Читать онлайн Конспироложная история. Постироничный детектив с эпилогом бесплатно

Глава 1. "Сатанический" рисунок

Though this be madness, yet there is method in ’t.*

Шекспир. "Гамлет"

Все началось тихим и сонным июльским вечером. Будний день шел к концу, и большинство жителей коттеджного поселка "Монплезир" готовилось ко сну. Михаил Андреевич Барагозин в запачканной кетчупом майке выглянул в окно второго этажа дома номер шестнадцать и посмотрел на небо. "А дождя и не будет", – крикнул он кому-то в помещении и собрался закрыть слегка расшатанную раму, как что-то его остановило. Барагозин наклонил голову и прислушался. Затем наморщил лоб и высунулся из окна дальше, чем в первый раз.

"Ничего не понимаю", – пробормотал он. Постояв немного в согнутой позе, Барагозин задумчиво почесал нос, прикрыл уши ладонями, открыл и нахмурился.

"Это еще что такое!" – возмутился Барагозин. Он спустился вниз и в той же запачканной майке вышел на крыльцо. В небе зажглись первые звезды, а садовая иллюминация по мере сил пыталась разогнать наступающие сумерки. Михаил Андреевич пошарил ногами по ступенькам, но свои шлепанцы найти не смог. Он запихал ступни в старые летние туфли супруги и неестественной походкой проковылял через палисадник к калитке. На центральной улице, или как ее называли местные, Променаде, никого не было. Стрекотали кузнечики, попискивали птицы, где-то вдалеке за лесом гудел самолет. А кроме этих приятных вечерних звуков Барагозину чудился шепот – именно его он заметил со второго этажа. Такой тревожный неразборчивый шепот, похожий на молитву или заклятье. Шепот был еле уловимым и шел как будто со всех сторон, вызывая неприятные ощущения.

– Да что же это такое? – громко сказал Барагозин, отломил от куста над калиткой маленький сучок и поковырял им в ухе. Странный звук не прекратился.

Из дома напротив вышла, а вернее, вылетела Матильда Петровна – престарелая мать управляющего банком Никиты Кононова. Обычно Барагозин старался с ней не общаться, так как старушка страдала некоторыми расстройствами головы, и в последнее время ее печальное состояние заметно прогрессировало, однако ему было нужно убедиться в реальности происходящего.

– Доброго вам вечера, Матильда Петровна! – громко поприветствовал он из-за калитки.

Старушка вздрогнула и, оперевшись на свою клюку, начала вертеть дрожащей головой в поисках источника приветствия.

– Это ты, Боренька? – взволнованно крикнула она.

Барагозин вздохнул, отворил калитку, шагнул на Променад и еще громче повторил приветствие.

Наконец, старая Матильда разглядела того, кто с ней здоровается, и уставилась на Барагозина немигающим взглядом. Барагозин вспомнил, что одет он не очень подобающе: грязная майка и еще эти туфли. Ретироваться было поздно, и Барагозин натужно спросил:

– Как ваше здоровье, дорогая Матильда Петровна?

Старушка издала неопределенный звук, нечто среднее между кваканьем и кряканьем, и ответила глухим голосом:

– Не дождетесь, падлы!

Барагозин понял, что зря связался со слабоумной соседкой, но попытался исправить положение:

– Матильда Петровна, я лишь хотел спросить, не слышите ли вы какой-то странный звук?

Старушка сделала шаг назад и громко, на весь квартал, заявила:

– Я всегда знала, что ты мужеложец, Барагозин! – и добавила несколько слов покрепче.

Барагозин покраснел и хотел бежать к себе, но тут показался сам банкир Кононов – красивый и стройный мужчина средних лет с детским лицом и печальными усталыми глазами. Он сочувственно посмотрел на соседа и взял мать под руку:

– Матушка, что ж вы опять таблетки не приняли?

А затем извинительным тоном обратился к Барагозину:

– Сиделка сегодня не пришла, вот она без присмотра.

– Никитка, будь ты проклят! – взвизгнула Матильда. – Ты посмотри на этого мужеложца! В туфлях ходит и помадой мажется. Чума на ваши дома, будьте вы все прокляты, грядет для вас возмездие! Развратники! – она начала выть.

– Это кетчуп, – угрюмо сказал Барагозин, но в суматохе его никто не услышал.

Тем временем из коттеджа Кононовых выбежал паренек лет тринадцати – сын банкира – и, подчиняясь кивку отца, мягко повел Матильду Петровну обратно за калитку. Та в приступе уже перестала что-либо соображать и извергала невнятные проклятья и однотипные обзывания.

– Извините! – вздохнул Никита Кононов. Как всегда, он был одет в стильный свежий костюм с иголочки. "Наверное, и спит в костюмах, щегол" – подумал Барагозин.

– Это кетчуп, – на всякий случай повторил он банкиру.

– Я вас не осуждаю, – устало сказал Никита Кононов.

Из следующей за домом Барагозина калитки вышла женщина неопределенных лет, во всяком случае, косметические и хирургические манипуляции над телом старались придать ей возраст как минимум двадцатилетней, но при некоторых ракурсах весьма и весьма неудачно.

– Что здесь за шум? – томным голосом спросила она, откровенно любуясь мышцами Барагозина. – Опять Матильда устраивает вавилонское столпотворение?

Дамочку звали Ольгой Ивановной Бариновой, соседи между собой называли ее Барыней, она очень любила употреблять необычные слова и выражения, чаще всего неуместно, не слишком понимая их значения и контекст.

– О, Барагозин, тебе очень идут туфли! – пропела Ольга Ивановна.

Тот в отчаянии сплюнул, резким движением смахнул туфли с ног и бросил в кусты за забор, оставшись босиком на бетонном покрытии Променада.

– Постойте, Никита Александрович, – попросил он собиравшегося уходить банкира, – и вы Ольга Ивановна постойте. Вы прямо сейчас ничего не слышите странного?

Соседи замерли, вопросительно глядя на Барагозина.

– Вот, прислушайтесь, – махнул он рукой, – какой-то шепот! Не пойму откуда! Или мне тоже пора пить таблетки?

– Слышу! – объявила Барыня! – Такая странная амплитуда! Даже жутко.

На красивом бледном лице банкира выразилось удивление.

– Действительно, что за ерунда?

Шепот струился вдоль Променада, становился то громче, то тише. Казалось, что если настроиться, сфокусироваться, то можно разобрать слова. Словно кто-то читал бесконечную молитву, в которой просил неведомых богов о мщении или наказании.

К собравшимся вернулся сын Никиты Кононова:

– Отец, вы это слышите? – спросил он с любопытством.

Растерянные соседи стояли возле калиток и беспомощно внимали шепоту, не зная, что предпринять. Сумерки сгустились еще сильнее, но фонари вдоль Променада почему-то не зажигались.

– Смотрите! – вскрикнул парнишка, указывая пальцем на гараж Витаутаса Жукаускаса – соседа банкира. На темной подъемной двери, аккурат по центру проступил, все больше разгораясь зеленым мертвенным цветом, весьма жуткий лик, напоминающий то ли оскалившийся череп, то ли смеющегося старика.

– Что еще за шутки? – громко сказал банкир. – Кто это нарисовал?

– Это что-то сатаническое! – предположила Барыня.

Барагозин нахмурился, подошел к двери и задумчиво поскреб пальцем рисунок.

– Шикарно намалевано, если честно! Только зачем?

В правилах проживания в поселке прямым текстом запрещались дополнительные украшения выходящих на улицу построек, отличных от дизайна по умолчанию. Поэтому все переулки окаймляли белоснежные заборчики с одинаковыми квадратами гаражей. Аутентичность внешнего вида была особенностью "Монплезира".

Тем временем Барыня сумела вытащить из дома Жукаускаса – хитроватого вида мужчину средних лет, про которого было известно, что он является членом совета директоров одной серьезной корпорации. Витаутас, недоумевая, осмотрел дверь гаража и с использованием грубых междометий спросил, с чьего разрешения нарисовали на гараже это безобразие. Потребовалось некоторое время, чтобы разъяснить ему, что случилось, и какие имеются идеи насчет дальнейших действий.

Проходящий мимо народ и другие соседи, волею случая оказавшиеся рядом, стали подтягиваться к гаражу Жукаускаса. Люди оторопело рассматривали рисунок и почему-то полушепотом обсуждали происходящее.

– Господа, у нас тут как бы нездоровая как бы ситуация, – нарушил молчание бритоголовый малый из крайнего по улице коттеджа.

– Эксцесс! – звонко подтвердила Барыня Ольга, напугав стоявшую рядом женщину с рыбьими глазами – Барагозин не знал ее имени и из какого она коттеджа.

Михаил Андреевич повернулся к сыну банкира:

– Надо охрану спросить, может, они в курсе, будь любезен, сбегай до проходной, пригласи сюда Сан Саныча, сегодня он, кажется, дежурный.

Мальчик вопросительно посмотрел на отца и после его одобрительного кивка помчался к центральным воротам поселка, где стояла будочка охраны. В ней горел свет и на окнах мерцали блики от телевизора.

Витаутас беспокойно оглядел толпу, плюнул в ладонь и попытался стереть все еще полыхающую бледным светом физиономию. Попытка не причинила вреда рисунку. Разве что мерцание чуть убавилось.

– Дети, может, балуются? – подумал он вслух.

– Похоже, – отозвался банкир Никита Кононов, – мой как-то диван итальянский разрисовал маркерами, пришлось выкинуть…

– А шепот этот откуда мерзкий? – спросил кто-то.

– Ветер в трубах гудит, – неуверенно пожал плечами Витаутас. Впрочем, вечер был безветренный.

К толпе подошел длинный пожилой охранник. На его усах даже в сумраке виднелись белые следы молока или кефира. Сутулясь, он исподлобья, косился на присутствующих.

– Сан Саныч, – воскликнул Барагозин, – ты глянь, что делается. Видел, кто нарисовал… гм… "сатанический" шедевр?

