапно оказался в статусе «безработный на высокой посадке».

Вот тогда я и понял. Нет, не просто понял – почувствовал. Как будто стою на открытом пространстве, без куртки, без шапки, без каких-либо шансов укрыться. Ветер пронизывает до самых костей. Мокрый снег вперемешку с ледяным дождём шлёпает по щекам. Ты не болеешь – ты просто мёрзнешь жизнью. И ни одного козырька, ни одного подъезда, ни одного знакомого окна.

Только ты. И эта зябкая мысль:

«А где, простите, крыша?»

До боли хотелось тепла, уюта, хотя бы пледа – но ничего этого не было.

Это ощущение – когда ты стоишь на ветру, словно без кожи, и весь мир проходит мимо, не замечая, – вернулось. Вернулось аккуратно, пунктуально, без опоздания – как вежливый кошмар. На этот раз оно пришло вместе с «Орифлеймом».

Ехал я туда, между прочим, воодушевлённым. Серьёзно. Даже в наглаженной с утра рубашке. А потом открыл дверь офиса и понял, что вместо кабинета – склад коробок. Вместо секретарши – две милые девушки в ярких жилетках, а «индивидуальное предложение» – это продавать крем для рук в соседнем ТЦ.

– Извините, – говорю им, стараясь не терять лицо, – вы… вы вообще читали моё резюме?

– Конечно! – просияли они. – Вы идеально нам подходите!

Тут я мысленно присел.

То есть не директором, не куратором, не хотя бы координатором по связям – а продавцом. Тем самым, кого в прежние времена, ещё в бытность мою начальственной единицей, я деликатно просил вывести из холла. Через охрану. Чтобы «не мешали трудовому процессу». И вот теперь – та же самая роль, только теперь я в жилетке.

Унизительно? Да. Обидно? Ещё как. Универсальный удар по всем уязвимым точкам. Даже по тем, о существовании которых я не подозревал.

Это была та самая последняя капля. Не в бокал, не в резюме, а в меня.

Я понял, что никому – никому – не нужен. Ни как опыт, ни как фамилия, ни как человек. Словно всё, что я сделал, – мои проекты, мои связи, мои победы, – превратилось в архивный файл, который уже никто не открывает.

Отработанный материал.

* * *

В ушах мелодично зазвенело – как будто кто-то звонко тряхнул хрустальным браслетом над ухом. Из потолка с мягкой строгостью донёсся женский голос:

«Уважаемые пассажиры! Наш самолёт приступил к снижению и через тридцать минут совершит посадку в аэропорту города Мале. Погода в Мале солнечная. Двадцать восемь градусов тепла».

Я открыл глаза и облегчённо выдохнул. Не потому, что боялся высоты, а потому, что только что побывал в кошмаре под названием «собеседование в сетевой маркетинг».

Слава богу, это был всего лишь сон. Хотя в прошлом это было суровой реальностью – слишком осязаемой, чтобы назвать её неприятным воспоминанием. Тогда, много лет назад, я и правда выходил из офиса с предложением «торговать кремами» и сидел в салоне собственного Land Rover’а, размазывая по щекам слёзы, которых никак не ожидал от себя.

Хотя по степени унижения ему можно было поставить 100 из 100.

И вот пятнадцать лет прошло, а я всё ещё просыпаюсь от ужаса.

Но теперь всё иначе. Я с женой в бизнес-классе лечу на Мальдивы.

– Лёша, будешь шампанское? – произнесла Лариса, потягиваясь, как кошечка.

– А давай, – согласился я.

Я кивнул стюардессе – та поняла без слов. Наполнила бокал Dom Perignon.

Я повернулся к Ларисе:

– Представляешь, приснилось мне, что я выхожу с собеседования на продавца кремов и сижу в машине, реву, как пионер на линейке. Всё так ярко, будто это случилось вчера…

Лариса Алексеева в самолёте

– Я очень хорошо помню те времена, – сказала она, закутываясь в плед. – Мне было за тебя ужасно обидно. Я же всегда знала, что ты у меня – золотой. Но, как говорится, всё к лучшему. Кто знает, куда бы тебя завела дорога, если бы ты тогда не уволился и не пробыл дома столько времени. Тебе наверняка всё это дало что-то нужное в жизни.

– Согласен, – сказал я, поднимая бокал. – Благодаря тому краху я, во-первых, стал ценить семью, дочь, тебя. А во-вторых, не запил. Если бы ты тогда, не приведи господь, пилила меня каждый день, я бы и вправду нашёл утешение в бутылке и стал бы ярким примером падения с высоты в штопор.

– Вот этого нам точно не надо, – засмеялась Лариса. – Ты же у меня упрямый, как танк. Только вежливый и в пиджаке. Никогда не сдавался. За это я тебя и уважаю.

Я отхлебнул шампанского. Оно приятно пощипывало язык, словно намекая: «Ты, старина, выбрался. И выбрался хорошо».

В иллюминаторе плыли облака, а под ними расстилался лазурный покров Индийского океана.

Я почти услышал фанфары. Хотя, возможно, это был двигатель.

Спустя пару часов, уже бодрые и счастливые, мы отобедали в бизнес-зале аэропорта Мале и пересели на самолёт поменьше, чтобы отправиться на виллу Mövenpick Resort Kuredhivaru Maldives. Он взлетел с характерным «рыком». Я прижался к иллюминатору и почувствовал тот самый детский восторг, с которым когда-то смотрел на картинки с Мальдивами.

Алексей Алексеев

Внизу раскинулись острова в форме цветных блинов и пляж, нежный, как манка. Всё было до абсурда красиво.

Жизнь улыбалась, и на этот раз – не с издёвкой, а вполне искренне.

«Это рай, который мы заслужили», – подумал я, устраиваясь поудобнее.

И всё то, от чего когда-то сводило скулы, – унижение, страх, потеря лица и должности, – вдруг стало… ну, как бы… взлётной полосой. Да-да. Вот именно так. Полосой. Узкой, длинной, мокрой от дождя, – но ведущей точно туда, куда нужно.

Потому что, как говорил один не самый глупый человек:

«Темнее всего перед рассветом».

Теперь я это знаю абсолютно точно. Потому что я из тех, кто этот рассвет уже встретил. И кто теперь – с видом знающего человека – попивает шампанское на высоте одиннадцати тысяч метров. И улыбается.

Пожалуй, тут будет уместно сказать одно:

Если в жизни вдруг показалось, что вас выбросили за борт, – не торопитесь паниковать.

Иногда это просто приглашение к смене маршрута.

Главное – держите нос по ветру и не забывайте улыбаться, даже если на душе ливень.

Потому что через 15 лет вы можете вспоминать этот день… лёжа под пальмой с бокалом чего-нибудь игристого.

Глава 2. Аскорбинка, гудрон и прочие деликатесы

Утро началось с беззастенчивого гедонизма.

Нам с Ларисой подали всё, что только можно было подать человеку, заслужившему отпуск. Лёгкое холодное шампанское, фруктовая нарезка, где особенно радовали любимые гранадиллы, – и всё это не на картинке из туристического агентства, а на белоснежной скатерти с прекрасным видом.

На второй завтрак пошли не торопясь. Лариса, как всегда, начала с овсянки. Её кулинарная верность каше неизменна, независимо от того, в какой части света мы находимся. Я выбрал яйца бенедикт, салат с зеленью и хороший крепкий кофе. Всё было на месте – вкус, аромат, ощущение правильного утра.

После завтрака мы с Ларисой погрузились в священный процесс ничегонеделания, нарушаемый лишь лёгким плеском воды. Вид открывался такой, что сразу хотелось подписать открытку самому себе с надписью: «Завидую».

Мы переговаривались не спеша, глядя на воду, на небо и на перспективу ничего не делать до вечера. Беседа, как это водится, незаметно свернула на еду. Мы торжественно решили заказать на ужин лобстера, фаршированного грибами. Я предложил – Лариса утвердила. Также в повестке дня значилось фуа-гра с запечённой грушей. Этот пункт был внесён по личной инициативе супруги, и никто не возражал.

Я вспомнил, как в прошлый раз мы познакомились с русским шеф-поваром, который когда-то работал на Патриарших. Он переехал на Мальдивы, но ухитрился сохранить даже такие рецепты, которые в здешнем климате казались почти мистикой: рассольник, пельмени с беконом и телячьими щёчками.

Рассольник подавали так, будто это был настоящий деликатес, а не блюдо из советской столовой. И всё же главной сенсацией для меня тогда стала не сама еда, а чувство, что родные вкусы могут неожиданно ожить посреди пальм и бирюзовой воды.

Пельмени я тогда не успел попробовать и до сих пор вспоминаю это как маленькую потерю – не катастрофу, конечно, но лёгкое ощущение упущенного гастрономического восторга.

Лариса и Алексей Алексеевы с шеф-поваром Акрамом на Мальдивах

Я хотел поделиться этой мыслью с Ларисой, и тут она неожиданно ушла в другое воспоминание, которое вспыхнуло таким же ярким образом.

– Помнишь, ты мне рассказывал про Сашку Орлова? – сказала она, устраиваясь поудобнее на шезлонге и прищуриваясь от солнца.

Я сразу оживился:

– Конечно, помню. Его отец тогда ставил брагу. Не самогон – именно брагу, такую, что должна была «дойти» до нужных градусов. Целый ритуал был: бутыль в углу, сверху надета перчатка, мы её между собой называли «коровья титька». Стоит, набухает, а потом вдруг – раз! – и поднимается вверх, значит, процесс пошёл.

Мы с ребятами вечно крутились рядом, казалось, будто наблюдаем за каким-то тайным алхимическим экспериментом. На вкус брага была горьковатой, терпкой и с запахом хлебного кваса. И вот, когда батя Саши выходил во двор, мы тихо наливали себе брагу, потом разбавляли водой оставшийся в бутыле напиток, чтобы никто не заметил.

– А потом, – продолжил я, – мы месяц спустя снова пришли к Сашке, а он смеётся: «Парни, батя уже пьёт, пьёт, а всё как вода, понять не может!» Мы тогда сидели и думали: ну всё, хватит нам химичить, а то ещё раскроемся.

Лариса засмеялась.

– Великая алхимия! – добавил я. – А теперь сидим на Мальдивах, пьём «Шабли» и ничего доливать не надо, – я поднёс бокал к губам. – Эволюция.

Белое вино подрагивало в бокале от лёгкого ветерка. Солнце пробивалось сквозь тент, Лариса сняла очки, лениво бросила их на столик и вдруг как-то задумчиво посмотрела в сторону океана.

– Странно, да? – сказала она тихо. – Раньше – бутыль за шкафом, теперь – винный холодильник с подсветкой. Но самые вкусные вещи были не в бутылках.

Я кивнул.

– А что для тебя было деликатесом в детстве? – спросил я. Не потому, что хотел поддержать беседу. Просто вдруг стало жаль, что она может закончиться.

– Клюква в сахаре, – выдала она сразу, без паузы. – Маленькие коробочки, папа привозил из командировок. Я себе разрешала по три штучки в день. Четвёртая – только если праздник. А жареная курица? – Глаза её заблестели.

Я усмехнулся и хотел уже ответить, но вместо слов в голове вспыхнула собственная картинка. Будто между нашими воспоминаниями протянулась ниточка – от клюквы и курицы прямо к моим детским «деликатесам». И вместе с этой ниточкой пришёл запах…

Откуда он взялся? То ли от горячего воздуха, то ли из памяти, но он ударил в нос – школьная столовка. Металлические подносы, стаканы, компот ещё пыхтит после кипячения.

* * *

С этим запахом – будто вдыхая его по-настоящему – я оказался снова в детстве. Перед глазами всплыл большой Ижевский пруд. Порой нам казалось, что вдалеке маячат мачты кораблей и нам с друзьями срочно надо туда – на абордаж, в юнги, в приключения.

