Читать онлайн Наследница: В тени отца бесплатно
Пролог
Дождь в Городе был не просто погоднымявлением, а состоянием вселенной. Он шёл не для орошения, а чтобы размыватьграницы, следы и надежды. Он превращал Город в гигантскую гравюру в оттенкахсвинца и гниющей меди. У входа в таверну «Подлый горшок» одинокий масляныйфонарь боролся с сыростью, и его агония тоскливо отражалась в луже,растоптанной бесконечными струями.
Из этой промозглой тьмы выплыла широкаямужская фигура, похожая на тюк мокрого тряпья. Дверь с протестующим скрипомотворилась, впустив не просто холод, а саму суть улицы — запах мокрого камня,дешёвого угля и отчаяния.
Воздух в таверне был густ, как совестьгородского совета. Пахло прокисшим элем, влажной псиной и дешёвыми амбициями.Фигура замерла на пороге, сбросила капюшон, открыв лицо, словно высеченноетупым зубилом. Шрам через щёку был не просто отметиной — это была история оплохих решениях, написанная кривым почерком. Его тяжёлый взгляд, липкий какдёготь, медленно обвёл зал. Под этим взглядом редкие посетители вжимались встулья, находя невероятную глубину в своих почти пустых кружках.
Его тусклые глаза, такие же как гильдейскийзначок на его потёртом кожаном нагруднике, наконец нашли цель — хрупкую фигуркудевушки в тёмном углу. Она вела обречённую беседу с ужином сомнительнойприроды. Он приблизился, и его тень упала на стол, поглотив последние признакиаппетита.
— Лисси, — просипел он голосом, похожим наскрип несмазанных шестерёнок. — Босс требует. Гильдия Воров ждёт. Одиночек онне терпит. Плохо для бизнеса.
Лисси лениво подняла взгляд от кружки, вкотором плескалось нечто, напоминавшее застарелую обиду.
— Позвольте угадать, — сказала она, и в еёзелёных глазах мелькнула холодная искра. — Вступительный взнос, ежемесячныеотчисления, две трети с контракта… и обязательное приобретение зелий угильдейского алхимика по специальной цене?
— Да, — простодушно согласился громила. — Ноесть соцпакет: страховка от гвардейских дубинок, юридическая помощь при аресте,скидки у алхимика на противоядия.
— Ага, — фыркнула она, отодвигая кружку. — Иодин из пунктов мелким шрифтом гласит о «безвозмездной передаче биоматериала вслучае несовместимых с жизнью увечий Гильдии Некромантов». Спасибо, не горюжеланием, чтобы мои косточки использовали как учебное пособие.
— Тогда я вежливо, но твёрдо провожу тебя кбоссу, — заявил громила, делая шаг вперёд с грацией парового катка. — Хочешь тыэтого или нет.
Занятый своей речью и вторжением в чужоеличное пространство, он не заметил, как тонкие пальцы Лисси, скользнув под стол,ловко раскрыли пряжку его ремня.
Лишённый поддержки, старый кожаный пояс сдалсвою единственную функцию. Законы физики, всегда относившиеся к Лисси снеприязнью, на этот раз сработали как по заказу. И поношенные штаны громилыобразовали предательскую ловушку.
Громила рухнул с глухим, влажным шлепком,похожим на падение мокрой глины на липкий пол. Пара точных движений — и громилауже постанывал, пытаясь совладать со своим достоинством и чувствомнесправедливости мироздания.
Лисси, вертя в пальцах трофейный ремень,грациозно поставила ногу на стол. Свет фонаря выхватил её лицо: насмешливыйизгиб губ, острый подбородок и пронзительно-зелёные глаза.
— Передай своему боссу, — её голос разрезалдушный воздух таверны, — что одиночки бывают разными. Одни — потому что их всебросили. А другие — потому что сами всех бросили.
С этими словами она сорвала кошель строфейного ремня и, высыпав монеты себе в ладонь, отшвырнула его в сторону.После чего с гордо поднятой головой направилась к двери на кухню к черному ходу.Когда она скрылась за дверью, оттуда вдруг, неожиданно раздался какофоническийконцерт: грохот кастрюль, треск бьющейся посуды, звон фарфора и сдавленныеругательства.
— Я в полном порядке! — донёсся её голос. —Запиши на мой счёт! И мои соболезнования суповому котлу!
Через пару минут Лисси выскользнула на улицу вчёрный зев задней двери, отряхивая куртку от остатков рагу. Её рука потянуласьк тыльной стороне ладони, где под перчаткой теплилась руна — наследственныйшрам и пропуск в мир, от которого она бежала.
Из тени склада отделилась новая фигура. Егоплащ не шуршал, а будто впитывал звук, и вместе с ним пришёл странный,неуместный здесь запах — не сырости и гнили, а тонкий аромат дорогих духов ирозового масла.
— Лисси, дочь Гаррета, — произнёс незнакомецровным голосом. — У меня для вас предложение. Очень выгодное. Крайне срочное инеобходимое.
АКТ ПЕРВЫЙ
.
Глава 1: Неприятности начинаются с выгодных предложений
Дверь в «Подлый горшок» с тихим, обречённымвздохом захлопнулась за ними, отсекая сырой, пропитанный туманом мрак переулка.Внутри пахло старым деревом, прокисшим элем и вековой пылью, застоявшейся вуглах, как невыплаченные долги. Воздух был густым и неподвижным, а единственнымисточником света служила тусклая лампада за стойкой, отбрасывающая дрожащиетени, которые казались куда более одушевлёнными, чем пара подвыпившихзавсегдатаев в дальнем углу. Их тихий спор о том, чей пинчер крысолов лучше,был единственным признаком жизни.
Оказавшись снова в «Подлом горшке», Лиссипровела рукой по волосам, смахивая невидимые капли городской мглы — онивъедались в кожу, как мелкая тоска. Её спутник, тот самый щуплый незнакомец,семенил следом, его пальцы с нервной одержимостью теребили потрёпанный рукавдорогого плаща. Он выглядел так, будто пытался стянуть с себя собственную кожу,чтобы проверить, на месте ли ещё кости, или, может, сбежать от самого себя.
— Жаль, что мастера Гаррета уже нет с нами, —тихо начал он. Голос его был похож на звук нервно перебираемых клавиш клавесинав пустом доме. — Он мог выполнить любое, самое деликатное дело. С изяществомхудожника и точностью часовщика. Без лишнего шума.
Тень лёгкой, привычной грусти скользнула полицу Лисси. Она кивнула, глядя в темноту за окном, где туман обволакивалфонари, словно призрачный саван. В такие моменты она почти физическичувствовала его за спиной — не призрак, а ощущение: лёгкое давление на плечо,будто кто-то смотрит через него, оценивая ситуацию. «Папа, — подумала она, —этот тип пахнет бедой. И дорогими духами. В основном бедой».
