Читать онлайн Такая простая и такая сложная жизнь бесплатно

Предисловие

Алле было уже 26. Выросла она в закрытом военном гарнизоне. Гражданских людей в чём-то недопонимала, зато человека военного знала и чувствовала – понимала сложности и трудности военной службы, гордилась сопричастностью к тем, кто стоит на защите Советской Родины. В глубине души мечтала выйти замуж за военного и даже повторить судьбу своих родителей.

Мечта сбылась. В городе, где они встретились с Вадимом, располагался штаб 33-й орденов Суворова, Кутузова и Невского Краснознамённой Гвардейской ракетной дивизии стратегического назначения. Отец Вадима – отставной офицер дивизии, мама – учитель русского языка и литературы. Понятные и родственные души. А новая фамилия Аллы стала Черкасевич. Новоиспечённая мама-свекровь на третий день после свадьбы как бы в шутку сказала Алле: «Теперь ты пани». Алла недоумевала. Будучи человеком советским, закончившим русскую «161-ю московскую» школу, какое отношение она имеет к пани?

Пытливый ум Аллы изучал не только новую вычислительную технику (компьютеры «ДВК-2М» зеленоградского завода), но и пытался понять людей… Письмо от одноклассницы из России (Чувашии) светилось ехидной улыбкой: «Фамилии на -ич – еврейские». «Нет, – ухмылялись местные приятельницы, – скорее польские». В кутерьме начала семейной жизни с её сложностями и проблемами, да ещё и выпавшей на «лихие 90-е», вопрос этот остался без ответа. Много воды утекло с тех пор, можно сказать, целая жизнь. Когда же ещё разобраться с отложенными делами? С удовольствием, без суеты можно поизучать филологическую, историческую околонаучную литературу о происхождении родов и фамилий. Благо, сегодня для этого не требуется заказывать книги в институтской или областной библиотеке. Хотя и вездесущее «ОК» вместе с искусственным интеллектом вряд ли ответят достойно на любой интересующий вопрос. Одно можно сказать уверенно, что процесс погружения в любое новое знание интересен и увлекателен.

Из многочисленных трудов на эту тему можно сделать вывод: фамилии на -ич – древние, славянские, для польского языка чужие и встречаются редко. Хотя многие думают иначе из-за знаменитых белорусских магнатов вроде Ходкевичей и Ваньковичей, которые, не только фамилией стремились угодить польскому королю, но принимали католичество, меняя свою веру ради выгоды. Польские же «панские» фамилии оканчиваются на -ский/-цкий и образовывались из названий земель, где они владычествовали. Пробегая по фамильным суффиксам и, конечно, не позабыв о брендовой фамилии Рабинович, понимаешь, что искать фамильный герб среди панства не стоит.

Алла была согласна принадлежать к древнему славянскому роду. Но первая часть фамилии Черкас… – ни имя, ни профессия. Исследования продолжались.

Кавказские черкассы, о которых упоминают различные источники, – это часть казаков, ушедшая в высокогорья, спасаясь от османского нашествия на Кавказ. Постепенно черкасы смешались с местными тюрками и остатками русо-славянского населения. В целом этнос сформировался к XVI веку, центром была Запорожская Сечь. Позже переселились они в русские земли Слободской Украины и рассеялись среди православных крестьян Полесья – бывших восточных земель Речи Посполитой, а ныне юго-западных территорий Белоруссии. Черкасам даровали «вольную». Не блистали они богатством, зато щедро были наделены силой, ловкостью и красотой. «Черкасы вообще большого роста, хорошо сложены, красивы, крепкого и прочного телосложения, обладают большим природным умом, храбры, честолюбивы, предприимчивы и гостеприимны. Их женщины особенно знамениты своею красотой и веселостью», – писал шведский историк XVIII века Иоганн Туманн. Никто не чинил препятствий черкасам в расселении среди русских (белорусов) и польских селений. Но звались они Черкасами, и первые их фамилии были Черкас, а сыновей нарекали Черкасевичами. И через сотню лет черкасы считались завидными женихами, желанными мужьями и зятьями. Часто фамилия Черкас, Черкасевич встречалась в Кобрине и Пружанах и разошлась по миру, возможно, из этих мест.

Вот и получается: ни панского, ни дворянского. Зато наверняка в роду Черкасевичей были люди служивые и православные.

С трепетом и глубоким удивлением жители уже нового XXI века, Алла и Вадим, брали в руки метрические книги Пречистенской церкви города Кобрина. Эти книги прошли через войны, пожарища, смены власти и государства. Без малого прошло почти два века! Уже с 1838 года прихожанами Соборной Пречистенской церкви г. Кобрина были две семьи Черкасевичей. У православного мещанина Трофима Николаева Черкасевича с законной женой его Анной Вонифатиевной (правда, указано, что веры католической) были дети – Андрей, Григорий, Трофим и Иоаким. Только не выжили все, кроме Трофима. У Ивана Степанова Черкасевича с Анной Петровой дочерью был сын Трофим. С 1847 года Иван Степанов уже был отцом семейства с Татьяной Петровой и родились у них Герасим, Осип, Мария, Александра и Иустина (это был уже 1855 год). Интересно, что рождённые в 1846 году дети в обоих семьях были наречены Трофимами. Одни у Черкасевичей были и друзья-восприемники их детей: кобринские мещане Давид Харитонов Козакевич и Осьдор Романов Самойлович, мещанки Кобрина Катерина Василиевна Вакуличева (или по иному: Екатерина Васильева, жена Якова Вакулевича) да Юлия Иванова Василева. Похоже, что семьи были родственниками или близко дружили.

Не прервался род Черкасевичей. Взрослого возраста достигли: Трофим – сын Трофима Николаева Черкасевича и Осип, отец которого Иван Степанов Черкасевич. Были Черкасевичи православного вероисповедания, как писали в книгах – мещанами; ни панами, ни шляхтичами не были, но не были и крепостными; жили они в древнем городе Кобрине.

К своим

Он очнулся, как показалось, от детского крика: «Уби-или!». Темень, кромешная темень. Нет ничего. Какая-то мысль пыталась заглянуть в сознание. Провал в чёрную бесконечную бездну. И опять волна несётся из бездны вверх с болью ударяясь о макушку и разливаясь к вискам. Веки не хотят подниматься. Голова ощущается огромной, занимающей всё тёмное пространство. Левое веко вздрогнуло, огромный чёрный зрачок в синем обрамлении уставился в темноту, отчаянно пытался что-то разглядеть. Веко опять закрылось, ресницы слиплись. В проёме сарая виделось низкое небо в тяжёлых тучах, темно и холодно, так что трудно понять, какое сейчас время года, утро или вечер. Левый глаз через веки увидел серые полозки дневного света. «Где я? Меня убили? Я ранен? Война?» В глубине души боль смешивалась с какими-то далёкими тревожными воспоминаниями: «1905 год. Хлопцы разнесли панику о срочной мобилизации на войну с японцами в Маньчжурии. Была война, но точно помню, японцев не видел, с ними не дрался. Говорят, они маленькие и очень злые.»

Немного истории

27 января (9 февраля) 1904 года началась русско-японская война. Всеобщей мобилизации не случилось – ограничились частными, то есть призывали запасников, чтобы сформировать новые части и пополнить старые. В Гродненской губернии (а это Виленский военный округ) призыв прошёл только в двух уездах из девяти: в Слонимском – 2 декабря 1904 года (7-й по счёту), а в Гродненском – 6 августа 1905 года (9-й). Белостокский, Бельский, Брестский, Волковысский, Кобринский, Пружанский и Сокольский уезды остались в стороне.

Нет, война в его жизни была: такое не забывается. Только другая, позже. Мысли снова побежали в прошлое. В японскую жили слухами и ожиданием скорой победы, а запомнился только большой пожар в городе, что без войны сжёг тогда половину домов. Это был 1905 год. Он видел себя как бы со стороны. Вот он с копной каштановых волос, высокий, выше всех своих друзей-приятелей на голову, пришел на сборный пункт. С 15 октября по 15 ноября, в 1906-м, имея 21 год от роду на момент призыва, попал служить в кавалерийскую часть на целых четыре года. В памяти ясно остались тяжбы с военными чиновниками. Выучил все параграфы почти наизусть. Но он так и не получил отсрочку от призыва (участия в жеребьёвке), как единственный сын в семье при трудоспособном отце по 1-му разряду льгот, пункт «г» Главы II Устава «О льготах по семейному положению». По закону в их семье был еще сын от первого брака, хотя бы и живший отдельно и имевший своих детей. А в циркулярах министра внутренних дел от 21 и 30 мая 1874 г. указывалось, что под «семейством» следует понимать «союз кровный, а не рабочий», и что «при назначении льгот по семейному положению семейные разделы не должны иметь никакого значения». И ещё: согласно примечаниям к закону – пасынок у отчима, не имеющего сыновей, считается за сына.

В памяти с невероятной скоростью мигали, кружились лошади, копыта, сёдла, стремена, красивые сапоги, добротное сукно на шароварах и шинели, шашка, солдаты, командиры.

С ясностью в голове приходила боль во всём теле. Холодно, стало очень холодно: «Вот бы набросить на себя шинель». Кружится, кружится и затягивает в воронку, в тёмную бездну: «Ан нет! Было и тепло, и светло, и сытно». Согрело забытое чувство возвращения со службы к родному дому, а потом и удовлетворения после выполненной работы, от заработанных денег, от получения прибыли, от хитрой, весёлой, значимой торговали мясом, свежиной и бесконечно вкусными колбасами и сальтисонами, которые они делали вместе с матерью. Тошнота подкатила к горлу. «Нет, было и тепло, и солнечно. Лето, осень, зима, весна – всё было: и Рождество, и Колядки. И повторялся тот круговорот не один раз. 26, 27, 28, 29 лет… Жениться? Нет! Сначала надо заработать… 1912 год. Поговаривали тогда, что неспокойно на западе: поляки хотят вернуть русские земли, да и немцы не прочь поживиться новыми территориями». Опять провал, и опять атака из глубины памяти. Но война с окопами, грохотом снарядов и свистом пуль была. «Да, конечно, помню! Лето 1914 года. Манифест царя Николая II о начале военных действий между Россией и Германией. Война…»

В 1914 году в 29 лет Константин был призван на 1-ю Мировую войну по мобилизации. Одно хорошо, что граница государства проходила тогда не около родного Кобрина, а значительно западнее, далеко за Варшаву.

Немного истории

К 1914 году русская армия делилась на три части. Первая – кадровая армия: солдаты срочной службы на момент начала военных действий. Вторая – второочередные дивизии, которые формировались из кадровых полков после объявления призыва. Вот в эти две категории и попадали запасники – те, кто отслужил своё и числился в запасе до 39 лет. Государство сильно, когда есть закон и порядок. И власти тогда работали как часы: помещения для приёма, медосмотра, пункты питания – всё было готово. После медкомиссии сформированные роты сразу отправляли в боевые части.

У кавалерии резервов не было – содержали полный состав в мирное время. Обучение и подготовка «конского состава» для замены проводились в бригадах кавалерийского запаса. Запасной кавалерийский полк комплектовался и новобранцами. В рекомендациях властям по проведению призыва говорилось: «…было бы крайне желательно, чтобы при выборе новобранцев в кавалерию, кроме условий физических, обращалось бы, по возможности внимание и на умственное развитие, хотя бы в смысле знания, или грамотности, и на видимую ловкость и пригодность для их службы в кавалерии…»

Как в тумане представлялась пыльная дорога из-за множества ног по ней бредущих, а сверху он видел бритые затылки и широкие спины в льняных рубахах, расчерченных линиями пота; то жарко, то дождик, – август. Пришли в местечко с неведанным ранее названием. Ни то Заслон, ни то Слон (слон – невиданный зверь), или Слоний, нет, вспомнил он точно, Слоним… А теперь видел, как облачались в бельё, брюки, бязевые портянки, сапоги, гимнастёрки защитного цвета, суконную фуражку с кокардой, – все красавцы: чистые, аккуратные. На построении он стоял первым. Вдоль неровного строя с множеством бумаг ходили офицеры, кто-то чином пониже выкрикивал фамилии, приказывали отойти к той или иной группе. Как зарница пробежала у беленной длинной хаты, в которую входили и выходили офицеры. Знакомое лицо? Похож или сам Пан Зелинский. Он вздрогнул, когда его окликнули. Командир лично подвёл его к Зелинскому, подполковнику 6-ого драгунского Глуховского императрицы Екатерины Великой полка. «Какой рост у земляка?» «2 аршина 9 вершков», – отрапортовал подпоручик. «Высокий. Но уж больно ладный, сильный», – восхищался пан Зелинский. Подпоручик с явным удовольствием из-за плеча пана Зелинского спокойно и внятно выговорил: «Срочную службу проходил в кавалерийской части!» Так попал он в кавалерийскую часть – запасной кавалерийский полк…

Воспоминание одно за другим падали в волос, как при жатве. Нахлынуло и приятно разлилось в груди уже забытое, какое-то даже нежное, чувство любви к своему гнедому коню. Долгие месяцы они приноравливались друг к другу; потом летели в бой как единое целое. А ещё у него была сабля, которой научили рубить врага. Не опозорить 6-ую кавалерийскую дивизию в составе I-го Кавалерийского корпуса 1-ой армии Северо-Западного фронта! К 20 ноября он в числе молодых кавалеристов прибыл в свой эскадрон служить за Царя и Отечество! В голове раздавались голоса, они шумели и шептали названия польских местечек Серпец и Плоцк. Мы то наступали, то отступали, то Серпец немецкий, то немцы сами ушли из Серпца. Мы рвались в бой, а пехота, побитая невесть откуда взявшимся противником, роптала, что мы не помогаем. Оставили Плоцк, Красноселец, Новогрод. Студёно, очень студёно. Холод рвал силы и дух наших кавалеристов не хуже германцев. Вера в победное наступление и скорое окончание войны таяла. Однако, противник зиму и весну не наступал. Так и топтались все в дозорах да перестрелках. А вот к лету 15-го года немец насел сильно. Особо донимал своей артиллерией, да ещё и газом. За каждый метр было кровавое сражение, но отходим далеко уж за реку Нарев. Просто ад на земле. На молебнах и смотрах командиры воодушевляли к борьбе, но предупреждали о грозившем окружении. Держали дорогу важную, что у городишка Остров. Вот сигнал штабного трубача – «рысью», потом «галопом» и «в атаку». Всё ясно и понятно, только ветер в ушах. Фланги разделились, как быстрая река. Отлаженно, на ходу, резко повернули кругом наши батареи и открыли огонь по неприятелю поверх скачущей реки сабель и пик. Одиночные выстрелы немцев переходили в рокот пулемётов. Ответила и их артиллерия. Заноза вонзилась в правую ногу. Он развернул коня. Нога стала неметь, бурое пятно крови выступило на брюках и стало сползать к сапогу…

Вокруг стало много белого цвета и красных крестов, мелькали белые бинты, белые в красных пятнах халаты. В глаза светило солнце. Мерно покачивалась телега… Он ехал с покоса… Нет, санитарный поезд. Нары, белые простыни. Мерно покачивался вагон. Братья-солдаты все перевязанные бинтами с выступающими пятнами крови.

Орёл! Прежде не слыхал. Большой город в России. Госпиталь № 17. Огромный длинный трёхэтажный дом. Оказывается, это Епархиальное женское училище до войны было. Даже весело стало, когда узнал о предназначении этого заведения: «Должны были готовить будущих «матушек» – жен для орловских священников, или, как тогда писали, «приготовить женщину, как человека смыслящего и благонравного, как разумную жену, примерную мать и образцовую хозяйку». Комнаты-классы палатами называются. И везде наш брат-солдат раненый. Бегают женщины – сёстры милосердия и лазаретные сиделки, заходят врачи. Перебинтовывают, стало быть, так лечат. Кормили нормально. Его мысль взбудоражилась от воспоминания концерта в госпитале. Он уже мог ходить. В большом зале на первом этаже проходил концерт Кружка по устройству развлечений для раненых. Молодость брала своё, радостно было слушать музыку оркестра состоящего из жителей Орла: агронома, играющего на скрипке, почтальона – на виолончели, следователя – на рояле.

Туман, в голове туман. Опять конь под седлом. В свой полк. Знакомый вензель Императрицы Екатерины на погонах. Но так много новых лиц, много потерь. Операция называлась Нарочской. Ох, и большие озёра в тех местах: Богинское, Высокое, Долгое, Сэклы, Видзовские, Маруга. Смешные названия местечек: Синишки, Кочергишки. А наступали от местечка Видзы к Давгелишкам. Вспомнились бои под местечком Поставы. Опять отступление с большими потерями. Солдат привык не ныть, не спрашивать, не роптать, но всё нужна и ему для боя большая идея, смысл и цель. Одно тогда давало сил, что не даром всё, теми боями помогли мы нашим у генерала Брусилова освободить от немцев и австрияк не только Волынскую землю, но и дальше, до Карпат. Гордость – сложное чувство, которое охватывает не только грудь, но и голова проясняется, особенно когда награждают Крестом Святого Георгия! А потом разное было, только армии русской, гордой и смелой, уже не было. А было и стыдно, и горько, и вспомнить нечего, какая-то муть, грязь, грязная вода, пошлый анекдот: «Души трех союзных солдат, погибших в бою, встретились и вместе отправились на Небеса. Когда они появились у врат Святого Петра, он спросил, почему они вышли навстречу смерти на поле боя. Они ответили по очереди: англичанин: – “Бить немцев!”; француз: – “За Францию и свободу!”; русский: – “Не могу знать, Ваша Святость!”»

Немного истории

1917 год – февральская революция и развал армии. Серьёзных боёв уже не было. Немцы перебрасывали войска на западный фронт, где воевали с англичанами да французами. А в русской армии – бардак: агитаторы, комитеты, неподчинение, сплошные митинги. В апреле 1918 был окончательно расформирован русский Западный фронт.

Безысходность, опустошенность, никчёмность, боль от ощущения, что вырвали из груди Веру: Веру в царя, отечество, Веру православную. Сквозь неопределённость и равнодушие пробивалась радость, что жив и свободен, можно возвращаться домой. Тогда ему думалось, что земля вокруг наша, Российская, как иначе, и объехав бывший фронт, он вернётся домой в Россию. Помнил, как ехали в теплушках, как под стук колёс в вагоне менялась грязная форма солдат без погон, бабы, закутанные платками до самых глаз полных ужаса, лица мужиков, ничего не выражавших. Помнил, как остановились в Пинске. Грохот сапог, немецкие команды, крик из русских слов, женский вой. Всех, на ком была военная форма или остатки шинелей, орудуя прикладами ружей и выкрикивая немецкие команды, выгнали из вагонов на влажный весенний воздух. Он помнил… Он опять и опять вспоминал, как смотрел сверху на серо-грязную массу небритых измождённых русских солдат. Эту массу под продолжающиеся немецкие команды и удары палками и прикладами загоняли в вагоны; суетились блестящие пики немецких касок. Из забытья всплыло красивое французское название Лотарингия, и тут же судорога передёрнула всё тело. Вспомнил германский сборный лагерь Пархим-Мекленбург. Говорили, что находилось в то время там около 50 тысяч военнопленных, более 40 тысяч из которых были русскими. Охранял лагерь 9-й немецкий армейский корпус под командованием генерал-майора фон Несслера и коменданта полковника Кёте. Деревянные бараки по 200-300 человек без света и воздуха, нары с соломенными матрацами. Утром подкрашенная чем-то, безвкусная, но тёплая вода с сухарём, к вечеру тарелка пустого борща или супа и около фунта чёрствого хлеба. Болели все, но попасть в госпиталь означало больше не вернуться. Работа весь световой день без остановок. Остановка – палка, приклад или кнут заставят шевелиться. Нарушения «правил» жестоко наказывались. Карцер без еды – это ещё не страшно, мокрый (с поливом) страшнее, в цепях ещё страшнее. При угрозе волнений всех выгоняли из барака и не давали сесть. Только выстрел мог быстро прекратить мучение. Особо строптивых приковывали к стене напоказ или сковывали руку с ногой на короткой цепи. Иногда некоторым удавалось бежать. Но люди в местных хуторах, сёлах и городах не знают жалости и сострадания. Ни воды, хлеба, тепла или доброго слова от них нельзя ждать, но даже след и тень твоя у них вызывает охотничий азарт в поимке и возврате в лагерь. Русский – не человек для них, а зверь, слуга, раб. Не таков русский человек. Тот за слово доброе и врагу готов беду простить, и обнимет, и дружить опять готов. Кто выжил в том аду обязан вечно помнить и предупредить от ошибок добрые русские души.

Только в тёплом мае 1918 года их отправили в русский рабочий лагерь для военнопленных на границу Германии и Франции, в Лотарингию. В городе Метце находился «главный лагерь», где был госпиталь и находилось начальство. Этот главный лагерь управлял 16-ю лагерями в окрестностях Метца. Среди них – «Русский лагерь» или «Лагерь Русе 71» (Russenlager). Хотя и не шахты: железорудная порода залегала не очень глубоко, и добывали её открытым способом – лопата да тачка, – но простой работой эту каторгу не назовёшь. Русские пленные содержались под открытым небом, умирали во множестве от болезней, голода, побоев, издевательств без всякой медицинской помощи. Ему вспомнилось острое желание свободы! Избавления от мук. Среди пленных оказался земляк из Пружан. Сговорились бежать. Бежали, а вокруг немцы или французы, все говорили на непонятных языках. Плутали всё лето, но через несколько месяцев их поймали.