– Лёш, погнали за ракушками? – говорил Сашка, напяливая на плечо свой старый рюкзак.

– Ага. У мамы стрельну тридцать копеек, – отвечал я.

Этого хватало на катер туда-обратно. Маленький речной теплоход, пахнущий мазутом, отвозил нас на другой берег. Там начинался сосновый бор, густой и живой, как на картинах Шишкина. Мы строили шалаш, обложенный смолистыми ветками, и устраивали «экспедиционный лагерь».

Сначала шли за ракушками. Снимали кеды, закатывали штанины и бродили по кромке воды, где песок ещё держал тепло, а волны обнимали щиколотки. Волны приносили ракушки к берегу, оставляли в песке, чуть припорошив. Это были беззубки – угольно-чёрные, с тонкими золотыми прожилками, гладкие, как будто их кто-то натёр до блеска. Мы искали их ногами, вслепую, будто играли в лотерею. Каждый шаг – билет, каждая находка – выигрыш.

– Смотри, целых три! – кричал Серёга, весь мокрый по колено. – Может, с жемчужинами?

Жемчужин, конечно, не было. Но внутри – мясо. Нежное, чуть солоноватое. Особенно вкусное, если его поджарить. Мы клали ракушки прямо на угли, они тихо потрескивали и раскрывались, как живые. Щепкой выковыривали то, что было внутри, нанизывали на прутики, будто шашлычки, и жарили. Без соли, без специй – и всё равно это был пир. Нет, не гастрономический – настоящий, пацанский, первобытный. И, ей-богу, никакой лобстер с грибами рядом не стоял.

Потом брали марлю и шли ловить рыбу. Рыбёшка была мелкая, с палец, а если фарт – с два. Ловили молча, сосредоточенно, будто проводили важную операцию. Жарили на тех же углях. Хрустели жареной чешуёй, запивали водой из фляжки и закусывали сухарём из чёрного хлеба. Хруст стоял такой, что на том берегу было слышно.

Потом ложились на песок – горячий, как сковорода, на которой только что жарили ту самую рыбёшку, и вели себя вполне достойно: молчали. Всё, что следовало сказать миру, уже было сказано хрустом жареной чешуи. Оставалось только смотреть вверх, на облака, подозрительно похожие на драные подушки, и ждать, когда на горизонте появится дирижабль с надписью «счастье». Он, правда, не появлялся, но никто особенно не расстраивался.

Так выглядел идеальный день советского ребёнка: голоден – поел, устал – лёг, думает – значит, жив.

Но если и существовало в природе нечто, превосходящее по степени блаженства рыбку на прутике, так это Новый год. Потому что именно тогда происходило главное: тебе вручали Подарок. Внутри – волшебство. Один мандарин (всегда слегка помятый, но ароматный), несколько карамелек, ирисок и конфет с громкими именами вроде «Мишка на Севере», «Красная Шапочка» и «Белочка».

Распаковка происходила с серьёзностью, достойной археологических раскопок. Я усаживался на диван, делал лицо сосредоточенного знатока и, затаив дыхание, начинал сортировку: ириски и барбариски – в сторону оперативного поедания, шоколад – в зону стратегических запасов. Зефир в шоколаде хранился дольше всех, как символ роскоши и терпения. Никогда не ел его первым, чтобы не показать слабость характера.

– Лёша, Таня, давайте к столу! Проводим старый год, – раздавался голос мамы, и всё таинство конфетной сортировки мгновенно превращалось в гастрономическую атаку.

А на столе уже шёл парад кулинарных достижений. В центре возвышалась тарелка пельменей – не заводских, а ручной лепки, с краями, залепленными маминым пальцем. Рядом томилась открытая баночка шпрот, а в салатнице – «Мимоза», слоистая, с обязательной шапочкой из тёртого яйца и моркови.

Всё было наготове: Старый год стоял в прихожей с чемоданом, а Новый уже стучался в дверь с авоськой надежд. Никто, по правде, не мог сказать, кто из них окажется лучше – но оба получали почёт по полной программе: одного провожали с благодарностью, другого встречали с детским восторгом в глазах.

Пока взрослые чокались, обсуждали планы на будущее и снова чокались, мы – дети, возвращались к делам по-настоящему важным – продолжали инвентаризацию сладкого.

Но, если быть честным, – сладкая жизнь у нас начиналась вовсе не с курантов.

Моё детство было в буквальном смысле сладким.

Алексей Алексеев

И не образно, как пишут в рекламных проспектах, а буквально – с обёртками в карманах, липкими пальцами и вечным вопросом: «Съесть сразу или растянуть на завтра?»

– Тёть Лен, мне как обычно, – важно заявлял я продавщице магазина «Продукты».

Тётя Лена – женщина добрейшая, с кудрями, способными выдержать ураган, неизменно встречала меня с улыбкой.

– О, Лёш, неужто снова разбогател? – приговаривала она. – Ну давай свой капитал, насыплю твоих батончиков. Только не говори, что маме.

Батончики были скромного вида, стоили 19 копеек за 100 грамм – сумма, абсолютно посильная юному инвестору в радость. Во дворе у нашего дома стояла скамейка – старая, с облезлой краской и железными подлокотниками, которые всегда были либо обжигающе горячими, либо ледяными, в зависимости от сезона. Я устраивался на ней поудобнее, раскрывал кулёк и начинал медленно есть, по одной конфете, смакуя каждую.

А если хотелось по-настоящему «взрослого» удовольствия, я шёл в аптеку. Там, среди пузырьков, бинтов и леденцов от кашля, меня ждал он – гематоген. Шоколадная плитка с претензией на пользу. Отдающая железом и чем-то таинственно-медицинским. Делился, как настоящая шоколадка, на кубики. Один – сейчас, один – на потом. Остальные – под настроение.

А ещё были аскорбинки с глюкозой. Жёлтые, как солнце, и такие кисленькие, что рот сводило. Я ел их, сидя на ступеньках у подъезда, гадая, скажет ли мама опять своё:

– Лёшка, ты опять наелся аскорбинок! Нельзя же пачку за раз! Написано – по три в день! У тебя ж сыпь будет, диатез!

Но никакого диатеза у меня не было. Было просто детство.

Было просто детство. То самое – с двором, где бетонные ступеньки служили и трибуной, и столом, и психологической консультацией. С ощущением, что всё важное происходит не в телепрограммах, а между булочной, аптекой и спортзалом.

Однажды, как раз по дороге на тренировку, я разведал место, которое позже возвёл в ранг святынь. Блинную. Самую обычную, с потёртым прилавком, алюминиевыми вилками и неподъёмной тётей за стойкой. Но там пекли такие блины, что каждый поход туда я называл «днём манны небесной».

Родители выдавали мне 50 копеек на перекус. После тренировки я выбегал голодный, с рюкзаком, который тащился по асфальту, и шёл прямиком к блинной. Там я покупал две порции блинов – с повидлом и с маслом. Повидло было густое, как утренний туман, а масло растекалось по краям, делая каждый кусок чем-то вроде гастрономического чуда. Я аккуратно перекладывал блины в одну тарелку, садился за длинный деревянный стол и ел медленно, как взрослый, который пришёл на обеденный перерыв.

Остаток – 10 копеек – я приберегал «на вечер». Это означало либо «Зарянку», либо запас на следующий день, если вдруг всё в жизни пойдёт наперекосяк, а сладкого захочется немедленно.

Иногда же, особенно в дождливые дни, когда выходить никуда не хотелось, я устраивал себе домашний праздник. Брал сковородку, клал туда кусок сливочного масла, высыпал пару ложек сахара и ждал, пока всё это превратится в золотистую карамель. Потом заливал этой смесью хлеб – белый или серый, без разницы. Получался десерт, от которого пахло лучше, чем от любых пирожных: жареный сахар, растаявшее масло, тёплый хлеб… Простой рецепт счастья.

Иногда мне казалось, что в те годы кухня была не просто местом, где готовят еду, – это был целый исследовательский институт с экспериментальной лабораторией, а я в нём – юный кулинарный Менделеев.

Однажды мы с ребятами набрали в соседском огороде целый карман крыжовника. Он, кстати, был кислый – такой, что сводило щёки. Но я не растерялся: пришёл домой и решил превратить добычу в варенье. Обжарил ягоды с сахаром – причём с разбавленным, потому что полный стакан был в дефиците. Главное – не спалил сковороду. В результате вышла такая янтарная кисло-сладкая карамель, что даже мама была потрясена. Она записала мой рецепт в свою заветную тетрадь, куда обычно клеила вырезки из «Работницы» и «Крестьянки». Так я впервые попал в категорию «народных талантов» в собственной семье.

А через несколько дней случилось событие, которого ждали с волнением, сравнимым разве что с приездом самой Аллы Борисовны: в город приехал польский луна-парк. Мы с пацанами сбились в организованную наблюдательную группу и целыми днями паслись на площади, где рабочие монтировали аттракционы и расставляли киоски. Всё сверкало, мигало и пахло – в первую очередь сахарной ватой, жареными орешками и жарким летом.

Но главным сокровищем были не карусели. Главным были они – жвачки «Лёлек и Болек». С комиксом! На одной стороне – Лёлек стреляет в воздух, на другой – Болек ловит яблоко в ковбойскую шляпу. Каждый квадрат этой жвачки был маленьким заграничным паспортом.

Через пару дней после открытия парка ко мне в дверь позвонил Сашка. Вид у приятеля был такой, как будто он лично взял Берлин.

– Лёха, смотри, что я купил!!! – крикнул он с порога, показывая ладонь. Там, как реликвия, лежала жвачка. Красная, с синей окантовкой. Идеальная.

– О, почём? Дай попробовать! – Я рефлекторно протянул руку.

Сашка тут же спрятал сокровище за спину:

– Хитрый! Я за ней три часа стоял! 40 копеек отдал! Хочешь – покупай за полтора рубля!

Полтора рубля! За резинку! У меня таких денег и на день рождения не бывало. Просить у родителей – всё равно что просить спутник связи на балкон повесить.

Сашка ушёл торговать дальше, а я остался глотать слюну и завидовать. Он в итоге продал четыре пластинки по 40 копеек, пятую оставил себе и потом с важным видом выдувал пузыри в каждом дворе – как будто в них был не воздух, а мечты всех советских детей.

А мы… мы жевали гудрон.

Нет, это не метафора. Это был настоящий строительный гудрон. Жаркий, мягкий, пахнущий асфальтом и детским безрассудством. Мы откалывали куски на стройке, разогревали на солнце и жевали. Горький, вязкий, но зато можно было представить, что это польская резинка с яблочным вкусом.

Чёрные, липкие, с прилипшим к зубам гудроном и без тени сомнения в глазах. Потому что – что такое лёгкое асфальтовое отравление по сравнению с ощущением, будто ты жуёшь настоящую импортную жвачку, как в кино? Да это просто плата за роскошь.

Прошли годы. Многое утратило ценность: марки из «Золотой коллекции», фантики от «Каракума», самодельные рогатки. Но один навык остался со мной навсегда – умение превращать любую еду в деликатес, как каша из топора.

Эта способность пригодилась мне гораздо позже – в суровом антураже военной учебки в Переславле-Залесском. Войска связи, ранняя зима, кухня, пахнущая одновременно варёным мясом, сырой картошкой и безысходностью.

Алексей Алексеев в армии

Сержанты ели быстро и шумно, как будто спешили укусить кого-то ещё. А потом, не дожидаясь, когда рота доест свой жиденький суп, резко кричали:

– Рота, встать, выходи строиться!