— Да, — просто сказала она вслух, и в этомкоротком слове поместилась целая история, которую Город знал лишь в виде легенди слухов. Никто, кроме неё, не знал истинной, абсурдной точки в конце этойистории. Она хранила эту тайну, как хранят стыдную семейную болезнь. — Он былнепревзойдённым мастером. Его пальцы знали магию, которой не учат в книгах —магию неслышных шагов и невесомых прикосновений. И умение уходить, не оставляядаже тени сожаления.
Незнакомец наклонился через стол, и его запах— дорогих духов «Ночная страсть», смешанный с запахом накрахмаленной сорочки инеразбавленной тревоги — ударил Лисси в нос, как физический удар.
— Надеюсь, его дочь унаследовала не только егознаменитые глаза, но и его уникальные навыки, — прошипел он. — Мне требуетсяваша профессиональная помощь. Помощь в одном очень деликатном предприятии.
Лисси откинулась на спинку стула, скрестивруки. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его жалкой фигуре. Егострах был почти осязаем, он висел в воздухе плотным облаком. Отец бы сейчасприщурился, пробормотав себе под нос что-то вроде: «Страх — это валюта, дочка.Главное — понять курс. Либо он платит тебе, либо тобой». И Лисси началаприкидывать курс этого конкретного страха.
— Опыт и мастерство — товар штучный и, увы,наследственный, — произнесла она, постукивая пальцем по грубой деревяннойстолешнице. Этот стук отдавался эхом в пустом зале. — Если ваша оплата способнаменя заинтересовать, а не просто покрыть расходы на похороны — свои,разумеется, — то можете продолжать. Но без поэзии. Только факты.
Незнакомец сглотнул, и его кадык заплясал натощей шее, как паук на нитке. Он оглянулся по сторонам с преувеличенной, почтитеатральной подозрительностью, хотя в таверне не было ни души, способной егоподслушать, кроме, разве что, дремавшего за стойкой хозяина, чьё сознание давноуплыло в более весёлые и менее пахнущие прокисшим элем края. Он наклонился ещёближе, и его шёпот стал едва слышным, но оттого ещё более пронзительным, какигла в тишине.
— Вам нужно… добыть для меня одну личную вещь.Трусики… — он сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух, словно произнося сакральноезаклинание, — святой Агнесс.
Лисси, обычно невозмутимая, как гранитнаяголова на кладбище забытых богов, медленно моргнула. Её мозг, отточенный назаказах об украденных договорах, исчезнувших артефактах и подслушанныхсекретах, на секунду отказался обрабатывать информацию. Он просто выдал белыйшум и образ отца, который, ей показалось, мысленно схватился за голову. «Вот ивсё, — подумал бы он. — Моё наследие. Трусики святой дамочки».
— Святой Агнесс? — переспросила она, чтобыудостовериться, что туман портового района не затуманил ей слух навсегда. —Правой руки главы церкви Святого Света? Той самой, что лично выковывает гвоздидля еретиков и использует пушки как колокола?
Лицо незнакомца озарила странная, искажённаяулыбка, в которой смешались восторг, нездоровый экстаз и щепотка священногоужаса.
— О да! — прошипел он, и его глаза закатились,словно он вкушал нектар самых запретных богов. — И не из её комода, нет! Этодолжно быть… снятое с неё самой. Непосредственно. Чтобы сохранился… ну, выпонимаете… священный пот… аура непорочности… тепло живого чуда!
Теперь Лисси смотрела на него с неподдельным,почти антропологическим изумлением, как смотрят на редкий и явно ядовитый видпоганки, который ещё и разговаривает.
— Да вы в своём уме? — спросила она безвсякого пафоса, констатируя медицинский, как ей казалось, факт. — Эта… женщина…два метра ростом, если не считать шишака на шлеме, и вся состоит из кованойстали, мышц и неукротимого фанатизма. Она своим молотом «РассветныйРазрушитель» не гвозди забивает, а выбивает ересь трактатами из череповсомневающихся! Она, говорят, на завтрак подшипники перемалывает, а на обедсъедает целую делегацию скептиков веры!
— Вот именно поэтому я и обратился к вам! —воскликнул незнакомец, внезапно воспрянув духом, как мученик на костре,почуявший запах жареного. — Как к последней надежде! Как к профессионалувысочайшей пробы! Я видел, как вы стянули ремень из штанов того гильдейскогоувальня. Это было… прекрасно. Как смертоносный танец. Как поэзия воровства!Настоящее искусство Гаррета!
— Но зачем они вам?! — не удержалась Лисси,впервые за долгое время, чувствуя, что теряет контроль над диалогом, как теряютноски в стиральной машине вселенной. — Вы хотите их надеть для вдохновения?Выставить в позолоченном реликварии? Использовать как святой грааль для ваших…специфических литургий?
Незнакомец вдруг выпрямился, и его лицоприняло выражение оскорблённой деловой респектабельности.
— Мисс Лисси, — сказал он с лёгкой укоризной,будто она спросила о цене его души на распродаже, — я думаю, этот скромныйаванс избавит вас от бремени ненужных вопросов. Детали заказа — ваша забота.Мотивация заказчика — его священная тайна.
Он извлёк из недр плаща увесистый кожаныйкошель и с глухим стуком бросил его на стол. Звук был на удивление сладостным имногообещающим, как предсмертный хрип врага. Когда Лисси взяла его, онапочувствовала не только вес монет. Кожа кошелька была странно тёплой и пахла неденьгами и дорогой выделкой, а ладаном, лавандой и чем-то сладковатым, почтиприторным.
Пока Лисси машинально взвешивала его на ладони(вес говорил о серьёзности намерений куда красноречивее любых бредней),незнакомец снова откинул голову, и его взгляд утонул где-то в закопчённомпотолке, предаваясь каким-то очень личным и, без сомнения, психиатрическиинтересным предвкушениям.
Лисси на секунду задержала взгляд на егобледном, искажённом гримасой лице, затем на кошельке, а потом мысленноприкинула. Стоимость нового, сверхтонкого комплекта отмычек от слепого мастераДаркса Осязателя. Цена хорошей страховки от сотрясения мозга, нанесённогоцерковным молотом (если такая вообще существует). И долг. Долг перед тенью,которая ждала, что она справится. Что не опозорит имя. Даже выполняя заказы, откоторых у самого имени могла бы возникнуть мигрень.
Она сунула кошелёк за пояс. Монеты приятнооттягивали ткань.
— Хорошо, — сказала она, и в её голосе вновьзазвучала сталь профессионала, слегка подпорченная осознанием полнейшего абсурдапредприятия. — Лишних вопросов не будет. Только деловые детали: распорядок дня,охрана, планировка. И… размер.
Она вздохнула. Где-то там, за гранью, призраквеличайшего вора в истории Города, Гаррета, вероятно, тихо смеялся. Или плакал.Или делал и то, и другое одновременно. «Знаешь, пап, — мысленно сказала онаему, — ты крал короны у королей и секреты у богов. А я... я иду за бельёмфанатички для заказчика с заскоком. Надеюсь, ты горд тем, как я развиваюсемейный бизнес». Ирония, решила Лисси, была не просто проклятием. Она была ихединственным настоящим семейным достоянием.
