Читать онлайн На руинах нашего мира бесплатно

Пролог

2050 год. Это был не просто год, это был последний вздох, последний счастливый обман для нашей планеты. Воздух тогда ещё не был пропитан запахом гнили и радиоактивной пыли, небо ещё не затянули вечные серые облака, а воды не превратились в мутную, ядовитую жижу. Но под этой обманчивой зеленью и синевой уже давно кипел гнойник. Войны, климатическое безумие, прогнившие политические распри – всё это, год за годом, десятилетие за десятилетием, пожирало Землю, словно раковая опухоль. Мы, люди, были этим раком, медленно, но верно убивающим собственный дом.

И вот, в одной из очередных бессмысленных, отчаянных войн, рука дрогнула. Чья именно? Сейчас уже никто не помнит, да и нет смысла гадать. Названия стран, их границы, идеологии – всё это стёрлось в ядерном огне, став таким же прахом, как и тела миллионов. Но эта дрогнувшая рука, этот миг безумия, положил конец. Конец старой цивилизации, её лживой гармонии, её слепой вере в завтра. И взамен родилось новое начало – начало хаоса, разрушений и бездонной пустоты.

Ядерная война. Об этом кричали из каждого "утюга" – из новостных лент, из пророчеств, из шёпота безумцев. Мы слышали разное: про дождь из пепла, про мутации, про болезни, что будут косить выживших, словно чума. Но никто, абсолютно никто, не смог постичь истинного масштаба произошедшего. Никто не увидел ядерную войну во всей её ужасающей "красоте", потому что люди умирали в ту же секунду. Миллиарды судеб, миллиарды жизней оборвались в один миг, вместе с нашей некогда прекрасной планетой. Кости детей, взрослых, животных – всё это валялось на истерзанной Земле, словно чёрное, отвратительное раковое пятно, навсегда въевшееся в человечество. Мы убили. Мы убили нашу планету, наши мечты, наше будущее. Мы убили саму жизнь, превратив её в безмолвный, застывший крик.

К счастью, или к неизбежной горести, были те, кто выжил. В каждой стране, в каждом уголке мира существовали те "сумасшедшие", те безумцы, которые десятилетиями твердили о бункерах, о спасении, о конце света. Те самые, кого мы считали юродивыми, те религиозные фанатики, что кричали с городских площадей, что планета не выстоит, что мы все умрём. Именно эти люди выжили. Именно их безумная, отчаянная вера, их нечеловеческая выдержка дали начало новому, искорёженному зарождению нашей Земли.

Именно им, этим выжившим, пришлось доставать жизнь из-под слоя пепла, из-под завалов рухнувших надежд. Пришлось смотреть на неестественно огромных, ослепших насекомых, на деревья, скрученные в болезненных позах, и на тела, которые были не просто мертвы, но искорёжены и неестественно сплавлены с оплавленным асфальтом. Им, на руинах нашего мира, пришлось создавать свой, новый мир.

Столетия. Прошли столетия. Уже никто не может точно сказать, сколько зим сменилось летами, сколько десятилетий и столетий пронеслось, словно призрачные тени, в этом новом, медленно затягивающем раны времени. Годы, десятилетия, полвека, век, сотни лет – время текло, как мутная вода по разрушенному руслу.

Выжившие люди объединялись в кланы. Они воевали, убивали, насиловали, чтобы выжить, чтобы просто продлить своё скудное существование ещё на один день. Гуманность стала самым дорогим и самым бессмысленным товаром. Люди стали хуже, чем дикие животные, ведь зверь убивает ради голода, а человек – ради власти, ради горсти, чистой воды, ради возможности отнять чужую жизнь.

Но когда-то это всё закончилось. Закончилось тогда, когда мир переродился, когда сменились многие поколения, и выросли новые. Те поколения, которые знали лишь язык предков – язык выживания, который им передали их родители. Эти поколения не знали о старой Земле, они не знали о старом мире. Они не знали о простых вещах, которые для нас сейчас кажутся такой обыденностью: о текущей воде из крана, о электричестве, о безграничном интернете, о зелёных полях, нетронутых радиацией.

Эти поколения, потомки обречённых, создали свой новый мир на руинах, каждый так, как мог, как получалось. Люди, объединившиеся в кланы, создавали деревни, кто-то – подобия городов. Каждый выживал, как мог, в своей изоляции. Они не знали друг о друге. Они даже не подозревали, что Земля настолько огромна, что кто-то ещё мог выжить за пределами их крохотного, изуродованного мира.