Немного истории

В тот период, когда у власти было Временное правительство, генерал Жанен, глава французской военной миссии, спросил о потерях русской армии. Ставка Верховного Главнокомандующего ответила, что в плен попало больше двух миллионов солдат (2 043 548, если быть точным). Историки говорят, что всего пропало тогда около 2,5 миллионов, из них 1400 тысяч находились в Германии, миллион – в Австро-Венгрии и тысяч 20 – в Турции и Болгарии. Условия для наших пленных были хуже, чем у других (особенно с едой). Умерло в плену тысяч 40. Больше четверти пленных работали в сельском хозяйстве, пахали по 12 часов в сутки. Многих гоняли на работы прямо на передовой (хотя это вообще-то было запрещено). Людей били, унижали, жестоко наказывали за любую провинность. Из каждого десятка тысяч солдат, вернувшихся из Германии, больше шести тысяч были больны. По Брестскому договору с марта по ноябрь 1918 года домой вернулось 181,4 тысячи пленных 11 ноября 1918 года – перемирие. Первая мировая закончилась. 28 июня 1919 года Версальский мирный договор закрепил итоги войны капитуляцией Германского союза.

Следует помнить, что в процессе обмена военнопленных и ликвидации лагерей, русских пленных часто не отпустили домой, а отправляли рабами по всей Германии. Так Константин и ещё человек 20 попали в Пруссию.

Пруссия выращивала коров, лошадей и свиней даже больше, чем нужно было ей самой. Да и кормов было столько, что выгоднее было скотину откармливать, чем зерно продавать. Ещё Пруссия хорошо зарабатывала на индюшках. Рожь с картошкой тоже росли как на дрожжах. Вот только с рабочими руками – беда. А вот провинцией-садом Пруссия не была никогда.

Работали бывшие солдаты у местного «юнкера» – из бывших дворян-землевладельцев: пахали, сеяли, кормили скот. Но считались всё равно пленными, хоть и было им обещано освобождение через 2 года и возвращение на родину. Надзиратели следили за русскими рабами и «требовали» отличного исполнения задания. Работа не кончалась никогда. Работали от темна до темна. Ночевали в сараях-бараках. Одно хорошо, что Константин там был не один.

Боль в голове превратилась в стук, напоминающий удары бегущих ног об окаменевшую глиняную дорогу. Вспомнил, как повсюду разливалось ласковое тепло конца лета или начала осени, а работа всё прибавлялась и прибавлялась. Управляющий просто озверел в своих требованиях и жестокости. Пленные не стерпели. У кого в руках были лопаты, грабли… Били управляющего всем, чем попало под руку. Яростная месть за скотское отношение к русским, за погубленные души православных. Управляющий быстро испустил дух. Все, кто остался в живых, бежали. Бежали врассыпную, потом несколько человек «нашлись» в лесу. Вместе пробираться на родину было легче, и на этот раз побег оказался удачным.

Пароход

Боль сконцентрировалась в затылке. Память прояснилась и подсказала ему, что ранение на войне было в ногу, рана давно зажила. А кто он и где сейчас – не помнил. Сила жизни подняла его могучее тело. А ноги сами, неуверенно переступая, то подпрыгивая, то слабея и шаркая, понесли по просёлочной дороге к местечку. По бокам хаты. Левый глаз различил перекошенное ужасом лицо, и он услышал: «Убили!!!… Беги, сынку, к Миклошý, к Миклошевичам. Скажи тётке Костю побили». Подбежала десятилетняя девочка, взяла его за руку. «Милая сестрёнка… Франя». Голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу, левый глаз еле различал забор, калитку, знакомый двор. Мать голосила. Подбежали старшие сёстры Ганна и Вера, усадили его на лавку, принесли самогон, стали обмывать рану на голове, отёкшее лицо; напоили водой, уложили на ложко за печью. В воздухе повис вопрос: «Что случилось?» Он вспомнил, что звали его Константином и жил он вместе с семьёй в Кобрине в теперешней Польше. В хату вошёл глава семейства Устин Миклашевич. Сел обедать. Константин есть не хотел.

– Ну, что, доехал хоть до Варшавы?

– Зачем мне ехать в Варшаву?

– Ты что ничего не помнишь? Говорил я тебе, и мать тебя отговаривала, дурное это дело ехать в Америку.

– Не помню.

– И документов, и денег при тебе нет?

– Не знаю, ничего не помню.

Константин уснул.

Он засыпал, просыпался. Ради него зарезали курицу, кормили куриным бульоном. Вечерами после работы Устин короткими рассказами пытался заполнить пробелы в памяти Константина: «Помнишь, как в плену на неметчине был? Помнишь, как в конце 1919 года вернулся в Кобрин? Сам нам рассказывал».

Константину становилось хуже и хуже. Просто отлежаться на примочках и отварах по старой крестьянской традиции не получалось. По первому морозу Устин на телеге отвёз Константина в конец Брестской улицы, где около казарм и казённого винного склада в бывшем здании конной почты располагалась городская больница. Уездный врач Анатолий Степанович Моложавый – «дохтур», – понял, что дело серьёзное, оставил Константина в больнице. Он же рекомендовал Устину срочно написать заявление в повятовой полиции о том, что Константина сильно побили и ограбили. Благо, что Устин был с лошадью. Пришлось ехать назад через весь город. Вот и рыночная площадь. Дальше – по Пинской улице, сразу перед мостком через Кобринку – дом, принадлежавший до 1915 года воинскому присутствию. А уже в следующем за ним доме, где когда-то располагалась казарма конвойной команды, что охраняла тюрьму и конвоировала местных арестованных в Гродненскую губернскую тюрьму, теперь сновали польские полицейские и жандармы. Полиция нынче именовалась грозно и длинно: «Кобринская поветовая комендатура государственной полиции 14-й окружной комендатуры государственной полиции Министерства внутренних дел Польши, г. Кобрин Полесского округа».

Немного истории

Государственная полиция – исполнительный орган государственной и местной власти во Второй республике, 1919-1928 гг. „Policja Państwowa – organ wykonawczy władz państwowych i samorządowych” w II Rzeczypospolitej, w latach 1919–1928). В Кобрине с 04.02.1921 – Полесского воеводства, с 27.12.1924 – Полесской воеводской комендатуры государственной полиции Главной комендатуры государственной полиции. («Biuro komendanta rejonowego policji państwowej w Kobryniu».

Многочисленная и высокооплачиваемая полиция, тайная и явная, служила главным оплотом режима. Чувствуя себя полными хозяевами положения, полиция в отношении «холопов» вела себя крайне вызывающе, безнаказанно допуская полнейший произвол. Процветала система провокаций и подкупов, действовала сеть осведомителей. О неоправданных арестах и избиениях говорить не приходится – они были обычным явлением. Отношение польских властей к «возвращенцам» – потенциальным носителям «красной заразы» – было настороженным и недоверчивым. Спешно импортируемые из польских воеводств ватаги разномастного чиновничества считали себя носителями «высшей культуры» и, копируя отработанный пример западных колонизаторов, в отношении к местному населению вели себя крайне высокомерно. Среди представителей польской администрации было немало таких, кто искренне считал себя чуть ли не жертвой, несправедливо заброшенной в «дыру, которая от света досками забита». Справедливости ради, стоит заметить, что стремился на эти административные должности отнюдь не лучшие в моральном смысле люди. Этим объясняется процветание наглого взяточничества, распространение всяческих поборов и контрибуций, которыми чиновники облагали и простых трудяг-просителей, и зависимых от них торговцев побогаче. В подлинную эпидемию превратились растраты и казнокрадство, завуалированные модным тогда латинским словом «дефраудация». Отчётами о скандальных судебных процессах над чиновными дефраудантами была переполнена пресса, однако виновные, как правило, выходили сухими из воды.

По прошению Устина Миклашевича уголовное дело о нападении на его Костю возбудили. Но взятку давать ему было не с чего. Расследовали так долго, что за это время Константина выпустили из больницы, вызывали несколько раз в полицию, расспрашивали, что да как произошло. Казалось, он всё вспомнил, кроме удара.

Долгими зимними вечерами при спокойно потрескивающей лучине (была в хозяйстве и керосиновая лампа, да не тот случай и не те времена) Костя, Устин, мать и сёстры обменивались воспоминаниями. Было в их рассказах чему поражаться и так много повидавшему Константину.

Уже 6 августа 1914 года Константин был мобилизован на войну. Отшумели пьяные проводы, выплакали своё матери, и в Кобрине стало тихо. В течение всего последующего года военный ураган бушевал где-то вдали, на землях «Царства Польского», но уже с начала 1915 г. поползли слухи про русское отступление. А в августе глухое ворчание отдаленной канонады немецких осадных мортир в безветренные дни напоминало кобринцам, что возле Белостока мужественно оказывают врагу многомесячное сопротивление Осовецкая крепость. Слушателям невольно думалось: то ли дело соседняя первоклассная Брестская твердыня, под мощной защитой которой можно чувствовать себя в полнейшей безопасности. Однако, в летние месяцы 1915 г. под натиском превосходящих сил противника русская армия, недостаточно вооруженная и зачастую управляемая бездарным руководством, с боями медленно откатывалась на восток. Уже в середине августа под угрозой оказаться в окружении без особого сопротивления была сдана Брестская крепость, казавшаяся столь неприступной, на которую возлагались преувеличенные надежды командования. Тем не менее русские войска оказывали ожесточенное сопротивление к востоку от Бреста, нанося врагу огромный урон. О его масштабах наглядно свидетельствовало множество обширных немецких кладбищ с сотнями захоронений, которые были обильно разбросаны по Кобринскому уезду. Впервые кобринцев из относительной безмятежности вырвало известие о появлении на Брестском шоссе верениц подвод с польскими беженцами, поток которых непрерывно возрастал. Вскоре в их однородную массу стали вклиниваться воинские обозы. В центре Кобрина на подмогу обветшавшему деревянному мосту через реку Мухавец саперами был спешно наведён понтонный мост. Неподалеку от мостов, на пологом берегу реки, в «Свинячьем подречье», с раннего утра заседала оценочная комиссия. Она спешно закупала сначала у польских беженцев, а затем у местного населения лошадей и коров, гурты которых своим ходом направлялись на восток. По приказу верховного главнокомандующего – великого князя Николая Николаевича, – приверженца военной теории «выжженной земли», оставляемые противнику деревни подлежали беспощадному уничтожению, а их жители принудительно эвакуировались вглубь страны.

Устин и мать испугались, в первую очередь испугались за жизни дочерей. В глубине души теплилась надежда, что война ненадолго и что русский царь и Бог защитят. Решили, что не будут ждать, когда их хату сожжёт война. Корову и лошадь сдали в русскую армию. Собрали скудный скарб и, практически налегке, отправились к железнодорожной станции. Железная дорога Жабинка – Гомель построена давно, уж 30 лет как. Строили военные батальоны за счёт казны: хорошая, двухпутная – ждать на перегонах встречного поезда не надо. Им повезло. Перед рассветом следующего дня, когда большинство крестьян и мещан, уже уехали, а другие беженцы ночевали в округе, сонно пыхтя подошёл паровоз с пустым составом. Семье даже удалось занять верхнюю и нижнюю полки. Всё относительно. Девочки втроём теснились вверху, а отца и мать с тюком вжали в нижнюю полку. По сравнению с другими беженцами семья устроилась хорошо. Уже немолодых супругов Миклашевичей первый раз в жизни вырвали из родной почвы и повезли поездом в неизвестность. Утром проехали мимо станции со знакомым названием Пинск, потом Лунинец.

А дальше поезд пыхтел мимо болот, полей, сосновых лесов, рек маленьких и больших, мимо посёлков с незнакомыми названиями. Кто-то в вагоне громким шёпотом восторженно произнёс: «Пересекли Днепр», и волна из тихих голосов покатилась по вагону: «Днепр, Днепр». В Гомеле долго стояли в неведении. Многих беженцев отправляли в Курск и дальше в Россию. Их же поезд, выезжая из Гомеля через реку Сож, повернул на юг. Ночью проехал мост через реку Десну и утром прибыл в Бахмач, потом долго полз до станции Конотоп. Даже ночью не чувствовалась прохлада. Воздух сильно отличался от родного полесского: горячий воздух смешивался с пылью и полынным ароматом. Опять долго стояли на узловой станции с хитрым названием Ворожба. Наверное, железнодорожное начальство долго ворожило. Паровоз тащил их в Басы. В вагоне люди менялись, уже не все были беженцы из Полесья. Услышали новые названия Кириковка и Ахтырка. Девчонки не разобрали название и хихикали: «Ах, дырка». Поезд опять повернул и через несколько вёрст остановился в Люботине. После Люботина людей в вагоне было столько, что они стоймя стояли. Не прошло и двух часов, как состав с остановками и лязганьем вкатился в переплетение железнодорожных путей, людской массы, жуткой смеси запахов угля, мазута и вони. Это был Харьков, который с 1915 года работал уже и как эвакуационный пункт для беженцев. Привычной сортировке грузов на узловых станциях сегодня не уступала сортировка прибывающих людей. Массовая эвакуация евреев 1915 года буквально «взорвала» закон об оседлости, вынудив Правительство фактически отменить его, разрешив «евреям жить в городских поселениях, за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министерств Императорского Двора и Военного». Еврейские беженцы были расселены фактически по всей территории Российской империи. «Впереди паровоза» летела в городскую управу срочная телеграмма правительства, его военнопромышленного комитета: : «Министромъ торговли и промышленности по соглашенію съ центральнымъ военнопромышленнымъ комитетомъ командированы уполномоченные въ Ригу, Вильно, Бѣлостокъ и Двинскъ по дѣламъ эвакуаціи, регистраціи и направленія бѣженцевъ Польши, Литвы и Прибалтійскаго края во внутреннiя губерніи Россіи. Предположено распредѣлять рабочихъ изъ бѣженцевъ между промышленными заведеніямъ. Однако, впредь до распредѣленія рабочихъ, предвидится большое скопленіе бѣженцевъ, которые будуть направлены въ нѣсколько эвакуацiонныхъ пунктовъ. Такой эвакуаціонный пунктъ долженъ быть устроенъ въ Харьковѣ. Сообщая объ этомъ, центральный военнопромышленный комитетъ покорнѣйше проситъ озаботиться заблаговременно принятіемъ мѣръ къ устройству пунктовъ для принятія бѣженцевъ».

Один из эвакуационных пунктов для беженцев из западных губерний Российской империи был устроен на харьковском Балашовском вокзале. На станции продавался путеводитель для тех, кто передвигался самостоятельно. Хотя бы и таким способом власти пытались упорядочить этот людской муравейник: «Приезжающие по Балашовской линии и направляющиеся затем в восточную часть города (район Петинской, Конной и Старо-Московской улиц) могут встать на мало удобной станций Харьков – Товарная (в конце Петинской ул.), не имеющей пассажирскаго здания. Не имеющим в городе заранее приготовленной квартиры рекомендуется не получать сразу же багажа, а ручныя вещи сдать на хранение (в вестибюле вокзала, плата 5 коп. в сутки за каждое место) и налегке отправиться конкой в город искать квартиру. Вагоны конки стоят на площади перед подъездом вокзала; за 5 коп. можно доехать до Павловской площади (можно за те же 5 коп. взять билет с правом пересадки на Павловской или Николаевской площади на Сумскую или Москалевскую ул.), а с Павловской площади трамвай и конка расходятся во все стороны; здесь же сконцентрированы наиболее крупныя гостиницы».

Отстояв очередь из нескольких десятков человек, могли поесть и Миклашевичи. Грех жаловаться на судьбу: семья не была брошена на произвол судьбы. Кормили пшеничной похлёбкой на мясном бульоне. Ночевали в больших домах, зданиях, даже в цирке.

Немного истории

Летом 1915 года, когда русская армия отступала, в Харьков повалили беженцы. Их размещали где придётся, например, даже в цирке. В это время в газетах писали, что …владелец Тростянецкого имения Ю.Л. Кениг берёт на содержание семьи беженцев, способные и согласные работать. Они будут получать от имения еду, жильё, отопление, свет, ещё и деньги будут платить. Кениг предложил разместить в своих имениях почти 250 семей, около 1200 человек. Общество достойно оценило щедрости этого человека. Вот как его благодарил заведующий эвакуацией беженцев:

«Только что управляющий Оридинским районом Гутянских имений г. Кенига, Л. В. Фон Беринг при энергичной и воистину сердечной работе его уполномоченного В. Н. Серьги закончили приемку 700 человек беженцев, направленных ими на работу и поселение в экономии своего патрона. Так как г. Кениг при приеме беженцев руководился целями, главным образом, гуманитарными, то и выбор его останавливался на тех из них, кои были обременены большими семьями. Требовал он лишь одного, чтобы в каждой семье был хотя бы один работник. Теперь 700 человек голодных и обездоленных людей нашли себе приют и могут спокойно смотреть в глаза приближающейся непогоде и холоду. Помимо вышеупомянутых 700 человек, Тростянецкая экономия г. Кенига также решила взять к себе около 800 человек беженцев, и даже приняла 144 человека, но по последовавшему распоряжению временно приёмка приостановлена. С чувством особой благодарности от лица несчастных обращаюсь я, при посредстве вашей уважаемой газеты, как к самому г. Кенигу, так и к его достойным сотрудникам, могущим радоваться сознанием, что благодаря им много великого человеческого горя найдет себе утешение и облегчение».

Устин Миклашевич чуть не захлебнулся от ранее неизвестного чувства: «Вот оно спасение. Мы не пропадём в нищете». Крестьянская душа готова была работать не покладая рук. Миклашевичи не переставали удивляться бескрайним полям, плодородным ароматным садам, дубравам, высоким холмам, глубоким оврагам, ставкам с хрустальной водой и невиданной красоты дворцом в местечке Шаровка. Крестьяне разное рассказывали о коммерческой хватке и богатстве Юлиуса Кёнига, а о его отце Леопольде Егоровиче Кёниге складывались целые легенды. Ещё отец Леопольда после войны с Наполеоном бежал в Россию из Лотарингии, стал в Санкт-Петербурге булочником. Сам Леопольд трудился на сахарном заводе по обработке привозного тростникового сырца. Удачно женился, да так, что купил сахарный и рафинадный заводы. После Крымской войны всё потерял и уехал в Германию трудиться на подобном производстве простым рабочим. Там-то и узнал он новый способ производства сахара из сахарной свёклы. С 1874 года Кениг замыслил новое дело в России, начинает приобретать участки земли в Харьковской губернии. Общая площадь его владений достигала 40 тыс. десятин. Для переработки свёклы и производства сахара Леопольд приобрёл три завода в местечке Тростянец Харьковской губернии – два свеклосахарных и один рафинадный. Потом приобрел два винокуренных завода в Харьковской губернии – Кленовский и Шаровский. История! Кругозор Миклашевичей расширялся, понимали, что живут и работают у «сахарного короля». Пришло время сбора урожая сахарной свёклы. Устин, жена его и дочери работали не покладая рук: «рвали», носили в больших плетёных корзинах, возили на тележках, чистили, мыли большие клубни. (Хотя бы никто не упрекнул их в лени, в том, что они нахлебники). В своих краях они не видели, не выращивали большие белые клубни сахарной свёклы. Беженцы-крестьяне в любом хозяйстве на селе виделись настоящей помощью в работе, поэтому, когда первая нервозность от переезда и расселения на новом месте исходила, беженцы те «с населением сближались сильнее…». Кареглазая и на вид строгая крестьянка Луша угостила семью пирожками и с улыбкой спросила: «Если угадаете с чем пирожки, дам ещё». Удивились все. Ели не спеша, тесто было пшеничным из «белюсенькой» муки, смаковали, рассматривали начинку. Вера предположила в начинке мак, а что-то ещё было светлое сладкое и невероятно вкусное. Луша с нескрываемой гордостью достойно пояснила: «Это наша сахарная свёкла, сладкий буряк. Я его натёрла и припустила с маком». Хорошо здесь люди жили – сытно, богато. А какие красивые вышиванки носили бабы и девчата – загляденье, а уж как пели после работы: слушать не переслушать – голоса сильные низкие и высокие, песни над селом и степью льются плавно. Устин тоже обладал крестьянским талантом – готовить продукты из свинины. Соглашался, что сало в этих краях любое вкусное. (Наверное, потому, что кормили свиней зерном, а не картошкой, прикармливали яблоками, отчего сало получалось «полосатым», с полосками мяса). Незадолго до Рождества Устин договорился со знакомым крестьянином, что тот разрешит ему показать, как Устин с женой делают сальтисоны, колбасы, кровянку, рулеты. С тех пор беженец Устин прослыл мастером колбасных дел. Не раз ездил в Харьков с оборотистыми селянами торговать колбасами.

Однако, война, которая изначально казалась такой короткой и победоносной, принимала все более и более затяжной характер. Для зимовки беженцев строили специальные бараки, а самим им не только предоставлялась работа, но и ежемесячный продовольственный паек, а отдельно отпускались керосин и дрова. Растущее число раненых с фронта требовало создания новых госпиталей и лазаретов. Так в числе прочих рабочих мест появлялась надобность в медицинском и обслуживающем персонале. В Гутах и Тростянце были устроены лазареты для раненых воинов, так что «почти к их дверям» подходили собственные железнодорожные ветки (то есть построенные за счет Кёнига). Во всех этих лазаретах работали высококлассные врачи, а при палатах имелись великолепно оборудованные перевязочные и операционные. Никакого недостатка в медикаментах также в них не было. Со временем в эти лазареты стали присылать солдат, имеющих тяжелые ранения и не могущих передвигаться самостоятельно. Кроме лазаретов, в имениях Кенига были устроены и медицинские пункты. Там, кроме рабочих и служащих его имений, получали помощь беженцы и местные жители.