Глава 2: Убежище
Воздух в часовой башне был не просто пыльным.Он был законсервированным. Консервированным временем, тиканьем невидимыхшестерёнок, запахом старого дерева и масла, которое забыли сменить ещё припредыдущем бургомистре, чьё имя теперь помнили только моль и налоговые архивы.
Лисси двигалась в этом воздухе, как тень,рождённая самим сумраком. Её ботинки с мягкими подошвами не ступали, а касалисьскрипучих ступенек винтовой лестницы, будто ведя с ними тихий, давно заученныйдиалог:
«Простите, почтенная третья ступень, дайтепройти… Мистер Скрип, не шумите сегодня, я не в настроении, а у вас и такрепутация сплетника».
Ступеньки скрипели не из вредности, а по долгуслужбы — они были старыми, честными деревяшками, чья работа заключалась в том,чтобы предупреждать мир о любом движении в их владениях. Но Лисси знала ихязык. Она перепрыгивала через самые болтливые, наступала на крайние,заговорщицки молчавшие доски. Её движения были грациозной, бесшумной насмешкойнад самой идеей шума. Она не кралась. Она плыла вверх, против течения времени,стекавшего вниз тяжёлыми каплями тиканья огромного механизма где-то в каменныхнедрах башни.
И вот он — чердак. Не просто помещение подкрышей, а Убежище. С большой буквы, как Город, в котором они жили, и какСмерть, которая забрала отца. Это было место, где правила пыль, тишина ипризраки былых триумфов.
Воздух здесь был другим — сухим, пахнущимпергаментом, металлом, воском и далёким-далёким яблоком из забытой в углукорзинки, которое давно превратилось в мумифицированное напоминание о том, чтои съедобное может стать вечным, если его достаточно сильно забыть. Пыль лежаларовным, почти церемониальным слоем везде, кроме узких тропинок, протоптанных еёногами.
На грубо сколоченном столе, служившем когда-тодверью в чью-то прежнюю жизнь, стоял подсвечник в виде совы с одним горящимглазом-свечой. Его свет дрожал, отбрасывая на стены пляшущие силуэты странныхинструментов, крюков, свёртков и запертых на хитрые замки шкатулок — наследиемастера Гаррета. Не сокровища, а инвентарь. Орудия труда.
И — портрет.
Он висел немного криво, будто человек на нёмтолько что отклонился, чтобы избежать брошенного кем-то цветка, или, что болеевероятно, летящей гильдейской метки. Седеющий мужчина с острыми, умными чертамилица и глазами. О, эти глаза! На холсте они были просто зелёными мазками. НоЛисси помнила их настоящий цвет — цвет морской волны в узкой бухте подполуденным солнцем, цвет старого изумруда, в котором застыли тысячи тайн иодна, всегда ускользающая, усмешка. Такие же, как у неё. Её единственноенесомненное наследство, помимо руны и хронического невезения.
«Ах, папа…» — выдохнула она, и слова повисли втихом воздухе, смешавшись с пылью, которая медленно хоронила его следы.
Она не просто вспомнила. Она увидела. Не себядвенадцатилетнюю, а тот вкус — вкус головокружительного восторга, смешанного сострахом, что вот-вот поймают. Запах толчеи на Нижнем рынке, крики торговцев,ароматы специй и гнили. И его рука, тяжёлая и тёплая, на её плече. Скупойкивок. Сухие слова, произнесённые так, будто он комментировал погоду: «Чисто,Лисс. Кошелёк лежал глубоко. Не каждый взрослый так сумеет». И этот кивок, этасдержанная похвала грели её больше, чем все солнца всех миров.
А потом, уже дома, в этом самом Убежище, онворчал, пытаясь заштопать ей порванный на вылазке рукав. Игла в его пальцах,способных вскрыть любой замок, выглядела нелепо, а стежки получались кривыми,как ухмылка пьяного стражника. «Величайший вор Города, — бормотал он, уколовпалец, — не может справиться с ниткой. Вот она, ирония». И в тот момент он былне легендой. Он был просто её отцом. Немного неуклюжим, немного уставшим, ибесконечно родным.
Слёзы подступили не сразу. Они собралисьгде-то глубоко внутри, пока её взгляд блуждал по знакомым теням. А потомнахлынули, тихие и горькие, как дождь за окном, когда перед мысленным взоромвсплыла та ночь. Ночь, которая разделила жизнь на «до» и «после», как тупойгильотиной.
Портовый район. Дождь, стиравший границы междунебом и морем, между крышей и пропастью, между гением и фарсом. Они работали —выслеживали груз, который должен был прибыть на склад гильдии алхимиков. Папашёл впереди, его плащ сливался с ночью. Он был не человеком, а частью темноты,её олицетворением, её тёмным гением. Великий Гаррет. Призрак. Легенда, котораяне оставляет следов.
И эта проклятая кожура. Жёлтый полумесяц,предательски блеснувший в свете одинокого фонаря, будто насмешливая улыбкасамой вселенной. Неуклюжий, пошлый, идиотский кусочек быта, затесавшийся ввысокое искусство теней. Он поскользнулся. Не на мокрой черепице, не наобледеневшем карнизе — нет, это было бы достойно, трагично, эпично. На кожуребанана, выброшенной каким-то пьяным матросом, для которого этот фрукт былпросто едой, а не орудием низвержения титана.
Падение было не быстрым. Оно было… медленным,нереальным, как в дурном сне. Он не кричал. Он просто летел спиной к бушующемучёрному морю, а его глаза — эти изумрудные глаза — были широко раскрыты. В них небыло страха. Не было даже гнева. Было чистейшее, неподдельное удивление.Удивление перед вопиющей, абсурдной нелепостью финала. Великий Гаррет,перехитривший сотни замков, ловушек и стражей, был побеждён фруктом.
А она стояла на краю крыши, и её ноги будтовросли в мокрую черепицу. Весь мир сузился до этого летящего силуэта. Онахотела крикнуть, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный хрип. В её голове,полной воровских трюков и планов, билась одна-единственная, отчаянная, глупаямысль: «Вернись, пап. Это не по правилам. Ты же не можешь вот так… Вернись!».Но он не вернулся. А тёмные, маслянистые воды Портового района приняли его безвсплеска, будто он был всего лишь ещё одной тенью, вернувшейся домой.
Мир не рухнул. Он просто… съёжился, сталплоским, беззвучным и очень, очень глупым. А потом — жгучая боль на тыльнойстороне левой ладони, будто кто-то приложил раскалённую печать. Она вгляделасьсквозь пелену дождя и слёз. Руна. Чистая, ясная, будто выведенная невидимымпером по мокрой коже. Ключ. Знак Хранителя. Наследство, которое нельзя вернуть,продать или потерять. Проклятое благословение.