Сан Саныч наклонился почти вплотную к двери и внимательно осмотрел рисунок, который еще сильнее потускнел. Покачал головой, откашлялся и хрипло сказал:

– Не видел никого, – и добавил, – сегодня только наши все проходили.

Барагозин огляделся по сторонам, но в сумерках не увидел того, что хотел.

– А камеры? – спросил он. – Камеры улицу записывают?

Охранник снова деловито покашлял и ответил:

– Записывают, так то вон туда камера, и вон оттудава камера, – он условно показал рукой направление съемки.

– Так давайте посмотрим запись! – донеслось из толпы.

Снова кашель.

– Кхм, это вы идите к Федоренко, у него доступ! Я – только на пропуске, и кнопку тревожную нажимаю, ежели необходимость.

– Тоже мне охрана, – проворчал женский голос.

– Алла, у нас поселок высокой культуры и быта, – прокомментировали насмешливо.

– Вот вам и культура: так и прет, – ответила неизвестная Алла, та самая, которая с рыбьими глазами.

– Может, полицию вызвать? – предложил Никита Кононов. – Пусть с этим безобразием полиция разбирается.

– Погодите, – остановил его Барагозин, – у нас есть майор, он же как полиция. Думаю, надо известить его, а потом уже вызывать полисменов!

Майор Федоренко являлся негласным главой поселка и его основателем. Будучи на заслуженной пенсии, жил он в просторном особняке, огороженным кованым забором с узорами, в северной части квартала: помимо самого коттеджа на участке хозяина имелись также небольшая сосновая роща и средних размеров водоем с гусями. Никто точно не знал, чего именно Федоренко является майором, но поговаривали, что самых важных ведомств.

Витаутас повернулся к Барагозину:

– Ну, что же ты, иди, – сказал он.

– Куда? – не понял Барагозин.

– К майору! – поморщился Жукаускас от непонятливости соседа.

– А чего я? – спросил тот, косясь на всех.

– Ты предложил, ты и иди.

Все посмотрели в дальний конец Променада, который упирался в тяжелые железные ворота с пиками. За воротами на фоне угасающего неба виднелись высокие туи и иллюминированная крыша привратницкой.

– Давайте, наверное, завтра, – пробормотал Барагозин, – может, уже спит человек.

На самом деле с майором никому не хотелось связываться: была у того удивительная особенность – что бы майор ни сказал, собеседник с ним обязательно соглашался. Кому бы понравилось общаться с таким? Зато надо было отдать Федоренко должное: поселком он управлял строго и толково, и купить недвижимость в "Монплезир" считалось большой удачей, а удачу, само собой разумеется, как раз и звали майором Федоренко…

Внезапно на Променаде ярко вспыхнули фонари, и от неожиданности все приумолкли, а некоторые инстинктивно пригнулись. Воцарилась мертвая тишина. Пропал загадочный шепот, и даже забежавший на шум ночной ветерок прекратил шевеление в верхушках молодых яблонь.

Барыня поежилась – с заходом солнца на улице похолодало – а уж ее кофточка с неприличным разрезом позволяла замерзнуть быстрее всех. Не считая испачканной майки Барагозина.

– Ой, все! Я в кроватку, – сказала Барыня и, покачивая бедрами, пошла к своей калитке. – Всем чао, ариведерчи и мерсо!

Барагозин уставился ей вслед, забыв, что хотел сказать. Народ быстро терял интерес к случившемуся и тоже начал расходиться.

Через пару минут на Променаде остались только Барагозин и Витаутас Жукаускас.

– Ну и что это означает? – спросил Витаутас, глядя на еле различимый на свету рисунок, – как это нарисовано? Время же требуется…

Барагозин понял, что сильно замерз, потому что еще и стоял босиком.

– Ты это, Витя, не волнуйся, – сказал он, – завтра разберемся, что к чему. Балует кто-то.

– Может, эта чокнутая хулиганит? – Витаутас кивнул на дом Никиты Кононова, подразумевая его нездоровую мать. – Чего он ее в психушку не сдаст?

– Это мысль, – согласился Барагозин, поджимая пальцы ног, – а вообще, как дела-то?

– Ай, – махнул ладонью Жукаускас, – Рабинович на меня ФАС натравил, в филиал вчера какие-то рейдеры вломились, дело до стрельбы дошло, замяли, конечно… что еще?

Михаил Андреевич улыбнулся:

– Все как обычно, короче?

– Ну да, рабочие будни простого предпринимателя, – вздохнул сосед.

Барагозин хотел еще что-то сказать, но сил не было:

– Я уже тоже пойду, закоченел как собака, – махнул рукой и вприпрыжку побежал к калитке, не чувствуя ступней.

На Променаде остался лишь Жукаускас, задумчиво рассматривающий дверь гаража.

Барагозин вошел в дом, тщательно вытерев ноги о коврик. Его супруга сидела в гостиной за столиком и что-то печатала на ноутбуке.

– Чего делаешь? – дежурно поинтересовался он по пути на кухню.

– Все то же: диплом мучаю, а что у вас там случилось? – не отрываясь от работы, спросила она. – Собрание какое-то?

Барагозин достал из холодильника начатую бутылку виски и плеснул в фигурный стакан, приобретенный как раз под такие напитки.

– На гараже Жука кто-то рожу светящуюся намалевал, – сказал он и отпил из стакана, – а еще шепот отовсюду слышен.

– Шутишь? – отозвалась жена, продолжая печатать.

– Ни разу не шучу, Настюха, можешь пойти сама посмотреть.

Анастасия Барагозина откинулась на спинку диванчика и потянулась:

– Сегодня у нас в суде дело рассматривалось. Один мужик шел по улице и увидел в окне кота. Мужик сделал резкое движение ладонями, чтобы этого кота напугать. Шутканул типа. А кот рванул с окна и смахнул рядом стоящий телевизор за сто тысяч. Так владельцы кота иск подали.

– На кота? – Барагозин поднял стакан к лампе и посмотрел на содержимое на свету.

– На шутника этого, – пояснила супруга.

– А к чему ты это рассказываешь?

– Просто так рассказываю. Ты про удивительные вещи говоришь, и вот у меня тоже удивительный случай. Какой-то удивительный мир вокруг, не находишь?

Барагозин хмыкнул и поднялся на второй этаж. Подошел к тому самому окну, из которого впервые услышал странные звуки. Совсем стемнело, поселок светился уютными разноцветными огнями, а окна в доме Никиты Кононова почему-то не горели. Далеко на горизонте светилось зарево Города. Пахло ночной зеленью и влагой.

– Да ну, бред какой-то, – сказал себе Барагозин и закрыл окно.

Ночью Барагозину снился сон. В нем он сидел у окна в своей старенькой, доставшейся от матери, квартире и глядел на улицу. Мимо шли люди, проезжали машины, и на подоконнике толкались голуби. Затем какой-то мужик остановился напротив окна и стал махать руками и корчить жуткие рожи. Барагозину стало страшно, и он захотел отпрыгнуть от окна, но внезапно вспомнил, что позади него стоит дорогущий телевизор, и его можно задеть. Поэтому Барагозин предпочел не прыгать, а решил проснуться и повернуться на другой бок.

Говоря откровенно, Барагозин был, наверное, единственным обитателем "Монплезира", который получил это место относительно честным трудом, а не по блату или за какие-то особые заслуги перед сильными мира сего. Соседями Барагозина были банкир из знаменитого семейства, вор в законе, дальний родственник скандального депутата, внебрачная дочь олигарха и так далее. Барагозин же происходил из самых низов самого обычного среднего класса. Детство он провел в Городе, в спальных кварталах, сложенных из однотипных замызганных хрущевок с черными потеками гудрона с крыш и разбитой мозаичной плиткой неприхотливого декора глухих стен. Вечно пахнущие канализацией дворы, детские площадки минувшей эпохи, заросшие крапивой и лопухами, – места его обитания до шестнадцатилетнего возраста. Окончив школу, он чудом поступил на экономический факультет, но уже на третьем курсе бросил, поняв, что реальные знания там – в большом мире. И Барагозин начал свой тернистый путь восхождения к влекущему миру сверхдоходов и необоснованной роскоши. Коммерция и спекуляция оказались его социальным лифтом. Сначала была торговля подержанными мобильными телефонами в закутке продуваемого ветрами торгового центра, где возле двери стояло ведро – туда капала вода с потолка. Затем торговля расширилась до салона сотовой связи в новом гипермаркете. Почувствовав уверенность в своих силах, Барагозин пробовал торговать всем: от продуктов питания до авто аксессуаров. Не всегда успешно – он падал, набивал шишки, был на грани разорения и даже прошел процедуру банкротства индивидуального предпринимателя, правда, с удачным сокрытием имущества от разъяренных кредиторов. И всегда его целью был статус или хотя бы видимость статуса. Поэтому в иное время он питался сухими завтраками, запивая водой, но катался на внешне шикарной "ауди", останавливался в люксовых номерах и ходил в дырявых носках. Образ Барагозина высмеивался в поп-культуре и анекдотах, знакомые и партнеры хихикали у него за спиной, да и он сам прекрасно знал свое место и помнил происхождение. И все же следовал цели. И у него получилось. Он не просто приобрел пафосный коттедж в пригороде, как большинство коммерсантов его полета – ему удалось прорваться в "Монплезир", и тут уже злопыхатели вынуждены были переквалифицироваться в завистников. "Монплезир" был планкой для маленького, хоть и околостоличного, региона – сюда не пустили даже бывшего губернатора, который отгрохал себе дворец на берегу озера, и все равно даже близко не стоял к коттеджному поселку и его особой статусности. Впрочем, в чем именно заключалась статусность "Монплезира" было не совсем понятно, и, возможно, те, кто захотел это проанализировать, пришли бы к заключению, что в основе лежит превосходная рекламная компания и совсем не случайно распространяемые слухи. Дальнейший путь к Мечте уводил Михаила Андреевича в Столицу, однако Барагозин опасно балансировал на качающейся доске собственных финансов и временно сошел с дистанции, решив окопаться и укрепиться здесь. "Бизнесмен Михаил Барагозин" – представлялся он соседям по поселку, не добавляя больше ни слова о своих занятиях. На данный момент он владел сетью магазинов якобы фиксированных цен, имел доли в нескольких перспективных предприятиях и одном уютном ресторанчике в центре Города. А также числился на хорошем счету у местной мафии и исполнительной власти, имея и там и там надежные связи. Денег все равно не хватало и не хватало в крупных размерах. И тут он был благодарен своей Настюхе – однокласснице и супруге, они поженились еще в студенческие годы – она, в отличие от него, не интересовалась ни статусом, ни модой, не желала показных трат и к деньгам относилась философски. И Барагозин действительно ее любил. Если бы Анастасия сказала, мол, Барагозин, бросай свою гонку, живи уже по доходам как обычный человек, он бы, скорее всего, бросил свою мечту. Из любви. Но супруга, как уже было сказано, относилась к стремлениям Барагозина снисходительно: новый внедорожник и тушенка? – хорошо! Плазменный экран на всю стену, чтоб с улицы было видно, и экономия воды? – что ж, отлично. Сама Анастасия Барагозина работала помощником судьи в областном суде, и на ее зарплату, по мнению мужа, можно было разве что подать милостыню. Но в каком-то смысле жена для Барагозина тоже была частью статуса, поэтому он пихал ей деньги даже в ущерб себе. "Купи платье или туфли, – говорил он ей, переводя на карту кучу денег, – телефон новый купи, что у тебя все еще кнопочный?" Но Анастасия деньги не тратила, и они копились в нужный момент, выручая Барагозина при очередной неизбежной финансовой катастрофе. Кроме того супруга заочно училась то ли на психолога, то ли на маркетолога, зачем ей это – Барагозин так и не смог запомнить, хотя Настя не один раз что-то втолковывала ему и делилась планами. Юрист-психолог – горе в семье, вздыхал Михаил Андреевич и шел к холодильнику за глотком виски, чтобы эффектно тянуть его весь вечер, как делают успешные персонажи в кино.