Врачи и сёстры милосердия просили беженцев помогать в приёме раненых. Конечно, беженцы Миклашевичи, воспитанные в православном сострадании, помогали чем могли. Вера пошла работать в лазарет. Тяжёлая это работа – ухаживать за лежачими, подносить, убирать, стирать. Где-то в декабре 1915 года пришёл очередной состав с ранеными. В числе руководящих разгрузкой был солдат, уже проходивший лечение при Харьковском госпитале и выписанный после ранения долечиваться в их лазарет. Он оказывал возможную помощь медсёстрам, раненым и больным. Мужчин на разгрузке было мало, с носилками подходили женщины в длинных черных юбках, коротких сюртуках, белых платочках с красными крестиками. Солдат с сожалением (он не мог помочь) смотрел, как четыре девушки поднимают на носилках огромного мужика всего в бинтах и крови. Первая девушка распрямилась, невольно взглянула на солдата. На секунду задержав взгляд она решительно пошла с остальными девушками месить грязь, сгибаясь под тяжестью носилок. В этом холодном, грязном, кровавом чёрно-белом аду солдат увидел юное лицо невиданной ему до селе красоты. Позже не раз среди мелькающих белых платочков замечал он это красивое лицо, а уж когда она вбежала в их палату, конечно, по делам, попытался заговорить с ней и понял…, что пропал. Познакомились. Имя девушки солдат воспринял как голос свыше: «Вера, Надежда и Любовь», как голос судьбы. Вера была ещё совсем юной, а он, Андрей Савочкин, был старше её на 8 лет. Вечером в уголке барака доложил родителям Веры, что призван он из Калужской губернии и служил до ранения в железнодорожных войсках. После окончательной выписки, не глядя на возраст Веры, ссылаясь на войну, судьбу и случай, попросили молодые отцовского благословения. Андрей покорил родителей Веры своей серьёзностью, набожностью, трепетным отношением к Вере: «Не обижу. Когда любят – берегут». И пропали молодые люди из виду в стремительном круговороте революционных событий и войн.

Миклашевичи мирились с выпавшей на их долю жизнью. Тем больше удивляли рассказы о беспорядках в Сумском уезде по поводу землеустроительных «отрубных работ», во время каковых волнений при устранении беспорядков были убиты помощник исправника и двое крестьян – сторонников отрубов, а землемеры и несколько других лиц были тяжко избиты. Беженцев с запада не переставали удивлять местные крестьяне, зачем восставать? Почему спокойно не работать? Из Харькова просачивались рассказы о каких-то непонятных кружках «борцов за лучшую судьбу рабочего народа», набор неизвестных слов звучал в Воззвании комитета украинского социалистического коллектива под руководством профессора Грушевского. А уж, что началось после февраля 1917 года! «Ховайся, кто може».

Немного истории

После Февральской революции 1917 года властью Временного правительства на местах были губернские и уездные комиссары. Одновременно создавались советы рабочих и крестьянских депутатов. Обстановка накалялась. Говорили, что скоро войска Центральной рады выступят против революции. А под Белгородом собирались белогвардейцы Корнилова с Калединым. Меньшевики с эсерами вовсю помогали контрреволюционерам. Для помощи местным советам в борьбе за установление народной власти в конце ноября 1917 года в Харьков прибыли больше тысячи красногвардейцев, пять отрядов артиллеристов и сапёров и бронепоезд.

1 декабря 1917 года Харьковский Совет рабочих и солдатских депутатов решил, что власть должна перейти к Советам. В ночь на 3 декабря красногвардейцы и революционные солдаты при поддержке рабочих заняли все важные объекты. 10 декабря разоружили войска Центральной Рады и провели Первый Всеукраинский съезд Советов. Он поддержал Октябрьскую революцию, объявил Украину советской республикой, решил, что она будет связана с советской Россией и распространил на её территории декреты Петроградского правительства. А 9 февраля 1918 года прошёл четвёртый съезд Советов, который провозгласил создание Донецко-Криворожской республики в составе России. С января 1918 года начали национализировать предприятия, крестьяне делили помещичьи земли. Ввели 8-часовой рабочий день, улучшили жилищные условия и образование.

Непримиримые взгляды раскололи бывшую империю на два лагеря – началась Гражданская война.

Юлиус Кёниг с женой уехал в Германию. Из Харькова регулярно доносился «ветер перемен». Появлялись в крестьянском хозяйстве люди, которые не рвались работать и зарабатывать, а всё больше подтрунивали, подсмеивались над крестьянами, дескать, что вы работаете не на себя. Были и такие, что вообще предлагали не работать, а отобрать и поделить. Царя свергли, наступает свобода и власть рабочих и крестьян. Рядом, на Белгородчине, сформировались войска Корнилова, белогвардейцы. Но есть хотелось всем. Управляющий, не получая от хозяев никаких распоряжений, ещё пытался как-то организовать работу, выдавая зарплату сахаром Конечно, никаких пособий беженцам больше не платили. Предприимчивые Миклашевичи торговали в Ахтырке, иной раз удавалось бесплатно доехать до Харькова, а там – не зевай по чуть-чуть продавай сахарок, меняли на мыло. (В деревне им доставался и хлеб, и иногда мясо, сало). А в Киеве откуда-то взялась Рада, которая приняла непонятный многим «универсал» (т.е. постановление), провозгласивший автономию Украины, «не отделяясь от России, не разрывая с государством Российским». Ни местным крестьянам, ни беженцам совершенно было непонятно, зачем отделяться от России, зачем называться украинцами? Мы же все одной христианской православной веры? К концу зимы очередной мужик, приехавший из Харькова и забившийся в дальний угол барака для беженцев, неуверенно и невнятно объяснял, что Харьков, стало быть, и губерния, нынче входят в новую республику, туда же входит Донецк и Кривой Рог.

Посевная жизнь идёт полным ходом. Пусть там говорят, что хотят, а только Земелька накормит и даст жить.

В начале апреля 1918 года немцы подошли к Харькову со стороны Екатеринославской улицы и заняли центральный вокзал. Вместе с немцами под «жовто-блакитным прапором» в город вошел Запорожский корпус УНР. Предыдущая власть сбежала. 3 мая харьковские газеты опубликовали «Грамоту» гетмана Скоропадского, согласно которой восстанавливались в полном объёме все распоряжения бывшего Украинского правительства и отменялись распоряжения бывшего Временного Правительства.

Земля хорошо прогрелась, самое время сеять сахарную свёклу.

С 3 по 9 мая в Харькове многократно вводился комендантский час с ограничением перемещения по городу. Опасно было ездить торговать в Харьков: или бандиты отберут всё, или жандармы новой власти задержат, не откупишься. 11 мая в Харьковском оперном театре собрался губернский съезд Союза хлеборобов (политической партии, которая привела к власти Скоропадского) под руководством её харьковских первых лиц: князя Голицына и Сасс-Титовского. Общее собрание хлеборобов Харьковской губернии выразило свою поддержку «создавшейся на Украине твёрдой власти». Рискуя всем, в страхе и неизвестности вместе со знакомыми крестьянками мать и отец бросились торговать не только сахаром, но и сырами, которые готовили сами.

В городе располагался немецкий гарнизон из состава трех пехотных и одной кавалерийской дивизий во главе с генералом Менгельбиром. Немцы – не благотворители. Они пришли за товаром: хлебом, углем, металлом. Боясь эпидемий и смуты, они быстро навели порядок на улицах Харькова, заставив дворников убрать мусор и прибрать дворы. Но политика их на оккупированной территории Украины заключалась не только в наведении порядка в городах и деревнях. В сельской местности быстро возродились поместья богатых землевладельцев и батрачество. Крестьяне, которых силой заставляли работать на помещиков, бунтовали. Несмотря на немецкую оккупацию и введение на несколько дней комендантского часа, жизнь в Харькове не прекращалась. На улицах наблюдалось обилие фланирующих офицеров всех родов войск и званий. Кафе и рестораны были заполнены ими. Всего в городе по учетам немцев находилось около 15 тысяч царских офицеров. Летом 1918 года они организовали панихиду по убиенному царю Николаю II. Она состоялась на Соборной площади в центре города.

Газета «Русская жизнь» писала:

«28 июля к Кафедральному собору стеклись громадные толпы народа, пришедшие отдать последний долг памяти убиенного царя. Присутствовало много русской интеллигенции: видные представители кадетской партии, много монархистов, но большинство беспартийных: профессора, адвокаты, врачи, судейские, некоторые гласные, земцы. Особенно поражало количество женщин. Это и понятно, так как женщина острее переживает страдания не только свои, но и других. А сейчас, когда страждет вся Русь, русская женщина пришла помолиться о несчастной нашей отчизне и за душу отошедшего царя. Когда рыдающие звуки молитв летели к голубому небу, казалось, что Бог услышит общую скорбь и не даст погибнуть земле родной. И верилось, что мученическая смерть царя разбудит всех уснувших, малодушных, вызовет на великие жертвы, ослепленные и обманутые увидят правду. Всем было ясно, что панихида по императоре – это панихида и по родине».

А у крестьян: «Летний день год кормит». Работали. Не забывали на ярком знойном солнце сушить яблоки (они здесь раньше созревают, до Яблочного спаса). Власть в Харькове опять менялась. Петлюра. Новый гетман? В 10-х числах ноября 1918 года немецкие войска начали покидать Харьков. Разрозненные, разбросанные по всей Украине, гетманские силы, оставшись без немецкой поддержки, были застигнуты врасплох. Одни соединения просто разбегались, другие, понимая безнадёжность сопротивления, признавали власть Директории. Люди грамотные объясняли, что Директория – красивое слово на французский манер, а Петлюра возглавил этот новый революционный орган власти. На излете 1918 года многие надеялись: придет Петлюра – наведет порядок. Прекратятся грабежи, уйдет голод. Жители Украины не вдумывались в тонкости идеологии и почти не имели представления о том, что творится в России или в Германии. Их мало интересовали вопросы «самостийности». Петлюра на какое-то время стал для них символом силы и порядка. Он возглавил украинский Союз земств и пытался опереться на крестьянство, недовольное возвращением прежних «барских» порядков в гетманские времена. На многострадальный Тростянец зловещим пыльным ураганом налетали снова и снова слухи об атамане, диктаторе Петлюре. Петлюровская армия разрослась и превратилась в грозную силу. Перед 30 тысячами солдат на некоторое время бессильными оказались и белые, и красные отряды. Армия гайдамаков увеличивалась. Кровь проливалась и в Киеве, и в десятках еврейских местечек, в которых куражились петлюровские отряды. Для вояк Петлюры это был самый простой способ обогащения, и не считаться с этим их командир не мог.

А Миклашевичи как могли – что-то выращивали, по возможности торговали-приторговывали, меняли. Меняли продукты не только на «царские» или «керенки», но иногда удавалось выменять и серебряную, или даже золотую монету.

Зимой беженцы Тростянца организовались, можно сказать, в прядильную артель. Летом не все овцы были съедены, но осенью – подстрижены все. Трудолюбие крестьян из-под Польши не имело себе равных. Они и мыли, и чистили шерсть, пряли сутками, лишь бы прялка выдерживала. Их мужчины в окрестностях скупали шерсть, не чурались помогать во всём своим женщинам. А девушки искусно вязали крючком. О носках, рукавицах и платках, говорить нечего; вязали тёплые юбки, кофты, жилеты. В противоположность им, местные девчата в Филиппов пост много вышивали. Однако, вышиванки годились на лето, также как и красивые вышитые поневы. Об отоплении в домах Харькова заботится было сложно. Дрова, уголь – нынче попробуй привези, а рукавички – вот они – на рынке продаются.

Уже больше года до обитателей Ахтырского уезда, как раскаты грома, доносилось имя батьки Махно, возглавлявшего «Чёрную гвардию». Базировалась армия в местечке с историческим названием Гуляйполе, что южнее харьковского Изюма в Екатеринославской губернии. В 1918 году в родном городе Махно ушел на нелегальное положение и очень быстро собрал банду, состоявшую как из идейных анархистов, так и из простых уголовников, желающих пограбить буржуев.

Немного истории

В январе 1919 года рабочие Харькова восстали против Директории. В итоге власть перешла к Временному рабоче-крестьянскому правительству Украины, которое и переехало в город. Харьков стал столицей Украинской социалистической республики.

И опять пришла весна в этот красивейший край с плодородными землями и крутыми оврагами. Пришло время сеять, сажать. По всей Новороссии пронесся слух, что донское казачество поднимается против большевиков, это вызвало серьезное беспокойство крестьянского населения вокруг Гуляйполя. Крестьяне, уже распахавшие отобранные у помещиков земли, больше всего боялись того, что белые придут и вернут их прежним владельцам. Но уже в начале 1919 года Махно поссорился с красными, выступив против политики продразвёрстки, которую назвал грабежом беднейшего крестьянства. Несмотря на свою крайнюю жестокость по отношению к богачам, Махно последовательно защищал сельскую бедноту, отчего его популярность только росла. Но война не была закончена. В июне 1919 года начались бои с войсками Деникина. В июле Харьковскую губернию оккупировала армия генерала Май-Маевского. Он отменил национализацию, заставил крестьян отдавать часть урожая помещикам и запретил украинские школы.

При белых резко снизилась цена на хлеб: со 120-140 руб./фунт до 7 руб/фунт (в начале сентября), что вызвало симпатию беднейших слоев населения к новой власти. С другой стороны, отмена советских денег вызвала определённое напряжение. Но Миклашевичи были не лыком шиты, они меняли деревенские продукты и оптом, и в розницу на вещи. Появились у них яловые и хромовые сапоги, серебряные и позолоченные ложечки из дворянских сервизов, золотое кольцо. Страшно было, могли ограбить или, чего хуже прибить. Но Бог миловал. Грабили, отбирали продукты, лошадей и белые, и красные, и «махновцы», и просто бандиты. В августе 1919 года крестьяне бурно пересказывали друг другу рассказ сбежавшего бандита о том, что многие атаманы и бандиты передрались и «попереубивали» друг друга где-то в округе Елизаветграда, но «Махно победил, и для борьбы с красными и белыми объявил о создании Революционно-повстанческой армии Украины имени батьки Махно».

Не было в этой части земли более места, где бы так часто и бестолково сменялась власть. Мой двор – моё государство, и только я сам в нём хозяин. Но при этом я не против покомандовать в чужом дворе. За столетия эти принципы крепко засели в головах и душах многих местных жителей. Присказка: «Дружба-дружбой, а табачок врозь» очень скоро перешла в анархистские лозунги: «Мир народам, война властям! Любая власть ведёт к диктату. Выше, выше черный флаг – государство главный враг!» От того было и множество желающих немедленно оторваться от строгости и порядка бывшей империи. По-своему понимаемая свобода и воля без оглядки на интересы соседа всегда приводила местных атаманов и их сторонников к смуте и войне, а позже к краху и разорению всей страны. Это те, немногие, кто хотел собственной власти, свободы и «незалежности». А что ж простой крестьянин? Простой люд разделился, и большинству из них, как и всегда, была «моя хата с краю».

Под самое Рождество произошли события, в совпадение которых поверить невозможно. Не иначе как сама Судьба привела в Тростянец сына Константина. Были поражены все беженцы-земляки. Сразу всей общиной решили его спрятать: «Не дай Бог, такого красавца, кавалериста заберут опять воевать ни одни, так другие».

Немного истории

Срочная эвакуация из занимаемых врагом территорий была делом невозможно трудным. И как бы хорошо всё ни было организовано, не обходилось без проблем. После расселения беженцев во внутренних губерниях России первым делом они начали поиски своих потерянных родственников. К концу 1915года приступило к работе и Центральное Справочное бюро (ЦСБ), учреждённое Земским и Городским Союзами для помощи беженцам в поиске своих близких. Бюро был издан «Список адресов беженцев» в 3-х частях, включивший около 30 000 адресов. Отдельное ведомство занималось поиском пропавших детей.

Рассказ Константина о своих злоключениях был не менее удивительным, чем его неожиданное появление. Он поведал землякам, как бежал из Германского плена в Польшу. Помогал польским крестьянам в уборке урожая за кусок хлеба и ночлег. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Константин пересёк границу бывшей Гродненской губернии, но помнилось ему всё ясно и подробно.

Когда шёл, уже знал – в Кобрине поляки. Горький опыт подсказывал: нужно соблюдать осторожность. Но и ночью лазить по чужим огородам было опасно. Пока вдоль Муховца пробирался незаметно с обратной стороны к дому, в котором вырос – дому Миклашевичей, солнце повернуло к закату. Весь участок покрыт высоким высохшим бурьяном. Оставляя за собой след примятой травы, подошёл к дому. Ставни заколочены, на двери замок огромный ржавый. Что делать? Куда идти? А идти больше не к кому, как к единственному родному человеку – к брату, к Черкасевичу, а по-уличному – к Черкасý. Как он жив, что у него? Не хотелось подвести брата своим неожиданным появлением. Опасаясь встретить знакомого, Костя решил не испытывать судьбу, бродя по улицам ещё засветло, а дождаться темноты, временно спрятавшись за хлевом в кустах.

Тогда, отлёживаясь после тяжёлых испытаний и тревог, в полудрёме он начал вспоминать всю свою жизнь, начиная с раненого детства. Детство вспоминается всегда с особой теплотой и радостью, хотя, справедливости ради, не у всех так. Помнил Костя розовые щёки матери в летний день и её тёплую уютную спину, на которой он засыпал, когда шли с покоса. Смутно вспоминалось лицо отца с глубокими синими глазами, бритой головой и длинными чёрными усами. Однажды его огромные сильные руки подхватили и подбросили Костю так высоко, что он увидел и соседский двор, и реку, и луг за рекой. Видать отец был высоким. Жила вся родня Черкасевичей недалеко друг от друга, были среди них деды Иван и Трофим, дядька Осип. Лучше всех Костя помнил брата, который иногда играл с ним, хотя был старше аж на двенадцать лет, родился в 1873 году. А Костю крестили в 1885 году в том же Соборе, в котором венчались отец и мать – в новом Александро-Невском, построенном в 1866 году. Тогда, в 1871 году, юной невесте было всего 17, а жениху Трофиму – 25 лет. Они себя считали мещанами, а не бедными пришлыми батраками. Потому ли или нет, жили они на улице Мещанской. Вот на эту улицу и стал пробираться Константин. Был внимателен в темноте, но перед глазами всё ещё вырастали картины уже далёкой прошлой жизни. Кажется, что там было хорошо и тепло, беззаботно и счастливо. В 1891 году отцовский дом Черкасевичей пополнился молодой семьёй: в свои 18 лет женился старший брат. К жене его, смешно вспомнить, сразу приклеилось прозвище – Черкасыха, хотя ей было всего 17 лет. Костя зимой ходил в школу, было интересно. Пока не пришла беда. 1892 год. Косте – 8, отцу было всего 46 (совсем не старый), когда его не стало. Хозяином в доме стал брат. В 1892 году в его молодой семье родилась дочь – Люба, Любочка, Любовь. А ещё через год, в 1893 году, появился на свет божий сын Николай, Колька. Молодая, 39 лет, мать стала бабушкой второй раз, но и она ещё нравилась мужчинам. Нашёлся в Кобрине работящий, не бедный добрый человек – Устин Миклашевич. Предложил молодой вдове стать хозяйкой в его доме, а Костя стал для него сыном. С тех пор за Костей закрепилось отчество Устинович. Когда Костя в свои 15 лет уже вытянулся, а матери было за сорок, дом детским плачем взбодрила новорождённая сестра Вера. Когда Верочка уверенно бегала по хате и двору, мать «принесла» в дом ещё одну сестру Анну, а ещё через три года, 1908 году, родилась Ефросинья. В семье старшего брата рос сынок его – Колька Черкасевич – сообразительный малый с отменной памятью. В 1899 году он приступил к обучению в приходской школе, через два года с отличием окончил школу и в том же 1901 году в свои восемь лет поступил в Гомельское духовное училище. Устин любил всех детей, но сын у него, пусть и пасынок, которого он практически вырастил и воспитал, был один – Константин.

Крадучись, рысьей походкой, натренированной за годы плена и побега, Константин подошёл к с детства знакомой хате. Ставни закрывали окна, и, на его счастье, темноту по ту сторону ставен разбавлял слабый свет. Костя стукнул в ставни, свет погас. В вырезанном ромбе ставни можно было различить пятно с глазом. После короткого: «Кто?» и такого же короткого: «Костя», послышались удаляющиеся шаги, глухо стукнула щеколда, и дверь приоткрылась. Константин бесшумно растворился в темноте сеней. Братья смотрели и не узнавали друг друга. Старые измождённые лица, потухшие глаза. Родство выдавала несломленная трагедиями жизни стать. С непроходящей болью и страхом в глазах Черкасыха принесла воды для умывания, громко было бы сказать «собрала на стол»: несколько печёных картошек, кусок хлеба и, О! чудо! кусочек сала. Костя не ел несколько суток, попросил воды. Рассказал, что бежал из немецкого плена после убийства управляющего. Брат сдавленным голосом рассказывал о сыне Кольке, Николае, надежде и гордости семьи. В 1906 году Николай закончил Гомельское духовное училище, а в 1912 году – Могилёвскую духовную семинарию, где фамилия его стала писаться как Черкасов. С тех пор о нём ничего не известно. Пропал сын… Все горести от войн, революций принимались с относительным равнодушием. Брат рассказал, как летом 1915 года настойчиво эвакуировали жителей Кобрина. Но он, жена и Люба бежать отказались, понадеялись на волю Божью, «чему быть, того не миновать». Немцы хотели поживиться, да к их приходу Кобрин опустел от крестьянского люда, осталось много евреев, а мы единственного поросёнка прятали в поросле, кормили всем, лишь бы он не визжал. От брата Костя узнал, что мать с мужем своим Устином и дочерями бежали, и бежали не в центральную или северную Россию, а точно на восток, может добрались до Гомеля. А в Кобрине до конца 1918 года стояли немцы. Теперь же власть в городе польская и, похоже, надолго.