«Папа…» — прошептала она уже в настоящем, вбезопасном Убежище, проводя пальцем по гладкой, прохладной поверхности руны,которая никогда не меняла температуру. — «Как же я по тебе скучаю. Такаянелепая… такая глупая смерть. Ты бы её возненавидел».
Она выпрямилась, смахнула влагу с щёк резким,почти злым движением, как смахивают паутину. Грусть осталась, занозой в сердце,но её оттеснила твёрдая, холодная решимость, закалённая в горниле этогоабсурда.
— Никто не узнает, как ты погиб, — сказала онапортрету... — Я не позволю им смеяться. Не позволю уличным певцам сложитьбалладу о Гаррете и банане. Твоя легенда — это всё, что у меня осталось. Этотвоя честь. Это мой щит. И я буду хранить её, даже если она будет резать мнеруки.
— Для всех — для гильдии, для городскихсплетен, для уличных баллад, которые поют, фальшивя, в тавернах. Ты — ГарретВеликий, Призрак Тени, исчез в ночи. Как и подобает легенде. Твое последнее делоосталось нераскрытым. Твою тень так и не поймали. Ты не поскользнулся набанане. Ты растворился тенью во тьме. И точка.
Она повернулась к столу, к инструментам. Пламяв глазу совы дрогнуло, отразившись в её влажных, но теперь твёрдых, как тотсамый изумруд, глазах. В них горел тот же огонь. Огонь мастера, которыйотказывается признать поражение. Огонь Хранителя, обречённого хранить позорнуютайну. И глубокая, неизбывная грусть, которую можно было носить с собой толькомолча, превратив её в топливо, в тихую, упрямую движущую силу.
Пришло время готовиться. У легенды появиласьнаследница. И у этой наследницы было дело. Дело настолько идиотское, что самГаррет, наверное, перевернулся бы в своём водянистом, несуществующем гробу. Номонеты звенели весомо, а долг перед тенью отца требовал действий. Даже если этидействия вели к трусикам святой Агнесс из церкви Святого Света.
Она вздохнула. «Ну, пап, — пробормотала она,беря в руки тонкий набор отмычек. — Ты всегда говорил, что настоящийпрофессионал должен уметь адаптироваться к любому заказу. Что ж… вот тебе иадаптация».
Глава 3: План, или Искусство малых неприятностей
И у наследницы было дело…
Лисси плюхнулась на кровать, и пружинывзвизгнули... Трусики. Слово отскакивало от стенок её черепа, как резиновыймячик в пустой комнате. Отец крал скипетры, расшифровывал гримуары, похищалвоспоминания из голов спящих магов. Его легенда была соткана из шёпота иневозможного. А её первая по-настоящему крупная сольная работа... Начнётся не ссокровищ Тёмных Владык, не фиал с дыханием дракона, не карт сокрытых миров, а сящика для нижнего белья. Она закрыла глаза. «Прости, пап, — пробормотала она вподушку. — Видимо, эпоха великих краж закончилась. Наступила эпоха великихнеловкостей».
Её клиент определённо был извращенцем высшей,или, скорее, самой низшей пробы. Он стонал, обсуждая заказ за липким столиком втёмной таверне, так сладострастно, будто речь шла не о нижнем белье, а о ключек бессмертию или, что ещё хуже, о рецепте идеального бисквита. Но главное — онстонал богато. Золото, как известно, не пахнет. А уж на что оно тратится — ивовсе дело десятое, особенно когда твой собственный кошелёк пахнет тоской инеоплаченными счетами.
Философия проста: украсть магический артефакт,уникальную реликвию или объект нездоровой страсти — суть одна. Риск,планирование, исполнение. Разница лишь в том, что в случае провала с артефактомтебя сожгут на магическом костре с соблюдением всех церемоний, а с трусиками —просто выставят на всеобщее осмеяние на центральной площади, прибив к позорномустолбу трофей рядом с твоей головой. Второе, по мнению Лисси, было кудастрашнее.
Она передёрнула плечами, представив, как еёпровал будут смаковать в гильдии воров за кружками тёплого пойла: «Слышали?Дочь Гаррета! За трусами полезла!» Хотя, может, и к лучшему — отстанутнавсегда. А то постоянно наседают, чтобы вступила в гильдию. Надоели, какзубная боль.
«Ладно, мозг, работай», — мысленно приказалаона себе, уставившись в потолок, где притаилась знакомая трещина, напоминавшаякарту безнадёжного государства или маршрут пьяного паука. — «Свойство любогоплана, достойного этого названия, — разваливаться при первом же соприкосновениис реальностью. Как замок из песка под языком прилива. Но в этом-то и весьсмысл. Главное — чтобы обломки падали в нужном направлении».
Её гений был гением не плана, а импровизации.Он пробуждался именно тогда, когда всё катилось под откос, как телега с непристёгнутым возницей. Но чтобы импровизировать, нужна точка опоры. Хотькакая-то. И рычаг. И, желательно, чтобы рычаг не сломался в самый ответственныймомент.
Она перевернулась на живот, подперевподбородок кулаками. Взгляд упал на портрет в тяжёлой раме. Из темноты на неёсмотрели те самые глаза.
«Ну что, папочка? — прошептала она. — Совет далюбовь? Или, как обычно, молчание и философские намёки, которые я должна самарасшифровать, как проклятый шифр?»
Отец молчал. Но в его каменном взглядеизумрудных глаз будто мелькнула искорка того самого мастерства, которымславился вор Гаррет. Его голос, призрачный и ироничный, отозвался в памяти: «Влоб — никогда, дочка. Даже если дверь открыта настежь, это, скорее всего,ловушка. Всегда ищи служебный вход. И помни: самые крепкие стены частоохраняются скучающими людьми. А скука — лучший союзник внимательного ума».
И тут её осенило. Не озарение, нет. Скорее,тихое, мерзопакостное прозрение, как понимание, что в супе плавает не перец, амуха. Она взглянула на левую руку, выше тонкого запястья, где под кожей мерцаларуна в форме ключа — наследственный дар, проклятие и компас. Ключ к магии? Нет.Ключ к пониманию механизмов — и замков, и систем, и людских слабостей. Кчувствованию слабых мест, щелей в правилах, моментов, когда охрана отвлекается,чтобы почесать нос.
Она провела пальцем по руне. Кожа слегказаныла, как старый шрам на погоду, напоминая о долге. В голове, будтовыстраиваясь из тумана, начал проступать план. Не идеальный. Не красивый.Грязный, неудобный, слегка унизительный и пахнущий дешёвым лампадным маслом.
Идеально.
Лисси сорвалась с кровати, схватилапотрёпанный блокнот в чёрной коже (конфискованный у какого-то забытого поэта) иперо с почти высохшими чернилами, которые, казалось, писали не чернилами, аконцентрированной злостью. Уселась в ореоле света настольной лампы,превратившись в скульптуру из концентрации, нервных линий и решимости.