––

* Хоть это и безумие, но в нем система есть.

Глава 2. Подозрительные неприятности

Утром рано Барагозин проснулся от рева мотоцикла где-то в соседнем переулке, что происходило далеко не первый раз и ужасно раздражало. В город он решил не ехать, ограничившись несколькими рабочими звонками. Налаженный тяжелым трудом, обильным потом и даже пусть малой, но кровью, бизнес скрипел, работал и приносил доход. Можно было посидеть у окошка второго этажа, попивая растворимый кофе, купленный по акции, и глядеть на зеленые просторы полей, немного видневшиеся между домами соседей.

Вспомнив вчерашний вечер, Барагозин вышел на улицу. Подойдя к двери гаража Жукаускаса, он внимательно ее осмотрел. На месте рисунка как будто бы осталось пятно, если приглядеться под определенным углом. В остальном ничего больше не напоминало о вечерних событиях. Может, мне приснилось все это? – подумал Барагозин.

В это солнечное утро поселок был пуст, а безработные вроде Барыни, наверное, еще спали. Мотоцикл, разбудивший его, куда-то уехал, и царила удивительная тишина, сквозь которую еле пробивалось гудение электрооборудования на столбах. С далеких лугов доносился запах свежескошенной травы. Тем временем в особняке майора Федоренко открылись ворота, и оттуда выехал новенький черный BMW с наглухо затонированными стеклами. Барагозин, понимая, что не успеет добежать до своей калитки, сам не зная почему, вжался в стену гаража Жука, вытянувшись, словно часовой на посту. Автомобиль медленно и почти бесшумно проехал мимо него, оставив след дорогого и волнующего ароматизатора салона. На всякий случай Барагозин изобразил нечто среднее между кивком и поклоном. Подождав, пока майор доедет до домика охранника, Михаил Андреевич в несколько прыжков добрался до своего участка и резво закрыл калитку. В душе осталось какое-то гадкое чувство от собственной нелепости, но он ничего не мог с этим поделать. Не хотел Барагозин и анализировать это чувство. "Как-то все это странно!" – сказал он сам себе и предпочел больше не думать о произошедшем.

До обеда он валялся на диване и смотрел телевизор. Местный телеканал гонял постоянную рекламу банка Кононова, где сам Никита Александрович в шикарном костюме-тройке с очень серьезным видом рассказывал про деривативы и инвестиционные программы. Потом Барагозин снова сделал несколько важных звонков и остался ими удовлетворен. Правда, после изучения новостей в интернете настроение у него ухудшилось. Кажется, бизнесу снова угрожали непредсказуемые экономические и политические факторы. Вздохнув, Михаил Андреевич спустился в подвал, покрутил педали велотренажера, сделал жим лежа и некоторое время рассматривал свои бицепсы в зеркале.

Не зная, чем себя занять, он решил прогуляться, но одеваться было лениво, и он снова лег на диван. Рядом лежала стопка книг для дипломной работы Насти. Он вытянул одну наугад, посмотрел на название, которое тут же забыл, раскрыл посередине и прочитал:

"Несмотря на вышесказанное, самым парадоксальным образом нас утешает совсем не то, что события являются цепочкой случайностей, а предполагаемое существование некой контролирующей все и всех силы. Если мы будем полагать, что тревожащие нас события случайны, то мы теряем контроль будущего. У нас возникает естественная потребность во всемогущей фигуре – нам легче думать, что существует кто-то в тени, кто создает нам проблемы, плетет интриги, ведь есть какой-никакой шанс, что мы можем повлиять на неведомого, но существующего врага, понять его, спрогнозировать. Что не скажешь о случайных непредсказуемых событиях, ущерб от которых требует хотя бы моральной компенсации…"

Усваивать длинные тексты Барагозин давно разучился, поэтому он потерял мысль еще в конце первого предложения. Он зевнул, отложил книгу и, кажется, задремал.

В шесть раздался шум открывающейся двери – это вернулась с работы супруга. Сладко потянувшись, Барагозин вышел навстречу. Анастасия была взбудоражена и не дала мужу даже себя поприветствовать.

– Ты слышал новость? – сказала она.

Барагозин покачал головой.

– Витаутас попал в аварию! Пока жив. В больнице с переломами. Больше ничего не знаю. У нас в суде уголовное дело, связанное с его конторкой, рассматривается, так судья Соломонов сегодня обмолвился между делом.

Барагозин почесал нос.

– Ну, бывает, – ответил он, – надо у Барыни спросить подробности, скорее всего эта вертихвостка уже все знает.

– Ага, – отозвалась жена, переодеваясь в соседней комнате, – а знаешь, что забавно? – Анастасия босиком и в стареньком лифчике показалась на пороге, – вчера, как ты говорил, у него на гараже появился зловещий знак, а сегодня Жук попадает в больницу. Как тебе такое?

Барагозин согласился, что совпадение забавное.

– Ты еще скажи, что это печать грешника какая-нибудь! Сатана взывает к своим земным слугам! Возмездие свершилось!

Оба рассмеялись. Запоздало Барагозину вспомнилось, что недавно он слышал про возмездие, но где именно?

В семь вечера после ужина он вышел в сад проконтролировать поливочную систему. Обязанность ухаживать за садом тоже была прописана в договоре владения собственностью, как и сотня других неукоснительных правил, касающихся распорядка жизни в элитном поселке. Нарушение правил грозило большим штрафом, и, что еще хуже, неприятным разговором с майором. Китайский распылитель, как всегда, барахлил, Барагозин провозился с ним минут пятнадцать, на протяжении которых основательно вымок.

С Променада послышались громкие голоса и возгласы удивления.

Схватив розовое с сердечками полотенце жены, сохнувшее с прошлой недели на веревке у крылечка, Барагозин подошел к калитке, энергично вытирая голову. Чуть поодаль стояла Барыня в эффектной мини-юбке и ажурных чулках, которые рискнула бы надеть далеко не каждая куртизанка. Тут же стояли вредный старичок из коттеджа с Западного переулка, бородатый хипстер Саня – из Восточного – со своей страшненькой подругой, Анна Гавриловна – еще одна соседка Барагозина, и сын Никиты Кононова, который, как ни старался, не мог оторвать взгляд от короткой юбки Бариновой.

Барагозин хотел вернуться в дом, но услышал имя Витаутаса. Любопытство оказалось сильнее. Он вышел на Променад и направился к шумящим.

– Что вы тут про Витаутаса говорите? – спросил он, отбросив приветствия.

Но никто не обратил внимания на его бесцеремонность. Наоборот, сплетники обрадовались новому участнику.

– Жускаскас в аварию попал, – сообщила Барыня, – в ДТП.

– Да, я слышал, – важно подтвердил Барагозин, чем поднял минутный авторитет в глазах присутствующих своей осведомленностью, – в больнице говорят.

– В реанимации даже, – добавил вредный старичок. Он некогда был председателем арбитражного суда и ушел на пенсию при какой-то крайне неприятной истории.

– Как же он так? – спросил Барагозин.

Барыня отточенным и крайне сексуальным движением поправила локон, спадавшей ей на глаза:

– Мой осведомитель сказал по секрету, что Жужукус сам виноват в аварии.

Все знали, что под "осведомителем" Барыня имела в виду довольно важную шишку в областном ГИБДД, который давно и безуспешно подбивал к ней клинья, желая не только близости, но и сожительства в "Монплезире". Барыня уже много раз рассказывала соседям про тайного воздыхателя с такими жирными намеками, что история, как тот бросил жену и детей ради нее, всем осточертела. Теперь в кои-то веки бедолага оказался ценным источником информации.

– Жуж…Жукас…Виктор, короче, – Ольга Баринова понизила голос, хотя, по-видимому, уже рассказала эту историю несколько раз, – ехал по встречной дороге. И встретился, – она хихикнула, – с каким-то лопухом на "жигулях".