Немного истории

В ноябре 1918 года Польша объявила о независимости, и Юзеф Пилсудский стал во главе государства. Тут же встал вопрос о границах. Дело в том, что Польша со времён Средневековья не находилась только в национальных пределах. Под её контролем веками находились западнорусские и прибалтийские земли. В 1918-1919 годах поляки хотели, чтобы восточная граница проходила как минимум по Днепру, а как максимум – от Чёрного моря до Балтийского через Смоленск. Начались провокации. 30 декабря 1918 года польские жандармы убили сотрудников миссии Советского Красного Креста в Варшаве, 1 января 1919-го польские части вошли в Вильно, где подрались с красноармейцами. 10 февраля поляки смело вступили в Брест, 12-го – в Кобрин, а 14-го уже шли настоящие бои – началась Советско-польская война.

В семь утра две роты польских пулемётчиков ворвались в Берёзу-Картузскую и выбили оттуда красноармейцев, захватив пленных. 19 февраля поляки вошли в Белосток. В конце февраля 1919 года польские войска начали наступление на территории Белоруссии, которая была связана с Советской Россией. 1 марта поляки захватили Слоним, а 2-го – Пинск. В апреле они заняли Лиду, Новогрудок, Барановичи и Гродно. Кроме того, польская армия наступала и на Западной Украине. В августе 1919 года пали Минск и Бобруйск. Поляки начали переговоры с большевиками и с Деникиным, но договориться ни с кем не смогли. Польша продвинулась далеко на восток и не собиралась никому уступать свои завоевания. Пилсудский был уверен, что сильнее и большевиков, и белых. Он даже говорил, что польские войска могут легко занять Москву.

Брат поведал о горькой жизни в непрекращающейся войне. Немцы забирали всё, что видели, не говоря уже о поляках. Поляки считали местных русскими и обзывали быдлом, требовали, чтобы местные жители сдавали властям каждые полгода минимум по свинье, заставляли говорить на польском языке и посещать костёл. Костя пару дней побыл у брата, и согласились, что Костя должен уйти. Брались первые, но сильные морозы. Брат выдал Константину хорошую одежду, не новую, но целые сапоги и кожух. И ещё выдал тайну (для местных) о том, что поляки разобрали один железнодорожный путь, на его место проложили свою узкую колею и водят паровозы и составы на восток, стало быть, там воюют с русскими. «С Богом».

С виду обыкновенный местный крестьянин, правда необычно высокого роста, перешёл мост через Муховец и растаял в ранних сумерках. Ближе к вокзалу спрятался в кустах. На его счастье, на станции стоял состав: не то что-то перегружали, не то подсоединяли вагон… Подсоединяли вагон с лошадьми. Костя – человек бывалый; превратился в тень, в мановение ока оказался за стеной внутри вагона-загона. Лошадей он любил и знал, как успокоить; они его восприняли, как своего, молча разрешили спать в сене в дальнем тёмном углу. Паровоз шёл без остановок. Среди ночи остановился. Пинск. Днём в Лунинце лошадям добавили сена. Паровоз медленно двинулся дальше: Кожан-Городок, Лахва, Ситница, Микашевичи, Житковичи, Копцевичи, Муляровка, остановились у водокачки – Коржевка, паровоз медленно пыхтел, останавливался у каждой сосны (лес здесь был сосновый). Стоп. Густые серо-фиолетовые сумерки, снежная крупа, движущиеся пятна людей, лошадей… Никто не заметил растворившейся за вагонами тени. Шёл по просёлочной дороге. Ароматно запахло опилками и смолой. Видны полуразрушенные остовы смолокуренного завода, сгоревшие стога, сгоревшие хаты. Наверное, это была линия фронта. Показались дома деревни, не единого проблеска свечи. Вот и крайнее селище. В хлеву кто-то возится, и тут же голос с придыханием произнёс: «Человиче, а что ты тут делаешь?» «Иду из плена с Неметчины», – решительно ответил Константин. Эх, не очерствела душа русского православного мужика, всегда в нём жила отзывчивость. Согрелся «беглец» у русской печи кипяточком да куском хлеба с луковицей. С печи на него смотрело несколько пар синих глаз. Мужик оказался старым дедом, сыновья его где-то воевали ещё с 1914 года, а он с бабами смотрел внуков и селище. В кромешной темноте дед разбудил Костю, оказывается, уже утро. «Иди, хлопче, иди. Неизвестно какая сегодня власть по ту сторону двери: или немцы, или поляки (легионеры Пилсудского), или петлюровцы, или Красная Армия, или просто бандиты». За дверью Костю уже ждали: «Топай вперёд. Оружие есть?». Так Костя попал в партизанский отряд.

Снова и снова рассказывал, что идёт из плена в Гомель, что до остановки (оказывается, это была станция Птичь) доехал тайком в вагоне-загоне вместе с лошадьми. Наверняка, поляки везли к линии фронта лошадей и оружие. К нему относились с подозрением. Но и он не переставал удивляться этим людям, которые называли себя кто русским, кто «тутэйшим», кто белорусом, но все они не побоялись и восстали против немцев и поляков. Бесконечно мужественные, смелые и сильные духом люди. Прежде Константин таких людей не встречал. Показали газету "Звязда" от 19 октября 1919 г., в которой сообщалось, что на реке Птичь в каждой деревне есть партизанский отряд. «Февраль 1919 г. Выступление крестьян против немцев и гайдамаков (разбойников) отметились в м. Копаткевичи, д. Птичь и Комаровичи». Для бывалого солдата партизанский отряд был делом неслыханным. Практически Костя был в плену у партизан. Но после своего признания о восстании у немцев в плену и об убийстве управляющего, партизаны к Косте прониклись симпатией.

Говорили об изгнании графа и помещиков, о желании установить народную власть, о действиях народной красной армии, и о твёрдой вере, что МЫ, народ, скоро победим. Хотели ещё что-то рассказать, но словарного запаса не хватало и легко можно было скатиться до «брехни». Целью партизанского отряда было не пропустить врагов на мост через реку Птичь, но силы не равны, и партизаны устраивали засады немцам и полякам, защищали деревни. Мост захватили ляхи. Костя уговорил мужиков-партизан перевести его через линию фронта. Легко сказать, «Перевести». По замёрзшим тропам вдоль заболоченных берегов пройти ещё можно, но впереди быстрая и широкая река Припять. Южнее станции Птичь никого нет: ни поляков, ни местных; там сплошные болота, заводи, озёра, и река Птичь впадает в полноводную и широкую Припять. Партизанам пришлось организовывать целую военную операцию по переброске Константина через линию фронта. С «явочной» хаты были отправлены в разведку на станцию подростки мальчишки и девчонки. «Войско польско» двинулось через мост дальше, мост охранялся, паровоза не было. Фронт проходил по берегу реки Птичь. Партизаны дали Косте провожатого. Путь их начинался за мукомольной мельницей (пошли севернее). Река скована льдом и присыпана снегом. Партизаны проверяли: идти можно. Перешли реку. Обошли хутор Горки. Тишина. Ещё часов шесть шли по еле уловимой дороге среди замёрзшего болота. Проводник прислушивался и веселел на глазах. Вышли к железной дороге. Здесь были позиции Красной Армии и «на парах» стоял паровоз. Проводник по-деловому подошёл к красноармейцу, доложил, что из партизанского отряда Деда Талаша человек направляется в Гомель. Раненых уже погрузили. Костя толком не понимал, что происходит, как во сне заскочил в теплушку, махнул рукой: «Бывайте, братцы». Хорошие попались мужики! Константин впервые за много лет войны и скитаний оттаял душой. Откровенный рассказ Кости о войне и кавалерии, о госпитале в Орле, о плене почти во Франции на угольных разрезах, об издевательствах в немецких лагерях, и о работе на бюргеров, и о побеге, даже не утаил убийство управляющего; всё это перемежёвывалось с рассказами красноармейцев о свержении царя, о революции, о гражданской войне, о Красной Армии, о советской власти. Гомель. (Где-то здесь в духовном училище недавно постигал науку его племянник Николай Черкасов). А с середины мая 1919 года в Гомеле советская власть. Но белополяки «наступали на пятки» Красной Армии. Машинист передал Константина красноармейцу, одному из дежурящих по станции Гомель. Вид у него был удручающий: сильно хромал, пустой рукав левой руки заправлен в карман старой шинели. Документов у Кости не было. Внимание дежурного отвлекали прибывшие раненые, он в двух словах объяснил, как пройти в Губэвак. (Понять и запомнить бы Косте новое слово!) В Губэваке действовал справочный отдел, сотрудники которого занимались рассмотрением заявлений от лиц, потерявших связь с родными. Да, Россия – великая страна. И не правы те, кто говорит, что у нас на родине бардак. Да, революции, войны порядку не способствовали. Вот и сейчас немцев выгнали, бандиты-петлюровцы совершают набеги, поляки куда-то лезут. А порядок в документах есть! Нашли! Нашли Миклашевичей: отчима и мать Константина! Костя в тот же день отправился в Харьков, вернее ему помогли уехать такие же, как он, бывшие крестьяне-кавалеристы царской армии. 19 декабря Харьков был объявлен столицей УССР. В Харькове в Центроэваке отследили дальнейший путь отчима с семьёй, отправили Костю в Ахтырку, Тростянец. Константин уже никого не боялся, не смущался, спокойно реагировал на колючие, злые, равнодушные взгляды. Нашёл барак, где жили беженцы из Кобрина. И обрадовалась мать сыну, да только слёзы заливали глаза, не верила, что через столько лет войны на чужой стороне свидится с сыном.

Константину и в голову не приходило долго отдыхать. Жизнь вокруг крутилась, можно сказать, было безвластие, самому нужно было крутиться, чтобы не засосало в воронку нищеты или бандитизма. После всего пережитого в хаосе последних лет Костю преследовало желание жить, выкрутиться, опереться на одну точку, но выскочить, не сидеть сложа руки, смотреть в оба, соображать, шевелиться, что-то делать. Зимой – торговал. Торговля больше была похожа на обмен: он – продукты питания (сахар, сало, мясо, мука), а ему – отрезы залежалой ткани, почти не ношеные ботинки или сапоги… Бывало неделю сидел в Харькове пока выменяет на что-нибудь стоящее. К стоящему относилось серебро и золото в виде монет, столовых принадлежностей, украшений. В конце зимы 1920 года здорового молодого высокого мужчину на рынке приглядел бригадир артельщиков. Подошёл к Косте с комплиментами, мол молодец с руками, с ногами, что редкость в гражданскую войну, и в банду Батьки Махно не пошёл, торгует не награбленным товаром, стало быть, хочет заработать. Бригадир предложил заработать в артели сплавщиков леса. Сговорились. «Пошла работа». По льду застывшей реки Лопань бригада переправилась на правый берег в долину с высокими песчаными стенами. Там, наверху за «стенами» был лес. Всю зиму рубили лес сосновый, пока смола «спала», была замёрзшей. Брёвна стаскивали к реке. Бывалые лесорубы научили Костю крепить плоты. Вверх по течению этой неглубокой реки стояли лиственные леса. Особой ценностью считались дуб и бук. Их в лесу встретишь редко: вырубали хозяева, а во времена безвластия просто крали. Лесорубам 20-х достались: граб, ясень, осина, ольха, редко – клён. Как только пригрело весеннее солнышко, стал таять снег, грязная с илистым дном Лопань преобразилась: глубина 2 аршина, течение быстрое, дно местами песчаное. Плоты по Лопани заходили прямо в Харьков, до нового Купеческого моста. Бригадир занимался продажей брёвен, со сплавщиками рассчитывался сразу. Точность и аккуратность должны быть в любом деле. Книга лицевых счетов артельщиков. В этой книге каждому артельщику открывается свой счёт под его номером (как в расчётной книжке). Справа записывается заработок, слева – всё, что ему выдаётся: деньги, товары, инструмент и т.д. После расчёта и отдыха Костя чаще всего посещал «барахолку». Получалось у него выменивать, торговаться. Много времени проводил в Харькове. Город ему становился всё понятнее и понятнее. Той весной лес сплавляли почти до конца мая. Вернулся в деревню. Мать и отчим с головой погрузили его в безысходную проблему – то зыбкое мирное равновесие, в котором они жили последние пять лет рушилось: пособие беженцам больше не выплачивается, прежней, царской русской дворянской, власти нет; они никому не нужны, местные селяне против чужаков обозлились, дворянскую землю захватывают самостоятельно и засеивают, посевом сахарной свёклы никто не занимается, завод по переработке стоит и не известно будет ли работать. Идёт гражданская война, поляки рыскают в округе, а ещё вооружённые до зубов местные банды – хуже татар: после их набегов не остаётся ни мужчин, ни какой-то живности, ни крошки в хате, а то и хату могут сжечь и жизни лишить (все воюют против всех); инвалиды, убогие ходят попрошайничают и болезни разносят. А пост Петров был всегда временем голодовки: «Петровка-голодовка» говорили на Руси. Костя хватался за любую работу. На лугах вдоль рек косил, потом продавал сено; рыбу ловил и для своих.

Как бы хорошо или плохо здесь ни было, а помнилась прежняя спокойная жизнь в своей хате, мечталось вырваться из современного хаоса: страха нищеты, голода, смерти; мать плакала: «Хочу до дому, до хаты». «Решено. Возвращаемся!». Константин при каждой приезде в Харьков обращался в «Губпленбеж». Успокаивало то, что летом с голоду не помрёшь, а ближе к осени надо собрать, что посадили. Так семья и сделала. А с середины октября перебрались в Харьков.

Немного истории

Харьковская губерния по количеству принятых беженцев была второй среди украинских губерний и пятой среди остальных. Большинство беженцев (80%) жили в деревнях, потому что в основном это были крестьяне (около 75%). А в городах больше всего беженцев приняли промышленные и культурные центры: Харьков, Екатеринослав, Киев и Одесса. Среди беженцев были русские, украинцы, белорусы, поляки, латыши, евреи, чехи, словаки, молдаване, румыны и другие. В Харьковской губернии 32% беженцев были из Польши, 29% – из Беларуси и Литвы, 26,3% – из Прибалтики, 11,2% – из Волыни и Подолья. Тут тоже не всё просто, потому что всех беженцев называли русскими и туда записывали и русских, и украинцев, и белорусов. Надо помнить, что с 19 декабря 1919 года Харьков стал столицей УССР.

Как вернуться на Родину? Тем, кто уехал с территорий, отошедших от России по Брестскому договору, нужно было за месяц подать заявление в НКВД о выходе из российского гражданства. Правила выхода из российского гражданства появились только в сентябре 1918 года. А в марте 1919 года НКВД перестал принимать заявления о выходе из гражданства от всех, кроме поляков и финнов, и аннулировал выданные удостоверения. 31 июля 1919 года НКВД вообще прекратил приём заявлений и аннулировал все старые дела. В 1919 году Центропленбеж прямо сказал, что с реэвакуацией беженцев всё очень плохо, и на скорую отправку домой надежды нет.

В Губэвак уже ходили мать и отчим, плакались о горькой стариковской жизни на чужбине. Ссылались на то, что не имели своего дома и земли, лишились и не могли найти работы. Но в просителях были семьи и с большими проблемами, тем перепадал иногда продпаёк. И всех «кормили» обещаниями. Летом 1920 г. были, наконец, заключены договоры о реэвакуации беженцев с Прибалтийскими государствами, и относительно плановой отправки начальники Губэваков в июле получили секретную инструкцию, согласно которой без разрешения Центрэвака всякая отправка, в том числе одиночным порядком или группами, строго воспрещалась. Разъяснялось, что беженцы являются гражданами России, пока они не оптировали соответствующее иностранное гражданство; что на их отправку на родину надо устанавливать очередь, причем исключительно в интересах Советской России. Беженцев, состоящих в Красной армии, не регистрировали до увольнения. Мужчин призывного возраста от 18 до 40 лет, рабочих и служащих, вообще относитли к «последующим очередям», мотивируя это необходимостью отправки в первую очередь стариков, детей, нетрудоспособных, даже если эшелон (около 1 тыс. человек) останется «малочисленным».

Немного истории

В мае 1920 года советско-польский фронт трещал по швам и двигался на восток. В марте поляки взяли Мозырь и Калинковичи. Перешли Днепр, но под Гомелем их остановили курсанты 23-х Минских пехотных курсов (размещались они тогда всё в том-же здании бывшего Духовного училища, где до революции учился племянник Константина Николай). В Гомеле и Речице войска проверял сам Троцкий. Гомельские власти уже собирались бежать в Клинцы, но фронт удержали. К июлю Красная Армия отвоевала территорию до реки Птичь, а 1 августа, несмотря на приказы Пилсудского, поляки сдали Брест. В августе 1920 года РККА потерпела неожиданное поражение в Варшавском сражении и была с большими потерями опять отброшена далеко на восток. 18 октября 1920 года —очередное перемирие между Советской Россией и Польшей.

В этих условиях Гомельский эвакопункт продолжал отправлять домой беженцев, военнопленных и прочее население. После преобразования Гомельского пленбежа в губэвак ему отдали бараки беженского врачебно-питательного пункта и японские бараки, оставшиеся со времён войны. В основном реэвакуировали беженцев Первой мировой. Губэвак кормил стариков, детей и инвалидов. Остальных отправляли работать. За 8 месяцев 1920 года беженцы получили 127 тысяч порций горячей еды и 44 тысячи сухих пайков, а также 109,6 тысяч порций детского питания.

И Миклашевичам повезло! Нормальный, неперегруженный состав шёл в Гомель уже по знакомой дороге. Пришлось, правда, Константину в Гомеле поработать на восстановлении железнодорожного пути. Неопределённости и тревожности ситуации добавляло то, что у Кости не было документов, подтверждавших беженский статус, которые требовала польская сторона. Но статус беженца был у родителей и сестёр, гомельские товарищи и Константина внесли в общий семейный список.

Паровоз вёз вагоны измотанных, истерзанных страхом, неопределённостью, бесконечной войной, голодом людей на запад. Часть пути прикрывали силы Красной 16-й армии Западного фронта и 12-й армии Юго-Западного фронта, хотя были измотаны последними неудачными боями советско-польской войны. (Советское командование не рассчитывало на скорое начало наступления и держало большую часть войск в тылу, охраняя демаркационную линию слабыми силами. Линию разграничения в районе предстоящих боёв прикрывала 29-я бригада 10 стрелковой дивизии, в самом Мозыре и севернее располагались части 28-й и 30-й бригад той же дивизии). Люди, возвращавшиеся в эшелоне на родину или, точнее сказать, «до хаты», уже ничего не хотели знать о фронте, о белых, о красных, о поляках, но были набожными православными и только молили Бога за смелость и здоровье машинистов. После Житковичей обстановка по ту сторону стен вагона становилась спокойнее, а после станции Лунинец в вагоне воцарилась тревожная тишина, через несколько часов всё чаще и чаще стали раздаваться причитания, всхлипывания, шарканье. Паровоз прибыл в Пинск. Люди с ожесточёнными тупыми лицами выпрыгивали из вагонов и разбегались кто куда. Константин проглотил слюну: «Что нас ждёт?»