«Цитадель Церкви Единого Светильника», —вывела она угловатым, колючим почерком, который словно рвал бумагу на части.
Подчеркнула три раза, будто высекая на камне.
Стены: 30 локтей, гладкий полированный камень,алхимическая пропитка от альпинистов и оптимистов. Мимо. Даже мухи с трудомдержатся.
Охрана: Стражи-паладины в латах,отполированных до ослепительного блеска (ночная слепота гарантирована). Боевыеклерики с молотами, которые служат и для молитв, и для дробления черепов. Простыебратья ордена — фанатики с глазами, как у сытых сов. Видят в темноте. Слышатложь по биению сердца. И все смертельно скучают в отсутствии еретиков, которыхможно было бы с энтузиазмом просвещать. Опасно.
Магическая защита: «Купол Бдительности».Сигнализирует обо всём неосвящённом, греховном или просто подозрительночестном, что пытается войти или выйти. Значит, уйти можно как угроза (ужеплохо), но войти нельзя как гость (ещё хуже). Типично для церкви — сначала всехзаписать в грешники, а потом удивляться, почему никто не заходит в гости.
Она задумалась, постукивая пером по зубам.Вкус чернил, прошлогодних решений и лёгкой паники.
«Следовательно, — написала она с торжеством,будто открыла новый закон мироздания, — нужно не пробиваться сквозь защиту, абыть впущенной внутрь. Стать частью интерьера. Как пыль. Или, в крайнем случае,как скромная, но полезная плесень».
Перо заплясало по странице, выписывая вариантыс сардоническим энтузиазмом.
Вариант 1: Поставщик. Фрукты, овощи, восковыесвечи (особо чистые, от слепых монахинь). Отпадает. У них учёт тщательнее, чемв королевской казне. Каждая морковка имеет имя, родословную и справку оморальной устойчивости. Каждый разносчик — проверен до седьмого колена, включаядомашних животных.
Вариант 2: Ремонтная бригада. Слишком многолюдей, слишком много глаз, слишком много вопросов в стиле «а куда ты пошла сэтим ломом, сестра во свете?» и «почему у тебя в сумке болты, а неблагочестивые мысли?».
Вариант 3…
Она остановилась. Улыбка, медленная, хитрая иабсолютно лишённая всякой святости, поползла по её лицу, как кот поподоконнику. Идея была настолько проста, что её гениальность мог оценить толькоциник или профессиональный вор. А лучше — и то, и другое в одном лице.
«Послушница. Из дальнего, забытого богом,бухгалтерией и, желательно, почтовой службой монастыря».
Она с наслаждением вывела:
Монастырь Святого Козьмы Покровителя ЗаблудшихОвец и Мелкого Рогатого Скотоводства (именно так, надо уточнить в церковномсправочнике, если он, конечно, не сгорел). Где-нибудь на окраине карты, гдетуман ест память, дороги едят грязь, а почта теряется с завидной регулярностьюраз в неделю.
Прибыла для духовного обмена, помощи вбиблиотеке (переписывание трактатов о греховности смеха), смирения гордыниуборкой нужников — неважно. Важно: статус «своей», но чужой. Свободаперемещения по служебным и общим помещениям. Любопытство, притуплённое годамимонастырской жизни, будет воспринято как норма. Идеальная невидимость в рясе.
«Отлично, — пробормотала она, — так у менябудет свобода действий внутри… правда, с собой ничего особо не возьмёшь.Придётся путешествовать налегке. Как дух. Только без способности проходитьсквозь стены».
Она записала:
Инвентарь под личиной: только самоенеобходимое. Молитвенник (утяжелённый свинцовыми вставками, на случай остройтеологической дискуссии). Чётки (с бусинами-отмычками третьего класса, дляпростых замков и отвлечения внимания). Гребень (с двумя упругими стальнымишпильками — девичья гордость и инструмент профессионала в одном флаконе). Всё.Никаких потайных карманов с дымовыми шашками или свёртками взрывчатого порошка.Скромность — лучший камуфляж. Бедность — лучшая рекомендация.
План обретал форму, как скелет в шкафу —некрасивый, но функциональный. Но в его фундаменте зияла дыра, круглая,официальная и пахнущая бюрократическим формалином, как печать.
«Документы», — написала Лисси и поставиларядом жирную, зловещую кляксу, словно приговорив слово к забвению.
Настоящие. Не поддельные «из-под полы» угравера Фредди, а настоящие пергаменты с водяными знаками, магическимиавтографами регистраторов, сургучными печатями и той особой скучной аурой,которую источает любая уважающая себя бюрократия. Церковь пропускает через «ОкоИстины» — артефакт, похожий на большую, недовольную лупу. Оно не читает мысли(слава всем мелким богам!), оно читает бумаги. И чует фальшь в печатях лучше,чем ищейка — кость.
Она откинулась на спинку стула, и тень отабажура скрыла верхнюю часть её лица, оставив в свете только жёсткий,напряжённый рот и острый подбородок.
«Значит, — тихо произнесла она в полумраккомнаты, обращаясь скорее к портрету, чем к себе, — перед тем как облачиться врясу смирения и лицемерия, мне придётся навестить Муниципальный АрхивРегистрации Духовных Лиц. И украсть у мира чью-то личность. Стать призраком вчужой жизни, чтобы провернуть свою». Она усмехнулась без веселья. «Ирония втом, пап, что ты был Призраком, потому что тебя никто не мог увидеть. А я станупризраком, потому что на меня будут смотреть все, но видеть — кого-то другого».
Она закрыла блокнот с тихим, решительнымщелчком. План был готов. Он был хрупок, как надежда, абсурден, как смерть отбанана, и держался на трёх китах: вере в человеческую глупость, надежде навселенскую скуку и расчёте на свою способность всё испортить в самый подходящиймомент.
Иными словами, это был самый надёжный план извсех возможных.
Лампа мягко потрескивала, будто пережёвываясвет. На портрете отец, казалось, едва заметно подмигнул. Или это простотреснул лак от времени и сырости. Или это был знак. Знак одобрения. Или предостережения.С Гарретом никогда нельзя было быть уверенной.
Лисси потушила свет и растворилась в темноте,уже мысленно примеряя на себя личину набожной, немного простоватой и смертельноскучной послушницы из монастыря Святого Козьмы. Ей предстояло украсть трусики уживой святой, вооружённой молотом.
Но сначала — украсть личность у безликойбюрократии.
Работа есть работа. И, как говаривал Гаррет,иногда самое сложное — не взять нужное, а стать тем, кому это должны дать.
Глава 4: Муниципалитет
Муниципалитет был не просто зданием. Он былоплотом, цитаделью, священной коровой и наждачной бумагой для душиодновременно. Здесь, в этих стенах из полированного известняка, добытого вкаменоломнях на костях предков и неоплаченных счетах, вершилась истинная магияГорода — магия бюрократии. Она была одним из трёх китов, на которых покоиласьвласть Барона и благосостояние его бесчисленных кузенов, тётушек инезаконнорожденных отпрысков (все они, разумеется, числились на синекурныхдолжностях вроде «Главного Смотрителя за Миграцией Птиц в Южном Квартале»).