Барагозин не смог удержаться и поморщился. Сам он мог со спокойной совестью надуть покупателя, глядя ему в глаза, но оскорблять людей, даже заочно, считал неприличным.

– А чего он по встречке ехал? – спросил он.

– Так пробку объезжал, – пожала плечами Барыня, – там, при выезде на кольцо, где реклама банка нашего любимого Никиты Александровича.

– Не повезло как, – покачал головой старичок.

– Судьба, видать, – подала голос Анна Гавриловна, – на все Божья воля.

– Может, ему как-то выразить соболезнования, в больницу прийти? – предложил Барагозин.

– Не стоит, – резво отрезал старичок, – там сейчас повышенный интерес СМИ, знаете, как они быстро находят виноватых среди граждан нашего класса и приплетают окружающих. Погодите, еще тут увидим этих прохвостов-журналистов.

– При чем тут хвосты? – удивленно спросила Барыня.

Но ей не ответили. Внимание присутствующих привлек въезжающий на территорию BMW с тонированными стеклами. Майор возвращался домой. Внезапно из ближайшего к воротам коттеджа выбежала женщина в длинной красной юбке и, перегородив дорогу автомобилю, замахала руками.

– Сожительница Бондарчука, – пояснила Барыня, заинтересованно следя за ситуацией.

Бондарчук – упомянутый ранее бритоголовый малый – был известным в определенных кругах вором в законе. Поговаривали, что попал он в "Монплезир" исключительно в результате очень своевременной услуги майору. Обитатели поселка предпочитали иметь с ним дело как можно реже, так как Бондарчук не умел общаться на уровне достойного светского общества. Тюремный сленг и нецензурные выражения были его родным языком, и жители искренне недоумевали, как такой человек попал в это райское место. С другой стороны, никто и помыслить не мог, чтобы каким-либо образом изгнать бывшего уголовника из поселка – само попадание в "Монплезир" автоматически присваивало везунчику статус принадлежности к элите из элит Города.

Черная машина остановилась, и женщина в красной юбке подбежала к задней двери автомобиля. По-видимому, окно машины опустилось, так как женщина, эмоционально жестикулируя, начала что-то объяснять пассажиру.

Зрители с жадным интересом разглядывали сценку. Каждый хотел бы подойти поближе и послушать, но никто не сдвинулся с места. Все были поражены смелостью женщины, остановившей BMW майора.

Наконец, женщина замолчала, выпрямилась и выслушала краткий ответ из машины. После этого, кивнула головой, и рывком скрылась за калиткой. Автомобиль медленно двинулся по Променаду. Собравшиеся выстроились по линеечке, повернув головы к машине, но избегая взгляда на тонированные стекла. Барагозин делал вид, что разглядывает уличный фонарь. В его голове назойливо заиграл знаменитый "имперский марш" из знаменитого голливудского кинофильма – он поспешил спрятать невольную улыбку. Проезжая мимо, BMW замедлился – стекло снова опустилось. Поравнявшись с Барагозиным, пассажир автомобиля насмешливо произнес так, что слышал только Михаил Андреевич:

– Стильное полотенце, Барагозин!

После этого окно плавно закрылось, нарисовав в отражении покрасневшее лицо Барагозина, и BMW, взревев, резво скрылся в конце Променада за воротами особняка.

– Что он сказал? – взвилась Барыня. Никто точно не понял, к кому обращался майор Федоренко – это была еще одна суперспособность майора. Барагозин делал вид, что ничего не слышал, пытаясь спрятать за спиной полотенце жены.

Неловкое молчание прервал старичок:

– Великий человек! – сказал он про майора Федоренко.

Остальные покивали головами, пожали плечами. Забыв о причинах собрания, люди молча, разошлись по домам. Присутствие майора, даже краткосрочное, смущало всех. "В этом есть какая-то злая воля", – думал Барагозин, шагая к дверям дома, – "мы тут словно стадо дрессированных коров во главе с пастухом". И впервые задумался, так ли хорош "Монплезир", как ему мечталось изначально. С другой стороны, если цена проживания здесь – небольшая неловкость при встрече майора, то и пусть. Он же не предлагает нам вместе с ним пить кровь младенцев, в конце концов, – успокоил себя Михаил Андреевич.

Потом он вспомнил про Жукаускаса и про аварию. "Надо перестать там ездить по обочине", – решил Барагозин, так как сам частенько практиковал подобное нарушение правил, – "Лишние полчаса в очереди все-таки лучше, чем сутки в реанимации". Не будучи уверенным, что исполнит свое решение, он вернулся в дом.

Еще через три часа, когда супруга отправилась в ванную для косметических процедур, а Барагозин досматривал свежий боевик на огромном во всю стену экране, раздался мелодичный писк домофона. Чужих и незваных гостей в "Монплезир" можно было не опасаться, но у Барагозина из прежней жизни осталась боязнь ночных визитов.

Он накинул на плечи спортивную куртку, вышел в сад. Подойдя к калитке, он увидел Анну Гавриловну, нетерпеливо переминающуюся с ноги на ногу.

– Мишенька, – крикнула она ему, едва увидев из-за забора, – опять знак появился! Теперь у этого лысого, Бондарчука!

И выпалив эти новости, Анна Гавриловна помчалась к коттеджу Барыни.

– Да не может быть, – с этими словами Барагозин вывалился из калитки и направился к воротам поселка, где был участок Бондарчука. Там в сумерках уже кто-то толпился. Фонари снова не горели, а еще Барагозин услышал все тот же жуткий шепот, что и вчера. Происходящее начинало напоминать какой-то фарс. Но, надо признать, фарс интересный и волнующий.

На гараже в сумерках мерцала точно такая же жуткая рожа. Народу собралось больше, чем в прошлый раз, однако самого Бондарчука видно не было. Чуть поодаль от всех маячила та самая женщина в красной юбке, что недавно остановила автомобиль майора. Она затравленно смотрела на рисунок и кусала губы. Весь ее вид говорил о сильном нервном напряжении. Попытки спросить ее, где хозяин коттеджа успехом не увенчались.

– Безобразие, – сказал кто-то, – вырисовывается закономерность!

– А до этого была случайность? – хохотнул его оппонент.

– Саня! – со смехом воскликнула незнакомая девушка, – это же ты намалевал! Я тебя в такой футболке видела от Лахерфелда. Чо ты хоронишься?

– Это был котик вообще-то, – шутливо оскорбился хипстер Саня, – а тут что-то хтоническое, например, отсылка к Мунку!

– Почему не работает освещение, – ворчала то ли Анна Гавриловна, то ли другая безымянная старушка из дома неподалеку.

Наконец к толпе подоспела Барыня. Она была взбудоражена и явно хотела сообщить что-то удивительное. Но так как народ галдел, ей пришлось сначала привлечь к себе внимание.

– Я знаю, где Бондарчук! – крикнула она. И так как не все услышали, они крикнула еще раз: – Але, народ, я знаю, где Бондарчук!

Барагозин, стоявший рядом с женщиной в красной юбке, заметил, что та сделала шаг назад.

– Ну, рассказывай, не томи, Оленька, – отозвалась Анна Гавриловна.

Барыня набрала воздуха в легкие и выпалила:

– Повязали его сегодня днем. Специальный спецназ в масках его брал!

На вопрос, откуда у нее такая информация, Ольга Ивановна презрительно ответила, что надо иногда смотреть местные новости. Кто-то уже заглянул на новостной сайт и прочитал вслух о задержании криминального авторитета по кличке "Бонд" во время облавы на сходку лидеров организованной преступности Города.

Барагозин с интересом посмотрел на сожительницу Бондарчука. Медленно бочком она передвигалась к калитке. Он хотел ее остановить и задать пару вопросов, но внезапно вспомнил замечание супруги о зловещем характере рисунка и поспешил поделиться им с соседями:

– А ведь у Витаутаса тоже знак был, и с ним случилась беда.

В толпе зашептали. Те, кто знал о судьбе Жукаускаса, рассказывали новости тем, кто еще не был в курсе.

К Барагозину подошел Никита Кононов. Его галстук безупречно сочетался с дорогим костюмом, явно сшитом столичными мастерами, и как будто светился в темноте.

– Михаил Андреевич, – спросил банкир серьезно, – вы считаете, что между знаком и неприятностями собственников есть какая-то связь?

Барагозин так не считал, но желание покрасоваться перед толпой заставило его ответить утвердительно:

– Про связь говорить рано, но корреляция намечается, согласитесь?

– Корреляция – это когда цены растут? – как всегда не к месту спросила Барыня. В толпе хихикнули, а хипстер Саня покачал головой, негромко произнеся "какой же кринж!"

Барыня не растерялась и мерзким голосом пропела в ответ:

– Ты уроки то, заданные на лето, уже сделал?

Хипстер Саня, зная, что связываться с Ольгой Ивановной бесполезно, поспешил укрыться в самой гуще толпы.

– Подождите, – без тени улыбки сказал Никита Кононов, – если завтра такой знак появится у кого-то еще, значит, ему ждать беды? Но если такое возможно, то это уже не шутки и не хулиганство.

– Уважаемый, бросьте глупости, – бывший судья-старичок вклинился в разговор, – хулиганство как есть! Куда охрана смотрит? А я скажу – в телевизор смотрит!

Барагозин проигнорировал старичка и подбросил еще дровишек в огонь:

– Спрашивается, а почему вообще этот знак появляется и сулит неприятности? Вернее сказать, за что?

– За что? – с интересом спросил банкир, и несколько человек поблизости притихли, прислушиваясь к разговору.

– Очевидно же, – веско произнес Барагозин, – за грехи наши. Возмездие за все про все!

Тут Баринова так томно ахнула, что все невольно повернулись к ней:

– Если бы этот знак появлялся за грехи, у меня весь гараж бы светился, – она скромно поправила край мини-юбки.

– Покаялась бы ты, Олечка, – неодобрительно покачала головой Анна Гавриловна.

– Я у нашего батюшки каждую субботу причащаюсь, милая Анна Гавриловна, а вот вас в церкви что-то давно не видела, – парировала та.