Есть мы, разумеется, не успевали. Но народная смекалка не дремала. Самые дальновидные наталкивали в карманы куски хлеба, как в последний раз. Хлеб постепенно превращался в сухари, а сухари – в валюту.

По субботам нас, как культурных людей, водили на киносеансы. В тёмном зале, где вместо попкорна шуршали шинельные рукава, мы смотрели бесконечную сагу «Освобождение».

– Алексеев! – раздавался шёпот сквозь ряды. – У тебя осталось?

Я, не отрывая взгляда от танкового наступления, передавал Саньке два сухарика. Он принимал их с благоговением, как будто это были не хлебные остатки, а ключи от сейфа.

Рассасывать чёрствый кусок хлеба в кинотеатре – удовольствие, которого не поймёт ни один гурман. А, между прочим, за это могли и наряд вне очереди выписать. Но ничего не пугало нас на пути к скромной гастрономической радости.

Во времена, когда жизнь вдруг решила взять паузу, и я остался без работы, у меня неожиданно открылся талант. Нет, не к рисованию или медитации, как можно было бы подумать, а к… кулинарии. Без шапочки, без мишленовских звёзд, но с энтузиазмом, которому мог бы позавидовать любой шеф с Таганки.

По телевизору шла передача «Званый ужин». Ведущий с фирменной ухмылкой представлял гостей, блюда и «развлечение дня», а я, как дисциплинированный ученик, записывал рецепты в тетрадку.

Каждый день превращался в гастрономический эксперимент. То – фаршированный болгарский перец, то – телятина в сливках, то вдруг, на пике вдохновения, – бананы, запечённые в беконе с томатным соусом.

– Лёша, а ты что-то готовишь? – спрашивала Лариса, заглядывая на кухню. – Пахнет вкусно…

– Бананы с беконом! – отвечал я с гордостью и лопаткой наперевес. – Под соусом. Как в четверг у участника передачи.

– О боже… – закатывала глаза Лариса. – А это съедобно?

Как показала практика – более чем. Блюдо исчезало со стола быстрее, чем я успевал выговорить слово «дегустация». Она, между прочим, потом сама тайком просматривала повторы передачи. Возможно, искала, чем меня удивить в ответ. А может – просто проверяла, с кого я списал.

С тех пор я многое перепробовал: солянки, штрудели, гратены. Но в итоге пришёл к главному. К простоте.

Теперь моё коронное блюдо – гречка. Я умею её так подать, что Лариса по субботам встаёт раньше, чем обычно, и появляется на кухне босиком, заранее предвкушая.

И когда сижу на веранде с тарелкой, полной простых, но любимых вещей, думаю:

«А может, это и есть настоящая кухня – когда от еды тепло не только в желудке, но и в душе, когда не важно, мраморная ли это говядина или вчерашняя гречка с маслом, – если тебе уютно, вкусно и никто не торопит».

Вывод простой: умение наслаждаться простым – это, по сути, и есть гастрономическая форма стойкости. И даже философии. Ведь кто умеет ценить кусок хлеба – того и устрицы ждут с нетерпением.

Глава 3. Из Якутска с любовью

Утро было каким-то особенно ясным – даже для Мальдив. Солнце ещё не жгло, а только мягко касалось плеч, как заботливая ладонь. В воздухе витали запах кофе и морской соли, а ветер лениво шевелил штору на веранде.

Лариса, блаженно зевая, собиралась на массаж с ароматическими маслами. У неё для таких дел был целый ритуал – лёгкий сарафан, шляпа с лентой и босоножки на завязках. Я подшучивал над этим, но в глубине души завидовал её умению замедляться.

– Я вернусь часам к одиннадцати, не скучай, – сказала она и исчезла за углом виллы, оставив за собой шлейф жасмина.

А я, как водится, отправился в дайвинг-центр. Маска с трубкой, и я уже в другом мире: тёплая вода, лёгкое дыхание, и всё вокруг кажется одновременно близким и бесконечным.

Алексей Алексеев

Я плыл среди рыб, ярких, как иллюстрации из детской энциклопедии, любовался кораллами, которые на первый взгляд неподвижны, но стоит задержаться – и понимаешь: они дышат, живут, колышутся. Иногда я просто зависал на месте, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь толщу воды, и чувствовал, как растворяется что-то тяжёлое внутри. Оставались только тишина и ощущение, что всё – на своих местах.

Когда выбрался на берег, сел прямо на песок. Тёплый, почти белый, он приятно скрипел под ладонями. Волны лениво катились к берегу, и в этой неторопливости было что-то гипнотическое. Я смотрел на бирюзовую гладь и чувствовал абсолютное «здесь и сейчас».

Никаких встреч, задач, звонков. Только я, море и мысль: а ведь могло быть иначе. Если бы тогда, много лет назад, я сломался, сдался… я бы не сидел сейчас здесь.

Когда вернулся на виллу, Лариса уже плавала в бассейне. На лежаке рядом стоял её бокал с ледяным напитком, на столике лежали очки и журнал с загнутой страницей. Я присел в тени, достал планшет, стал проверять почту.

Лариса Алексеева

И тут зазвонил телефон.

На экране – Игорь. Голос бодрый, как всегда:

– Алексей! Ну наконец! Ты как?

– Всё отлично! Мы на Мальдивах. Отдыхаем, солнце, море… готовлюсь морально к юбилею.

– Получил приглашение, всё шикарно! Лена уже «пакует чемодан» и готовит какой-то сюрприз. Но, слушай, я не просто так звоню. У тебя, случайно, нет хороших знакомых в Якутске?

Я на мгновение замолчал. Слово «Якутск» отозвалось неожиданным теплом – будто кто-то приоткрыл дверь в старую комнату с тёплым светом.

– Якутске? – переспросил я, будто не расслышал, а на самом деле – чтобы выиграть пару секунд.

– Да, планируем там филиал запускать. Хочу понять, с кем можно работать, кто в теме. Ты же у нас коренной ижевчанин, верно?

Я усмехнулся.

– Смотря, с какой стороны смотреть. Родился я в Якутске.

На том конце повисла пауза. Даже по голосу слышно было – Игорь меня мысленно пересобирает, как конструктор: тут – ижевский, тут – якутский, а вот здесь явно – неожиданный поворот.

– Не знал! Серьёзно? А почему ж не рассказывал?

– Так не спрашивал никто. Но если тебе нужны люди в Якутске – найду.

– Вот это поворот! Тогда всё, договорились. Ларисе привет, отдыхайте.

Я отключил звонок. Экран погас, а мысли – наоборот, вспыхнули.

Якутск… Одно слово – и где-то внутри щёлкнул тумблер. Как будто дверь в чулан открыли: тот самый, в котором ты с детства ничего не трогал, но помнишь каждый предмет до запаха.

Я поднёс ладонь ко лбу, прикрыл глаза от солнца.

«Может, и правда, съездить в Якутск?» – пронеслось в голове. И тут же по коже пошли мурашки. Вполне логично. Зимой там никого не удивишь температурой минус сорок и ниже, а летом случается под сорок тепла. Впрочем, бывали и настоящие рекорды – минус шестьдесят. Получается, диапазон колебаний превышает сотню градусов! Но, как ни странно, несмотря на летнюю жару, за Якутском навсегда закрепилась репутация морозного города: ведь зима здесь очень длинная, почти восемь месяцев – с октября по май.

Я усмехнулся.

Но не ответил себе. Потому что в голове уже запустилась заставка – как в старом советском фильме:

Ижевск. Раннее утро. На дворе – минус тридцать пять. На лице отца – минус эмоции.

* * *

История нашей семьи – это не просто хронология фамильных событий. Это своего рода хроника страны, написанная не в учебниках, а голосом моего отца. Его рассказы я слушал с таким вниманием, будто каждый из них открывал передо мной тайный проход в другое время. Стоило ему начать – и я уже мысленно сидел на лавке у деревянного домика в старом Ижевске, чувствовал запах топлёного молока, слышал, как скрипит пол, где-то в углу кашляет прабабушка, а папа, ещё мальчишка, жмётся к тёплой печке.

Мой отец, Рудольф Германович Алексеев, появился на свет 6 мая 1940 года – за год до войны[1] и почти за пять до Победы. Смешной малыш с серьёзными глазами, которые будто заранее всё понимали. Ему не суждено было запомнить мирное детство. Его отец – мой дед, Воротов Алексей Григорьевич[2], – ушёл на фронт. А вот прадед остался. И вовсе не потому, что не хотел воевать.

Мой прадед, Павел Андреевич, был одним из оружейных мастеров. Работал контролёром, принимал участие в выпуске винтовок, стоявших на вооружении ещё с царских времён, – тех самых «трёхлинеек» Мосина. Это была отдельная гордость: на ижевском заводе производили все их разновидности – пехотные, драгунские, учебные.

Я потом сам читал и узнавал: оружейный завод был основан ещё в 1807 году по указу Александра I – на базе старого железоделательного, который работал с середины XVIII века. Именно здесь делали кремнёвые ружья для войны 1812 года, а потом – винтовки Мосина, автоматы Калашникова, снайперские СВД, авиационные пушки… За годы Великой Отечественной завод дал фронту больше оружия, чем за предыдущие 92 года, вместе взятые.

Огромные цеха, мощные конвейеры, мастера с золотыми руками – вся страна держалась на таких городах. А Ижевск и вовсе стал настоящей «кузницей оружия».

История увечья моего прадеда до сих пор у меня в голове – как кадр в замедленной съёмке.

В тот день на машиностроительном заводе проверяли очередную винтовку Мосина[3]. Заклинило затвор. Рабочие, один за другим, пробовали привести его в норму – тщетно. И тогда прадед, вспыльчивый, как всё наше семейство, не выдержал:

– Дайте сюда! Да что ж вы за мужики такие! – рявкнул он и с размаху ударил винтовкой о пол.

В этот момент затвор сработал. Металл хрустнул – и в ту же секунду его пальцы исчезли. Кровь хлынула на дощатый пол, кто-то закричал… а прадед только зажал руку и выдохнул сквозь зубы.

Так он остался без фаланг пальцев на правой кисти. Он не озлобился. Не замкнулся. Не жаловался. И, несмотря ни на что, играл. На гармошке-хромке. Одной рукой и обрубками второй. Отец говорил, что во всей округе не было музыки печальнее и прекраснее. Соседи замирали у забора, а папа – тогда ещё пацан – стоял с распахнутым ртом и не мог понять: как? Как он это делает?

Павел Андреевич Алексеев

Война вошла в семью резко, забрала, переломала, перегруппировала всех и всё. Бабушка Клавдия до войны трудилась на дорожном участке – работа пыльная, мужская, но с уважаемым статусом. За добросовестную работу ей дали служебную квартиру – и это уже было счастьем. Туда она и переехала с маленьким сыном и мужем.

Дед успел повоевать дважды. Первый раз – в так называемую «маленькую войну» с Финляндией[4]. Только она была маленькой разве что по продолжительности. Всё остальное – по-настоящему: артиллерия, танки, болота, потери – всё как в большой.

Финская началась в конце 1939-го, когда Советский Союз попытался договориться с Хельсинки, чтобы немного отодвинуть границу от Ленинграда. Финны отказались. Тогда было решено – брать силой. Дед, как мобилизованный с Урала, попал под Выборг. Там уже вовсю гремела артиллерия, и никто особо не разбирался, кто первый выстрелил.

– Мороз такой стоял, что дыхание звенело, – вспоминали про ту зиму очевидцы. – Бой начинается, а ты ещё ботинок не можешь завязать – пальцы не слушаются.

Финны оказались куда жёстче, чем о них думали. Маннергейм[5], генерал ещё царской закалки, выстроил оборону так, что в неё не пролезали даже танки. Траншеи, доты, пулемёты, мины – всё по науке, и всё – на морозе под тридцать. Лес был наш общий враг: он скрывал финских лыжников, они как ветер – не видно, а уже рядом.