Воздух здесь был особенным. Это был густойкоктейль из запахов: пыли вековых папок, едких чернил, дешёвого воска дляполов, человеческого пота от долгого стояния в очередях и тонкого, нонеотступного аромата страха — страха перед неправильно заполненной формой18-рБ. И поверх всего — запах полированной кожи и холодного металла, исходившийот стражей. Они стояли неподвижно, как горгульи, но их глаза —маслянисто-калёные шарики — медленно вращались, следя за всем. Они не пахлипросто неприятностями. Они пахли крупными, оформленными в трёх экземплярах,завизированными печатью и отправленными на долгое, мучительное согласованиепроблемами.
В этом отлаженном, гудящем, как улей спчёлами-педантами, механизме, среди роя клерков в мышино-серых сюртуках ипросителей в потёртых камзолах, сновали неприметные фигуры в синей униформе —уборщики Муниципалитета. Их миссия была сакральна: поддерживать иллюзию. Чтобыни у одного визитера, от купца до нищего, не закралась крамольная мысль о грязи,хаосе или, упаси Свет, неэффективности. Здесь всё должно было блестеть, давитьблеском, лоском и неумолимым порядком. Грязь была не просто грязью — она былаересью против Системы. А с ересью здесь боролись с тем же рвением, что и вцеркви, только протоколами, а не молотами.
На втором этаже, где коридоры были пошире, аковры — потолще (чтобы заглушать стоны просителей), у стены, украшеннойбезжизненным портретом какого-то усатого предка Барона, трудилась одна из такихсиних фигур. Но даже в униформе, сшитой, казалось, из самой неприметности, дажесгорбившись над ведром с водой цвета отчаяния, в её движениях была странная,кошачья грация.
Тонкая, почти хрупкая, она водила тряпкой помраморным плитам с точностью хирурга. Каждое движение было выверено. Она непросто мыла пол. Она изучала его. Каждая трещинка, каждый скол, каждая чутьскрипнувшая плитка — всё это откладывалось в памяти. Отец учил её: «Чтобы статьневидимой, нужно знать окружение лучше, чем собственное лицо. Стань частьюстены, частью пола, частью тени». И сейчас она становилась частью этогокоридора, впитывая его секреты через поры камня.
— Милочка! — раздался голос, острый и чёткий,как удар печати по непокорной бумаге. Мимо, едва не взлетая над полом накаблуках-гвоздях, пронеслась клерк-мадам Глимз. Её одежда была темнее обычногоклеркового серого — цвета мокрого асфальта и безнадёги, а на груди поблёскивалаброшь в виде стилизованного свитка с кинжалом — знак старшего чиновника отделаВнутреннего Контроля и Душевных Мук. Охапка документов в её руках казаласьвысотой с небольшую крепостную стену и пахла угрозой. — Вы должны бытьопределённо расторопнее! Эта… лужа презрения к чистоте и уставу 45-Гобразовалась здесь целых пять минут назад! Пять! Это безобразие. Это ставит подсомнение эффективность всего отдела поломойных дел и, как следствие, подрываетвсю стабильность вертикали власти!
Она обошла мокрое пятно по широкой дуге, будтоэто была не вода, а расплавленная лава официальных проволочек или, что ещёхуже, свежая жалоба.
Девушка у ведра не вздрогнула. Она лишь чутьсклонила голову, и из-под козырька синего кепи, сбитого набекрень снебрежностью, которую можно было счесть за простодушие, блеснул луч света,пойманный в зелёные, как лесная прохлада в летний зной, глаза. В её взгляде небыло ни страха, ни подобострастия — лишь спокойная, почти отстранённаявнимательность, с какой учёный рассматривает интересного, но неопасного жука.
— Всенепременно, клерк-мадам, — прозвучал еёголос, тихий, но удивительно чёткий в гулком коридоре, будто отточенный нашепотах в тёмных переулках. — Прошу прощения за временный эстетическийдиссонанс. Через минуту всё будет блестеть с надлежащей муниципальнойинтенсивностью, предписанной параграфом 12 приложения «В» к уставу о чистотегоризонтальных поверхностей.
Клерк-мадам Глимз, уже отбежавшая на несколькошагов, на мгновение замерла, будто наткнулась на невидимую стену изсобственного изумления. Что-то в этой фразе — слишком правильное, почтипародийное, как бюст Барона из сыра на праздничном столе — задело еёбюрократическое нутро. Она обернулась, сузив глаза до щелочек, в которыхзаплясали подозрительные искорки.
— «Эстетический диссонанс»? — повторила она,растягивая слова, как резиновую печать. — «Муниципальная интенсивность»? Откудау поломойки с третьего подуровня, чей словарный запас, по идее, долженограничиваться «швабра» и «увольнение», такие выражения? Ты не из новых? Из«образованных»? Из тех, кто думает, что книги умнее инструкций?
Лисси — а это была она, и её руна подперчаткой тихо щекотала, словно смеясь, — уже вытирала лужу насухо, движения еёрук стали быстрее, почти невидимыми, как тени от пролетающей птицы.
— О, нет, клерк-мадам, — её голос стал ещётише, заговорщицким. — Просто слушаю, когда умные и важные люди, такие как вы,разговаривают в коридорах. Слова липнут, как грязь. Стараюсь оттирать и то, идругое с одинаковым усердием. Чтобы не мозолило глаза начальству.
Это прозвучало как идеальная, выверенная смесьлести, простодушия и тонкого намёка на общую участь маленьких винтиков передбольшими шестернями. Глимз фыркнула, но брошь на её груди чуть успокоилась,перестав так яростно ловить свет, словно готовая вот-вот выстрелить.
— Смотри у меня. И чтобы больше не липло. Нигрязи, ни слов. Чистота — прежде всего. А тишина — её верная спутница исоучастница.
— Как вы мудро и глубоко изволили заметить, —почти прошептала Лисси, уже сжимая в руках почти сухую тряпку, которую можнобыло бы использовать как орудие удушения, будь на то воля и необходимость.
Клерк-мадам, удовлетворённо кивнув, будто толькочто утвердила важный документ, ринулась дальше, её каблуки отстукивали помрамору сухую, безжалостную дробь неоспоримой власти. Лисси выжала тряпку введро с водой, которая уже давно приобрела цвет уныния и мышиной мочи. Онаокинула коридор быстрым, сканирующим взглядом, который ничего не упускал: стражу дальнего поста смотрел в пространство, перемалывая внутреннюю жвачку скуки имечтая, вероятно, о кружке чего-то покрепче чая; два мелких клерка, зажав подмышками папки, лихорадочно шептались о «проценте с ночной поставки в порт»;из-за дубовой двери с табличкой «Отдел Налогообложения и Душевного Спокойствия(входящие без справки от врача — на свой страх и риск)» доносились приглушённыезвуки чьих-то финансовых, а значит, и душевных, страданий.