На улочках Кобрина было пусто, ни души, изумляло то, что большинство дворов заросло высокой травой и палками-кустами высотой с дома. Эту картину одичавшего города Константин видел год назад. Мать еле переставляла ноги, призналась, что полетела бы, побежала бы к родной хате, да ноги, как колоды стали, не пускают. Константин буквально приказал всем идти к хате брата. Смеркалось, когда чёрные тени то ли людей, то ли приведений заметила Черкасыха. И брат уже бежал навстречу. Радость прорывалась сквозь замерзающие на ветру слёзы. Печь ещё была горячей, наварили целый чугун картошки. Всех накормили да спать уложили. О том, что творилось на душе у Черкасыхи нельзя было догадаться: злорадно вспоминались старые раздоры в их семействах, и то, что не послушались её совета остаться, были и добрые чувства от встречи своих в этом страшном воюющем мире, радость, что живы. На лице её виделась и скорбь от никогда не уходящей из сердца матери тревоги за детей, принимаемая гостями за равнодушие: «Сынок Коленька. С благими мыслями упросился далеко поехать учиться. Выучился на священослужителя – и не весточки больше. В смуте этой людской безбожной пропал. Об одном думаю, что Господь принял его во царствие своём». А брат до глубокой ночи, пока Константин не уснул, разъяснял политическую обстановку. «Что ваш Харьков, и тут не тихо было. Одно слово – война». Свежо ещё в памяти, как всё было, и базарные словечки нового времени легко летели в общем потоке новостей: красные, ревком, компартия, милиция, продотдел и прочие. Начал брат издалека, что Польша стала независимой лишь в ноябре 1918 г. и сразу Юзеф Пилсудский объявил о создании второй Речи Посполитой в границах до раздельных прошлого века и войну с русскими начал. Сразу, как прогнали поляков31 июля в Кобрине образовался Временный военно-революционный комитет. Главой его стал командир одной из воинских частей Павел Ефремович Хорошилов с помощником его ближайшим Кулиевым (так же военным) и местным кобринским жителем-подпольщиком от большевиков Бартенбаумом. Секретарем у них стал местный учитель Владимир Карлович Карлицкий. Ревком занял, конечно, лучшее здание в городе бывшего казначейства. При ревкоме том создались отделы, подотделы и управления разные. Вообще все местные, что прятались от властей за народные идеи вокруг ревкомовцев объединились, чтоб новую власть организовывать. Комендантом города выбран был совсем пацан ещё из городских подпольщиков, кобринец Павел Никонович Куреша. За порядком следить образовали милицию, человек 30. Начальствовал там стал Федосюк, что из деревни Легаты. Своих, деревенских, много с ним пришло. Помню Иванюка, Конюха, Евдосюка. В милиции, для важности что-ли, ещё и вывеску повесили: «Политбюро для борьбы с контрреволюцией и шпионажем». Вроде, сам Федосюк и там главенствовал, а ещё кобринец Гершко Пантель и из Лепесов Дмитрий Левчук. Первым делом народ подняли на восстановление железной дороги до Городца под старую колею. Вскорости и первый поезд прибыл из Пинска в Кобрин. В сёлах собирали сельские и батрацкие комитеты, чтобы урожай не пропал, те. организовали уборку. Вся заготовка шла в продотдел для направления в воинские части и для населения. Все мельницы-ветряки и хлебопекарни обязали работать круглосуточно. Однако те первые советы удержались недолго. Скоро началось сплошное отступление. Уже 19 августа Красной Армии оставила Брест, а 12 сентября после тяжелых боев был оставлен и Кобрин. Говорят, на кладбище в Тевлях, Болотах, Полятичах захороненно в братских могилах множество красноармейцев. Опять пришли поляки, а с ними и местные, что против большевиков. Набирали служить в некую 3-ю русскую армию из антисоветских военных отрядов под командованием Станислава Булак-Балаховича. Балаховцы эти – чистые бандиты – вместе с польскими белогвардейцами воевали против РККА. Осенью, отряд Балаховича так расширился, пополнился оружием, что переименовался в Русскую народную добровольческую армию. У балаховича и «Дивизия смерти» из бывших солдат Юденича, и кавалерийская дивизия генерала Ярославцева, что собралась ещё в августе 1920 г. в Иваново, около Кобрина. Балахович даже в концлагерях вербовал народ для похода на Россию. Идти в его войско охотников-добровольцев было мало, но всё же они находились. Это – и бывшие пленные красноармейцы, и дезертиры. Когда всё дозволено, а у тебя ружьё, чего не пограбить? Каждый знал, что и в своём, и в еврейском местечке никто не запретит ему присвоить чужое, насиловать, требовать выпивку, пожрать, одежду, лошадь или телегу. Сейчас, продолжал рассказ брат, балаховцы самостоятельно наступают против красных. Говорили, что красные со всеми, кто от империи отделиться хочет, будут в мире жить. И Балахович перед началом похода своего объявил свою политическую программу об образовании независимой Белорусской Республики. Чего тогда воевать?

На следующий день вся семья принялась возрождать старое селище. Первым делом чистили дымоход, приводили в рабочее состояние печь и всё остальное, почти забытое и такое родное. Когда занялись сумерки долго смотрели на дым из трубы, проверяли работу печи и дымохода. Ужинали вместе в той самой хате на берегу Муховца.

«От Врангеля ушли, от батьки Махно сбежали. А к кому пришли? – размышлял Костя, – гражданская война бушует в России. Отбирай да дели, а когда и кто руками что делать будет? Опять никакого порядка. Какая власть сейчас в Кобрине?» «Не любят бывших беженцев. Каждый ′′с той стороны′′ у них – красный большевик и враг, место его в тюрьме. Только попадись где. Уж у кого все права, так это у полиции», – с сожалением отвечал брат.

В политику и философию Константин сильно не углублялся: «Я жив и хочу дальше жить». Заканчивался 1920 год. Год крушения многих надежд. Большевики не увидели пожара мировой революции в Европе, белые окончательно потеряли былую Российскую империю, Великобритании не удалось раздробить всю Россию, а поляки так и не смогли воссоздать великую Польшу «од можа до можа» (от моря до моря).

Холодно, особой работы нет. Привели в порядок хату. Почти ежедневно Костя стал уходить из дома и бродить по родному городу. Ноги сами несли на рынок к мясной лавке, где он работал в той другой, довоенной жизни. От пустой рыночной площади пошёл дальше к берегу Муховца. В невзрачном деревянном домике в свое время была кустарная мастерская по изготовлению папиросных гильз, официально именуемая «фабрикой гильз». В конце Пинской улицы до 1915 года высились огромные воинские продовольственные склады, а чуть ближе, недалеко от Петропавловской церкви, 10–20–30 числа каждого месяца разворачивалась обширная скотская ярмарка, на которую съезжались скототорговцы из многих отдалённых мест, даже из Варшавы. Велась торговля волами, коровами, лошадьми и, особенно, свиньями. Вот где действовал, «шевелился»: осматривал скотину, торговался Константин с товарищами. В городе Кобрине и уезде когда-то во времена Российской империи проводилось 25 годовых ярмарок. Правда, среди местных купцов не было ни одного богатого купца первой гильдии, да и второй числилось всего пять. На рынке многие места сдавались государством в аренду. Собственных торговых мест было тоже предостаточно: от «Фарфор-хрусталь» до «Мебель и ткани», фотографии, парикмахерские и, конечно, кондитерские и чайные. Больше всего было питейно-закусочных заведений на самой Рыночной площади и от неё по улицам Брестской и Бобруйской (нынче Пилсуцкого). На улице Пинской были дома евреев и синагога. Похоже сильно их не притесняли ни русские, ни поляки, ни немцы. После войн и революций торговые места закрылись, а что осталось – разве ж то базар? Медленно бредя по старым улочкам, Константин чувствовал отупение и беспросветность. Лавки-то в большинстве закрыты, но всё ещё продолжал радовать гостей и жителей большой трактир при заведении «Отель Абрамовича» аккурат за его книжно-печатным и промышленным магазинами. Оказывается, и при поляках у людей водились деньги, а на крестьянских дворах для малого заработка иногда было что продать из мелкой живности и продуктов своего хозяйства. Не успел Константин подойти к двери трактира, как за его спиной послышалось: «Здравствуй, Костя». Это был знакомый еврей-торгаш из той далёкой прошлой жизни. Сразу взял Костю в оборот: «Есть ли у него деньги для выпивки и закуски в трактире? И есть ли современные польские марки? А если нет, то зачем туда заходить? Или у Кости есть, что продать или поменять? Таки, да или нет?» Чёрные красивые умные глаза замерли на бледном еврейском лице. Константин устал всего бояться, решил довериться Ёсе и, наконец, отдохнуть; достал из кармана серебряную десертную ложечку. Ёся отвёл Костю в сторону: «Клеймо «ХЛЕБНИКОВЪ СЪ СЫНми и К°», дорогая вещь. Не бойся, не обману». Убежал. Холодно. Костя зашёл в трактир и сразу попал под пристальные взгляды немногочисленных посетителей и трактирщика: гнать неизвестного посетителя или погодить? Медленно прошёл к ближайшему столу и присел на лавку. На его счастье, скоро вбежал и Ёся. Якобы тайно, под столом передал Косте большую кипу мятых бумажек – польских марок. С этого дня покатилась по Кобрину слава Константина Черкасевича, как человека достойного. В трактире, где Костю ждали каждый день, Ёся, продолжая обещать свести его с нужными людьми, славно подкреплялся за его счёт. Многие клялись ему в старой дружбе, только он никого не помнил. Ни работы, ни даже совета, как жить. В один из вечеров к нему подсел незнакомец: глаза голубые, нос тонкий прямой, лоб высокий, волосы рыжие. «Поляк, не поляк, скорей всего, полукровка-еврей», – подумал Костя. Как водится, выпили, закусили, и начались задушевные разговоры о жизни, о политике, о службе в армии, о плене, о русских, о поляках, о том, что трудолюбивому, сильному, и даже умному человеку в польских восточных кресах не подняться. Но есть верный способ, совершенно новый – поехать (поплыть) на заработки в Америку! Затем несколько вечеров следовал рассказ о прелестях тамошней жизни, возможности работать и заработать огромное количество грошей. Если потом вернуться в Кобрин, то будешь богачом. «Но нужна некоторая сумма на покупку билета на пароход до Америки, на «правку» паспорта и на первое время…», – заключил рассказ новоявленный друг. Мать и отчим Устин отговаривали (пугала неизвестность, да и таким трудом заработанные деньги уплывали из дома). В один из вечеров, будучи в хорошем подпитии, Константин выпалил другу: «Деньги есть». «Друг» заверял Костю, что сам собирается плыть в Америку, знает, как всё организовано, что может в Варшаве сделать паспорт, купить билет в пароходной компании, доехать до курлянской, совсем ещё недавно русской военной крепости Либава. А уж оттуда на большом пароходе плыть в Америку целый месяц…

– Сейчас-то ты вспомнил всю историю? Друга помнишь? – почти кричала сестра Вера. Константин с трудом вспоминал новоявленного «друга». Парень оказался не просто мошенником, а преступником. Он намеривался убить и ограбить Константина. Ограбить-то он его ограбил, но, к счастью, не убил. Мать и отчим взяли оставшиеся деньги и водили Костю к врачам. Полицейский чиновник за мелкую монету разъяснил, как правильно подать прошение о грабеже; «В полицию при Гминном правлении Кобринского повета Полесского округа…» Похоже, не собиралась полиция искать грабителя без хорошего вознаграждения. Может он уже плывёт в Америку? Намекали, что дороги поиски. Но ничего не было предложено, или ещё хуже: нечего предложить? И ради кого стараться, ради русского полесского мужика, который совсем не пан? Лечение тянулось долго. Следствие тянулось ещё дольше. 19 марта 1921 года уголовное дело об ограблении и нанесении тяжких увечий Константину Устиновичу Черкасевичу было закрыто.

«Теперь мы – Польша? А с 1772 года, со времён царицы Екатерины II, были Россией, и прадеды и деды испокон веков были русскими и православными. А теперь у власти католики, требуют, чтобы все говорили на польском! Опять бежать в поисках лучшей жизни? Хоть и кружится голова, хватит лежать. Надо жить дальше. И не важно кто ты русский, поляк, белорус… Ошибки – наука, трудности – закалка. Надо жить и работать, работать и жить». Трудолюбие и уверенность в своей силе, энергии, давали надежду, что ты всё сможешь, у тебя всё получится, всего добьёшься, будешь сыт и обут сам, и будешь видеть счастливые, весёлые и благодарные глаза своих близких. Новый план возник неожиданно. Константин воспрял духом, одел лучшее и пошёл в Губернию.

Немного истории

В 1795 году Екатерина II подарила усадьбу Губерния, часть имения Кобринский ключ, самому Александру Суворову в вечное владение за его подвиги в бою. Но в 1808 году сын полководца, Аркадий, продал главное здание с парком майору Густаву Гельвигу. В 1852 году Гельвиги продали всё Шатильским, а те почти сразу перепродали профессору права Александру Мицкевичу, брату поэта Адама Мицкевича.

Когда Александр умер, имение досталось его единственному сыну, Франтишку. Но после смерти Франтишка, его жена, Антонина, продала часть земли майору в отставке, Зелинскому, который был женат на Скавронской – свояченице Александра Мицкевича. В 1890 году большая часть имения принадлежала Марии Сковронской (Зелинской) – 245 десятин, а меньшая – Генриху Мицкевичу – 196 десятин.

Константин пошёл к Зелинским с надеждой, что его примут и поймут в усадьбе офицера Глуховского драгунского полка. Действительно, его приняли доброжелательно и, как бывшему кавалеристу, предложили ухаживать за лошадьми; и с тех пор Костя стал Константином Устиновичем, возившем пана Зелинского в бричке.

Тэвли

А земля-то наша какая! Лучше нет. С севера – густые леса, где водится дичь, ягоды, грибы. На юге – болото и множество речек и озёр с изобилием рыбы. И земля плодородная, лёгкая в обработке. Рассказывают, что с незапамятных времён в окрестностях поселились племена бужан (славян, расселившихся вдоль реки Буг), родственников волынян (жителей гористой Волыни). Несмотря на владения литовских князей, народ был православным и трудолюбивым: пахали, сеяли, выращивали рожь, пшеницу и лён. В каждом хозяйстве были коровы, волы, лошади, козы, а в лесу – борти с мёдом. Рядом пролегала древняя дорога Кобрин-Каменец-Высокое-Брест. По этой-то дороге и пришло примерно двести или триста лет назад племя с чужестранной (арабской) внешностью, называемое иудеями (евреями). Народ мастеровой, умеющий приспосабливаться к любым жизненным обстоятельствам, освоил ремёсла и наладил торговлю! Выходец из еврейской общины, торговец по имени Теваль, оказался наиболее удачливым и быстро разбогател. Если случались неурожаи или у православных была другая острая нужда, шли «до Тевля», который с радостью одалживал зерно до нового урожая или ссуживал деньги, конечно «в рост»… Так еврей с французской фамилией Теваль ознаменовал в окрестностях новую деревню Тевли. Потомки Теваля, лавочники близлежащей деревни Залесье, стали носить фамилию, на местный лад, Тевелевичи.

Где-то в 1890-ых годах по Тевлям прошла первая ветка железной дороги и была построена железнодорожная станция. В Тевельском православном приходе тогда насчитывалось более 1500 прихожан. Напротив Свято-Успенской церкви стояла начальная школа. В селе была корчма, рядом хутор, хозяином которого был некто Деконский, владевший 390 десятинами земли. Столько же земли было и во владении крестьян, что составляло примерно 10 десятин на семью. В 1900 году в селе было уже 42 двора, хлебозапасный магазин, две ветряные мельницы, постоялый двор (гостиница рядом с корчмой), железнодорожная станция, две церкви, почтовая станция, народное училище и почти 500 жителей. Так к началу девяностых годов девятнадцатого века к названию близлежащего села Девятки присоединилось местное уточнение Девятки Тэвельские.

Наше село, нынешние Девятки, ещё более древнее. Известно оно с 1563 года и называлось встарь Дашковичи, по имени русских дворянских родов литовского происхождения. Церковь находилась на местном кладбище, носила имя Трисвятительская. А когда в Тевлях и по окрестным деревням расселились евреи, то деревню стали называть Девятки по имени Лазаря Девятича из села Залесье. Ещё в Дашковичах появилось среди крестьян прозвище Басюк. Произносилось оно на южном говоре мягко и тепло Бася. Так на Житомирщине или Полтавщине уменьшительно-ласкательно называли Василия. «Басом» в древности обозначался старинный музыкальный инструмент – струнный бас. Можно предположить, что первые носители фамилии могли быть связаны с музыкальной сферой или игрой на этом инструменте. Вероятней всего фамилия произошла от старинного имени Баса, которое имели даже купцы и вельможи во времена Киевской Руси. Младшие наследники Баса именовались Басюками, а в наших, относительно северных землях, фамилия зазвучала как Байсюк. Дашковичи можно было переименовать не в Девятки, а в Байсюки, настолько часто встречается эта фамилия в метрических книгах Тевельской Успенской церкви (Тевельский православный приход Успения Пресвятой Богородицы, Пружанское благочиние). (НИАБГр, Фонд 1039, опись 2, дело 25). В этих старинных книгах оживают давние страницы истории, судьбы людей далёких и незнакомых, но родных.

По записям тем известно, что в 1813 году у некого крестьянина-собственника Григория Байсюка родилась дочь, которая в метрических книгах записана как Елисавета, позже упомянута уже как Елисавета Григориева Байсюкова. Конечно, у Григория были ещё дети. Так, в 1845 году родился сын – Диомид Григориев Байсюк. В том же 1845 году записано рождение дочери Пелагеи у крестьянина Власия Кузьмичова. И как же им было не встретиться! О том знаменательном в жизни их событии вещает следующая запись в книге «Браком сочетавшихся» – венчание 24 октября 1865 года. Фамилия жениха – Диомид Григориев Байсюк, 20-ти лет; невесты – Пелагея Власовна Кузьмичова, 20 лет. Оба православные, первым браком. А дальше – всё, как у людей: запись о рождении 5 октября 1867 года Фомы Байсюка, 1 октября 1869 года – Романа Байсюка. «Дiомидъ Григогiевъ Байсюкъ и законная жена его Пелагiя Власiя дочь, православные. Восприемники: Самсон Власов Кузьмич… и Ксения Ивана жена Петра Ясинского; Таинство крещения совершал Тевлевской Церкви Священник Иосиф Арсениев Сакович и дьячок Антоноий Лаврентиев Скабалланович». Далее записано, что 20 сентября 1872 года у молодых родителей крестили дочь Софию. Даты рождения прерываются датами смерти. София умерла 7 февраля 1874 года в возрасте двух лет. У Диомида и Пелагеи родились: сын Митрофан (5 июня 1875 года), дочь Анна (1 сентября 1877 года), сын Конон (4 марта 1880 года, умер 22 декабря 1882 года в возрасте трёх лет), сын Григорий (19 ноября 1882 года). В каждом доме, в каждой семье было много детей. Жизнь кипела! Кипела, когда в 1569 году королевство Польское объединилось с Великим княжеством Литовским, и теперь крестьяне жили в I Речи Посполитой. Жили! И практически никто ничего не знали о Северной войне (1700-1721 г.г.) между Российской империй и Швецией, в результате которой в начале XVIII века Речь Посполитая пережила процесс распада на два государства. Жили! Ничего не знали о разделах, о том, что в период между 1772 и 1795 годами Россия вместе с Пруссией и Австрией участвовала в разделах Речи Посполитой.

Немного истории

Первый раздел Речи Посполитой произошёл в 1772 году, второй – в 1793. В 1795 году монархи трёх стран собрались в Вене с решением нового раздела, в результате которого польского государства не стало. Его поделили между собой Пруссия, Австрия и Россия. Для Росии одним из основных поводов стал религиозный вопрос. Россия хотела, чтобы православным дали больше прав. В Польше были и сторонники, и противники требований русской императрицы Екатерины, что привело даже к гражданской войне. Ещё одна причина, почему Россия согласилась на раздел, был возможный союз Турции и Австрии против неё. Забрав себе большую часть польских земель, Россия после раздела стала самой большой и влиятельной страной в Европе.

Жили! Знали, что живут в самой большой стране – России! Вера единая: христианская православная, язык родной – русский. Жили! Знали, что была у власти в Росси великая царица Екатерина, потом цари менялись… Знали, что француз Напалеон с армией напал войной, что недалеко от их деревень рядом с Кобрином было большое сражение, а на окраине Тевель целое поле превратилось в кладбище. Знали, что русский император Александр I победил французов. Жили, работали. Работящие крестьяне с наделами земли были сами себе хозяевами и назывались в документах как крестьянине-собственники.

Осенью 1888 года старшего сына Фому Байсюка призвали в армию. Повезло ему, что накануне летом изменили сроки службы. На 3 года только ушёл он в пехоту, отслужил, в 1892 году вернулся в родные Девятки и, недолго думая, женился. Уж в следующем году стал Фома отцом дочери Агрипины. Младший брат Фомы – Роман не отставал: 1894 год, 22 мая, бракомсочетался «крестьянин-собственник деревни Девяток Роман Диомидов Байсюк первым браком, 24 года, и села Тевли Мария Гавриловна Мороз первым браком, 26 лет. Поручители от жениха – Игнатий Онуфриев Мороз и Фома Диомидов Байсюк, от невесты – Иван Лаврентиев Мороз и Парфений Емельянов Голуб». Первой у них была дочь – Акулина. Бабушка Акулина… О ней-то и главный рассказ. А при крещении: «7/11 апреля 1896 года, Акилина, родители: крестьянин д. Девяток Роман Деомидов Байсюк и законная жена его Мария Гаврилова, восприемники: Карп Романов Горошко и Евдокия Филипова Ясинская».

Так и жил, как все, Роман Байсюк: середняк, хозяйство не бедное, и жена трудолюбивая, младший сын подрастал, ему почти 12 лет, дочерей полон дом. Старшенькая Акулька, Акулина – красавица, на выданье, замуж пора. И надо же такому случиться, заболела и скоропостижно умерла жена и хозяйка в семье. Как водится у крестьян, пока живёшь, должен работать: ни земля, ни хозяйство, ни хозяин не должны простаивать. Согласилась быть женой Роману и хозяйкой в доме молодая женщина, которая по истечению нужного срока родила девочку. Дети работали с отцом, старшую, Акульку, решено было отправить на заработки, работать к чужим людям. (Бывало, там и накормят). Подрастала и младшая сестра, дочь мачехи.