Советские войска были в несколько раз больше: и по числу людей, и по количеству техники. Только вот это не сильно помогало, когда по колено в снегу, а напротив опытные воины с иностранными винтовками и запасами от всей Европы. Дед говорил, что в какой-то момент они просто перестали считать дни. Один день – атака, второй – отступление, третий – копают, четвёртый – зарывают.

На Карельском перешейке, где держалась линия Маннергейма, штурм длился неделями. В какой-то момент дед думал, что домой уже не вернётся. Но прорвались. Взяли Выборг. Финны, поняв, что дальше будет только хуже, сели за стол переговоров. В марте 1940 года война закончилась. СССР получил территорию, которую хотел. А дед… дед получил короткую передышку, и обратно – в мирную жизнь. На завод, к жене, к сыну.

Воротов Алексей Григорьевич

https://clck.ru/3Qcshr

Информация об участии в ВОВ Алексея Воротова с интернет-ресурса «Память народа»

Но долго радоваться не пришлось. В 1941 году снова пришла повестка. Страну охватила война. На этот раз – уже не «маленькая победоносная», а настоящая, страшная. Когда фронт был не линией, а бездной. Когда снаряды ложились по своим, когда письма шли в один конец, а фамилии – в двух списках: «без вести пропавшие» и «погибшие».

С той войны дед вернулся без ноги. Говорил, что ещё легко отделался.

Но мир, как выяснилось, тоже умел бить под дых. Не прошло и месяца, как кто-то из «доброжелателей» донёс деду: мол, жена твоя вела себя во время твоего отсутствия не по чести. Правда это была или нет – неважно. Важно то, что дед поверил. Сказал бабушке: «Прощай». Забрал документы, затянул протез, собрал вещи и исчез. Больше его не видели. Ни записки, ни открытки, ни извинений. Только тишина.

Клавдия Дмитриевна Алексеева

А бабушка осталась одна. С маленьким сыном на руках. Но характер у неё был железный. Поднялась, выстояла, даже снова вышла замуж за Германа Константиновича Алексеева[6].

Алексеев Герман Константинович

Информация об участии в ВОВ Германа Алексеева с интернет-ресурса «Память народа»

https://pamyat-naroda.ru/heroes/person-hero122630606/?ysclid=meral1vwnc627151609

Герман Константинович тоже прошёл войну. Призван был в феврале сорокового года, через Пастуховский военкомат Ижевска. В составе миномётного взвода 127-й стрелковой дивизии участвовал в тяжёлых боях 4-го Украинского фронта. Этот фронт появился в октябре 1943 года на базе Южного, наступал на Ростовском направлении, освобождал Донбасс, блокировал Крым. Затем фронт был расформирован, но уже в августе 1944-го создан заново – и снова пошёл вперёд, теперь уже в направлении Чехословакии.

Герман Константинович прошёл весь путь до конца. Был контужен в ноябре 43-го, лечился в эвакогоспитале № 2904, но вернулся в строй и служил до июля 46-го.

Пожалуй, самый тяжёлый эпизод его боевой биографии пришёлся на январь 1945-го. 18-я и 1-я гвардейская армии в составе 4-го Украинского фронта шли в Западно-Карпатской операции – освобождали север Словакии. А 38-я армия – юг Польши. Немцы и венгры отступали организованно, на лыжах, с гранатомётами, минами и пакостной привычкой минировать всё, что не приколочено. Но и наши были не лыком шиты: десанты на САУ, зенитки по пехоте, передовые группы без сплошного фронта – тактика в духе «пока ты думаешь, мы уже тут». Горные тропы, обледеневшие дороги, снежные заносы – фронт двигался, как мог, но уверенно. За десять январских дней прошли до двухсот километров. И освободили немало: Словакию, Польшу – и позже Чехословакию.

После войны Герман Константинович ушёл на завод. Станки, металлы, чертежи – всё это было ему понятнее, чем разговоры. Он был не из тех, кто жалуется или рассказывает о войне в красках. Не ныл, не гремел орденами. Просто приходил, садился к окну с газетой и молчал.

Отца он воспитывал. Строго, но не жестоко. Скорее, по-военному: дисциплина, молчание, ответственность. Но и понимания между ними было не слишком много. Отношения – как дверца шкафа, которая вроде бы и открывается, но скрипит каждый раз. Воспоминание об этом у отца хранилось в одном эпизоде: он рассказывал, как однажды, будучи совсем маленьким, сбежал из дома. На сеновал. Прятался там среди сухого сена, пока бабушка не нашла – с красными от слёз глазами, со сбившимся дыханием, с дрожащими руками. Она плакала – не ругала, не кричала, просто села рядом и гладила его по спине, пока он сам не заплакал.

Но годы шли. Что-то срасталось, что-то нет. Только одно не подлежало сомнению: уважение. Глубокое, тихое, как устье реки. Настоящее. Потому что, когда пришло время, отец не стал брать фамилию кровного отца – того самого, что исчез с вещмешком. Он выбрал фамилию Германа Константиновича. И отчество тоже – без колебаний. Рудольф Германович Алексеев.

Я тогда даже не знал этой истории. Просто в детстве не задумывался, как фамилии переходят из одного поколения в другое. А потом, когда я был уже взрослым, в родительский день отец неожиданно сказал:

– Поехали со мной на кладбище. Я хочу навестить отца.

Мы поехали. Долго искали могилу: старое кладбище, плиты разномастные, деревья, как будто выросшие прямо из памяти. Нашли. Я стоял, глядя на камень – аккуратный, без пафоса. И вдруг заметил:

– Пап, а у тебя же фамилия должна быть не Алексеев. Воротов, так?

Отец кивнул, чуть улыбнулся, но глаза у него были влажные.

– Должна, но я не захотел.

Он не сказал, почему. Но я и не спрашивал. Потому что иногда уважение – это и есть форма любви. Только без слов.

* * *

В 1947 году отец поехал в пионерский лагерь – не на каникулы, а, по сути, в новую главу детства. Бабушка устроилась туда бухгалтером – это давало и крышу над головой, и хоть какую-то стабильность после войны. Лагерь стоял среди сосен, пахнущих смолой и солнцем, с деревянными корпусами и пыльными тропинками, по которым бегали босоногие мальчишки. Воздух был такой, что, казалось, можно пить его ложками – с привкусом костра, хвои и речной прохлады.

Отец тогда был третьеклассником – худеньким, упрямым, с глазами, в которых уже жила тревога. Он рано понял, что быть маленьким – не значит быть слабым.

Однажды в лагерь завезли целую группу ребят из ремесленных училищ. Старше, дерзче, с прищуром на лице и цигаркой за ухом.

– Они были как киношные хулиганы, – вспоминал отец. – Знали слова, которые нам не говорили дома. В тихий час заворачивали матрасы и подушки в простыню, выскакивали из корпуса и бежали до деревни.

В соседнем селе их уже ждали – там дефицитные лагерные принадлежности с радостью меняли на хлеб и папиросы.

– Они же и угостили меня первой, – говорил отец с той самой грустной полуулыбкой, с которой взрослые вспоминают глупости детства. – Я кашлял, задыхался, но стоял и делал вид, будто всё по-настоящему. Потому что хотелось быть «своим».

Отец курил украдкой – за корпусом, у ручья. Дым горчил, резал горло, но это был дым взросления. Или иллюзии взросления.

Однажды бабушка отправила его в аптеку. Жаркое июльское утро, дорога в пыли, солнечные пятна на плечах. И вот – шаг в сторону. Щёлкнула спичка, затрепетал огонёк. Казалось, что никто не увидит, никто не узнает. Но мама – она ведь всегда чувствует.

Когда он вошёл в комнату, бабушка подняла на него взгляд. Долго молчала. А потом подошла, положила руку на плечо и сказала тихо, почти шёпотом:

– Сынок… что же ты делаешь?

Без осуждения, без ярости. В этом голосе было что-то такое, что кололо сильнее любого наказания. Там были усталость, боль, разочарование… и всё равно – любовь. Такая, что на минуту стало невыносимо стыдно. Не перед ней – перед собой.

– Она даже не повысила голос, – вспоминал отец. – Просто посмотрела так, что мне стало стыдно до глубины души. Я почувствовал себя маленьким, виноватым, но при этом – по-настоящему любимым. И с того дня – ни одной затяжки. Как отрезало. Такой вот воспитательный приём.

Впрочем, правда и путь – две вещи, которые отец привык искать с детства. И в какой-то момент этот путь привёл его очень далеко – в буквальном смысле.

Рудольф Алексеев в армии

Папа тогда готовился к дембелю. Армия, как любой закрытый мир, сжималась до одной цели – вернуться. Но как вернуться, куда? Вернуться – значит, выбрать. А он хотел не просто демобилизоваться, а вырасти. Стать кем-то. Сделать что-то настоящее.

И тут как раз приехали вербовщики. Чёткие, бодрые, как с агитплаката, они сыпали фактами и обещаниями: работа в Сибири, тушение лесных пожаров, форма, слава, польза Родине.

– Прыгал с парашютом? – спросил молодой мужчина, листая анкету отца.

– Двадцать восемь раз, – ответил отец.

– Отлично! Значит, ты нам подходишь! – И сжал руку с уважением, от которого внутри становится немного теплее.

Это было начало шестидесятых – время, когда слово «тайга» звучало как зов. Молодёжь ехала туда не только за рублём, но и за ветром в лицо, за костром под звёздами, за мечтой, которую ещё можно было трогать руками.

– Квартиру дадим. Зарплату – выше средней, – подмигивали вербовщики.

– Выбирай: Пермь, Новосибирск или Якутск?

Отец долго не думал.

«Пермь – это почти как Ижевск. Знакомо, скучно. Новосибирск – слышал, в какой-то глуши поселят. А я что – зверь лесной? Хочу и на танцы сходить, и людей видеть, и, может быть, девушку встретить… Значит – Якутск», – решил он.

Только романтика началась ещё до прибытия. Ехали на поезде, потом тряслись в автобусе. Где-то под Читой плясали чечётку на автовокзале – не от счастья, а чтобы согреться в 40-градусный мороз. У отца была модная дембельская шапка – щегольская, но почти декоративная: налезала только на одно ухо и больше годилась для фотосессии, чем для Якутии.

Когда добрались, оказалось, что набрали слишком много желающих. Штат – на семь человек. А приехало тринадцать.

– Ребята, вы как с луны. Какие квартиры? Ищите жильё сами, а мы потом аренду оплатим, – развёл руками начальник, не слишком заботясь о новеньких.

Первые ночи отец с товарищами провели в гостинице «Лена». Дом на сваях – из-за вечной мерзлоты в Якутске здания не ставили на землю. Снаружи казалось, что гостиницу поднимают на цыпочки. Внутри же были горячее водоснабжение и бесплатный чай – роскошь, за которую можно было влюбиться в любую мерзлоту.

Но счастье длилось недолго. В город прибыла делегация работников сельского хозяйства Севера, и парней попросили – как бы вежливо – освободить номера.

Что делать? Города они не знали, знакомых не было. И вот тогда в их жизни появилась добрая горничная. Женщина, неравнодушная к тому, что ребята дрожат от холода и растерянности.

– У меня подруга живёт с сыном, – сказала она. – Дом свой, может, приютит.

Дом был скромный, но тёплый, с печкой, запахом хлеба и пятилетним сыном хозяйки, который вечно путался под ногами. Единственное «но»: глава семьи, муж-китаец, был в отъезде.

Когда он вернулся – эффект был как в кино.