Уголок её рта дрогнул в едва уловимой,холодной усмешке. Здесь, в этом улье, где каждый был прикован к своей ячейке —кто бумажной, кто штыковой, кто тряпичной — она была единственным свободнымэлектроном. Муравьём, которого не замечали, потому что он был частью пейзажа. Ачто делает незаметный муравей в сердце муравейника? Он ползает везде. И всёслышит. Особенно то, что не предназначено для чужих ушей — скрип перьев,выводящих суммы откатов; шёпот о «ночных поставках» контрабанды под видомканцелярских кнопок; тихий стон города, заглушённый толщей официальныхдокументов, как крик под подушкой.
Подхватив ведро, она ловко юркнула в сторонуслужебной лестницы — узкой, тёмной, пропахшей мышами, старой штукатуркой истрахом быть пойманным без пропуска. Её синий кепи мелькнул в полумраке иисчез, как вспышка чужого, живого, неподконтрольного мира в этом царствемёртвого, отлаженного порядка. Пол на втором этаже действительно теперь блестелбезупречно, отражая потолок с той же бездушной точностью. Но Лисси уже интересовалидругие, куда более тёмные и не такие отполированные уголки Муниципалитета. Ведьчистота — понятие относительное. А самая интересная, самая компрометирующаягрязь, как учил Гаррет, часто прячется не под ковром, а в самых глубоких,официально запечатанных ящиках. Или, на худой конец, в мусорных корзинахначальников.
Воздух в коридоре на третьем этаже пах уже непросто пылью, а старой пылью — пылью, которая обрела право на гражданство и,возможно, даже на небольшую пенсию. Смешанный с запахом заплесневелогопергамента и едва уловимым, но въедливым запахом отчаяния — стандартный ароматлюбого государственного учреждения, где решаются судьбы, обычно в худшуюсторону. Лисси остановилась, не доходя до служебной двери, ведущей ввентиляционную шахту. На тыльной стороне её левой ладони, под тонкой кожейперчатки, руна в форме ключа отозвалась тихим, тёплым покалыванием, словнокрошечный компас, стрелка которого дрогнула и указала на север. «Здесь», —шептало оно прямо в кость, тихо, но настойчиво. Лисси подняла глаза.
На массивной дубовой двери, украшенной резьбойв виде стилизованных свитков (чтобы даже дерево напоминало о бумажнойволоките), висела табличка из потемневшей от времени и жирных пальцев латуни.Официальная надпись гласила: «Начальник миграционного контроля и духовныхметаний. Вход строго воспрещён. (Особенно вам)». Чуть ниже, менее официальным,нервным почерком, кто-то добавил: «С вопросами о квотах для неупокоенных,полудемонов и прочих лиц с нестабильной телесностью — в 37-й коридор, к клеркуГрызлику. Он хоть слушать вас будет, в отличие от меня. И у него есть печенье.Плохое, но есть».
«Остроумно, — беззвучно шевельнула губамиЛисси, окинув пустой, гулкий коридор быстрым, как взмах крыла летучей мыши,взглядом. — И информативно». Ни души. Только портрет очередного усатогосановника, смотрящего на неё с упрёком, будто она опоздала с подачей декларациио доходах за 1573-й год. Дверь поддалась без скрипа — видимо, петли регулярносмазывали на средства из некоего «фонда оперативной тишины», чтобы визитеры с«благодарностями» не беспокоили начальство лишним шумом и могли войти, нестучась, как добрые духи. Она ловко проскользнула внутрь, затворившись заспиной с тихим, едва слышным щелчком.
Кабинет не был пустым. Он был наполнен.Наполнен тем специфическим, уютным беспорядком, который красноречивее любогогодового отчёта говорит о статусе, доходах и моральном облике владельца.Деловая, аскетичная обстановка здесь не царила — она утонула, как нерадивыйклерк в реке Стикс, под грудой более насущных и приятных вещей.
На массивном дубовом столе, придавленноммраморным пресс-папье в виде химеры, пожирающей собственный хвост (символично,подумала Лисси), вальяжно раскидались папки. Одни были перевязаны алой лентой ссургучными печатями, на которых красовались грозные надписи: «Срочно.Конфиденциально. Не читать. Особенно вам». Другие мирно соседствовали сконвертами из плотной, дорогой, бархатистой на вид бумаги, которые даже непытались выглядеть как что-то иное, кроме утренней почты от благодарныхпросителей. Лисси уловила знакомый, сладковато-гнилостный запах — смеськожанных переплётов, едких чернил и лёгкого, пудрового аромата взяток крупного,отборного калибра.
Вдоль стены, у громадного, тёмного, каксовесть чиновника, шкафа, выстроился немой, но красноречивый парад даров.Плетёные корзины ломились от заморских фруктов, цвет которых казалсянеприличным, почти вульгарным в этом серо-буро-малиновом Городе. Деревянныеящики с перламутровой инкрустацией намекали на содержимое крепче сорокаградусов и дороже месячного жалованья мелкого клерка. Этикетки пестреливычурными названиями вроде «Огненный Дракон с Ледяных Пиков — выдержка вдубовых бочках из плачущего леса» или «Эликсир Забытых Снов — дистиллят ночныхкошмаров, выдержка три века». Лисси не знала их вкуса — её рацион редко включалчто-то дороже чёрствого хлеба и вчерашнего рагу из того, что не успело сбежатьс рынка. Но она отлично знала, сколько даст за одну такую бутылку старина Гнус,скупщик краденого на Рыбном рынке. Цена равнялась примерно полугоду её тихой,неприметной жизни или одному очень громкому провалу.
Но сегодня её интересовали не сокровища, амусор. Потому что в мире бюрократии именно мусор часто содержит ключи к дверям,которые официально наглухо заперты.
Её взгляд, острый и цепкий, как у настоящейлисы, проскальзнул мимо соблазнов и ухватился за скромную, позеленевшую отвремени металлическую корзину у ножек стола. В ней лежала смятая, порванная,испачканная чернилами бумага — брак, черновики, гневные отказы, написанные подгорячую руку. И, что самое главное, печати. Официальные, казённые, красивыепечати Миграционного Контроля, поставленные впустую на испорченных бланках.Одного такого клочка, с неповреждённым, чётким оттиском, ей было достаточно.Остальное — прикрытие.
Она быстро, почти бесшумно, перебраласодержимое, пальцы в перчатках двигались с привычной ловкостью. Вот он — уголокс вожделенным штампом, «утверждено» и подпись, пусть и на документе,объявляющем некоего господина Плюгавца «персоной нон грата» за «неподобающуюформу усов». Не раздумывая, она вытряхнула всю корзину в принесённый с собойпотертый холщовый мешок для мусора. Дело сделано. Повернулась к выходу,чувствуя лёгкий прилив удовлетворения. Ещё один шаг к цели.
И застыла.