Народ в деревне жил от урожая до урожая своими радостями и горестями, не интересуясь особо происходящим в мире вокруг них. Слухами пополнялись на ярмарках в соседних городах и, конечно, в Кобрине. Вот только в 1895 и в 1896 великие пожары сожгли почти весь город. Про надвигающуюся войну с германцами разговоров и вовсе не было. Известие о всеобщей мобилизации застало жителей врасплох: разгар сезона, что будет с урожаем? Поутихли волнения мобилизации – новые страхи понеслись по дворам. Именно еврейские торговцы принесли осенью 1914 года в Тевли и Девятки страшное известие о эвакуации. Рассказывали, что 14 октября 1914 года еврейскому населению гмины Гродзиск было приказано покинуть город в течение трёх часов, без указания пунктов назначения и маршрутов следования. А дальше – страшнее. Приезжие торговцы рассказывали о злодеяниях немецких и австро-венгерских войск на занятых территориях: в Галиции, на Буковине, в Карпатской Руси. Особо жестоко убивали местных русин, что погибло уж более 150 тысяч простых людей. От красивого, зажиточного многолюдного села Юрова осталась улица пепелищ с чёрными трубами.

Власти пытались как-то организовать эвакуацию, но во многом она напоминала бегство. С началом 1-й мировой войны власти по соответствующему указу составили планы, куда эвакуировать больницы, предприятия и школы. Тогда же отменили черту оседлости для евреев. Так как евреи составляли почти четверть числа всех беженцев, им впервые за 120 лет разрешили переезжать в центральную Россию. Отступая, русские войска жгли всё за собой. Жители целых деревень вынуждены были покидать свои дома. Из-за огромного числа перемещающихся семей было приказано ставить вдоль дорог пункты питания. Там обездоленные люди могли получить хлеб, горячий чай, медицинскую помощь и корм для скота.

К концу 1914 года еврейские общины приграничных мест активно пополнялись новыми семьями – беженцами с запада. Вскоре все они «поднимались» и уходили на Восток. С одним из таких кланов двинулся в эвакуацию Роман со своей многочисленной, от мала до велика, семьёй. Продал всю живность. Решение «бежать» подогревал, разносящийся в сухом морозном воздухе стук колёс с ближайшей железной дороги. Три километра до полустанка Тевли прошли пешком. Стрелочнику объявили, что они беженцы, как и другие люди. Со стороны Бреста подошёл паровоз, тянущий вагоны. Один вагон был почти пустой.

Железнодорожнику ничего не оставалось делать, как пустить в этот вагон весь «кагал», евреи непрестанно и на станции, и в вагоне собирались вокруг раввина и читали Устную Тору (Талмуд) или Теилим (Псалмы царя Давида). Верна поговорка: «Шляхтич на своем огороде равен воеводе, любой раввин сам царствует и всем владеет в своей общине». За Тевлями много часов тянулся лес. Тянулось и время: «Всё ничего, больше всего хлопот с малыми детьми». Задолго до подъезда к городу Берёзе молодой еврей нашёл в лице дочерей Романа благодарных слушателей. Слушал и Роман с сыном. Оказывается, Берёза – старинный город, уже в 1477 году основан костёл Святой Троицы, в конце XV века Берёза стала торговым городом, получив городскую хартию и право на проведение еженедельной ярмарки. В 1617 году Берёза была объявлена собственностью канцлера Великого княжества Литовского Льва Сапеги. С гордостью еврейчик отметил, что в 1629 году Сапега также разрешил местным евреям открыть школу и синагогу. В это время в городе уже существовала униатская церковь и основан монастырь картезианского (картузианского) монашеского ордена. А строительство монастыря осуществлялось неизвестным итальянцем, и было закончено в 1689 году. В связи с появлением монастыря город получил своё второе название – Берёза-Картузская. В 1680 году евреям разрешили построить молитвенный дом и беспрепятственно отправлять свои богослужения. «Да, Берёза не русский город», – подумал Роман сквозь дрёму. А рассказчик словно услышал его и продолжил рассказ русской истории города. После третьего раздела Речи Посполитой город вместе с монастырём перешёл к Российской империи. В наказание за активное участие в польском восстании 1863 года монахов-картезианцев российские власти закрыли монастырь, и он был частично разрушен, а кирпичи с него были использованы для строительства «красных казарм» и православной церкви в Берёзе. Город вошёл в так называемую «черту оседлости» и был заселён евреями, переселёнными из других районов Российской империи. В городе действовали: католический костёл, православная церковь и несколько синагог. Православных и евреев было почти поровну, а католиков совсем мало, только около десятой доли. «Я выду на станции, – завершил рассказчик, – а завтра с родственниками из Берёзы поедем дальше». «Скорей бы Берёза», – наверное подумали все Байсюки. Потом была остановка в Ивацевичах, долго стояли в Барановичах. Теперь железная дорога бежала среди заснеженных полей с редкими перелесками. Прибыли в Минск. Переночевали на вокзале. Семью, как и других беженцев, зарегистрировали и накормили (дали похлебать горячего чая). Чиновник направил семью Байсюков в Могилёв.

Общая беда объединяет. Помогали раненым всем миром. Могилёвцы не могли оставаться в стороне. На платформе товарной станции всегда стояли санитарные дружины из местных семинаристов, гимназистов, добровольцев покрепче. Санитарные поезда были разные: и с хорошими вагонами, и с товарными, еле приспособленными. Выгрузка раненых была довольно неприглядным зрелищем. Солома, забинтованные головы, руки, разорванные шинели, кровь, очень много горя и страха.

После увиденного на вокзале в Могилёве, вынужденные путешественники впервые остро почувствовали дыхание войны. Роман Байсюк очередного чиновника заверил, что семья согласна ехать, куда прикажут: «Тяжёлой работы не боимся». Чиновник оглядел статного молодого человека, крепких деревенских девушек и направил всех в Тамбов. Из Тамбова семью Байсюк привезли в Рассказово.

К началу войны экономика страны начала давать сбои, особенно быстро росли цены на продукты. Когда началась мобилизация, рассказовцы, как могли, помогали своим землякам, ушедшим на фронт, посылали им деньги, одежду, вещи, табак, лекарства и медицинские материалы. Жизнь в центральных губерниях зашевелилась: фабрики получили военные заказы, открылись госпитали, в городах формировали военные части. В Рассказово формировались военные части. На фабрику Асеева и в имение Булгакова были направлены на работы несколько сот пленных. Прибывали для работы на местных предприятиях и беженцы.

Разместили всех в одной комнате в доме для рабочих суконной фабрики. Огляделись. Ох, и богатый же город. Ан, нет, Рассказово было деревней, а сейчас село. Таких больших посёлков в окресностях их родных Тевлей и близко не было. В Рассказове действовали мануфактурные, кожевенные, хлебные, железоскобяные, вино-гастрономические и ренсковые магазины, пекарни, пивной склад, скотобойня, магазин швейных и вязальных машин, кузницы, столярные мастерские и многое другое. В лесу близ села добывали торф и занимались заготовкой и переработкой дерева. Во многих дворах выращивали скотину, занимались садоводством и огородничеством. В начале 20-го века рассказовские купцы провели в село узкоколейную железную дорогу, по которой на арженскую фабрику двигались узкоколейные паровозы, а для пассажиров работала конка. Фабриканты тратили немалые средства на благотворительность и пожертвования церкви. Детский приют с парком, больница, аптека, ясли, школы, театр, дома, церкви (в Рассказово построена Екатерининская церковь, освященная в 1893 г.), магазины.

Каждому беженцу назначили пособие, и все взрослые должны работать на суконной фабрике. Решено было остаться на домашнем хозяйстве только жене Романа с младшими детьми. (Кто из крестьян жалуется на свою тяжёлую долю, не знает какого это, вкалывать на фабрике или заводе по 12 или 16 часов в день. Не завидуйте). Отец и старшие дочери «стояли» на выделке шерсти. Днями – в пару (сырости), грязи; дышать из-за пара и шерсти нечем, руки красные, опухшие от горячей воды.

Хозяева-фабриканты недавно провели модернизацию производства. За рубежом закупили передовые станки, машины и завезли в цеха фабрики. К тому же провели на фабрике электроосвещение. К старому зданию были пристроены новые каменные многоэтажные корпуса, улучшены санитарно-бытовые условия. Скоро Акулину с сёстрами перевели работать на станки. Тоже тяжёлая работа, но не сравниться с цехом по выделке шерсти; надо быть внимательным, ловким. Но когда приноровишься к станку, понимаешь, что он тебя слушается или вы слушаетесь друг друга. Можешь с гордостью называть себя рабочим, и платили больше. На фабрике работало около двух тысяч человек. Суконная фабрика Асеевых – в ту пору крупнейшее суконное предприятие Тамбовской губернии, имеющее общероссийское значение, а также, имеющее постоянных поставщиков сырья и покупателей по всему миру, с очень большим ассортиментом выпускаемой продукции: бобрик, шинельное и мундирное сукно, тонкое сукно, драп и даже царское сукно.

Немного истории

Тамбовская губерния в числе прочих массово принимала беженцев. К ноябрю 1915 года их было уже 124 тысячи, а к январю 1916-го – 127 тысяч. Обустройством быта беженцев занималось Тамбовское губернское совещание и губернский комитет по устройству беженцев. Немалую роль играли и национальные комитеты: Польский, Литовский, Еврейский, которые как-то пытались создать для своих особое положение.

Роман Байсюк не был ни поляком, ни литовцем, ни, тем более евреем и Комитеты его семье не помогали. Рассказово наводнили беженцы. Требовали к себе сочувственного отношения, но работать (вкалывать) на фабриках хотели не все, считали, что проживут на пособие: «Согнали нас со своего селища – платите». Правительство вынужденно отдало распоряжение, «чтобы помощь оказывалась только действительно нетрудоспособным беженцам и детям до 14 лет, а также тому из трудоспособных членов семьи, который по необходимости должен оставаться дома за надзором за малолетними детьми или нетрудоспособными членами семьи». И сам губернатор призывал беженцев «помогать правительству, лучшая помощь будет заключаться в том, чтобы всякий, кто может трудиться и сам, не рассчитывать на даровую казенную помощь». Июль 1916 года. Русская армия наступает: победы над турками на Чёрном море, успешный прорыв на австрийском фронте под командованием генерала Брусилова, победы на Западном фронте генерала Эверта. Но всё это достигалось ценой огромных потерь на фронтах, огромных усилий и проблем в тылу. Впервые за долгие годы в стране появился страх голода, всё чаще звучало опасное слово «измена». К довоенному уровню хлеб подорожал вдвое, сахар наполовину, мясо и масло в полтора раза, соль почти в три. Розничные цены росли «не по дням, а по часам». В Рассказово была введена карточная система на некоторые виды продуктов. Страна бурлила., скатываясь к беспорядкам и беззаконию. Казалось, что процесс этот уже не остановить. Сразу после отречения Николая 3 марта 1917 года местные жители и рабочие выбрали Комитет общественной безопасности, который должен был навести порядок. 12 марта прошла большая демонстрация в честь армии и нового правительства. После молебна под звуки военного оркестра войска и толпы воодушевлённых людей шли по улицам с красными флагами и лозунгами. Участвовало в демонстрации около 20 000 человек. В ноябре прошли выборы в Учредительное собрание, где победили большевики (РСДРП(б)). Но по Тамбовской губернии в целом победила ПСР (Партия социалистов-революционеров). В феврале 1918 года в Рассказово установилась Советская власть. 2 апреля национализировали фабрику Асеевых. Тогда же объявили, что с 1 января 1918 года беженцам больше не будут давать казённый паёк.

Старшие дети Романа молчали и выжидали. Они приняли революцию, ждали запуск станков на фабрике, искали и находили заработок в артели вязальщиц. Жена и младшая дочь тосковали по полесскому огороду, уютной хате, винили власть, войну, от безысходности злились на всё и всех. Конечно, ни кола ни двора, ни жизни, ни заработка. Роман и его старшая – Акулина, тоже устали сидеть «у разбитого корыта». А ещё несколько лет назад у них была своя собственная хата, селище, и жила семья в здравии и благополучии. Что ж теперь живут они как бездомные собаки?

Рабочее село наполнялось слухами: правдивыми и не очень. После освобождения бывших западных земель страны от немецкой оккупации поток пленных и беженцев потянулся к родным местам на запад. В начале 1919 г. Центропленбежем была учреждена в Минске Главная комиссия попечения о пленных и беженцах (сокр. Главкомпленбеж), которая занималась организацией эвакуационной работы в западной полосе. Однако, деятельность системы пленбежей на территориях Белорусских губерний резко осложнилось начавшейся в феврале 1919 г. польско-советской войной, в ходе которой в этих местах развернулись серьёзные боевые действия. Но Романа Байсюка уже было не остановить. Сын и старшие дочери понимали, что в Девятках ничего хорошего их не ждёт. Всё равно отцовского земельного надела на всех не хватит; идёт война с поляками. Чем ещё окончится она – неизвестно, а жить под польской властью тоже, наверное, не разбогатеешь, будешь вечным у пана холопом. А в Тамбовской губернии много фабрик и заводов, чернозёмная плодородная земля. Новая власть обещала фабрики и заводы – рабочим, землю – крестьянам. В крайнем случае, рассуждали старшие дети Романа, пойдём работать в деревню, может и нам перепадёт кусок своей земли. Они видели перспективы своей самостоятельной жизни. Они остались в России. Роман с женой и младшенькой уговорили поехать на родину Акулину, чтобы она помогла в дороге и восстановлении хозяйства. Хотя её долго уговаривать не пришлось, Акулина тосковала по дому, несмотря на то, что на родине больше батрачила, чем жила дома. Она не стала ещё до конца взрослой и уверенной в себе.

Новый революционный чиновничий аппарат старался навести порядок в создаваемом мире правды и справедливости. Выданные бумаги с печатями и подписями помогли Роману и компании бесплатно, как беженцам, доехать почти до Борисова, что совсем недалеко от уже занятого поляками Минска. К лету 1919 года поляки заняли большую часть Белоруссии. Это серьёзно осложнило работу пленбежей. В сентябре из-за угрозы занятия Борисова поляками уездная комиссия уехала на станции Славное и Крупки, чтобы помогать беженцам, которые скопились вдоль линии Борисов-Орша. В августе договорились с Реввоенсоветом Западного фронта, как обустраивать пункты приёма беженцев и отправлять их дальше. В октябре Главный уполномоченный Л. Розенгауз сообщал, что на станциях скопилось много беженцев, которые рвутся домой, но размещать их негде. Все хорошие помещения заняты войсками, а остались только полуразрушенные бараки. Розенгауз предлагал срочно отправить всех беженцев за линию фронта.

В бараке семья мучилась всего несколько дней. Вернулись… Деревня сожжена. Огород – заросшее первобытное поле, а плодородные полосы заросли кустарником. Под обломками сгоревшей хаты раскопали полузасыпанный погреб. Роман сразу принялся рыть землянку. Акулина не отставала. Заламывать руки от горя было некогда. Землянка была почти готова, когда Роман почувствовал лихорадку. Жена, понимая опасность, сторонилась мужа и кричала издалека, чтобы он шёл в Тевли, дескать там есть «дохтур». Акулине думалось, что отец перетрудился, ничего страшного не произойдёт, и пошла вместе с ним в Тевли. Там, в Тевлях на кладбище, упокоилась душа Романа Байсюка. Когда Акулина возвращаясь, подходила к землянке в Девятках, её уже охватил тифозный озноб. Мачеха опять издалека кричала: «Лезь в погреб». Акулина послушно сползла в погреб. Она понимала, что никто её не будет лечить и понимала, что умирает. Погреб… Дальняя стена выстояла, в беспорядке, присыпанные земляной пылью валялись жестяные банки, битые стёкла. А вот прижатая к стене и присыпанная землёй стоит бутылка… У Акулины хватило сил откупорить бутылку. Припрятанная самогонка! Животное желание жить, память и вера во всеисцеляющую водку подсказали ей выпить бутылку залпом. После чего она погрузилась в беспамятство. Сколько девушка так пролежала – неизвестно, но она очнулась… Сил пошевелиться и встать не было, но она понимала, что очнулась и что жива. Засыпала или теряла сознание, но очнувшись, с каждым днём чувствовала всё больше и больше, что болезнь отпускает. Появились силы встать на четвереньки, стало быть, пошла на поправку. По лестнице выкарабкалась из погреба. Первое, что услышала Акулина – это душераздирающий детский крик. От землянки отскочила сестра, с ужасом смотрела на Акулину и крестилась. Больше недели прошло, как Акулина спустилась в погреб. Мачеха, грешным делом, думала закопать погреб. Чудо, чудо, что Акулина жива! Но сильно похожа на смерть: кожа да кости. Мачеха поодаль развела костёр, принесла пол-литра самогона, отступила подальше и приказала раздеться и всю одежду бросить в костёр, обтереть себя водкой; принесла одежду. (Одежду сестра искала и собирала в сгоревших чужих селищах, а в одной из хат устоял от огня кованый сундук из морёного дуба). «Господи, прости! Где хозяева этих вещей? А нам сейчас нужнее, мы не замёрзнем», – думала она. Мачеха бросила Акулине льняную рубаху, шерстяную юбку в черно-коричневую крупную клетку, вязаные, привезённые из Тамбова (села Рассказова) носки, чуни из толстой коричневой кожи. В качестве платка – кусок шерстяной ткани, похожей на юбку, и даже кожушок с подпалинами. В старой деревянной плошке принесла горячей воды и туда же положила кусок слипшейся каши из зёрен пшеницы; поставила подальше. Издалека смотрела, как Акулина медленно ест у костра. В костёр бросила и плошку. Подбросили ещё дровишек, молча, каждый в своих мыслях, уснули. Страх за жизнь свою и родной дочери брал верх. Что будет с этой живой тенью? Наутро мачеха собрала немного еды: «Иди, иди Акулька. Иди в Тевли». И Акулина дошла до Тевель. Ноги сами принесли на кладбище. Свято-Дмитриевская церковь была закрыта. Слабеющее тело Акулины сползло вниз. Она сидела и, не моргая, смотрела перед собой. Не было сил даже отреагировать на промелькнувшую тень, которая, увеличившись, закрыла свет. Бабушка, сгорбленная, с клюкой, осипшим голосом спросила:

– Донька, это не ты несколько недель назад батьку своего здесь похоронила? Мы вместе хоронили. От тифа он умер.

– Я, тётухно.

– Так ты тоже болеешь?

– Кажется, уже переболела.

– Пойдём со мной, сиротка. Ты мне не чужая, знала я твоих и деда Гаврила, и мать Марию. Тебе баня нужна.

– А вы не боитесь?

– Я уже ничего не боюсь.

Плелись медленно, хотя бабуся семенила довольно шустро для своего возраста. Бабушка начала свой разговор с того, что соседняя с ней хата стоит пустая, соседи эвакуировались, а она за хатой присматривает. Рядом с хатой хозяин по традиции, заповеданной прадедом, построил баню. Научили баню строить и использовать русские воины, которые воевали с французом более ста лет назад. В августе 1812 года здесь дрались наполеоновские французы с австрияками да русские кавалеристы. На поле брани оставались лежать солдаты обеих армий. Никто не считал убитых и раненых. Как могло, помогало раненым местное население. Оно же и хоронило убитых. Старожилы рассказывали, что хоронили солдат обеих армий на тевельских кладбищах в братской могиле. А до боёв стоял в деревне малый обоз русской армии: еду готовили, стирали, мыли солдат. Вот тогда-то прадеды наши помогали строить бани и сами научились париться. Бабушка открыла и хату, и баню, деловито предложила натаскать сучьев, палок, обломков досок и затопить печку сначала в бане, а потом в доме. Акулина из колодца наносила (по полведра) воды. Бабушка рассказала, как надобно париться, «чтобы вся хворь вышла», и протянула ножницы: «Состриги все волосы и сожги в печи». Когда после «пара» Акулина выглянула в предбанник, то увидела на деревянном крючке льняную рубаху, облачилась в неё. А бабушка уже кричала: «Беги быстрее в хату, я печь растопила». Сил не было переживать всё случившееся, Акулина воспринимала бабушку и всё случившееся, как волю свыше, подчинялась беспрекословно. Старушка успела заварить чай из трав; в нём угадывался зверобой, полынь. «Одежду твою разбросаю во дворе по снегу. Закат на мороз показывает. А ты полезай на печь и спи. Скоро печь прогорит, и я пойду. Уставать стала быстро». Слаще сна, чем в ту ночь, у девушки не было. Бабуся приходила каждый день, приносила травы для чая, кашу или запаренные зёрна. Акулине казалось, что вкуснее она ничего не пила и не ела. И добрее человека на свете нет. Вечерами даже думалось, что любовь, доброта, забота, да и сама бабуся ей ниспосланы свыше за то, что она не получила материнской любви; всё это ей, сироте, – подарок, впрочем, как и сама жизнь. В солнечные дни бабуля заставляла девушку одеваться потеплее и выходить на улицу дышать свежим «ветром». Вскоре за водой Акулина стала ходить сама. «Ничего, – говаривала бабушка, глядя на ходячий скелет, – были бы кости, а мясо нарастёт». Такая жизнь продолжалась почти месяц.