Люди учились заново. Учились добывать пропитание из отравленной почвы, учились строить из обломков, осваивать письмо, чтение, говорить – заново, по крупицам, собирая осколки былого знания. Планета пыталась воссоздать старый мир, залечить свои раны, но это было невозможно. Ведь новое поколение жило по своим, жестоким, племенным законам, законам стаи.

Мир изменился. Навсегда. Мы – те, кто первыми уничтожили его. И теперь наши потомки боролись с теми ужасами, что остались после нас. В их памяти знания о прошлом исказились до неузнаваемости, став зловещими мифами. Они подчинялись новым религиям: Богу Солнца, Ветра, и другим, более мрачным и древним божествам, рождённым из страха и невежества, чьи алтари требовали не молитв, а жертв. Мы – те, кто не оставил для своих потомков ничего, кроме обугленной, истерзанной, навеки проклятой земли.

Глава 1. Кровь на Камне Бога Солнца.

Мозолистые руки матери, истерзанные годами тяжелого труда, привычно поглаживали меня по голове, вырывая из липкой паутины сна. Её голос, родной до боли и усталости, был низким, почти шепотом, словно сам воздух просыпающейся деревни ещё спал, не смея нарушить хрупкий покой. – Просыпайся, дочка… вставай, просыпайся перед утренней молитвой. Мы ещё должны разжечь печь, покушать и обязательно сходить на речку простирнуть белье. Эти слова были не просто напоминанием о рутине – это был гипнотический напев выживания, который каждое утро будил меня и брата, возвращая в реальность, где каждый новый день был битвой.

Мама ушла, её силуэт растворился в полумраке нашей крошечной хижины. Я потянулась, чувствуя, как хрустят затекшие кости на моей деревянной кровати, набитой сухим, колючим сеном, пропахшим пылью и временем. Под грубой шкурой неведомого животного, служившей мне одеялом, тело ещё хранило тепло ночи. Это утро было таким же, как сотни других, сотни дней, что сливались в одно серое, нескончаемое полотно. Время шло, но ничего не менялось, кроме одного – нашей жизни. После исчезновения отца она стала невыносимо тяжелее, словно неподъемный камень, привязанный к нашей шее.

Раньше, до того, как отец исчез из деревни, мы были почетной семьей. Отец был Охотником – это звание звучало в нашей деревне как титул, как молитва. Это означало, что наша семья была избавлена от самой грязной и мучительной работы. Женщины в нашей семье не гнули спины, стирая белье в ледяной реке, не копались в скудных огородах, пытаясь выжать хоть что-то из истощенной земли. Благодаря отцу-Охотнику, наша семья считалась приближенной к Богу Солнца. Это означало, что женщины в нашей семье должны были лишь прислуживать Идолу и Главному Начальнику деревни. Этим мы и занимались. Каждый день мы обмывали громадного Идола, возвышающегося в центре деревни, подносили ему жертвы – скудные цветы, редких, тощих животных, которых с трудом удавалось поймать. Жизнь, хоть и была подчинена суровым правилам, тогда казалась почти… сносной.

Но потом отец бросил нас. Исчез без вести, словно растворился в промозглом лесном воздухе. И наша семья скатилась по иерархической лестнице с оглушительным грохотом. Из тех, кто прежде возвышался над всеми, мы стали мусором, отбросами, презренными и жалкими. Лишь последний год мой брат, упрямый и отчаянный, пытался хоть как-то выровнять наше и без того безнадежное положение. Он пошел по стопам отца, занялся охотой. Охотники в нашей деревне – это элита, избранные, Поцелованные Богом Солнца. Они приносили пищу, а значит – жизнь.

Встав с кровати, я потянулась ещё раз, разгоняя остатки сна. Надела длинное, грубое платье, достававшее почти до пят, завязала волосы простой лентой, и натянула ботиночки, сшитые из выделанных шкур, таких же жестких, как и наша жизнь.

Мама вставала ещё раньше. Она, как женщина семьи, обязана была перед Богом Солнца и Начальником деревни замаливать грехи. И самый огромный грех, который черным клеймом висел на нас, был уход отца – нашего добытчика. Он ушел семь лет назад. Ушел навсегда, не вернулся. Для нашей семьи это до сих пор было тайной, жгучей загадкой. Куда? Почему? Почему он бросил нас? – Эти вопросы я задавала себе каждый день, и каждый день они оставались без ответа, отравляя душу.