– Мы ждали щуплого старичка, – рассказывал отец, – а в дом зашёл «шкаф». Ростом под два метра, с плечами, как у шкафа-купе. Он не кричал – просто посмотрел и сказал: «Это ещё что такое?»

Жена кивнула на нас, как на ненужную мебель, и проговорила:

– Коля, ты только не волнуйся. Ребята, быстро собирайтесь.

Будущие пожарные-парашютисты упросили-таки сурового китайца: мол, дай нам хотя бы пару ночей на передышку, тут, в пристрое, с печкой, на полу. Тот буркнул что-то неразборчивое, но махнул рукой – живите. Видимо, пожалел. Или просто был уставший и не хотел скандала. А может, увидел в этих замёрзших парнях не врагов, а таких же, как он когда-то, – пришлых, растерянных и всё же упрямо идущих вперёд.

Пристрой оказался ледяным. Печь еле тянула, угли быстро выдыхались, дрова сырые. Спали, как в советской комедии, – кто в тулупе, кто в ботинках, кто, завернувшись в шинель, свернулся клубком прямо у заслонки. Но всё равно смеялись. Мол, вот она – мужская романтика: Якутск, январь, минус сорок пять. Но квартиру всё же умудрились найти.

В то лето в якутских лесах бушевал огонь. Не костёр, не пал травы – настоящий неуправляемый голодный пожар, который шёл стеной, ел деревья, трещал кронами, поднимал в небо чёрные вихри дыма. Пожарных-парашютистов сбрасывали с вертолётов прямо в пекло – за сотни километров от Якутска. Обратно не забирали – экономили топливо. Жили прямо на авиабазах. Брезентовые палатки, котелки, набитые гущей супа, натруженные руки и закопчённые лица. Но и там находили место жизни – по вечерам устраивали танцы.

Рудольф Алексеев (третий слева) с коллегами

На одном из таких вечеров отец и познакомился с мамой – Светланой. Она была невысокой, тонкой, с живыми внимательными глазами. Не болтала зря, не кокетничала, держалась сдержанно, но с достоинством. Отец сразу отметил: серьёзная.

Но влюбиться в девушку – это одно. А ухаживать – совсем другое. Особенно в Якутске, где местные парни с подозрением относились к «залётным». Тем более – если те слишком уверены в себе. А папа был именно такой: уверенный, решительный, да ещё и служил в ВДВ, где понятие страха из бойцов выбивали вместе с утренним подъёмом.

– Частенько идёшь к ней с цветами или с брусникой – а сзади уже шаги, – вспоминал он. – Раз, два, три. И всё ясно: сейчас будут «объяснения».

Он тогда снимал ремень, обматывал вокруг кулака и шёл вперёд. Не для драки – для того, чтобы не отступить. Потому что, если отступишь – ты уже не тот. А он хотел быть тем, с кем Светлана будет уверена. И, хоть домой он нередко приходил в синяках и с разбитой губой, шёл снова на свидание.

– Снова бой? – только качала головой мама. Уже почти привычно. Шла за бинтами, за зелёнкой, за водой. Не ругалась, просто вытирала кровь с его лица и тихо говорила: «Ты у меня такой упрямый».

У мамы была своя история – без громких слов, но с тяжёлым началом. Её мать, Евдокия Петровна Ефимова, в молодости попала под суд. Недостача по бухгалтерии – мелочь, копейки по нынешним меркам, но время тогда было жёсткое. Испугалась, не оправдывалась, никого не сдала – просто не уследила, а в результате – колония. Именно там родилась моя мама. За решёткой. Не по вине – по обстоятельствам. Но всю жизнь она потом жила так, словно должна была доказать: она – достойна.

Евдокия Петровна Ефимова

Евдокия с мамой и сыновьями – Виктором и Геннадием

Когда родители поженились, судьба нанесла новый удар – умерла Евдокия Петровна, ей было всего сорок лет. Инсульт оборвал жизнь внезапно, буквально на руках близких. Для молодой семьи это стало тяжёлым испытанием: вместе с надеждами на будущее пришлось принять и тяжесть утраты. Жили тесно, но дружно. В их доме не звучали крики – будто сами стены понимали: времени на ссоры нет, нужно держаться и помогать друг другу.

А потом родился я – Алексей.

Якутск. Август. 1964 год. За окном солнце, но воздух уже отдаёт тундрой, в нём витает сырость. А отец в это время – в тайге. Тушит лес. Бой с огнём длился больше недели, вертолёт не мог вылететь – погода. Радиосвязь плохая, нервное ожидание – каждый день.

– Я там с ума сходил, – рассказывал папа. – Думаю – родился? Не родился? Всё ли хорошо? А если нет? А если ей тяжело, а меня нет рядом?

Отец не мог сидеть. То шагал кругами, то снова выскакивал в лес, то просто стоял и смотрел в небо, как будто пытался прорваться к Якутску силой мысли. Чтобы не взорваться от тревоги, придумал себе занятие – собирал ягоды. Тайга была щедрой: брусника, черника, шиповник. Он набирал шлем доверху, потом раздавал коллегам, а остатки ел сам, глядя в небо.

Как только вертолёт сел, отец выскочил первым – не попрощался, не оглянулся, даже рюкзак забыл у задней стойки. На лету поймал попутку – старый ГАЗик с будкой, где пахло бензином и пылью. Водитель лишь хмыкнул:

– Торопишься?

Отец только кивнул. Он ехал, как на иголках, держась за поручень, и считал столбы – будто от этого зависело, дышит ли младенец.

Было около трёх утра. Улица пустая, небо – серовато-белое, предрассветное. Он стучал в железную дверь кулаками, как барабанщик в тревожный барабан.

– Откройте! У меня сын родился! Мне надо жену увидеть! – почти кричал он, распаляясь с каждым ударом.

Окно на втором этаже скрипнуло, высунулась нянечка – кудрявая, недовольная, в халате нараспашку.

– Ты что, совсем с ума сошёл? Спят все. Приходи утром, как люди.

Но папа был из ВДВ. А в ВДВ учат: если хочешь попасть – найдёшь путь. Даже вертикальный.

Он обошёл здание, нашёл пожарную лестницу и полез, хватаясь за перекладины. Высота – третий этаж, но страху не было. Только одно: увидеть. Убедиться. Обнять.

Он тихо открыл дверь коридора, как будто снова был на задании: не шуметь, не привлекать внимания. Прошёл мимо поста, заглянул в первую палату – не она. Во вторую – тоже мимо. А в третьей… В третьей у окна лежала она, Светлана. Свернувшись калачиком, бледная, с чуть влажными волосами и усталым лицом.

– Ты? Как ты… сюда? – прошептала она, глаза расширились. – Ночь же… Я думала, ты не придёшь…

Она не заплакала – разрыдалась. Тихо, взахлёб. И сквозь слёзы сказала простое, обыденное, но такое пронзительное:

– Я так есть хочу… Сына тебе родила, а бабушка ко мне не приходит. Одна я тут… Голодная.

Утром он принёс ещё – огромную сумку, на двоих, на троих, на целую палату. Мама потом смущённо вспоминала:

– Я даже соседок угощала, а они всё шептали: «Какой у тебя муж… Света, ты в лотерею выиграла».

Она и правда тогда светилась – от любви, от счастья, от простого человеческого чуда, которое вдруг стало её: муж, который успел, несмотря ни на что, и сын, которого она держала на руках.

Прошли месяцы, но это ощущение тепла, уюта и защищённости будто закрепилось в воздухе. Передалось и мне – ребёнку, который с самого начала чувствовал: его здесь любят. Без условий, без требований, просто так, за то, что он есть.

Детство моё было по-настоящему счастливым. Тёплым, как пуховое одеяло, пахнущим молоком, берёзовым веником и утренней кашей с комочками. Я рос здоровым крепким ребёнком – весёлым, шумным, не по годам сообразительным, как говорили соседи, и с пухлыми щеками, за которые все норовили ущипнуть. Бутуз, одним словом.

Первый шаг я сделал в девять месяцев – твёрдо, с энтузиазмом и безо всякой страховки. Родители потом вспоминали, как это было: мама ахнула, папа засмеялся и прижал меня к себе так крепко, будто хотел сохранить этот миг навсегда. После года меня отдали в ясли-сад – мама тогда устроилась туда же работать воспитательницей и заодно присматривать за мной. Всё было под контролем. Казалось, всё будет только лучше.

Но неожиданно – проблемы со здоровьем. Тогда, в начале 60-х, медицина в Якутске была суровой. Помогали не столько таблетки, сколько старые методы и крепкая вера. Одной из медсестёр в садике была кореянка – невысокая, строгая, с взглядом, от которого хотелось слушаться. Она лечила нас, детей, ртутной каплей на игле. Сейчас это звучит дико, почти варварски, но тогда – норма.

Потом поставили диагноз – начинающийся рахит. Врачи развели руками: климат слишком суровый, солнца мало, витамины не усваиваются. Рекомендация была одна: сменить место жительства. Срочно.

– Как же так? – плакала мама. – Я так люблю Якутск. Здесь – всё. Мой дом, моя работа, мои воспоминания. Река Лена рядом. Здесь родился мой сын…

Отец слушал молча. Ему тоже было тяжело. Он привык к северу, к этому небу, которое будто ближе к голове, чем где бы то ни было. Он обжился. Научился любить зиму, снег по пояс, горячую уху на морозе. В Якутске у них уже были дом, хозяйство, друзья. Всё своё. А Ижевск…

Тогда Ижевск казался далёким миром, но… здоровье сына – важнее.

Они продали хозяйство – всё, что нажили. Сели в самолёт и полетели. С ними были прабабушка и два маминых брата. Пять человек, один чемодан с вещами, один – с едой. И вера, что всё будет хорошо.

Прабабушка была в восторге. Набожная, тихая, с тонким лицом и вязаным платком, она тут же пошла в ближайший храм – большой, каменный, настоящий. В Якутске тогда были лишь маленькие деревянные церкви с низкими потолками и полами, скрипевшими под ногами. А здесь – купола, колокольный звон, службы. Она молилась и плакала от счастья. Говорила: «Сынок твой здесь вырастет, не бойтесь, Бог даст».

* * *

Но мама привыкала тяжело. Новая работа, новое жильё, новая жизнь, где каждый день – как бег с препятствиями. И в глубине души она чувствовала: будто вырвали кусок. Её родное, живое осталось там – в Якутске. На берегу Лены. В детском садике, где она гладила чужих детей. В доме, где впервые расцвели подснежники у порога. В той ночи, когда в окно роддома заглянул человек, которого она ждала.

Здесь же всё было иначе. Им выделили жильё – двухэтажный деревянный дом на четыре хозяина. Мы занимали часть первого этажа: печка, узкая комнатка, деревянный туалет на улице. До сих пор помню запах хлорки и тех белых червей, которые кишели внутри, – зрелище, забыть которое невозможно. По ночам в доме стояло ведро, чтобы не бегать на улицу в мороз и темноту.

Воды в доме не было. Её носили из колонки, вёдрами, а горячую приходилось греть на печке. Нас с сестрой купали в большой оцинкованной ванне – вода быстро остывала, но это всё равно было событием. По выходным ездили в баню: духота, пар, очереди на несколько часов и потом – обязательный буфет, где отец с удовольствием выпивал кружку пива и разрешал мне слизать с края горькую пену.

Отец тогда часто играл в домино с соседями. Сначала тихо, потом громче, а потом, бывало, начинались ругань и скандалы. Я ужасно этого боялся. В детской памяти всё это слилось в один тревожный вечерний шум: гул голосов, запах табака, хлопки костяшек по столу, приглушённые мамины вздохи.