Бабушка в хорошей ещё памяти, отвечая на вопросы, любила много порассказать о дне вчерашнем. Ведь Акулина почти ничего не знала о прошедшей в родных местах войне и революционных событиях. 14 августа 1915 года немецкие шары-цеппелины бомбили кобринский железнодорожный вокзал и город. 18 августа кайзеровцы были в Бресте, а 22 августа немецкая армия «Буг» взяла Кобрин. Упорные шли бои. Один из таких боев состоялся вблизи д. Тевли. (Нынче память тому – воинский некрополь на местном погосте, на котором вечный покой нашли кайзеровцы и русские). Кайзеровцы, что владели селом Тевли в течение трёх лет, на каждой могиле своего солдата положили по камню. В то время при встрече с немецким офицером местный житель должен был останавливаться и снимать шапку, кланяться униженно. А когда в Германии произошла революция, немецкие солдаты забыли о своих порядках и побежали домой. Можно было наблюдать, как вчерашние грозные и злые вояки покорно отдавали осмелевшим подросткам личное оружие. После немцев пришли петлюровцы, те хуже немцев. Они грабили и насиловали. Старожилам запомнилось, как за разговор на русском или польском языке можно было получить нагайкой или сапогом. Девятки, наверное, тоже сожгли петлюровцы. В середине 1919 года приползло на наше земли ехидное панство, говорят, главный у поляков Пилсудский. Акулина чувствовала себя здоровой, хотя и была по-прежнему худой. Бабуся посоветовала ей ехать в Кобрин на заработки. Она же и всё устроила. «Балагула-возница из Тевелевичей завтра будет ехать из Залесья в Кобрин. Если попросим, то и тебя возьмёт», – уверяла бабушка Акулину. Так и случилось. Вот он, Кобрин. Проехали мост через Муховец, потянулись приземистые деревянные дома, сгоревшая рыночная площадь. Балагула подвёз Акулину к высокому оштукатуренному дому. На своём языке что-то сказал подошедшей хозяйке. Надо заметить, что еврейские семьи, хотя и не очень пригодные к сельским работам, оказались очень способными к ремеслу и торговле и часто жили лучше большинства остальных горожан, могли позволить себе содержать в доме помощников и прислугу. Немолодая еврейка, недовольно выпятив нижнюю губу, оглядела Акулину, но махнув рукой, позвала за собой. Жестом «предложила» лежанку в чулане и работу – чистку и мойку чугунной и железной посуды, выпачканной сажей. Позже пришёл хозяин и стал грубо ругать жену за то, что она взяла в дом «тифозную». Но, подсчитав возможную экономию, скоро смягчился. Акулина делала всю грязную работу и в доме, и в хлеву. У хозяев эта работа называлась «помогала по хозяйству». Хозяин был вечно недоволен всеми: и собой, и своим делом (кажется, он был шорником), с которого был малый «гешефт», и женой, и детьми, а уж Акулине – лучше на глаза не попадаться; он был зол и жаден. Акулина голодала, вернее сказать, постоянно хотела есть: ложка каши или кусок хлеба один раз в день. Суета деловой жизни городского центра полностью замирала с вечера пятницы до утра воскресенья в честь еврейского «шабеса». Одновременно на окнах еврейских домов загорались свечи, «шабасувки», по одной на члена семьи. С утра в субботу степенно шествовали в синагогу благообразные старцы в парадных длиннополых сюртуках и блестящих цилиндрах на головах. Акулина уже знала, что в массовом исходе, эвакуации 1914-1915 года, не приняла участие лишь одна прослойка горожан – многочисленное еврейское население, солидарно оставшееся на насиженных местах и вскоре уютно приспособившееся к новым условиям. Говорят, еврейский язык очень похож на немецкий. А нынешняя власть – польская? Иногда Акулине разрешали выйти из дома; чаще всего это случалось в воскресенье, и советовали сходить в церковь. Она так и делала. Ходила в Петропавловскую (голубую) церковь, что на улице Пинской. На Троицу после торжественной службы во дворе Акулина познакомилась с девушкой, тоже служанкой в еврейском доме. Дружба заключалась в том, что Акулина жаловалась своей весёлой розовощёкой подруге на голодную и нищенскую жизнь. Подруга охала и сожалела, но лишних слов на ветер не бросала и ничего не обещала.

Как-то осенью посоветовала подруга пойти в богатый еврейский дом, мол услышала от хозяйки, что у Саула Олейника служанка ушла, вроде бы, вышла замуж. «А что сказать нынешним хозяевам?» «Не переживай, скажи, что уходишь. Они только рады будут». Так Акулина стала прислугой у очередного еврея. Это была совсем другая семья, хозяева были добрыми людьми. Хозяин владел старой маслобойкой. В доме всегда было льняное масло. Но самым вкусным маслом было конопляное. Если свежевыжатое масло растирать в ступке, то оно становится густым и почти белым, похожим на сметану. Продовольственный достаток семьи мерялся куриным жиром. В холодном подвале стояло ведро с куриным жиром! Хозяйка владела магазинчиком «шматес», по-русски говоря – тряпки, местные называли магазинчик «крамой шмотья». Магазин был полон тканей, одежды, обуви из Англии, Франции, Чехословакии и даже Японии, не говоря уж о Польше. Семья хоть и была еврейской, но все хорошо знали русский язык и каждый член семьи имел русское имя. Имя матери Хана менялось на Анну, главу семьи Саула по православному обычаю звали Павлом, а дочерей: Хибу – Любой, Матанью – Таней, Фрида всегда была Фридой. Старый еврей сетовал, что у него не было сына. Дочерей любил, все были грамотными. Самой умной была Таня, училась в кобринской гимназии, в так называемую, женскую смену, отлично знала стихи Александра Сергеевича Пушкина, но была очень близорукой. Как-то напевала песенку:

Город Николаев, французский завод.

Там работал мальчик, двадцать первый год.

Работал, работал, потом перестал:

Из-за одной девчоночки жизнь потерял.

Ой, не плачь, Маруся, ты будешь моя,

Призыв я отбуду, женюся на тебя,

Заживем, Маруська, счастливо с тобой,

Буду я трудиться для тебя одной…

Прежде ничего подобного Акулина не слыхала, у них в деревне и в России так не пели. Да и Таня не пела, а как будто в такт рассказывала о несчастной любви и мести нескладные стихи. Что-то их связывало с далёким южным городом Николаевым, наверное, родственники там жили.

Сёстры были высокими и красивыми. Какая бы не была власть в Кобрине, а в синагогу ходили регулярно. Однажды в жару Люба решила не надевать чулки, отец ничего не объяснял взрослой дочери (сама должна уже всё понимать), взял вожжи и «перенятул» ей по спине. Люба проглотила обиду, «как шёлковая» оделась и пошла в синагогу. По традиции, в синагоге строго соблюдалось обособление мужчин от женщин (в молитве мужчины благодарили Бога за то, что он не создал их женщинами), которым отводились второстепенные места.

К Акулине относились по-дружески: кормили с семьёй, хозяин давал деньги, работой не очень утруждал, девушка поправилась, расцвела, стала красавицей. Она не была похожа на большинство полесских круглолицых русоволосых девушек. Лицо было правильной овальной формы, глаза синие, умные, нос слегка курносый, рот маленький с пышными рельефно очерченными алыми губами; головку девушки украшали волнистые с лёгкими кудрями чёрные волосы. Никакие платочки не могли скрыть длинной лебединой шеи, покатых плеч, осиной талии. А под пышной юбкой угадывались крепкие ножки. Она была невысокой, можно сказать миниатюрной. Напоминала фарфоровую статуэтку на камине в панском доме. Именно такой увидел Акулину Константин. Светило тёплое весеннее солнце. Прихожане вышли из Петро-Павловской церкви после праздничной пасхальной службы. Подружки мило улыбались друг другу, и показались Косте девочками.

Беженцы продолжали возвращаться из эвакуации, из России. Но встретить крепкого, здорового молодого мужчину было большой редкостью. Бабы «впрягались» в крестьянскую заботу-работу сами. Продукты крестьянского труда стоили «дэшево, дэшево».

Спустя несколько дней, Костя на бричке догнал идущую по улице Пинской (правда, поляки переименовали её в улицу «Третьего мая») Акулину. Взгляды молодых людей встретились, парень улыбнулся. Познакомились. Он по-деловому расспрашивал девушку откуда она, кто родители, где живёт, где работает, и ещё много других вопросов. Потом встрепенулся и предложил довести Акулину до дома хозяина. К своему удивлению, Акулина ничуть не смутилась и не испугалась, села в роскошную панскую бричку и доехала до дома хозяина-еврея. Вошла в дом, у дверей, как будто построенные по приказу, в ряд стояли сёстры. Перебивая друг друга, восторгались бричкой пана Зелинского, молодым красавцем-извозчиком, смеясь предполагали, что Акулина скоро уйдёт их дома.

Зачем долго говорить о чувствах настрадавшихся и «хлебнувших горя» людей? Но они были молодыми и хотели жить, просто жить и радоваться жизни. Горячее солнце пробудило нежные чувства в Косте и растеребило душу Акулине. Константин объявил родителям о своём решении жениться! Мать обрадовалась: «Наконец-то сын её остепениться, обзаведётся своей семьёй». Для сестёр-евреек Акулина-невеста была как игрушка. Они для Акулины и платье подобрали, и тюлевую фату, деньги на покупку туфель дал Костя.

В воскресенье спокойно, торжественно и радостно прошёл престольный праздник кобринской Петропавловской церкви День святых первоверховных мучеников Петра и Павла. Праздник завершил Петров пост (Апостольский). То день окончания «купальских празднований» и начала летних свадеб, прощание с весной, первая прополка и подготовка к сенокосу. В этот день существовал обычай устраивать «гулянки-Петровки», водить хороводы и качаться на качелях. Раньше считали, что в петровское утро солнце играет на небе, при этом переливается различными цветами. В канун Петрова дня люди в ожидании восхода солнца шли на возвышенность. На этом месте на протяжении всей ночи жгли костры, варили кашу, пели и веселились. Это называлось "караулить солнце". В праздник природа окончательно расцветает, называется "верхушкой лета", поэтому люди молились апостолам и просили приумножить урожай. Через неделю 19 июня любимейший, близкий сердцу православных жителей – праздник Троица: день рождения Церкви, освящения мира Духом Святым. В церковном уставе Троица называется Пятидесятницей. Иконой этого праздника является образ Пятидесятницы: 12 апостолов, на которых сходит Святой Дух. Служба на праздник Троицу – одна из самых торжественных и красивых в православном богослужении.

Александро-Невский Собор украсили зелеными ветками, цветами и травой как символами обновления. Зеленый цвет использовался также в одеждах священнослужителей. На Божественной литургии молились Акулина и Константин.

Несмотря на все происходящие события, великие и судьбоносные, и одновременно, катастрофические и страшные: войны и революции, частые смены власти в стране и даже крах самой страны – всё это перенесла православная церковь. Кобринский Александро-Невский собор именовался собором Кобринского повета Полесского воеводства и не был закрыт польскими властями. Люди по-прежнему шли сюда получить покой и утешение, помянуть убитых и умерших родичей. Шли в храм, чтобы вернуться в старое и доброе прошлое, шли с радостью для свершения таинства брака и крещения. Церковь перестала быть обязательной частью государственной системы, но неизменно в веках вела свои «Метрические книги». При отсутствии форменных книг, их вычерчивали вручную. Уже можно было не упоминать в записи социальный статус или место работы жениха и невесты, но аккуратно заполнялись священником графы даты события, имён, фамилий и возраста молодых.

В последнее воскресение июня 1921 года в Александро-Невском Соборе венчались Константин и Акулина. В «Метрической книге о родившихся, бракомъ сочетавшихся и умершихъ», во второй части появились записи: «Июль, 13; Константин Устинов Черкасевич г. Кобрина, православный, 36 лет; Акулина Романова Байсюк г. Кобрина, православная, 28 лет».

Вот Акулина и замужем

Закончилось полное смятения и радостного предвкушения время невесты. Акулина замужем. Никто не будет дразнить «старой девой», честно говоря, никто и не дразнил. После многих лет войн, скитаний, эпидемий не многие мужчины вернулись на родину, и родины прежней нет, теперь эти земли польские. Мужчин было мало, вдов, одиноких женщин – много. Сироте Акулине повезло не просто выйти замуж, а иметь в мужьях красавца трудолюбивого и расторопного, взрослого, «самостоятельного»; теперь она могла считать себя пристроенной, а жизнь свою удавшейся и ненапрасной. Мать Константина умом понимала, что сыну нужна и жена, и семья. Но свои дочери на выданье. А в доме «ох как необходимы работники». Мать сетовала на то, что взял не молодую крепкую, а худую, невысокую, вряд ли она сама поле скосит и копну набросает; сирота, бесприданница. Из еврейского дома Акулину, конечно, уволили. Константин подыскал молодой жене «достойную» работу – при скотном дворе, ухаживать за овцами, коровами и прочей живностью (дояркой) в том же имение пана Зелинского. (Польская власть сохранила за польским дворянством их имения). В имении работало всего около десятка батраков, как их называли – ординариев, и получить работу было очень непросто. Работа дояркой тяжелая: вставай ни свет ни заря, беги в имение к коровкам на утреннюю дойку, не успеешь распрямить спину, как наступает время вечерней дойки до темноты. Акулину охватило знакомое с детства чувство: она опять батрачка. Свекровь была недовольна: в своём личном хозяйстве от Акульки никакой помощи (не полола, не жала, не молотила, не варила, не мыла). В сознании Акулины росло недовольство и обида; в замужестве она видела хоть какую-то свободу, хотела иметь, пусть не многое, но своё: своё селище, свою коровку, свой огород; её муж, оказывается, принадлежал не только ей, а был сыном своей матери и отчима, братом сёстрам, причём единственным. Обзавестись своей даже маленькой усадьбой в Кобрине пока не представлялось возможным. Платили работникам больше натурой, да и те небольшие деньги, что получали, скопить при быстром их обесценивании было довольно сложно. Цена же земли зависела от многих причин и составляла от тысячи до трёх тысяч польских злотых за десятину, а ведь «ничейной» земли ни при какой власти не было.

Немного истории

К лету 1919 года поляки захватили большую часть Белоруссии. Вместе с ними пришли и новые деньги. Было их два вида. Первые – монеты и бумажные деньги Королевства Польского, которое создала Германия на оккупированных польских землях. Монеты делали из железа и цинка. Бумажные деньги были разноцветными, но плохого качества. Их называли боны Варшавского генерал-губернаторства и начали выпускать ещё при немцах, а потом они вошли в обиход и при Пилсудском. Вторые деньги – собственно польские. С 1919 по 1920 год польское правительство печатало бумажные деньги в марках (от 1 до 5000) и в злотых (от 1 до 500). Рабочий должен был работать больше месяца, чтобы купить себе костюм. 10-часовой день стоил 2-4 злотых, а метр ткани – 33 злотых. Кило хлеба – 0,45 злотого, сахара – 1,4, масла – 6,3. Да ещё как заработать? На «кресах всходних», (а это почти четверть всей территории Речи Посполитой) было меньше 3% предприятий. Отсюда и безработица, нищета. Жили бедно. Большая часть того, что давало крестьянское хозяйство, уходила на налоги. Ели в основном затирку – молочный суп с мукой. Мясо – только по праздникам. Безземельные крестьяне нанимались к помещикам или уезжали в города. У кого были накопления, могли переехать в более благополучные районы.

В молодой женщине проснулся независимый сильный характер. Акулина вспомнила, что отец её не был нищим, и она является наследницей земли в Девятках. Думалось, только в официальных документах польские власти называли Западную Беларусь «крэсы всходне» – восточные окраины, и польское панство ещё не запустило на полную катушку свои буржуазные порядки на земле. Акулина надеялась, что в сгоревших во время войны Девятках живёт мало людей, паны-осадники не успели забрать себе и распахать многострадальную землю, и «свою», её землю, никто не имеет права забрать; к тому же в Девятках как-то живёт-мается мачеха и младшая сестра. Акулина была тверда, немногословна в своём требовании, уехать в Девятки. Костя ничего другого не мог предложить молодой жене, да и дело об ограблении было закрыто: «Не уехал в Америку, поеду в Девятки». Благо, Костя смог купить кобылку и возок. Девятки встретили их застывшим временем, замшелой ветхостью, травяной зеленью на пожарищах, несколькими новыми домами. Мачеха по-прежнему жила с дочерью в землянке. Долго всматривалась в лицо Акулины, слёзы тихо крупными каплями стекали по щекам к подбородку: «Жива! Здорова!» Когда Акулина распрямила спину, развернула плечи, подняла маленькую головку и торжественно произнесла: «Мой муж. Константин», у мачехи глаза превратились в лупатые и перехватило дыхание. «Какой «добренный» мужик, какое счастье! Может и мне какая-нибудь помощь перепадёт?» – подумала подрастающая сестрёнка-Младшенькая.

На родовом участке покойного Романа Байсюка расторопный, трудолюбивый и имеющий «капитал» Константин (вместе с местными тремя мужиками) поставил дом! В доме сразу забурлила семейная жизнь: в дом из землянки перебралась и мачеха. «В тесноте, да не в обиде, – думали Акулина и Костя, – ведь они нам родные, СВОИ». В родных Девятках Акулина родила своего первенца – сына. Довольны были все: в селище есть хозяин, мужик! Сестрёнка, как зачарованная, смотрела на Константина, наклонившегося над сохой и частенько хваталась помочь, повести впереди лошадь; а «земелька» чёрными волнами ложилась в стороны, давая надежду на хороший урожай. Чем дальше, тем больше. Мачеха относилась к Константину, если и не как к собственному мужу, то как к своему должнику. Не стесняясь, брала зерно для своих кур и кабана, муку. Если Акулина или Костя заставали её за воровством, кричала: «А мне надо». Между тем Акулина родила второго сына, который вскоре умер. Константин изо всех сил старался обеспечить достаток семье, твёрдо усвоил несправедливое, но верное правило: «Хочешь разбогатеть – торгуй». Поставил цель – развести свиней. Сам кормил, ухаживал за поросятами. Акулина тоже крутилась, как белка в колесе. А уж как сильно Костя любил лошадей! Как за ребёнком ухаживал за жеребёнком. Не только в Девятках и Тевлях знали, что Костя торгует хорошим товаром: поросята здоровые, свинина вкусная, а лошади сильные. Но мачеха не давала спокойно отдохнуть дома, придиралась и была постоянно недовольна. Дошло до того, что Константину пришлось недалеко поставить ещё хатку – тёщину, чтобы та с дочерью жила своим хозяйством. Акулина каждый год рожала ребёнка. Уже умерло четверо младенцев. В 1927 году Акулина опять была на сносях, когда умер пятилетний первенец, сынок. Но тужить было некогда. Горе матери, горе семье. Невинная душа, что поделаешь: «Бог дал – Бог взял». Вскоре родилась дочь, назвали Верой. Акулине был уже 31 год. Верочка была похожа на неё, Акулину. Девочка оказалась крепкой, и никакая зараза к ней не прицепилась. Слава Богу! Когда двухлетняя Верочка уже бегала по двору, Акулина подарила миру сына Владимира. Мальчик тоже был похож на Акулину. Красивые дети.

Жили! Жизнь шла своим чередом. Вышла замуж Младшенькая. Никто не судил мачеху за то, что она растила свою единственную родную дочь одна, старалась для неё изо всех сил. И замуж отдала. Но от себя не отпустила. Молодой муж был крепким, круглолицым, «хорошим на лицо». Но пришёл в примаки. Работал, но такой деловой хватки, как у Константина, у него не было. Младшенькая родила детей-погодок: Герасима, Ивана, Анну. Чем старше становилась мачеха, тем меньше сил было у неё физических и всё больше возрастала властность. Завидовала Акульке: «Её бы дочери такого же сильного, трудолюбивого, хитрого, ловкого мужа. Молодой зять не управляется в хозяйстве на столько, чтобы разбогатеть. А у Кости сейчас не часто что-то выпросишь». Зависть и злость разрушали всё лучшее в женщине. Мачеха «гребла» всё в дом для дочери и внуков, не контролируя себя, командовала Константином. Он морщился, молчал, пытался пропустить крики злой мачехи мимо ушей, продолжал заниматься своим делом.

Во дворе лужи, очень сыро. С небес светит яркое солнце. Радость от прихода весны портит сильный ледяной ветер. Акулина в тот день уже протопила печь, в печи стояли чугунки с борщом, кашей. Ближе к вечеру из Тевель на подводе приехал Костя, да и дети на улице промокли. Чтобы спасти озябшую семью, Акулина, не жалея дров, затопила печь. Ночью спохватилась от запаха дыма: «Хотя бы не угорели!» Когда выбежали во двор, из чердачного окошка валил чёрный дым и занималась огнём крыша. Акулина заголосила и кинулась к дому мачехи. В деревне страшней напасти, чем пожар, нет. «Вор придет, дак стены хоть оставит, а этот вор все с собой унесет» – говорили крестьяне про пожар. В мановение ока и зять, и Младшенькая, и мачеха вылетели на помощь тушить пожар. Все понимали, чего стоит один сильный порыв ветра – загорится хатка мачехи. А там и вся деревня может сгореть. На шум прибежали ещё мужики. Быстро потушили пожар. Крыша, чердак по большей части сгорели. Как это часто бывало, загорелась сажа в дымоходе, разогрелось деревянное перекрытие, за ним занялся чердак и крыша. Дом не сгорел, но сильно пахло дымом. Какое-то время, жили все вместе в хате мачехи. Константин замкнулся, по полдня ходил вокруг полусгоревшей хаты, заходил внутрь. Как-то завёл Акулину за хату, так чтобы их не видели и не слышали, и сквозь зубы стал выговаривать всё, что накипело у него на душе за годы жизни в Девятках. За каким счастьем Акулина потащила его жить в Девятки? Что они здесь нашли? Помощь? Наоборот, помощи ждали от него, Константина. Всё, что вырастили и продали – в общий котёл! А котлом владела мачеха! Нет, больше нет причины терпеть унижение от чужих людей (мачехи). «Хочу быть сам себе хозяином», – решил Костя и объявил жене о своём решении вернуться в Кобрин. Акулина молчала, но душа её не сопротивлялась этому решению. Вспомнились ей поездки на праздники в Кобрин. Вспомнила, как бабушка, мать Кости, любила внуков; как повела как-то утром Вовку к знакомой бабе, как заговорились во дворе и забыли о ребёнке. А он сидел смирно, ждал. Вспомнила о нём, как стали собирать подводу к отъезду домой в деревню и не могли найти сына; как свекровь «ветром сдуло со двора» и на обратном пути она бежала быстрее внука.