Отец был не просто прекрасным, добрым и отзывчивым человеком. Он безумно любил меня – это отличало его от других отцов в деревне. Женщина в нашей деревне была ничтожна, никчемна, низшее существо на самой последней ступени иерархии. Девочек с детства растили как слуг – мужчине и Богу Солнца. Женщина не имела права обучаться грамоте. В то время как мальчики с самого рождения учились охоте, ремеслу, чтению и письму, девочек учили только прислуживать. Мы должны были убираться, стирать, выполнять самую тяжелую работу, выделывать шкуры, шить одежду. Девочкам нельзя было думать, иметь свое слово, рассуждать. Женщина обязана была появляться на молитву перед Богом Солнца трижды в день, на главной площади, стоя на коленях, тогда как мужчины приходили лишь один раз – на утреннюю главную молитву.

Несмотря на всю эту жестокость, которая для меня была просто нормой, отец был моим светом в этом кромешном царстве. Это он обучил меня письму, чтению, грамоте. Каждую ночь, когда брат уже спал, а мать погружалась в тяжелый сон, отец будил меня. Мы, забившись в самый дальний угол нашей хижины, чтобы никого не потревожить, при мерцающем свете одной свечи, учились по книжкам брата. Эти книжки не были остатками той старой цивилизации, что существовала до его рождения, и даже до рождения моей пра-пра-пра-пра-бабки. Нет, эти книжки были написаны вручную нашим Главным Духовным Направителем деревни. Отец учил меня не только грамматике, но и ремеслам – охотиться, стрелять из лука. Поздно ночью, пробираясь в лес, мы тренировались. Я умела ставить капканы на зайца, попадать из лука в птицу, и даже старым мечом могла нанести удар. Отец любил меня, помогал во всем и всегда говорил, что – все у нас будет хорошо —. Я верила ему. Надеялась на светлое будущее, которому, наверное, не суждено было сбыться.

Однажды отец просто не вернулся с охоты, не принеся добычу. Он не вернулся ни на второй день, ни на третий, ни на четвертый. Его лук, стрелы, остатки вещей – ничего не нашли. Это означало лишь одно: отец сбежал. Сбежал из деревни, бросив меня, мать и брата. А это значило, что мы – семья предателя. Нас не могли изгнать из деревни – по законам Бога Солнца, мы все его дети. Но это означало, что мы теперь находимся на самой последней, самой низшей ступени этой невыносимо тяжелоей жизни. Нам некуда было идти, некуда бежать. Я родилась в этой деревне. Мой брат родился здесь. Моя мать, отец, их родители, их родители – все родились здесь. Другой жизни у нас не было. А за деревней был Лес – густой, непроходимый, опасный и темный, где по ночам бродили страшные животные, ищущие своих жертв. От этого нам было бесконечно страшно и непонятно, почему отец бросил нас, почему сбежал.

Накинув на платье легкий, выцветший плащ, я взяла плетеную корзину и вышла на улицу. Брат ещё спал, я осторожно закрыла дверь нашей маленькой однокомнатной сторожки, стараясь его не разбудить. Мужчины деревни ещё сладко спали в своих постелях, а женщины, накинув на платья легкие плащи, уже выходили с такими же корзинами на речку – стирать мужские вещи и ловить утреннюю рыбу для мужского завтрака перед охотничьим походом. Мужчины уходили на охоту только утром и днём, а ближе к вечеру все должны были находиться в своих домах. По закону Бога Солнца и приказу Начальника деревни, вечером мужчины сидели дома и молились о легкой охоте и хорошей добыче, а женщины кормили мужей сытным ужином и шли на вечернюю молитву в центр деревни, перед огромной, молчаливой статуей Бога Солнца.

Сейчас я, как и все женщины, взяв корзинку, направлялась на речку стирать одежду – это была моя основная задача. Другие мне не доверяли, ведь наша семья стояла на самой низкой ступени иерархии. Моя мать работала намного больше меня, чтобы мы хоть как-то выживали. Почти все обязанности лежали на ней. Лишь в последнее время, когда брата допустили в охотничьи ряды, мы стали получать немного больше еды и перестали так мучительно голодать, как раньше. Все девушки, облаченные в накидки, шли по своим делам: кто на рыбалку, кто в сад, кто на уборку. А я со своей большой корзиной направлялась на стирку.