У соседей рядом были огороды. Я, малец, часто пробирался туда и таскал ранние огурцы. Это было целое приключение – холодный хрустящий огурец, ещё пахнущий землёй и росой, исчезал у меня во рту, как самое вкусное в мире лакомство. Родителям, конечно, было не до огурцов. Жизнь у них тогда была не сахар: работа далеко, детский сад – ещё дальше, а ближайшая остановка находилась почти в двух километрах от дома.

Мама, уставшая после смены, шла пешком, тащила нас вдвоём – сестрёнку на руках, а меня на санках. Шли вдоль кладбища, и я до сих пор помню тот страх, густой, как туман, когда вокруг только снег, кресты и ветер. Мама тянула верёвку, не останавливаясь, и, наверное, в тот момент держала нас не только руками, но и какой-то невероятной внутренней силой, которой хватало на двоих детей и на целую жизнь.

Мама не раз признавалась потом:

– До сих пор не понимаю, зачем я согласилась. Всё бы, может, иначе было.

Потом начались потери. Младшего брата мамы воспитывала прабабушка – она души в нём не чаяла, баловала, не наказывала. Он был красивым, способным – но рано ушёл по скользкой дорожке. Попал в тюрьму, десять лет метался по зонам, а потом погиб при невыясненных обстоятельствах. Никто до конца не знал – что произошло.

Старший дожил до шестидесяти четырёх и умер от внезапной болезни – аневризмы брюшной полости[7].

Мама долго не могла с этим смириться. Говорила, что всё это из-за переезда. Что Якутск был их местом силы. Там жила её душа. Там была энергия, которой хватало на всех, а здесь – будто замкнуло и как отрезало.

Теперь я понимаю: у каждого из нас есть такое место. Одно. Где дерево корни пускает не в землю – в сердце. Где род, как невидимая нить, держит нас, даёт силу, зовёт назад. И если когда-нибудь ты почувствуешь этот зов – не глуши его. Потому что, возможно, это и есть твоя точка опоры. Точка возвращения. Точка правды.

* * *

Вода негромко плеснула где-то рядом, словно выдернула из глубины мысли.

Я моргнул. Перед глазами – не заснеженные улочки Ижевска и не августовский Якутск, а бассейн, бирюзовый горизонт и пальмы, качающиеся, будто в замедленном кино.

Лариса с улыбкой медленно подплыла к бортику.

– Эй! – позвала она меня. – Ты чего такой задумчивый? Опять в прошлое уплыл?

– Было дело, – улыбнулся я, опуская ноги в воду. – По тайге бродил.

– Надеюсь, хоть не в тулупе? – фыркнула она.

– А то, – рассмеялся я.

Мы немного помолчали. Плеск воды, шелест пальм, редкие голоса с соседних вилл – всё будто растворялось в тепле этого утра.

– А хочешь, я покажу тебе на карте, где был мой дом?

– Конечно, – кивнула она.

Я кивнул, поднялся и почувствовал, как под подошвами заскрипели отголоски тех самых половиц. Всё смешалось: соль океана и соль маминых слёз, шум волн и голос бабушки, ветер с Лены и тишина деревенской ночи.

И вот что подумалось напоследок.

Иногда, чтобы услышать зов своих корней, надо оказаться на другом конце света. А чтобы понять, что ты всё ещё цел, – достаточно, чтобы рядом был тот, кто помнит, как ты смеёшься.

Глава 4. Запах булочки и цена доверия

Вечер на Мальдивах – это не просто время суток. Это состояние.

Вечерняя атмосфера на Мальдивах

Ветер утихает, солнце перестаёт спорить с горизонтом, вода становится гладкой, как зеркало, а небо – лениво-розовым, будто кто-то забыл выключить фильтр «сентиментальность».

Вечерняя атмосфера на Мальдивах

Мы с Ларисой шли по кромке прибоя. Впереди плескалась тёплая вода, за спиной мягко светилась вилла, а рядом шелестели её браслеты – звенели тихо, будто морские колокольчики. Лара рассказывала что-то про местные цветы, про чай из сушёных лепестков и зачем-то – про бродячего краба, который, по её словам, «выглядел как бухгалтер на пенсии».

– Порой так хочется, – сказала она вдруг, – всё это взять и собрать в один флакон. Понимаешь? Чтобы запах, воздух, вечер, мои ощущения, даже вот этот краб… – она усмехнулась, – всё было вместе. Один вдох – и ты опять здесь.

Она повернулась ко мне, в глазах – тень грусти.

– И чтоб не забывалось.

Лариса и Алексей Алексеевы

Я кивнул. И в тот момент поймал запах. Едва уловимый, словно кто-то прошёл неподалёку и оставил после себя шлейф. Цветочный, с ноткой мускуса. И с чем-то ещё… чуть химическим.

– «Слоник», – вырвалось у меня.

– Что? – удивилась Лара.

– Парфюм. Такой был у нас… ну, вернее, пробка такая. В моей детской коллекции. У меня была целая коробка! – воскликнул я, почувствовав, как где-то внутри отзывается что-то давно забытое, но по-прежнему живое.

– Правда? А ты что с ними делал? Просто собирал?

– Мы играли, – усмехнулся я. – Причём с размахом, как в настоящем чемпионате. Каждая пробка имела своё имя, свою ценность, свой авторитет.

– Подожди… они как-то назывались?

– Конечно. Например, круглая пробка от импортных духов – это был «Глобус». Самая элитная. А если попадался «Золотой Глобус» – всё, считай, ты нефтяной магнат. Он весил, стоял, бил – загляденье.

– Звучит уже интригующе.

– Ещё была пробка с выемкой – вытянутая, полукруглая. Мы звали её «Лысый хан» или просто «Король». Мощная штука. Давала фору в бою.

– Пробки воевали?

– Подожди, сейчас дойдём. А ещё – «Корона», пробка в виде настоящей короны. У неё был стиль: часто побеждала, но с неожиданного угла. Была и «Крыска» – такая мягкая чёрная капроновая крышка от «Шипра». Мутная, но иногда неожиданно точная. А «Фестивальки» – это простые крышечки от пузырьков с йодом или советским одеколоном. На массовку, но иногда и они блистали.

– Ух ты… – Лара рассмеялась. – У вас прямо каста была.

– Именно. Были ещё «Костяшки» – твёрдые крышки от крема, ими били особенно метко. «Офицеры» – крошечные пробки от зубной пасты. И, конечно, «Телевизорик» – редкая крупная квадратная крышка. Если честно, правила и названия в каждом дворе были свои, но суть одна – престиж, азарт и коллекция.

Она остановилась и чуть наклонила голову:

– А расскажи… как играли? Ты так рассказываешь, будто это был целый спорт.

– Так оно и было, – усмехнулся я. – Там всё было по-настоящему. Правила, ранги, ставки. Прямо как в покере, только вместо карт – пробки.

Я поддел пальцами пригоршню тёплого песка и высыпал обратно.

– На кону всегда были пробки. Два игрока выбирали по одной – кто чем будет играть. Причём не каждая крышечка подходила – каждая имела ранг, вес, ценность. Об этом договаривались заранее. «Глобусы», «Лысые ханы», «Костяшки», «Короны», «Крыски»… целый мир.

– Звучит, будто у вас был свой мини-бизнес и рейтинг.

– Так и было. Например, если ты играл «Золотым Глобусом», – тебе сразу плюс попытка. Потому что крутая пробка, редкая. Или, скажем, «Корона» – лёгкая, но в точку шла хорошо. А вот «Крыска» – нестабильная, но ловко сбивала.

– Подожди – сбивала? Как?

– После того как оба игрока закручивали пробки и добивались, чтобы они встали на ребро, начиналась вторая часть игры. Кто первый поставил – тот и бил. Нужно было надавить ногой на свою пробку и скользящим движением запустить её в пробку соперника. Сбил – забираешь его пробку себе. Не сбил – очередь противника.

– То есть можно было проиграть свою редкую крышечку?

– Ещё как. А бывало, что кто-то выигрывал три-четыре подряд и уходил с полным пакетом. У нас даже чемпионы были – те, кто знал траектории, кто чувствовал баланс. Они пробки в руке ощущали как шахматист – фигуру.

Лара засмеялась:

– Как ты это всё запомнил?

– Не поверишь, но это – одни из самых ярких воспоминаний детства. Пробка, закрутившаяся на солнце, азарт, крик: «Стоит!», а потом – выбил, не выбил… И ценность пробки всё время менялась. Сегодня «Корона» – топ, завтра – «Глобус», послезавтра – «Костяшка». Всё зависело от того, как она себя вела в игре. Рынок был живой.

– Прямо как сейчас: тренды, волатильность, рейтинги… – усмехнулась Лариса.

Я посмотрел на неё – её лицо подсвечивалось мягким светом фонаря с дорожки. А за спиной шумело море. И вдруг так чётко вспомнилось: я, малой, на корточках, кидаю «Костяшку», рядом толпа одноклассников, спор, азарт, адреналин. Мы были богаты… на пробки. Но главное – на счастье.

Я засмеялся. Море шумело, как будто само нашёптывало продолжение. Где-то внутри уже просыпался мальчишка, который однажды попал в неловкую ситуацию с пробкой от духов.

* * *

Я закрыл глаза, и на секунду исчезло всё: шелест волн, свет фонарей, вечерняя прохлада. Осталась только та пробка – гладкая, тяжёлая, но в ней было что-то волшебное. Я держал её, как держат сокровище, – в кармане, с тёплым ощущением, что теперь у меня есть сила, статус, вес в игре. Но даже тогда я чувствовал: эта сила не моя.

Снова – школьный коридор, зелёные стены с характерным глянцем, гул перемены, запахи булочки с повидлом и горячего воздуха от батарей. А в кармане у меня – обычная пробка. «Слоник». Недорогая, не коллекционная, квадратная, пластмассовая. Таких у ребят было немало, но в тот день она казалась мне особенной.

Алексей с одноклассниками. Школа № 40

Я крутил её в пальцах, как будто от неё зависело что-то важное. Прижимал к ладони, рассматривал мелкие царапины, водил по ребристому краю, будто шрифт Брайля пытался прочесть. Не потому, что она была редкой, – потому, что была моей.

Я мог бы выйти «на бой». Но… Что-то внутри меня заупрямилось. Было ощущение, будто в эту игру я играю чужими руками. Азарт – не мой спутник. Я любил наблюдать, анализировать, считывать. Рисковать? Нет, спасибо.

– Сём, смотри, что у меня есть, – сказал я, вытаскивая «Слоника» из кармана, как фокусник вытаскивает не слишком дорогой, но всё же свой туз.

Сёма, местный магнат по пробкам, присвистнул и чуть не задохнулся от восхищения:

– О-о-о, «Слоник»! Где взял? Продашь?

Я замялся.

– Я думал, сам буду… может…

– Двадцать копеек дам! Лёш, ну соглашайся! – Он уже дёргался от нетерпения, будто держал ставку в карточной игре.

Двадцать копеек – это было серьёзно. Это был билет в мир сладостей. Мир бездомных булочек, ждущих своего героя.

И я согласился.

Через полчаса я сидел в школьной столовой с трофеями: ароматная тёплая сдобная булочка, щедро припудренная сахаром, и компот из сухофруктов, в котором плавали курага, пара изюминок и редкий обитатель – тонкий ломтик сушёного яблока. Я ел медленно, почти торжественно, наслаждаясь каждой крошкой, каждым глотком – как будто вкушал победу. В этот момент я точно знал: всё сделал правильно.

Но… торжество длилось недолго.

Сёма был мальчиком плотной комплекции, с вечной жвачкой за щекой и характером хищника, которого легко обидеть, но сложно уговорить. Его жизнь крутилась вокруг еды: он поглощал всё подряд, даже если это была манка, плывущая как болото, или ненавистная перловка.

А в тот день – не поел.