В дверном проёме, заполнив его собой, какпробка бутылку с дорогим коньяком, стоял охранник. Не просто стражник — монолитв поношенной, но добротной, туго застёгнутой униформе, с лицом, которое,казалось, высекали тупым зубилом из гранита вечных подозрений и мелкихпакостей. Его маленькие, глубоко посаженные глазки, похожие на две чёрныепуговицы, пришитые к мешку с картошкой, медленно, с наслаждением бульдозера,обследовали её с головы до ног, будто составляли опись на конфискацию.
— Новенькая? — голос у него был хриплый, будтопросеянный через сито из окурков, дешёвого бренди и разбитых надежд.
Автоматизм — лучший друг вора, его втораянатура, его броня и щит. Маскировка включилась сама собой, как ловушка,спущенная пружиной: плечи ссутулились, спина согнулась в покорной дуге, взглядмгновенно потупился в блестящий, отполированный до зеркального блеска паркет, вкотором теперь отражались только её стоптанные башмаки и его громадные,поблескивающие воском сапожищи. В руках появилась та самая подобострастнаядрожь, которую она наблюдала у просителей у дверей кабинетов.
— Да, господин стражник. На испытательномсроке, — пропищала она, стараясь звучать как можно более мокрой, испуганноймышкой, которую вот-вот раздавит сапог Системы.
Он шагнул внутрь, и кабинет вдруг стал тесным,душным, наполненным запахом вощеной кожи и полированной стали доспеха и грубойсилы.
— Не прихватила ничего лишнего отсюда? — егодыхание пахло луком, перегаром и холодным, безличным авторитетом того, ктознает, что его слово здесь — закон, пусть и мелкий, но подзаконный акт.
— Нет! Только… корзину почистила. Как велели,— Лисси робко потрясла мешком. Сквозь ткань глухо, уныло зашелестела смятаябумага — звук невинности, звук мусора.
— Как велели, — без выражения, как зачитываяприговор, повторил он. Затем движением, не допускающим возражений, грубопритянул её к себе за плечо. Одной рукой, огромной и волосатой, он ворошилсодержимое мешка, удостоверяясь на ощупь, что там лишь бумажный хлам, а неконверты с хрустящими купюрами или миниатюрные золотые слитки.
Другой… вернее… Другая его лапа принялась заличный, тщательный досмотр. Его пальцы, тяжёлые и цепкие, как корни дерева,прошлись по её бокам, ощупали пояс, задержались на области груди — не свожделением развратника, а с холодной, методичной, почти клинической проверкойищущего спрятанную добычу.
Лисси застыла, стиснув зубы до боли, глядякуда-то мимо его уха, в темнеющий угол кабинета, где стоял бюст Барона издешёвого алебастра. Мысленно она уже перебирала способы, как можно вывести изстроя такого верзилу с помощью каблука, внезапного удара в гортань и знаний вобласти анатомии, почерпнутых не из книг, а из уличных драк.
Это было не просто унизительно. Это былогрязно. И на секунду её профессионализм дал трещину, уступив место жгучему,девичьему стыду. Ей захотелось вырваться, ударить, закричать. Но голос отца,холодный как сталь, прозвучал в голове, отсекая эмоции: «Чувства — это роскошь,Лисс. Сейчас ты не девушка. Ты — инструмент. Ты — отмычка. Отмычке всё равно,какой замок она вскрывает. Она просто делает свою работу». Она глубоковдохнула, превращая стыд в холод, а гнев — в концентрацию. Она сталаинструментом.
«В лоб— никогда, Лисс, — звучал в голове голос отца, спокойный и ироничный даже впамяти. — Но если уж в лоб, то так, чтобы он больше не встал. А здесь… здесьпока терпи. Ты — мусор. Мусор не сопротивляется».
Не найдя искомого — ни конвертов, ни бутылок,ни свёртков, и, что, видимо, его слегка огорчило, ничего ценного и на её теле —охранник слегка отстранился. Его каменное лицо не дрогнуло. Затем он, сотцовской, снисходительной грубостью сильного к заведомо слабой, хлопнул еёлапищей по упругому заду — не столько оценка качества «материала», сколькоутверждение своего права это делать. Жест не сексуальный, а собственнический.Как хлопок по крупу лошади.
— Иди работай, — буркнул он, указывая большим,грязным пальцем на дверь. В его тоне сквозило разочарование. Возможно, оннадеялся на конфликт, чтобы было за что зацепиться. Или на взятку. Или ещё начто-то, что скрасило бы его унылую смену. Не получилось.
Лисси выскочила в коридор, как пробка изшампанского, которое она никогда не пила и вряд ли когда-нибудь попробует.Сердце колотилось где-то в горле, выбивая яростную, гневную дробь, но на лице —лишь лёгкий, девичий румянец смущения, идеально вписывающийся в образ. Онабыстро зашагала прочь, сжимая в потной, но твёрдой ладони мешок с драгоценнымхламом. Гнев кипел внутри, острый и жгучий, но холодный рассудок уже гасил его,как водой. Хоть она и была раздосадована, унижена бесцеремонностью этого тупогобыка, но помнила слова отца: «Злость — плохой советчик. Месть — роскошь,которую часто не можешь себе позволить. А профессионал всегда видит цель, а непомеху».
«Чуть не попала на клыки местного цепного пса,— прошептала она про себя, и в углу её рта дрогнуло подобие улыбки, лишённойвсякой теплоты. — Но не попала. И добыча при мне».
Самый опасный, самый грязный этап пройден.Теперь — тишина, терпение и ожидание ночи. Когда коридоры Муниципалитетапогрузятся в сон, освещённые лишь тусклыми аварийными лампами, когда чернила нанайденной, украденной печати под лаской её специальных, пахнущих серой иаммиаком реактивов оживут, переедут на чистый, непорочный бланк, и на светпоявится сестра Елизавета из монастыря Святого Козьмы Покровителя ЗаблудшихОвец.
Дело за малым. Она скользнула в полутьмуслужебного помещения для уборочного инвентаря, растворяясь в тени. Она уносилас собой не просто мусор. Она уносила ключ к чужой личности, рождённый изхалатности системы. И в этом была высшая ирония, которую оценил бы отец: всамом сердце Порядка, в цитадели Бюрократии, она совершила кражу, используя ихже главное оружие — презрение к мелочам и уверенность в собственномвсемогуществе.
Охранник так и не понял, что его обокрали. Онушёл, упиваясь своей мелкой властью, так и не осознав, что униженная имуборщица унесла с собой нечто гораздо более ценное, чем всё золото Барона —ключ к его неприступной системе.
Глава 5: Ночная операция, или Тень в шкафу
Воздух в шкафу для уборочного инвентаря пахстарыми тряпками, едкой щёлочью и пылью, которая, казалось, осела здесь ещё приосновании Муниципалитета и с тех пор лишь накапливала слои муниципальной жебезысходности. Лисси полусидела, полустояла, втиснувшись между холодныммета