Сразу за центральными воротами на въезде в "Монплезир" силами, а вернее, средствами тутошних меценатов, была выстроена симпатичная церквушка из красного кирпича в стиле неоклассицизма. Совершал ритуалы там некий отец Василий, божьим промыслом приписанный к храму. Совершенно точно известно, что храм Георгия Победоносца у "Монплезир" обеспечивал треть дохода от всех церковных пожертвований района и высоко ценился в епархии как высокорентабельный.

Никита Кононов терпеливо выслушал женскую перепалку и снова обратился к Барагозину.

– Возмездие – это серьезно, Михаил Андреевич, вы полагаете, что кто-то нам мстит?

Барагозин не мог остановиться:

– Ну, почему нам? Не нам, а конкретно вот этим господам. Между прочим, я вспомнил, не ваша ли маменька частенько говорит о возмездии?

Банкир не обиделся.

– Оставьте мою мать в покое, Михаил Андреевич! Вот завтра на вашем заборе появится такой рисунок, вы будете ерничать?

Барагозин смутился.

– Да, простите, Никита Александрович, увлекся я со всей этой нелепостью, – сказал он и посмотрел на хипстера Саню, – если на моем заборе подобное появится, я приму это за искусную, но неуместную шутку.

– А чего сразу я-то? – добродушно пробухтел хипстер Саня.

– Ну, не ты, но дело явно молодое, постмодернистское! – Барагозин мысленно поблагодарил жену, которая как-то пыталась разъяснить ему смысл понятия.

– А я и соглашусь, – ответил Саня, – шутка смешная, качественная, дайте сфоткать для соцсети.

Банкир Кононов поднял руку:

– Но как же неприятности и возмездие? – что-то в его серьезности вызывало тревогу.

Барагозин ответил резче, чем собирался, вопросом на вопрос:

– Вы так взволнованы, Никита Александрович, неужели у вас тоже за душой тяжкий грех, тянущий на возмездие?

Несмотря на сумерки, Михаил Андреевич был уверен, что банкир побледнел. Кононов запнулся, но быстро взял себя в руки:

– Нет, никаких грехов у меня нет, но такие шутки мне не нравятся. Давайте потребуем отыскать шутника.

Откуда-то сбоку раздался низкий и одновременно звонкий голос:

– Ну что, бабоньки, тут происходит?

Присутствующие легко опознали весельчака Леньку, охранника, дежурившего в текущие сутки. Ленька был остроумен, хорош собой, и нравился исключительно всем, даже если слегка перебарщивал в своих шутках.

Леню быстро ввели в курс дела и показали творчество неизвестного автора на гараже Бондарчука. Тот бегло осмотрел рисунок и заметил, что рожа сильно напоминает певца Киркорова, в результате чего общественность разделилась на два лагеря: те, кому напоминает, и те, кому – нет.

– Простите, Леонид, – обратился к охраннику Никита Кононов, – вы могли бы нам разъяснить, кто рисует у нас на гаражах эти гадости?

Ленька в задумчивости почесал затылок.

– Признаю, я не слишком-то рассматриваю улицы на видосах, но рисующего я бы наверняка заметил. Это ж практически у меня под носом. Что ж я за сторож такой, если не замечу хулигана? – он хохотнул.

Еще раз поглядев на рисунок, Леня заключил:

– Это можно по трафарету нарисовать за небольшое время, у меня племянник так объявления на стене рисовал. Его еще посадили потом на десяточку за распространение запрещенных веществ, хотя, на минуточку, он всего лишь надписи делал, а не продавал.

– О, а у него случайно кликуха была не Ракетчик? – раздался из темноты голос хипстера Сани и, не дожидаясь ответа, грустно добавил: – Надо же, посадили все-таки!

Леня хотел ответить, однако Кононов его перебил.

– И что? – спросил банкир. – Что вы должны предпринять в связи с происходящим?

Леня на минутку задумался, поднял палец вверх и объявил:

– Давайте просмотрим записи с камер наблюдения!

– Давно об этом говорим, – заметил кто-то из толпы.

– Только, Ленечка, прошу не смотреть камеры возле моего дома в десять ноль пять пи эм утра, – не преминула вставить Барыня. Никто не обратил внимания на ее слова – все давно привыкли к ее скабрезностям.

Леня отправился к своей будке-домику.

– Сейчас я позвоню на КПП майора, все записи хранятся у его добермана. У Фаталеева.

Толпа заинтересованно наблюдала за охранником. Тот забежал к себе в логово, не закрыв дверь. Чем-то загремел на пороге. Грохот был сопровожден возгласом "чертов Сан Саныч со своим кефиром".

Барагозин покосился на дом Бондарчука. На втором этаже в темноте открытого настежь окна угадывался силуэт. Загадочная сожительница тоже наблюдала за происходящим.

– Але, база! Але! – раздался басок Леньки из домика охраны. – Это Кефир Один! Прием! Что значит какой? Один! Повторяю по буквам: Комсомол, Ессентуки, Фидель… Так точно. Разумеется, охрана, кто ж еще! Так точно, не повторится! Ага… Исправлюсь, товарищ старший…

– Ишь брешет, – не удержался активный старичок. Вид у него был восторженный. На Леньку нельзя было сердиться. По-видимому, даже грозный начальник домовой охраны майора некий малоизвестный местному люду господин Фаталеев не смог укротить шутника.

Леня стал говорить тише и докладывал ситуацию. Теперь до публики доносились только обрывки фраз: …да, рожа… на киркорова… шут его знает… сутки… Сан Саныч… это не ко мне….

Наконец, охранник высунулся из-за порога:

– Такие дела, значит, бабоньки! Записи у них есть. Но они их смотреть не дадут! Сами посмотрят. И скажут, кто и зачем балует.

– А когда? – спросил Кононов.

– Не уточнили, как посмотрят, так посмотрят. Указать им не могу, сами понимаете! – Леня карикатурно пожал плечами. – Так что расходимся, граждане! – вдруг гаркнул он.

И словно по его команде на Променаде зажглись фонари, ослепив присутствующих.

Исчерпав тему, люди начали расходиться, натыкаясь друг на друга, еще не привыкнув к свету.

Кто-то поругивался. Хипстер Саня со старичком обсуждали настройку светочувствительности фотоэлементов наружного освещения. Анна Гавриловна доковыляла до своего гаража и внимательно рассматривала дверь – в гараже она устроила сарай для садовых инструментов, и наружным выездом не пользовалась.

Барагозин потоптался, сунул руки в карманы и отправился восвояси. В одном из карманов что-то нащупал. Вытащил на свет тряпочку и, расправив, попытался понять, что это. Тряпочкой оказались розовые кружевные трусики жены – они днем ранее сушились на веревке в саду, сдуло ветром, он, проходя мимо, сунул их в карман спортивной куртки и забыл. Барагозин поспешил спрятать исподнее, но Барыня была тут как тут.

– Барагозин, ты меня не перестаешь удивлять, – насмешливо пропела она, – но, если ты такое носишь, могу одолжить что-нибудь из весенней коллекции. Все-таки розовенький тебе не идет, дорогуша!

Барагозин обреченно вздохнул.

– Я лишь мечтаю, Ольга Ивановна, – сказал он, – чтобы ваша уникальная бдительность шла на пользу. Даже удивительно, что с таким острым зрением вы еще не заметили таинственного художника.

– Ты прав, соседушка, – Барыня сделала вид, что оступилась и прижалась к Барагозину явно ненастоящей грудью, – я буду смотреть в обе… оба глаза.

Он отстранился, зачем-то натянул на голову капюшон и прошел за свою калитку.

– Спокойной ночи! – пробурчал Барагозин широко улыбавшейся Барыне. Та тут же нашла к кому прицепиться. К своему дома шел задумчивый Никита Кононов.

– Кононов, а ты жениться не думал снова? – уже на крыльце услышал Барагозин голос Ольги Ивановны.

– Идите к лешему, Ольга Ивановна, – огрызнулся тот чересчур злобно. Что ответила Барыня – неизвестно.

– О, а я их искала, – сказала Анастасия, увидев в руках мужа трусики, – где ты нашел?

Барагозин сел в кресло и потянулся.

– Уголовника из крайнего дома арестовали, – сообщил он.

– Бондарчука что ли? – уточнила супруга.

– Да, Бондарчука. И у него на гараже такой же рисунок как у Жука, как тебе такое?

Анастасия вышла из коридора с косметической маской на лице, и Барагозин не смог не отметить ее сходство с недавним рисунком.

– Сначала был рисунок, а потом арестовали? Или сначала арестовали, а потом был рисунок? – спросила она.

– Судя по новостям, схватили его сильно раньше, чем появилась картинка.

– Значит, тут либо никакой закономерности нет, либо…

– Что либо? – заинтересовался Барагозин.

Анастасия вышла и снова вошла с косметичкой.

– Либо этот знак просто констатирует факт. Иначе говоря, не пророчит несчастье, а его подтверждает.

– Любопытно, – Барагозин решил при удобном случае блеснуть аналитическими способностями и напугать, скажем, того же Кононова.

– Что говорит народ? – поинтересовалась Анастасия, усевшись с пилкой для ногтей на краю софы.

– Шумят, галдят, Барыня грудями светит направо и налево, трусы мне свои предлагала.

– Ты знал, что она спит с отцом Василием? – усмехнулась супруга.

Барагозин лениво помотал головой:

– Не то, чтобы я удивлен, но это забавно.

– У него-то жена есть, матушка, если правильно изъясняться, – Анастасия зевнула, – я недавно читала статью про проблему двоеженства священников.

– Это как? – поинтересовался Барагозин.

– Женаты на одной, а живут с другой. Развод запрещен. Вот так. Матушки остаются с обузой в виде брака и детишек по лавкам, а батюшки живут полной праведной жизнью, ни в чем себе не отказывая.

– Где ты такое находишь, а главное, зачем ты такое читаешь? – искренне подивился супруг.