Сёма проиграл «Слоника» уже через десять минут старшекласснику с «Золотым Глобусом», остался ни с чем – и без пробки, и без пирожка с картошкой. Угрызения совести у него были весьма специфические: вместо того чтобы признать поражение, он включил драму.

Мои родители молчали, а я стоял как под прожектором. В кармане больше не было «Слоника». Только какой-то комок в горле и щемящее ощущение, что справедливость – штука сложная.

А потом директриса добавила фразу, которую я запомнил на всю жизнь:

– И это октябрёнок! Стыд и позор!

Да, в наше время общественная жизнь кипела. Нас принимали в октябрята, вручали красные звёздочки с кудрявым Володей Лениным, учили держать равнение на лучших. Потом шёл следующий уровень – пионеры. Там всё было серьёзнее: сначала принимали отличников, потом – тех, кто «дотягивает». И было жутко неловко, когда вокруг одноклассники уже ходили в красных галстуках, а ты всё ещё без него.

Меня приняли не самым последним – были и похуже. Но церемония запомнилась навсегда: сцена какого-то дворца, белые рубашки, торжественная музыка. Нам повязали галстуки, и мы дали клятву. На всех мероприятиях звучало привычное: «Пионеры, делу Ленина и Коммунистической партии будьте готовы!» – «Всегда готовы!» – отвечали мы, гордо поднимая правую руку вдоль лица.

А потом пришёл комсомол – вершина идеологической пирамиды. Там всё было ещё строже и «взрослее»: устав, собрания, порицания, обязательства, работа с совестью. Принимали только достойных, поэтому я оказался не в первых рядах, но всё же вступил, получив заветный нагрудный знак. Членство ко многому обязывало: следить за собой, участвовать, не отлынивать. Тогда, в семидесятые, это казалось чем-то естественным и даже почётным. Мы верили, что комсомол – это сила, которая строит будущее. Он собирал съезды, строил БАМ, осваивал целину, готовил смену партии.

Конечно, спустя годы оказалось, что многое растаяло – вместе с деньгами, которые растаскали вожди. Но тогда, в нашем юном сознании, всё это было частью большой серьёзной жизни, где честь значила больше выгоды, а красный галстук казался пропуском в лучшее будущее.

И всё же по прошествии лет я благодарен тому дню с пробкой и директором. Потому что с него началось понимание: каждый бизнес – это не только прибыль, но и риск. Не каждый партнёр скажет «спасибо». Не каждый – даже если сам просил. А особенно – если что-то пошло не так.

* * *

– А что же с этим «Слоником» всё-таки? – вдруг спросила Лариса, и её голос выдернул меня из кабинета директора, из школьных стен, из того затхлого воздуха, где пахло линолеумом, мелом и несправедливостью.

– Благодаря ему, – сказал я, сжав её ладонь, – я впервые понял, что значит выиграть… и что значит проиграть. И что между этими двумя состояниями – целая вселенная. Из решений, интуиции, ошибок и тех, кто в тебя верит. Или не верит. Это был первый урок.

Мы остановились. Я вдохнул воздух, как вдохнул тогда запах булочки в школьной столовке, и сказал:

– Вот в чём суть: можно прогадать, можно потерять, можно даже влететь на ровном месте – но если ты при этом остался собой и сохранил уважение к себе, то ты всё равно в плюсе.

Глава 5. Два дневника и один вывод

Во время отпуска я обычно читаю запоем. По две-три книги за поездку – легко. В этот раз взял с собой «Записки Николая I»[8] – дневник, который вёл великий князь Николай Павлович ещё до того, как стал императором. Я люблю такое чтение – живую историю, без глянца. Интересно заглядывать в чужие мысли, особенно если этот человек потом стал кем-то значимым для всей страны.

Листал, увлекался. Николай писал честно, временами даже наивно – и от этого особенно человечно. В какой-то момент я наткнулся на фразу, от которой даже вслух фыркнул:

«В учении видел я одно принуждение и учился без охоты. Меня часто, и я думаю, не без причины, обвиняли в лености и рассеянности, и нередко граф Ламздорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков».

Я сразу вспомнил, как мама однажды отдубасила меня лыжной палкой за дневник. Ну а кто в детстве не получал за дневник? Тогда казалось, что жизнь несправедлива до слёз, а теперь понимаю – без этих «воспитательных мер» из будущих императоров вышли бы совсем несносные деспоты.

Я уже хотел дочитать абзац, но вдруг с лежака рядом раздалось с возмущением:

– Всё! У нас нет вай-фая!

Лариса Алексеева

Я поднял глаза. За окном – Мальдивы, солнечное утро, ленивый океан… а у нас на вилле будто объявили чрезвычайное положение. Лариса бегала по комнате с телефоном над головой, как раньше бегали с ложкой под радио – в поисках сигнала.

– Он не ловит! – дрожащим голосом повторила она. – И LTE нет! Всё… я отрезана от мира.

Я усмехнулся. Отрезана она. На фоне пальм, с бокалом ананасового сока, босиком по белоснежному полу. Если это изоляция – то я доброволец.

– Может, это и к лучшему, – пробормотал я, откинувшись на шезлонг. – День без телефона. Как в детстве.

– Да, ведь мы раньше умели и без телефона и Интернета найти себе занятия, – обернулась она.

– Да, и жили на всю катушку. Мама звала домой, выглядывая в окно, а не по мессенджеру.

Она прищурилась.

– Расскажешь, что делал?

Я хмыкнул. Ладонь привычно скользнула по шершавому дереву подлокотника. И вдруг перед глазами – не тропики и кокосы, а асфальтовая дорожка возле дома, по которой я мчал на своём «Салюте». Мой первый велик.

– Знаешь… у меня был велосипед. Самый настоящий, зелёный, с блестящими спицами и длинной перекладиной, которую я ненавидел – потому что на ней постоянно бился всем, чем только можно. Родители подарили его во втором классе, и всё лето я, кажется, не слезал с него вообще. Катался с утра до заката – по двору, через бордюры, по лужам – по лужам особенно. Если попадалась большая, с радужной плёнкой, – надо было проехать через неё так, чтобы забрызгать всех друзей. И чтобы самому потом с мокрыми шортами и визгом уехать от «возмездия».

Я усмехнулся. Пальмы зашуршали в такт воспоминанию.

– Мы всё время были на улице. Хоккей – зимой, футбол – летом. Ставили два кирпича вместо ворот и гоняли до темноты, пока мама не позовёт: «Лёша! Домой!» И ведь слышал. Сквозь всё. Сквозь мяч, ссоры, свист ветра и даже своё «ещё минуту!»

Лара слушала молча. Я продолжил, сам уже увлечённый памятью:

– Учился я, правда, так себе – твёрдый троечник. Родителей расстраивать не хотелось, а вот придумать, как выкрутиться, – это пожалуйста. Поэтому у меня появилось два дневника: один настоящий, куда учителя исправно ставили «двойки» и «тройки», а второй – липовый, чистенький, весь в «пятёрках» и с аккуратной подписью «классного руководителя» Весика.

– Весика? – переспросила Лара.

– Мой друг Валера. Мы с ним и Игорем были не разлей вода. Придумали себе прозвища, как в мультике: я – Лесик, он – Весик, Игорь – Исик. Весик подделывал подписи. Он писал «пятёрки» во втором дневнике. Я носил его как реликвию, в школе не показывал, дома демонстрировал – и все были довольны. До поры…

Я на мгновение замолчал. Море шумело, как будто знало, что будет дальше.

– А потом случилось страшное. Настал день родительского собрания. Конец четверти. Мама ушла в школу – весело, с планами по дороге заскочить за халвой. Вернулась другой. Сжавшая губы. Нахмуренная. Глаза строгие, как у пионервожатой перед линейкой. Позвала меня в зал, села на стул и сказала тихо, даже как-то по-доброму, но с тем самым родительским фокусом в голосе, от которого никуда не деться: «Сын… дай мне честное пионерское, что всё хорошо».

Я глянул на неё – и понял: не смогу соврать. Никак. Потому что «честное пионерское» для меня было как присяга. Святая. И я раскололся. Во всём. Пока я говорил, голос дрожал. Мне казалось, даже стены сжались. Как будто им тоже стыдно. А потом…

– Потом что? – спросила Лара, почти шёпотом.

– А потом мама долго кричала. Очень долго. Говорила, что я недостойный сын своих родителей. Что обман – худшее, что может быть. А потом… потом без жалости отдубасила меня лыжной палкой. Так, что я запомнил на всю жизнь. И она – тоже.

Я вздохнул. Вечернее солнце скользнуло по воде, золотя морскую гладь. Тепло было. Но внутри поднималась лёгкая прохлада памяти.

– Мне стыдно было за то, что пытался всех перехитрить. За то, что хотел быть «лучше» с помощью фальши. И, знаешь, с тех пор я убедился: если человек внутри – пустышка, но красиво себя подаёт, строит из себя умного, сильного, успешного… это всё мыльный пузырь. А они, как известно, рано или поздно – лопаются. И очень некрасиво.

Я глубоко вдохнул, будто хотел вдохом сдуть ту давнюю вину, но она сидела крепко.

– Признаюсь, – продолжил я чуть тише, – это ведь был не единственный мой обман. Я тогда уже знал, как делать вид. Но однажды перешёл границу.

Лара обернулась, слушая внимательно.

– Пацаны постарше… – я усмехнулся, криво, без веселья. «Наставники» научили меня подворовывать в ЦУМе. Всё делалось легко, почти театрально, благодаря какой-то фантастической безалаберности взрослых. В отделах стояли витрины – стекло на которых можно было просто… сдвинуть.

Я помню тот день до деталей – влажный воздух, как будто только прошёл дождь, скользкий кафель и это клокочущее ощущение в груди, когда ты вроде бы ещё ребёнок, но уже нарушаешь закон.

– Лёха! Смотри, продавщица отвернулась! – шептал мне в ухо Колька. Его дыхание было горячим, как от утюга. – Давай скорее, я пока буду на шухере.

Я дрожал. Не от холода – от адреналина. Тихонько пододвигал стекло, как в фильме про шпионов, пальцем подцеплял серёжки. Тогда мне казалось – сокровища. Блестящие, как у королевы. На деле – обычная бижутерия, но для меня они были как золотые слитки.

Прятал в карман, прикрывал рукой, и мы, не сговариваясь, мчались за угол, как будто нас гнал сам Шерлок Холмс. Падали на землю – не от усталости, а чтобы сердце пришло в себя. Оно било так, что мне казалось – грудь вот-вот треснет. Это была странная смесь эйфории и ужаса. Восторг – от того, что «удалось». Страх – что вот сейчас… поймают.

– И вас не поймали? – спросила Лара.

– Ни разу. Ни одного раза. – Я покачал головой. – Мы тогда вообще думали, что непобедимы. Украденные побрякушки продавали знакомым на окраине пацанам, у которых были деньги, – они скупали всё. Иногда даже не глядя. Мы чувствовали себя взрослыми и заработанное делили поровну.

Но в какой-то момент сказка закончилась. В ЦУМе, видимо, кто-то догадался. Витрины закрепили, охрану усилили. И наш «бизнес» рухнул.

Я замолчал. Море плеснуло ближе к берегу, как будто слизывало воспоминание.

– Но к тому времени, – сказал я после паузы, – я успел накопить целое состояние. Восемь рублей. По тем временам – огромные деньги для школьника. И на них я, не раздумывая, купил свою мечту – фотоаппарат «Смена-8М». Чёрный, увесистый, пахнущий новой техникой. Я был влюблён.

Лара улыбнулась:

– И родителям сказал, что это тебе в фотокружке выдали?