Константин продал всё, что не сгорело в селище. В один из дней посадил жену и детишек на подводу, и покатились колёса в сторону Кобрина.

Переезд

Почти ничего не изменилась на земле Кобринщины за почти 10-летнее отсутствия Константина и пребывание на ней поляков. Население её к 1935 году насчитывало около 10 тысяч человек. Взамен сгоревших в годы первой мировой войны деревянных торговых рядов были построены кирпичные на кооперативных началах. По-прежнему в центре города был рынок. По-прежнему первые этажи домов являлись мелкими лавками, где торговали одним или двумя наименованиями товаров. По-прежнему горожане жили доходами от земли, а у кого её было мало, всё также искали счастья по заграницам. Население сначала века приросло незначительно. Многие мужчины боялись жениться и обзаводиться детьми, так как были не в состоянии прокормить их. Поэтому среди кобринчан было очень много старых холостяков и бобылей. Промышленность почти не развивалась, а в центральных районах Польши Кобрин был известен как дешевый рынок свиней и хлеба.

Земля в польском государстве тоже продавалась и, как и все товары, имела свою цену. В 1928 году гектар земли в Полесском воеводстве стоил в среднем 1250 злотых. Это было дешевле, чем в других воеводствах (где цена доходила до 3000). Крестьянин за год зарабатывал около 2 тысяч злотых. На 1 злотый можно было купить полкило сахара, литр молока, кило муки, 5 кг картофеля или 300 г свинины. К середине 30-х годов, когда кризис пошёл на спад, земля подешевела: гектар стоил уже около 700-800 злотых. Земля для участков под усадьбу для городского строительства была подороже. Редкие строившиеся жилые здания на центральных улицах города Кобрина предназначались только для польских госслужащих, докторов, учителей, которые приезжали работать в «восточные кресы» из центральных районов Польши. Новое строительство для простого люда велось на окраинах, в основном вдоль шоссейных дорог на Брест и Слуцк, и на его восточной окраине: по дорогам на Пинск и Магдалин. Земля была помещичьей и государственной, поветовой. Придорожные земли, как и сами дороги за городом тоже были государственные: воеводские, поветовые и гминные, в зависимости от того, на чьём содержании они находились. Ещё в декабре 1920 года, Законодательный Сейм принял закон о выделении земельных наделов «на кресах» на льготных условиях для поляков – ветеранов советско-польской войны. Бывало, что обосноваться на выделенной усадьбе им не хватало средств. В зале заседаний городского суда периодически проходили аукционы по продаже имущества должников. Иногда продавалась часть, а могла и целая усадьба. Умевший немного читать и говорить по-польски мог понять условия и сумму и участвовать в торгах. «Powyższa nieruchomość została oszacowana na sumę zł. 7000. Sprzedaż zaś rozpocznie się od ceny wy, wołania tj. od kwoty zł. 5.250», – понятно, что вся недвижимость была оценена в сумму 7000 злотых, а торги начнутся с суммы в 5200. Но покупку готового дома семье Черкасевичей было не потянуть. Константин никаких льгот не имел, да и денег больших тоже. Куда экономнее построиться самому. Участки на востоке города были дешевле: земли низинные, часто заболоченные, трудные для земледелия, больше пригодные разве что для выпаса скота. Но ведь и полностью жить крестьянским хозяйством, распахивать 5-10 гектаров не было в планах Константина. Получилось у него выгодно приобрести земли там, где улица Пинская уже выходила из города, вблизи Мухавца.

Константин привёз семью в дом к Устину Миклашевичу, к матери. Мать с горечью смотрела на Акулину: «Больше десяти лет прожили Костя и Акулина, а деток только двое, да и те маленькие. Видать остальные – ангелочки». Бабушка прониклась к внукам не то жалостью, не то любовью смешанной с горечью. Горечи в жизни было много: хоть руками разводи, хоть лопатой греби. Вспоминая свою жизнь, мать всегда думает больше о детях. О старшей дочери Вере, что замуж пошла ещё в эвакуации за солдата-железнодорожника Савочкина Андрея Яковлевича и ничего доселе о ней не известно. Вера и Анна были очень похожи друг на друга своей красотой. Анна вышла замуж в 1925 году за поляка. Что говорить, отдали за католика. Главное, жених оказался человеком хорошим, хотя и настоял, чтобы Анна перешла в «польскую» веру. И фамилия у Анны теперь стала – Ветлицкая. Жила она в доме у мужа. Через год Анна родила сына, назвали по-польски – Стах. В этот же, 1926 год, 15 июля у Миклошевичей появился ещё один внук: родила сына младшая восемнадцатилетняя Ефросинья. Замуж не выходила. Старики от дочери и от внука не отказались, назвали его Владимиром, дед дал своё отчество и фамилию: Устинович, Миклашевич. В 1934 году в семье Ветлицких родился сын Миша. Так в 1935 году в доме у стариков было аж два внука Владимира. Один Владимир Устинович Миклашевич – сын Ефросиньи, второй помладше, 1929 года рождения – Владимир Константинович Черкасевич. Мальчишки дружили, с ними бегала и Верочка. Матери было приятно слышать, что Костя назвал дочь именем своей сестры.

Летом 1935 года Константин приступил к строительству дома. Родительский дом полон народа, а помощников на стройке нет. Нанимал мастеровитых мужиков.

Жизнь в городе, да при польской власти, сильно отличалась от жизни в глубинке, в Девятках. Неизвестно, как сложится жизнь дальше, но для детей Акулина и Костя хотели лучшей жизни без унижений и рабского труда. Полонизация коснулась различных учреждений, когда из них были уволены все те, кто отказался принести присягу на верность польскому государству. Стали закрывать и белорусские школы. Но… Польское правительство вскоре заявило о введении обязательного начального обучения. Однако реализация этой задачи на территории Полесского воеводства была далека от надежд местных жителей. Лишь половина школ давала трехклассное образование, остальные – в пределах одного класса. В Кобринском повете в 1931—1932 годах насчитывалось 104 школы, в которых обучалось 12 тысяч учеников. И всё же развитие общеобразовательных школ стало одним из позитивных изменений и имело огромное значение не только для грамотности, повышения навыков чтения, письма и счета, но и во многих других сферах. Например, семейных отношений. Ведь деревня всегда была весьма патриархальной; когда маленькие дети начали ходить в школу и увидели, что женщина-учительница одинаково лупит по попе мальчиков и девочек, то в головах девочек стала происходить революция. Возвращаясь домой и, даже по-прежнему прячась по углам от пьяного отца, они переставали смотреть на него как на бога.

Немного истории

Раньше образование было не для всех. Ещё во время Первой мировой, в ноябре 1915-го, местные помещики открыли в Кобрине первую польскую школу для совместного обучения. Немцы, которые тогда оккупировали город, школу признали и не вмешивались в её дела, только запретили учить русский язык и говорить на нём. Сначала школа была в доме священника Хотковского, там учились 60 детей. Деньги на первые учебники дал сам архиепископ. В 1916-м открыли шесть классов, а в 1917-м школа стала гимназией. Разрешили учиться детям разных религий. В 1918-м, когда немцы еще были в городе, украинские власти заставили учить украинский язык, историю и географию Украины, а потом и вообще все предметы преподавать на украинском. Зато религию изучали все на русском. Когда немцы ушли, а в 1919-м в город вошла польская армия, гимназию сделали польской средней школой. Но учёба стала платной – от 40 до 50 злотых в месяц. Для сравнения: в то время столько стоило 400 кг пшеницы или 50 кг мяса. Учителя получали 100-150 марок, а директор – около 800. В 1923-м школу полностью сделали государственной, а затем и гимназией. Это получилось благодаря родительскому комитету, который активно общался с Комиссией Просвещения и Министерством иностранных дел. Родители пообещали подготовить квартиры для учителей и новое здание для школы. Гимназия переехала на улицу Брестскую. Деньги на строительство дала польская писательница Мария Родзевич. На деньги от учеников, плюс помощь районного Сейма и городских властей, в 1924-м достроили второй этаж. Первый выпуск был в 1925-1926 годах – аттестаты получили 23 человека. В 1926-1927 учебном году гимназии торжественно вручили знамя и дали имя Марии Родзевич. А в 1926 году в Кобрине начали строить ещё одну школу, которую открыли в 1935-м. Это была семилетняя школа имени Пилсудского для детей богатых горожан, которая становилась очагом просвещения и культуры в рабочих окрестностях льнозавода.

«Судьба так сложилась, живём в Польше», – решили родители и определили семилетнюю Верочку в школу, новую польскую школу! Детский цепкий ум легко освоил устный и письменный польский язык, арифметику. От школы до нового дома Черкасевичей было совсем не далеко. Вера прибегала домой, где ждал её брат Вова, похожий на неё, с такими же умными синими глазами. Верочка превращалась в маленькую волшебницу. Польский язык был средством к пониманию, а от счёта и арифметики у Вовки горели глаза. (Магия цифр будет сопровождать его всю жизнь).

Трагедии не обходили семью стороной. Пятнадцать лет назад хотели убить Константина, но он выжил. А младшая сестра Ефросинья скончалась. На памятнике были выбиты слова «Ефросiния Миклашевичъ. Ск. 8 дек. 1935 г. одъ рукъ злого человѣка. Жила лет 27. Миръ праху твоему дорогая дочь». Девятилетний сын Ефросиньи остался на попечении бабушки и дедушки Устина. Учился в одной школе с Верой. Детей было много, классы переполнены. Зимой Вовка Черкасевич не мог усидеть дома. «Все (Вера и двоюродный брат Владимир) идут в школу, и я пойду», – решил мальчишка и пошёл. Учительница заметила мальчонку только к концу первого урока, расспросила его, удивилась, что он знает таблицу умножения на 2 и на 3. Но в школе остаться не разрешила, настоятельно советовала прийти в школу 1 сентября.

В 1938 году в новом доме Черкасевичей появился маленький ребёнок – дочь Оля. Константину было 53 года, Акулине – 42 года и это был восьмой ребёнок.

За те десять с небольшим лет, что прожили Черкасевичи в далёкой деревне Девятки, Кобрин изменился. Нет, вроде бы всё знакомо: те же улицы, дома, знакомые с детства, базарная площадь с вновь отстроенными лавочками, заросший травой и кустарником Муховец. Но жизнь изменилась. И не только менялись названия улиц: Пинская улица, на которой построил дом Константин, при польской администрации стала носить имя 3 Мая. Как будто даже воздух стал другим. Прочно обосновалась новая польская власть, не особенно радушно встречавшая репатриантов из «Большевии». Люди исподволь свыкались с новыми порядками, польским языком, восстанавливали домашний быт, обзаводились живностью. Многогранный опыт, накопленный в беженстве, не пропал даром, и много полезного внедрялось в домашний обиход. Так, на мещанских усадьбах стали появляться саженцы фруктовых деревьев, которых до того из ложно понимаемой выгоды было крайне мало. Среди огородных культур приобрели популярность помидоры, кабачки и многие другие «экзотические новинки», ранее здесь не произраставшие. Посадил у дома яблони, груши и вишни Константин. Если в подавляющем большинстве мещанских семейств разговаривали до беженства на местном сельском диалекте, то домой все возвратились русскоязычными. Мало того, молодежь нередко успевала русифицировать и свои фамилии, превратившись из Крука в Крукова, Степанюка – в Степанова. Впрочем, случалось, тот же перевертыш Степанов, оказавшись в новой обстановке, умудрялся снова «перелицеваться», на этот раз в более благозвучного для польского уха Стефановича. И потянулось для мещан-землеробов безнадежно-унылое двадцатилетие бесперспективного бытия. В сравнении с дедовскими временами прогресс выразился разве в том, что с огромными трудностями некоторые обзаводились ручными соломорезками, вскладчину приобретали культиваторы, веялки, ручные и конные молотилки. Впрочем, урожаи всех культур оставались смехотворно низкими, да и сбыт сельхозпродукции был связан с немалыми трудностями. Наиболее активные и молодые изнывали из-за невозможности найти полезное применение своим силам и способностям. Во всех отраслях донимала хроническая безработица и связанная с нею конкуренция. Трудно было вступающим в жизнь получить даже простую ремесленную профессию. Самые напористые старались накопить заветную сумму денег на оплату шифскарты и билета для эмиграции за океан. Если вначале это не представляло особенного труда, то вскоре пробраться в страны Северной Америки становилось все труднее. В виде доступных суррогатов оставались Аргентина да Парагвай с Уругваем.

Даже не всегда понимая программу и цели, молодёжь вступала в различные кружки и общества. Кого-то увлекала коммунистическая пропаганда. У многих было искреннее стремление к братству и справедливости, а кого-то просто привлекали малые деньги по линии МОПРа. (Международная организация помощи борцам революции (МОПР) – коммунистическая благотворительная организация, созданная по решению Коминтерна в качестве коммунистического аналога Красному Кресту). Впрочем, и чистая идейность играла тут не всегда первую роль. Затягивала манящая тайна конспирации, возможность проявить себя, похорохориться, бросить вызов властям. Как в песенке: «Пусть нас жарят и калят, размазуриков ребят! Мы начальству не уважим, лучше сядем в каземат». И садились. Иные неоднократно и надолго. Кто-то вместо борьбы скатывался до воровства и бандитизма. Кроме больших экономических проблем на присоединённых территориях заметен особенно широкий размах полонизации в середине тридцатых годов. Из перенаселенных центральных воеводств на «Кресы всходне» ежегодно планомерно переселялось все больше польских семейств. Им предоставлялись льготные денежные кредиты и ряд существенных привилегий. О чем «тутэйшим» не приходилось даже мечтать. Жестко соблюдалась система налогов, бесчисленных штрафов, наказания по любым, даже мелким поводам. Постоянная слежка, издевательски-высокомерное отношение к «хлопам» стали нормой повседневной жизни местного населения, оказавшегося в буржуазно-помещичьем государстве. Достаточно перечислить некоторые виды штрафов: за плохо побеленную трубу дома, за отсутствие на телеге таблички с фамилией владельца, за стебель табака, случайно выросший на огороде (польское государство монополизировало табачное производство), за оказавшуюся непривязанной собаку, за пользование кресалом, а не спичками (хоть спички стоили очень дорого) и целый ряд других. Лишь о дорогах власти проявляли особую заботу. Население принуждалось отрабатывать на «шарварках» – благоустройстве дорог – немало дней в году. Объяснить это просто: удобные пути передвижения необходимы были не только для удобства и торговли, но больше, чтобы можно было быстро перебросить полицию или войска для подавления беспорядков. Чрезвычайный контраст существовал между ценами на промышленные товары и на сельскохозяйственные продукты. В городе по-прежнему не было крупных предприятий, а количество рабочих мест только уменьшалось. Усиливалась безработица – уменьшалась плата за работу.

Константину, как и многим жителям востока новой Польши, хотелось знать, как живёт соседняя Россия, за которую он проливал кровь; хоть и царя нет, но не пала, как-то живёт и развивается. Новости из Советского Союза просачивались в виде местных слухов. Общий язык общения разрушал искусственные границы. Удел кобринцев нынче – польский язык, но между собой разговаривали они по-прежнему на своём южно-полесском диалекте, и хорошо ещё, что в школе Закон Божий местным детям преподавали на старорусском языке. В голове Константина копилось желание быть своим среди своих, а не оглядываться при каждом слове, смело говорить на языке дедов. Редкие польские газеты, которые читал Костя, вели себя, как шакалы, по отношению к Советскому Союзу: вещали злобой и клеветой. Но душа многих людей тянулась к своей большой родине – России.

Тревожные новости приходили и с польской стороны, с западной границы, что никак не угомонится после первой мировой войны и революции Германия (опять хочет что-то захватить); появился в Германии новый лидер – Гитлер.

Немного истории

В 30-е годы Польша, после всех войн и революций, была необычным государством, собранным из польских территорий и кусков Российской, Германской и Австро-Венгерской империй. В 1939 году из 35 миллионов населения поляков было 23 миллиона, белорусов и украинцев – 7, евреев – 3,5, немцев – 700 тысяч, литовцев и чехов – ещё 200 тысяч. Армия разно национальная и ненадёжная. Белорусов и украинцев за людей не считали, а немцы хотели обратно в Германию. Неугомонная Польша постоянно пыталась захватить ещё территорий у соседей – в 1922-м забрала Виленский район, а в 1938-м, после Мюнхенского соглашения, – Тешинскую область у Чехословакии. Тогда поляки думали, что вместе с Германией смогут захватить ещё больше земель на востоке и создать Великую Польшу от Балтийского до Черного моря. В общем, Польша тогда со всеми перессорилась: с СССР дружить не хотели, с Венгрией спорили из-за территорий, с Литвой – из-за Вильно.

Перед началом Второй мировой войны в Польше объявили скрытую мобилизацию. В марте 1939-го в восточных областях провели всеобщую мобилизацию, и эшелоны с «кресовяками» потянулись на западную границу. 30-ю Полесскую дивизию, в которой был 83-й Кобринский полк, перебросили на реку Варта в состав армии Лодзь. Но и восточные земли поляки не хотели оставлять без защиты, в каждом полку начали создавать резервные подразделения. Кобринский полк не был исключением.

Был мобилизован в польскую армию муж Анны – Сергей Ветлицкий. Хотя многие мобилизованные уже к концу осени вернулись в родные дома, Сергей не вернулся, пропал без вести.

В сентябре 1939 г. часть резервистов из Кобрина была отправлена в Брест, где находился штаб корпусного округа ІХ. Крепость на Буге готовилась в случае войны дать отпор захватчикам. Началось формирование пехотной дивизии «Кобрин» под командованием полковника Адама Эплера. В ее состав вошли: разведывательная рота, взвод велосипедистов, взвод кавалерии, почти равный по численности эскадрону, рота тяжелых пулеметов, три конных обоза (оружейный, транспортный, санитарный), полевой госпиталь, два батальона 82-го пехотного полка (командир подполковник Ф. Тарговский), резервные части 83-го пехотного полка (подполковник В. Северин), подразделения 84-го пехотного полка (майор Ю. Жилеский). В Залесье, под Кобрином, был сформирован 5-й дивизион легкой артиллерии, который состоял из четырех 75-мм пушек и шести 100-мм гаубиц. Кроме этого, в состав дивизии влились части народного ополчения. Позднее дивизию «Кобрин» переименовали в 60-ю резервную дивизию пехоты.

«Великую» вторую Речь Посполитую ощутимо лихорадило. Потянулось время томительного нервного напряжения, выжидания чего-то решающего. Средства массовой информации всё активнее накаляли обстановку резкими выступлениями против гитлеризма, тогда как до этого они тщательно избегали критиковать даже самые отвратительные черты фашистского режима. Приезжающие на кратковременную побывку домой мобилизованные сообщали непонятные вещи. Тогда как с немецкой стороны демонстративно велись обширные фортификационные работы, с польской стороны границы ничего подобного не наблюдалось. Как убеждали некоторые ретивые ура-патриоты, «пусть немцы укрепляются – они нас боятся, тогда как мы промаршируем прямехонько на Берлин, до которого не так уж далеко…»

В действительности все обстояло несравненно проще: без войны для устройства любых сооружений, хотя бы самых примитивных окопов, на частновладельческих землях, необходимо было возместить владельцам стоимость уничтожаемых посевов. На это, естественно, требовались денежные затраты, чего не могла себе позволить хронически пустовавшая казна.

21 марта 1939 г. послу в Германии Липскому было передано требование для польского правительства предоставить Германии право строительства автострады и железной дороги для связи её основной территории с Восточной Пруссией – «Польского коридора». Германия потребовала также согласия Польши на включение в свой состав Вольного города-порта Данциг (Гданьск), отнесённого в 1919 г. к польским таможенным границам, но находившегося под управлением Лиги Наций. Также Польше предложили совместные действия по колониальным вопросам и вопросам эмиграции евреев из Польши, а также общую политику в отношении России на базе направленного против СССР антикоминтерновского пакта (в него входили Германия, Италия, Япония, Венгрия). Но Варшава отказалась от всех требований в полной уверенности в том, что Лондон и Париж их не бросят и помогут в случае войны.

Ссылаясь на «Глейвицкий инцидент» – провокацию, организованную германскими службами безопасности, когда бойцы СС и специально отобранные в тюрьмах уголовники в польской форме атаковали радиостанцию в немецком Глейвице, – 1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война. Третий рейх напал на Польшу. В 4 часа 45 минут в устье реки Висла старый германский броненосец «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по польским военным складам Вестерплятте в Данциге, вермахт перешёл в наступление по всей линии границы.

А на рассвете 1 сентября на сверхмирный Кобрин посыпались с небес немецкие бомбы. Затаив дыхание, кобринцы переживали кошмар молниеносной войны.