– Соцсети стали рекомендовать подобные материалы, когда я заблокировала почти все новости глянцевых журналов.

Михаил Андреевич хмыкнул.

– И что теперь, такой вот прелюбодействующий поп не может вести службы, благословлять, грехи отпускать и так далее?

– А вот и нет. Вопрос нечестных клириков не очень раскрыт в богословии, считается, что даже если поп – негодяй, но совершение им таинств не влияет на их чистоту, потому что там участвует Святой Дух, понимаешь?

– Нет, – ответил Барагозин. Ему наскучил разговор.

Он встал и стал разминать затекшее плечо.

– Как думаешь, появятся новые рисунки?

– Скорее всего! – кивнула Анастасия. – Судя по всему, веселье только начинается.

Глава 3. Поединок старушек

В семь тридцать утра Барагозин вышел из дома, собираясь за день уладить кучу дел. Настя, как обычно, уехала чуть раньше на попутной машине с кем-то из поселка. На всякий случай он подошел к двери своего гаража и внимательно осмотрел поверхность. Никаких намеков на рисунок он не обнаружил.

"Меня-то за что?" – мелькнула трусливая мысль, Барагозин скорее отогнал ее и вдохнул свежий утренний воздух. Над "Монплезиром" вставало солнце. Свет был таким приятным глазу, а воздух пах дикой мятой и росой, что хотелось и жить, и работать, и даже творить добро в благодарность этому миру.

– Это пройдет! – сказал себе Барагозин и выкатил машину из гаража. Как назло, именно в тот момент, когда он, перекрыв Променад, вышел из машины закрыть гараж, ворота майора Федоренко беззвучно открылись, и черный BMW резво подкатился к авто Барагозина. Как будто специально ждал, – подумал тот, в непонятной самому себе панике пытаясь освободить проезд. От волнения руки не слушались, и он долго сдавал то назад, то дергался вперед, пока, наконец, не смог проехать до будки охраны и там встать в сторонку на боковой улочке. BMW все это время не подавал признаков жизни, и Барагозину казалось, что его категорически осуждают строгие фары автомобиля Федоренко. Очень медленно, словно издеваясь, машина майора проехала мимо взмокшего Барагозина, а за стеной вдруг взревела и умчалась вдаль подобно ракете. Из будки высунулся Ленька, который ждал смену.

– Ты чего? – спросил он Барагозина и широко зевнул.

Михаил Андреевич пожал плечами и, едва не задев ворота, совершая еще один кривой маневр, чудом вписался в поворот. Утреннее бодрое настроение действительно куда-то улетучилось.

Рабочие дела Барагозина представляли мало интереса для повествования. За день ему пришлось стать арбитром в конфликте между менеджерами торгового зала, отбиться от давно обманутого кредитора, сходить на допрос в налоговую инспекцию, пообедать лапшой быстрого приготовления в подпольной столовой, отвертеться от званого ужина у босса местной мафии, подписать стопку бумаг, придумать, как подешевле уволить директора одного из магазинов, выбрать новый стул для офиса, поругаться с товароведом и с помощью дешевой, но продуманной истерики показать персоналу, кто тут хозяин. Однако это отнюдь не утомляло его, а наоборот придавало сил и уверенности в собственном статусе. Нет бизнеса – нет проблем, считал Барагозин и, возможно, иногда, несознательно создавал себе препятствия сам. Начитанная супруга, если бы озаботилась более тонким психологическим анализом муженька, сказала бы, что это любопытный феномен негативного подкрепления, и может даже секрет успешной деятельности. Правда, она бы скорее всего добавила, что успех белки в колесе не вызывает особой зависти, или, вероятно, просто бы промолчала, чтобы не мешать Мишеньке.

В поселок Барагозин вернулся поздно, около десяти вечера. Въехав за ворота на Променад, он наткнулся на машину "скорой помощи" возле своего забора. Перепугавшись, он выскочил на улицу, но тут же у калитки увидел Анастасию, радостно машущую ему рукой. И затем понял, что медики прибыли к соседке.

– Что тут случилось? – спросил он жену.

Анастасия загадочно улыбнулась и показала рукой на гараж Анны Гавриловны. Из-за машины скорой помощи и в ярком свете фонарей Барагозин не сразу разглядел загадочно и немного торжественно мерцающий рисунок.

– Понятно, – растерянно сказал Барагозин, – а неотложка тут причем?

Супруга предложила поставить сначала машину в гараж, а потом уже послушать удивительную историю Анны Гавриловны.

Устроившись в кресле гостиной, Барагозин с жадностью доедал вчерашнюю гречку, а Анастасия рассказывала ему свежие новости "Монплезира".

Вернувшись с работы в восемь вечера и поужинав, она загрузила стиральную машину и собралась на полчасика вздремнуть с книжкой какого-то Лебона – Барагозин не стал запоминать, – как с улицы раздался громкий вопль.

"Словно кого-то режут", – пояснила Анастасия. Выйдя на Променад, она обнаружила соседку Анну Гавриловну, стоявшую у гаража и находившуюся в крайне степени возбуждения. Схватившись за голову, она причитала "да что же это такое" и пыталась перекреститься.

Анастасия попыталась как-то успокоить соседку, но в переулке уже нарисовалась Барыня, неизвестно каким образом узнавшая о происшествии. Ольга Ивановна сразу догадалась, что стало причиной волнения старушки, и звонко закричала от своей калитки:

– Неужели опять эти иконописи? У Анны Гавриловны?

Намеренный крик Барыни привлек внимание обитателей поселка.

Почувствовав поддержку, Анна Гавриловна закричала, что найдет клеветника, что прямо сейчас позвонит куда надо и кому надо, что она в жизни ничего дурного не сделала и отвечать ей не за что. Соседи озадаченно перешептывались, и шутить почему-то никому не хотелось. Случайность превращалась в закономерность, а шутка переходила в злонамерение.

– А Кононов тоже там был? – спросил Барагозин, отхлебывая чай из треснувшей кружки с надписью "Босс".

Анастасия сделала знак рукой, мол, погоди и послушай дальше.

Так как были сумерки, никто не уловил, когда на Променаде появилась полоумная Матильда. Как-то внезапно она вынырнула прямо посреди собравшихся и довольно миролюбиво объявила, что присутствующие совсем уже скоро сдохнут. На какое-то насмешливое замечание хипстера Сани по поводу пророчества старуха сообщила, что тот дитя Люцифера и скоро возмездие доберется и до него, правда, почему-то называя Саню Бориской. Хипстер Саня в ответ ухмыльнулся и еще пошутил не менее остроумно. Но тут Анна Гавриловна взвилась, вихрем подскочила к Матильде и завопила:

– Это ты, ведьма драная, тут рисуешь, порчу наводишь?

Матильда, нисколько не оторопев, уловила дискурс.

– Чего уловила? – не понял Барагозин.

– Настроение коллектива! – пояснила Анастасия.

Старуха приподнялась на своей клюке и, срываясь на крик, оповестила Анну Гавриловну, что та – вавилонская блудница, водит к себе мужиков, которые не мужики, а черти, и гореть ей в аду алым пламенем в горошек.

В диалог попыталась встрять Барыня, озадаченно спросив, почему именно "вавилонская", и хипстер Саня даже вызвался ей объяснить. Однако старушки никому не дали обсудить услышанное. Враз обе стали кричать друг на друга, изрыгая проклятья и оскорбления. Причем Анна Гавриловна, не будучи, вероятно (Анастасия выделила это слово выражением лица), душевнобольной, вполне соответствовала лексико-лингвистическому уровню Матильды.

– Копролалия! – вспомнил диагноз Барагозин.

– Именно! – кивнула супруга.

На крики и выбежали старший и младший Кононовы. Они поспешили к разошедшейся Матильде, но не успели.

Анастасия точно видела, что рукоприкладство начала Анна Гавриловна. Она попыталась вцепиться в волосы Матильде, но так как их было немного и стянуты в тугую прическу, то соседка схватила оппонентку за уши. Издав какой-то каркающий вопль, Матильда, находящаяся в крайней степени возбуждения, совершила неповторяемое ни одним гимнастом движение, вырвалась из захвата Анны Гавриловны и обрушила свою клюку той на голову.

– Звук был, словно долбанули по бочке с водой, – весело поведала Анастасия. На Матильду налетели подоспевшие родичи. Анна Гавриловна обмякла, постояла несколько секунд в раздумьях, пискнула "убивают" и аккуратно села на Променад.

– У нее кровь! – страшным голосом закричала Барыня, хотя в сумерках там разглядеть что-либо было невозможно. – Кровопотеря фонтаном хлещет!

Банкир Кононов схватился за голову и, казалось, что вот-вот расплачется. Его сын умело оттеснял размахивающую клюкой бабушку к калитке. К толпе из каморки спешил охранник Сан Саныч. Хипстер Саня перехватил его на полпути и попросил вызвать скорую. Страшненькая подружка Сани, кстати, оказалась то ли медсестрой, то ли даже врачом. При свете смартфонных фонариков она попыталась осмотреть голову Анны Гавриловны и высказала мысль, что травма не такая и опасная, и, может даже, вообще не опасная. Услышав это, Анна Гавриловна завопила так, что, наверное, ее было слышно в соседней деревне. Суть воплей описывалась в двух словах: помираю и засужу. Тут еще Матильде Петровне удалось ослабить усилия внучка и вставить в монолог Анны Гавриловны несколько жутких оскорблений и соответствующих пророчеств. Вредный старичок, который бывший судья, потряс оцепеневшего Никиту Кононова за рукав.

– Уведите вашу маменьку отсюда! – сказал он и обратился к Барыне, которая пыталась заснять происходящее на видео: – А вы прекратите снимать и удалите снятое, неприятностей хотите?

Барыня недовольно убрала смартфон в сумочку. – Все равно ничего не видать, – сказала она, – экспонента из-за освещения плохая!

За этой суматохой никто не заметил, как к воротам подъехала машина скорой помощи, как Сан Саныч пропустил врачей. Автомобиль въехал на Променад, и синхронно включились фонари.