– Ага, что, мол, дали на дом – попрактиковаться. Они поверили. Я серьёзно втянулся. Настолько, что «Смена-8М» вскоре показалась мне слишком простой, почти игрушечной. Я её продал, добавил денег и купил «Вилию-Авто» – полуавтомат, настоящий зверь среди фотоаппаратов той эпохи. Он был раза в четыре дороже, с чернёным корпусом, щёлкающим затвором и тяжёлой увесистой тушкой. С ним я чувствовал себя уже не мальчишкой, а почти профессионалом.

По выходным дома меня будто не существовало.

– Лёша, сын, ты где? – звала мама с кухни. – Поедем в лес, на пикник?

– Мам, ну какой лес! У меня… лаборатория! – кричал я в ответ, запираясь в ванной.

Моей лабораторией действительно была ванная комната. Весьма условная, но в моих глазах – святая святых. Я вешал на дверь табличку «не входить» – самодельную, на нитке, и превращал пространство с кафельными стенами в магический театр. Тёплая вода набиралась в миски: в одной был проявитель, в другой – закрепитель, третья ждала фотобумагу.

Поначалу я делал всё вслепую, как под землёй, всматриваясь в темноту, будто был слепым алхимиком. Потом раздобыл где-то красную лампочку, установил её вместо обычной – и всё стало по-настоящему. Я чувствовал себя причастным к тайне.

Каждое проявление – это был спектакль. Я засовывал бумагу в ванночку, замирал… и ждал. Минуту, две, три. И вдруг в серой, молочной пустоте медленно проступали черты – лица, линии домов, собачьи уши, шапка друга… Это было настоящее волшебство. Момент, когда из ничего рождалось что-то живое.

Я снимал всё, что видел. Друзей, прохожих, окна домов, подворотни, кошек, снег на подоконниках. Эти снимки, чёрно-белые, пахнущие уксусом и фотохимией, до сих пор остались в моей памяти, как самые яркие отпечатки детства. Странно, да? Самые яркие – и чёрно-белые. Но они были честными. Ни одного фильтра. Ни одной маски. Ни одной отредактированной эмоции. Только свет, тень и мгновение, которое я поймал. Навсегда.

Я посмотрел на Лару. Она молчала, а потом тихо сказала:

– Странно… ты рассказываешь это – и я чувствую, как будто я тоже жила в том дворе.

Я усмехнулся.

– Просто всё настоящее, Лара, живёт вот в таких историях – где ты врёшь, падаешь, воруешь, боишься, учишься, – и всё равно идёшь дальше.

Она кивнула, и в её взгляде появилась какая-то детская нежность.

– Может, и правда… день без телефона – это подарок?

Лара встала и, не говоря ни слова, направилась к воде. Я проводил её взглядом – её лёгкое платье колыхалось на ветру, как парусник, уходящий в тихое море. Она захотела побыть одна. А меня… меня уже было не остановить.

Я закрыл глаза – и будто нажал внутреннюю кнопку перемотки. Стук сердца стал глухим, как будто вдалеке кто-то забивал колышки.

* * *

Пыль, трава, палатка, кипяток в кружке. Лето. Полевая работа. Мне лет десять.

Отец работал геодезистом в Ижевске и однажды взял меня с собой «в поля». Для него – работа, а для меня – настоящая экспедиция. Мы жили на природе целую неделю. Я умывался ледяной водой прямо из ручья, пил её – и казалось, вкуснее ничего нет на свете. Утром просыпался от птичьих криков и стрёкота кузнечиков. А вечером мы грелись у огня и разговаривали.

Чтобы мне не было скучно, отец вырезал мне пикан – трубочку, из которой можно было плеваться ягодами бузины. Сначала он просто дал мне её, улыбнулся:

– Тренируйся, но в людей не целиться.

Я смеялся, как безумный, и с упоением стрелял ягодами по пням, по листьям, по шишкам. Это было волшебство – простое, дикое, настоящее.

Вечером мы приехали домой, я завалился в кровать, уставший, но счастливый. А утром… утро стало кошмаром.

Я встал, подошёл к зеркалу – и не узнал себя. Губы вздулись, как будто меня искусал рой пчёл. Руки и ноги покрылись волдырями размером с монеты. Жгло, чесалось, болело так, что хотелось завыть.

– Ма-ма… – промямлил я, еле раздвигая губы.

– Господи, Лёша! – Мама подбежала, в панике потрогала мой лоб, руки. – Ты что ел? Что пил? Это аллергия! Надо срочно к врачу!

Отец выскочил на улицу, поймал первую попавшуюся машину, буквально втолкнул нас в салон:

– Ребёнку плохо! Везите, пожалуйста, в больницу!

Врач долго меня осматривал, щурился, кивал, а потом задал один-единственный вопрос, почти будничный:

– Не трогал ли большое такое растение, с зонтиками наверху и резными листьями?

Я кивнул. Папа побледнел. Оказалось, что мой волшебный пикан был вырезан из борщевика. Его сок – это яд, особенно под солнцем. Он сжигает кожу, превращает её в уязвимую плёнку, которая вздувается и гниёт. Я провёл месяц в мучениях. Раны болели, лицо чесалось, руки ныли.

Рудольф Алексеев

А на ногах до сих пор остались шрамы – такие, что можно было бы нарисовать карту моего детства. Маршрут ошибок, открытий, боли и роста. И, как ни странно, благодарности – за то, что выжил. За то, что понял: даже игра может оставить ожог. А доверие – иногда оборачивается болью.

После того лета я стал осторожнее. Точнее – чуть взрослее. Казалось бы, всего несколько ожогов, но как будто кожа с души тоже слезла, оголив что-то настоящее. Я начал искать, как стать сильнее – не только телом, но и изнутри.

* * *

После летних каникул я с радостью возвращался в школу. Там меня ждали друзья – Исик и Весик. Постепенно вокруг нас собралась компания девчонок, и в итоге мы стали самой заметной группой в классе.

Девчонки в нашей компании были полные противоположности нам – из интеллигентных семей, воспитанные, аккуратные. Ольга Руднева, моя соседка по парте, часто выручала – давала списывать контрольные и вытягивала по алгебре. Настя Хабибуллина нравилась Игорю – между ними даже что-то было, но в жизни они так и не сошлись. Лена Кулинич – дерзкая, не красавица, но с характером. Вся семья у неё врачи, сама потом закончила мединститут, вышла замуж за моего одногруппника и рано ушла – в сорок два года умерла от рака, оставив сына. А Света Смородина – дочка артиста, из театральной семьи, яркая, весёлая. Мы с Валерой по очереди за ней ухаживали.

До сих пор помню новогодний вечер: мороз под сорок, транспорт не ходит, краска с трамваев слезает, а мы втроём провожаем Светку – от подъезда к подъезду, греемся у батарей, пока она не дойдёт до дома. Настоящие кавалеры, хоть сейчас в музей юношеского героизма.

У Ольгиных родителей был дом в деревне, и летом мы всей компанией ездили туда на поезде. Купались, играли в индейцев, мастерили луки, бегали с копьями. Вечером – чай, байки, смех. Нам было лет четырнадцать, и однажды кто-то из девчонок достал бутылку вина. Мы тайком пригубили. Я почти не пил – просто пробовал вкус. Но главное было не в вине, а в ощущении, что мы уже взрослые.

Школьная жизнь кипела. Были вечера с песнями, где пили «Буратино» с тортом и танцевали под «Крокодила зелёного, презелёного, как моя тоска». Были и красавицы, что смотрели на рослых парней. Мне, низкорослому, часто говорили: «Эх, Лёшка, будь ты повыше!» – и правда, неловко, когда танцуешь, а девчонка над тобой нависает.

В каждом дворе было своё место для сборов. Мы играли в футбол, настольный теннис, «снайпера» с девчонками. Иногда приходили «рейды» из других районов – драки, потом ответные визиты. Город был поделен на территории: Ошмес, Китайка, Кульбаза, Сотка… И не дай бог попасться в чужом районе без поддержки. Только быстрые ноги или знакомство с вожаками спасали.

На танцплощадках – те же законы. Стычки, крики, а милиция, дружинники и комсомольские отряды делали вид, что держат порядок. Мы в драки не лезли: считалось позором бить толпой. Если уж конфликт – один на один, по-мужски, до первой крови.

В каждом районе было своё домоуправление со спортивными секциями и кружками. Всё бесплатно – сегодня в это даже трудно поверить. Я ходил в фотокружок, играл в футбол, зимой – в хоккей. Наша команда называлась «Юность». Участвовали в соревнованиях – без особых успехов, но с азартом.

И вот однажды я решил, что пора стать сильнее, и записался в секцию борьбы. Летом нашу секцию отправили в спортивный лагерь. Утро начиналось с пробежки, потом кросс, тренировка, душ из железной трубы и – свобода. В перерывах между тренировками мы бегали в лес за грибами и ягодами. А однажды набрели на загон с лошадью. Она стояла одна, под деревом, жевала траву и смотрела на нас с ленивым любопытством. Деревянный забор был невысоким, мы легко перелезли.

– Кто первый кататься? – спросил я, размахивая руками, как укротитель на арене.

Для нас, пацанов из города, эта лошадь была как инопланетянка. Мы дали ей имя – Лада. И она, к нашему удивлению, не убежала, не лягнула, не испугалась. Подпускала к себе, терпела наши неумелые руки, наши восторженные визги. Мы катались по очереди, подсаживая друг друга, обнимая её за шею, вдыхая запах сена и лета. Иногда, когда мы скакали галопом по траве, казалось – мы в кино. И эта сцена не кончится никогда.

Как она нас не сбросила – до сих пор загадка. Наверное, поняла: перед ней – дети. А детям можно многое простить.

Мы же тогда всё принимали за чистую монету: дружбу, запах травы, жаркую пыль на ногах, вкус хлеба с сахаром. Даже короткие моменты казались вечностью – потому что были настоящими.

Но, как и любое детство, моё тоже состояло не только из свободы и вольных скачек. Были в нём и страницы, которые хотелось перелистнуть побыстрее. Одна из них – лагеря. Пионерские. В младших классах я их люто ненавидел.

Жили мы в деревянных домиках казарменного типа: на одной половине мальчики, на другой – девочки. Умывальник на улице, туалет – тоже, деревянный, безо всяких удобств. В столовую ходили строем, громко выкрикивая речёвку:

«Кто идёт? Мы идём!

Кто поёт? Мы поём!

Кто шагает дружно в ряд – пионерский наш отряд!»

Такие были порядки, и, признаться, радости моей детской душе они не доставляли. Старшие отряды постоянно нами командовали, устраивали проверки и «смотры песен строем». Были конкурсы художественной самодеятельности, спортивные состязания, игра «Зарница».

– Мам, забери меня, пожалуйста… – всхлипывал я в трубку, когда удавалось дозвониться. – Я спать хочу. А нас в шесть утра будят! Заставляют бегать, делать зарядку!

Мама вздыхала, успокаивала, обещала, что смена быстро пролетит.

– Тут же хорошо, Лёшенька. Лес, воздух, друзья. Ты хоть чем-то занят.

Но я ждал родительских дней, как Нового года. Сидел в шортах на деревянной лавке, всматриваясь в дорогу. И каждый раз сердце замирало, когда появлялась знакомая фигура. Родители привозили ягоду Викторию[9], сгущёнку, «Мишку на Севере» в фольге, пышные булочки из местной пекарни, пахнущие ванилью и домом. Я ел – и надеялся: вдруг заберут? Вдруг скажут: «Пойдём, сынок. Мы соскучились».

Не забирали.

Каждая лагерная смена заканчивалась прощальным костром. Нравились и танцы – их называли «массовками». Вечером в клубе всегда звучала песня Тухманова «На французской стороне», и под неё происходили первые робкие признания, неловкие прикосновения и взгляды, от которых кружилась голова сильнее, чем от любого лимонада.