– А замогильный шепот был? – поинтересовался Барагозин.

– Честно говоря, не помню, – задумалась супруга, – как-то не до него было в суете.

Анну Гавриловну осторожно подняли с бетона и увели в дом. Тут как раз Барагозин и приехал домой.

– Ничего себе, – все, что мог сказать он после рассказа жены. Они немного помолчали.

– Это что получается, – начал Барагозин, – Анна Гавриловна тоже грешки какие-то имеет? Впрочем, удивлюсь, если не имеет. Ее сынок – важная шишка в одном министерстве, говорят, туп как пробка. Охраной земель заведует, если не ошибаюсь.

– Это ж не грех, а особенность, – засмеялась Анастасия.

– Может оказаться, в устройстве сыночка на теплое место Анна Гавриловна замешана так, что вполне стоит малевать жуткую рожу на гараже.

– Ты начинаешь верить в гипотезу наказания? – недоверчиво поглядела на мужа супруга.

Барагозин встал из-за стола, подошел к дивану и растянулся на нем.

– Во всяком случае, – веско изрек он, – мы же видим, что этот рисунок вроде бы обличает и влечет наказание. Или не влечет, а констатирует.

– И какое наказание получила Анна Гавриловна? – спросила Анастасия.

– Палкой по голове она получила! Или еще получит! – он посмотрел на жену, – все-таки некоторая связь прослеживается, согласись?

Анастасия пожала плечами, но ей тоже было любопытно.

– А если у нас появится такой рисунок, – сказала она, подойдя вплотную к дивану, – как думаешь, он по чьим грехам будет, твоим или моим?

Барагозин приподнялся, обхватил супругу за талию и повалил на диван.

– По нашим общим! – ответил он.

Некоторое время спустя Барагозин прошмыгнул на улицу. Что-то тянуло его взглянуть на свежий рисунок. Словно еще чуть-чуть, еще немного недостающей информации, и загадка будет разгадана великим умом современности.

Жуткая рожа еле просматривалась в свете фонарей. Барагозин приблизил лицо к поверхности гаража и рискнул понюхать картину. Ничего особенного. Пахло железом и старой краской.

– Ты это чего тут? – раздался голос позади, а затем прозвучал знакомый кашель.

– Ох, Сан Саныч, напугал, зараза, – воскликнул Михаил Андреевич, выпрямившись, и положил охраннику руку на плечо, переводя дух.

Сан Саныч крякнул, подставил плечо поудобнее. От него пахло кефиром.

– Я подумал этого…. что рисуете тут непотребства!

Барагозин покачал головой и потер свободной рукой глаза.

Калитка Анны Гавриловны внезапно открылась, и оттуда показалась Баринова.

– Господи, мужики, вы тут обнимаетесь что ли? – Барыня всплеснула руками. – Чем же ты меня еще удивишь, Барагозин?

Тот быстро убрал руку с плеча Сан Саныча, который даже не понял, о чем речь.

– Вы, Ольга Ивановна, дома вообще сидите? – раздраженно спросил Барагозин. – Что вы забыли у Анны Гавриловны.

– Хам! – Барыня сделала вид, что обиделась, но охотно пояснила, что сидела с соседкой после уезда врачей.

– Как она? – поинтересовался Барагозин.

– Обеспокоена! Собирается подавать судебный… этот… иск! В полицию. За нападение!

Михаил Андреевич почесал затылок.

– Говорят, что она первая ввязалась в драку, к тому же напала на инвалида.

Барыня неожиданно легко согласилась:

– Ну да, я тоже такое видела. Мамаша Кононова обзывается много, у нее, видите ли, все проститутки и шалавы, но на людей обычно не нападает.

– Если дело дойдет до разбирательства, то по камерам все будет восстановлено! – заключил Барагозин и вдруг вспомнил:

– Вы так и не узнали, кто занимается художественным хулиганством? – он обратился к охраннику.

Сан Саныч прокашлялся и попытался обстоятельно ответить. Стало быть, значит, по записям с камер информации нет, так как смотреть не дают, записи не дают, смотрят ли сами – не известно. Однако же сам Сан Саныч днесь во все глаза следил за переулком и может почти гарантированно утверждать, что к гаражу Анны Гавриловны никто не подходил.

– Никого не было, – охранник вдруг заторопился. – Ну, кхе, мне на пост надо.

Размахивая рукой, словно продолжая речь, он поковылял к воротам поселка.

Баринова сделала вид, что стыдливо одергивает юбку.

– Мишечка, – сказала она озадаченно, – так ты думаешь, эти граффити что-то значат?

– Грехи ваши эти граффити обличают, – не сдержался Барагозин.

Соседка с преувеличенной нежностью посмотрела на него:

– Я вообще-то батюшке нашему исповедовалась, а значит, грех не засчитывается, ведь так? Хотя есть у меня и не исповеданные…

– Я в этом ничего не понимаю, Ольга Ивановна, – перебил ее Барагозин, – ваши дела с батюшкой меня не касаются.

Барыня лукаво улыбнулась:

– Барагозин, пойдем ко мне пить чай! – и добавила: – С коньяком! Я тебе все расскажу о тайне исповедывания.

Михаил Андреевич ответил раздраженно:

– Шли бы вы уже домой, Ольга Ивановна, вы в своей мини юбке замерзнете, потом исповедоваться не сможете!

– Фу, какой! – отозвалась Барыня, с наигранным интересом взглянув на Барагозина.

Тот, поняв, что от соседки вряд ли отделается, что поизучать рисунок ему так или иначе не удастся, пробормотал "спокойной ночи" и поспешил к своей калитке, чтобы Баринова не успела его проводить.

Ольга Ивановна осталась одна на Променаде. Рисунок, который ей тоже напоминал Киркорова, словно разглядывал ее насквозь, проникая в самую душу.

– Жутко как-то, – сказала Барыня вслух. За забором Анны Гавриловны что-то затрещало. Может, это был пробирающийся через кусты кот, может, птица запуталась в ветках. Но Барыня подпрыгнула, сломав при этом каблук.

– Ой! – вскрикнула она. И, ускоряясь, помчалась восвояси, нелепо хромая на испорченной туфельке.

Глава 4. Громкий хлопок

Барагозин не слышал, как жена собиралась на работу. Ему снился длинный и неприятный сон. Он взбирался по бесконечной каменной лестнице, как в подъездах. Ступеньки, перила, пролеты – как в его родной "хрущевке", только без дверей на этажах. И он точно помнил, что дом, в котором он находится, не выше пяти этажей, однако лестница не кончалась. Она поднималась вверх серой спиралью, и даже окна на площадках не помогали прояснить ситуацию – в них ничего не разглядеть. А еще мимо него – трудно было объяснить, как именно, – несколько раз вверх и вниз проезжал лифт. В нем с тросточкой и ухмылкой ехал некто, похожий на майора Федоренко, и каждый раз, оказавшись наравне с запыхавшимся Барагозиным, этот некто поднимал тросточку и с беззвучным смехом указывал на него. Барагозин, кажется, даже понимал, что это сон, но никак не мог отделаться. Сон словно следовал за ним по пятам – возвращался, втискивался между другими картинками, порожденными спящим мозгом. Потеряв терпение, Барагозин сел на пол лестничной площадки и закричал в надежде, что его услышит Анастасия и растормошит. Но вместо этого проснулся сам.

На часах было десять утра. Поняв, что проспал и пропустил одну встречу, Барагозин дернулся, но затем расслабился. Можно было не торопиться. В голове мелькнула идея остаться сегодня дома.

Он спустился в подвал и с полчаса повозился со штангой. Принял душ. Заварил себе кофе, сел и стал думать, чем заняться дальше.

Раздался звук домофона. Кто-то стоял за калиткой. Барагозин вспомнил сон про трость и Федоренко, вздрогнул и, в спешке надев задом наперед футболку, босиком пошел к калитке.

На пороге стоял невысокий худощавый человечек с внимательными маленькими глазками и усами типа "советский интеллигент". Красная, ближе к розовому, рубашка, неудачно подобранный галстук, коротковатые брюки, подпоясанные ремнем с начищенной бляхой. Он поздоровался высоким, но приятным голосом, и заявил, что пришел от Анны Гавриловны. Близкий родственник, которого несчастная Анна Гавриловна позвала на помощь в трудную минуту. С ее сумбурных слов и до конца не прекратившейся истерики он ничего не понял, поэтому хотел бы расспросить соседей о произошедшем вчера инциденте.

Барагозин скептически хмыкнул. То, что перед ним сотрудник известно чего, он понял сразу. Не обязательно при исполнении и не обязательно действительный. Возможно, гость был когда-то полицейским, и от Барагозина с его опытом общения с полицией подобный факт укрыть было нельзя. Слишком внимательно бегали глаза "родственника", слишком наигранной была поза, неспособная скрыть уверенность и наглость, исходящие от гостя.

– Я сам не видел, что произошло, – уклончиво ответил Барагозин, – приехал домой поздно, тут уже все разошлись. Вроде перепалка какая-то была…

Он пожал плечами.

– Да, я так и понял, – подхватил родственник, – Анна Гавриловна в ужасном расстройстве, хочет обратиться в органы правопорядка, но хотелось бы сначала понять, насколько все серьезно. Соседям надобно дружить, а не воевать, согласитесь?

Барагозин промолчал. Все тот же опыт подсказывал ему не играть ни в какие игры с представителями этой профессии.

– Ладно, – вдруг вздохнул гость, – я вижу, что вы меня раскрыли. И вы видите, что я вижу, что вы видите, – он хохотнул и представился, – следователь Петров из угрозыска.

– Угрозыска? – растерянно переспросил Барагозин.

– Да, но вы не переживайте, я действительно зашел проведать Анну Гавриловну по просьбе, хм, ее покровителей. И не вижу ничего ужасного. Какие-то соседские разборки, верно?

– Да, – медленно протянул Барагозин, – напротив живет женщина не в ладах с головой, но под контролем родственников, вот и случилось недопонимание.

– Ясно, – снова вздохнул гость. Сделал вид, что собирается распрощаться.

– А что там за история с рисунками? – резко и совершенно другим тоном спросил он, при этом шагнув на Барагозина.

Михаил Андреевич невольно отшатнулся, и гость наполовину оказался на участке. Отступать далее означало пустить гостя внутрь. Барагозин собрался с мыслями.

– Какая-то глупость, – изображая беззаботность, сообщил он следователю, – кто-то рисует на воротах рожицы люминесцентной краской. Мы еще не знаем, кто художник.

– Насколько я понял, эти рожицы – Петров очень четко выговорил слово – сильно напугали Анну Гавриловну, да и других соседей. Вот вас напугали?

– Ну, бросьте, – неубедительно захихикал Барагозин, – балуется кто-то.

– Балуется, значит, – бегающие глаза, тщательно осмотревшие двор, остановились на переносице Михаила Андреевича, – а Бонда вот арестовали, видели небось в новостях? Кстати, спецоперация по его взятию была секретной, утечки-то быть никак не могло.

Барагозин оторопел и не смог ничего сказать. Следователь Петров вытянул шею и заглянул дальше за калитку. На перилах крыльца сохли семейные трусы хозяина.

– А вы умеете рисовать? – Петров ткнул пальцем в грудь Барагозина.

Тот покачал головой, а потом выдавил из себя "абсолютно".

Петров вдохнул, и Барагозин почувствовал, как ослабло давление. Перед ним был далеко не обычный мент, а профессионал своего дела, понял он. Анна Гавриловна действительно позвонила куда следует.

Следователь сделал шаг назад, но так, чтобы Барагозин не смог захлопнуть перед его носом дверь. Посмотрел на небо.

– Так что? – беззаботно спросил он. – Наверное, стоит просто посмотреть записи с камер, и этот ваш художник сразу найдется?

– Мы тоже так считаем, – с обидой в голосе отозвался Михаил Андреевич.

– А камерами заведует не охрана, а староста поселка, – не спросил, а словно сказал сам себе Петров, – или как вы его называете? Управляющий?

Барагозин промолчал, но перевел взгляд направо в сторону усадьбы Федоренко.

– Ясно! Я вас услышал! – гость кивнул, потрогал бляху ремня. – Хорошего дня.

Уверенной походкой следователь Петров зашагал вдоль Променада.

Барагозин захлопнул калитку и промокнул краем футболки вспотевший лоб. С силовыми структурами общаться он умел, иначе как бы он стал успешным бизнесменом. Но сейчас его застали врасплох, да еще на пороге дома. Осторожно, озираясь, словно кто-то за ним наблюдает, он прокрался в дом, поднялся на второй этаж. Поймал себя на этом, но все равно тихой поступью подошел к окну, выходящему на Променад. Усадьбы Федоренко из окна видно не было. Следователь Петров тоже исчез из виду. Разочарованный, он спустился на кухню и нашел в недрах буфета начатую, но забытую бутылку дешевой водки из гипермаркета. Поспешно нарезал себе докторской колбасы на завтрак, захватил с собой кусок черного хлеба и снова поднялся на второй этаж. Там он пододвинул к окну кресло и журнальный столик. Опрокинув стопку, он принялся жевать хлеб, посматривая на Променад. Через какое-то время в сторону ворот проехал автомобиль кого-то из соседей по улице. Затем туда же прошла Барыня, таща в контейнер за воротами пакет с мусором – выглядела Ольга Ивановна не очень, но она не подозревала, что находится в чьем-то поле зрения. Через пару минут она вернулась к себе. На Променаде снова стало тихо. Барагозин вылил в себя третью стопку, содрогнулся и решил, что хватит. Закрутил крышку бутылки и сунул ее под стол. Однако с места не поднялся.

Ждал он не напрасно. Где-то минут через сорок после прощания со следователем Петровым этот самый следователь возвращался от Федоренко. Барагозин прильнул к стеклу, рассматривая прохожего. Выглядел Петров жалко. Шаг его был быстр, но без уверенной поступи. Петров разве что не срывался на бег. Лицо его раскраснелось, галстук болтался сбоку, а судя по воротничку, верхняя пуговица розовой рубахи была расстегнута. На спине виднелось большое пятно пота.

Несмотря на торжествующее настроение, Барагозин слегка пригнулся, когда следователь Петров невидящим взглядом скользнул по забору Михаила Андреевича.

"Ай да, Федоренко!" – подумал Барагозин.

Внезапно следователь оглянулся и несколько метров до калитки Анны Гавриловны одолел то ли прыжками, то ли бегом. Причина этого поступка стала ясна – BMW Федоренко медленно двигался по Променаду. Когда автомобиль проезжал мимо его окон, Барагозин физически почувствовал, что на него смотрят, хоть он и был на втором этаже. Он отшатнулся от стекла и через пару секунд выглянул снова. Авто скрылось из виду. Но что еще интереснее: калитка Анны Гавриловны отворилась – оттуда тихо выскользнул следователь Петров, который вряд ли успел поговорить с соседкой. Втянув голову в плечи, нервным шагом он покидал "Монплезир", так и не разобравшись в происходящем.

Михаил Андреевич спустился в гостиную. Сел и нервно рассмеялся. Хотелось кому-то рассказать о произошедшем, но он понимал, что даже жене не поведает эту во всех отношениях примечательную историю. Что-то было в ней слишком интимное и постыдное. Чтобы занять руки он снова вытащил из стопки книг у дивана одну из них и прочитал:

"Психопаты считают свой внутренний мир ярким и наполненным, а свои поступки расценивают как честные, преследующие конкретные и справедливые, по их мнению, цели. Что может совершенно не соответствовать взгляду со стороны. Такие люди искренне полагают, что имеют право вмешиваться в чужие жизни и наводить там порядки, потому что враждебное к ним отношение они воспринимают как вызов и необходимость это исправить. Психопаты в своем представлении всегда выше остальных и не жалеют о своих действиях в прошлом, равно как и не переживают о будущем. Именно по этой причине психотерапевтическая коррекция такого типа личности невозможна…"

"Это что-то интересное!" – обрадовался Барагозин. – "Психопатов вокруг хватает, такое можно и почитать". Но тут зазвонил телефон, и Михаил Андреевич тут же навсегда забыл о книге, занявшись препираниями со своим юристом на тему выплаты компенсации за неиспользованный отпуск уволившегося сотрудника.

Вся эта история с рисунками начинала немного нервировать, и не только Барагозина. К вечеру того же дня, когда над поселком достаточно сгустились июльские сумерки, народ стал вылезать на улицу, каждый испуганно косясь на свои ворота. Вышли и Барагозин с беззаботно улыбающейся Анастасией, высунулся настороженный Кононов, эффектно, с картинным замиранием из калитки выкатилась Баринова. Анна Гавриловна предпочла остаться дома, но Барагозин заметил, что занавески на втором этаже ее дома подозрительно шевелятся. Из дома напротив гаража Анны Гавриловны, там, где окно второго этажа было заставлено фикусами, выглянула женщина – имени ее никто не знал, даже сосед-банкир. Это была серая мышка богобоязненного вида в платочке: удивительно, как ее богобоязненность сочеталась с жильем в роскошном коттедже. Видимо, женщина была в курсе происходящих художеств, и с тревогой оглядывала свой гараж. Во втором квартале за поперечным переулком тоже толпились люди, но в сумерках было трудно кого-то узнать.

– Ну что? – звонко рассмеялась Анастасия, – сегодня нас пронесло?

– Ого, – воскликнула она, – наконец-то я услышала этот восхитительный звук.

Над "Монплезиром" поднимался тот самый загадочный шепот. Теперь ни у кого не возникало сомнения, что это зловещее заклинание, вскрывающее печать возмездия или греха для кого-то из жителей поселка. Даже если это была шутка…

На перекрестке квартальчиков возле крайнего дома Бариновой показался знакомый силуэт. Зычный голос хипстера Сани провозгласил:

– Сюда, теперь оно здесь!

Взбудораженные люди поспешили на восточный переулок верхнего квартала, гадая, кого теперь посетит нелегкая. С западного переулка тоже двигалась стайка соседей, возглавляемая старичком-судьей.

На этот раз физиономия красовалась на гараже соседа хипстера Сани. Чей это дом, Барагозин не знал. Подобравшись к Сане, он поинтересовался жильцами.

– Тут живет Леха Варяг! – коротко ответил тот.

Рисунок уже как-то буднично сиял на воротах. В отличие от прошлых явлений народу пришло много, наверное, из каждого дома. Люди переговаривались, ахали и испуганно озирались по сторонам. Хипстер Саня неуверенно подкрался к воротам и громко постучал кулаком.

– Варяг! – крикнул он. – Слышь, Варяг! Выйди уже!

За воротами что-то грохнулось, как будто упала пустая железка. А затем дверь гаража стала подниматься. Запахло бензином. В ярко освещенном помещении оказалось двое молодых людей. Леха Варяг – здоровый накачанный парень с бородищей как у киношного викинга, с серьгой в ухе и бритым черепом, прикрытым банданой с руническими и скорее всего бессмысленными символами. Из-под кожаной куртейки выпирала мускулистая грудь с татуировками переплетенных змей, крестов и еще чего-то многозначительного. Где-то в переулке томно ойкнула Баринова. Второй человек, не особо примечательный, тощего телосложения и в темной футболке прислонился к стене поодаль со сварочным аппаратом в руках. В гараже стояло три мотоцикла, явно недешевых, на что намекали хромированные детали и известные логотипы производителей.

Вот, кто шумит на всю округу, – догадался Барагозин, вспомнив, как часто его будил рев двигателя. Но по Променаду мототехника, как правило, не проезжала – с поперечной улицы был небольшой запираемый на ночь выезд за пределы поселка, которым и пользовался хозяин мотоциклов.

Тем временем обалдевший Леха Варяг осматривал толпу.