Я проходила мимо маленьких домиков, таких же, как наш – они были идентичны, словно вылепленные из одной глины. Завернув за один из них, я пошла по узкой тропинке и приблизилась к небольшой речушке, где уже стояли женщины с такими же корзинками, стирая белье. Скинув плащ на большие, скользкие камни, я подошла к огромной куче грязного белья. Взяв его, я принялась стирать в холодной, почти ледяной воде, которая обжигала кожу. Бить белье о камни, несколько раз промывать его. Белье было очень грязным, и плохо поддавалось стирке. Я все била и била его о камни, замачивала, стирала в надежде отстирать.

За чистотой белья следили строго, жестоко. Тех прачек, что не справлялись, наказывали у статуи Бога Солнца розгами. Однажды и моя мать получила такое наказание. Это было, когда отец ушел, и люди окончательно поняли, что он не вернется, что он бросил нашу деревню. Мою мать поставили в центре, перед камнем Бога Солнца. Сдернули с неё платье, обнажив спину и руки. Женщины заставили её встать на колени, и сам Начальник деревни бил её розгами десять раз. Тогда моя мать чудом осталась жива, лишь благодаря матери моей лучшей подруги, Афины, которая выхаживала её днями и ночами. Так мы остались хотя бы с одной кормилицей.

– Ульяна! Ульяна! – нежный голос матери моей лучшей подруги позвал меня с другой стороны камня. Она тоже была обычной прачкой. – Ульяна, иди сюда, у меня есть порошок из трав. Он поможет лучше отстирать белье.

Я улыбнулась женщине и подбежала к ней, беря маленький кулек с травами. Эти травы мы собирали и сушили сами, из них получались прекрасные порошки. Этому всему нас учили прабабушки, бабушки, а потом и матери. Я тоже это знала, но в лес мне было запрещено ходить из-за моего отца – только брату разрешили, когда он вступил в ряды охотников.

– Как поживает Афина? – спросила я милую женщину. Она тут же погрустнела, а в глазах появились слезы. – Я что-то не знаю? – удивленно спросила я, глядя на неё.

– Не знаю, Ульяна, ох, не знаю… Чую я, Бог Солнца нашептал, что скоро моя дочь, как истинная Его Подопечная, отправится к Нему наверх…

Я погрустнела. Моя подруга Афина была пятой женой Начальника деревни. И вот уже ровно как три месяца, она была его пятой женой – пятой женой, которая всё не могла дать ему столь желанного дитя. Все четыре прошлые жены этот монстр казнил на главной площади: кого-то повесил, кому-то отрубил голову. Ведь если женщина не дает потомства, значит, она плохо молится Богу Солнца. И теперь моя подруга уже три месяца не могла дать потомства этому извергу. То, что этот человек был монстром, знали все. Но никто не мог восстать против него. У него было все: луки, стрелы, и, главное, у него были уши и глаза везде. Огромное количество семей зависело от его решений и мнений. И он прекрасно этим пользовался – давая семьям больше еды, он покупал их "верность" и "любовь", если любовь вообще могла выглядеть так. Сейчас глаза этой милой, доброй женщины, у которой была лишь одна дочь – моя подруга Афина – были пропитаны болью и страхом за единственное чадо. Она знала: если дочь не понесет дитя в ближайшую неделю, Афину ждет та же участь, что и других девушек. Её ждет лишь холодная земля и обескровленное тело. Все ждали того момента, как жена Начальника деревни понесет. Ведь это означало, что он прекратит забирать дочерей из семей, что смерть перестанет стучаться в каждую дверь. Все надеялись и молились Богу Солнца, чтобы он сменил гнев на милость и дал детей не только Начальнику деревни, но и всем остальным, даровал всем спокойствие.

Взяв у неё порошок из трав, я махнула женщине рукой на прощание, лишь сказав: – Я буду молиться Богу Солнца, чтобы у Афины появилось дитя.

– Спасибо, девочка, спасибо… Беги, работай, – сказала мне её мать.

Я вернулась на свое место. Слезы появились на моих глазах, но вместо того чтобы ослабить, они добавили мне сил. Я с удвоенной яростью принялась замачивать белье в порошковых травах и сильнее бить о камень. Ведь я понимала, что мою подругу ждет смерть. Она не даст ему потомства. Уже давно ходили слухи по деревне, что – девчонки-то не виноваты, а Бог Солнца наказал Начальника, проклял его, лишив дитя . И сейчас он, словно зверь, приносил нас в жертву.

Слезы катились по моим щекам, а я их вытирала, потому что понимала: моя подруга точно умрет. А это значит, что в другую семью, в другую дверь постучится смерть. И будет шестая жена Начальника. Шестая… это слово крутилось в моей голове, и мне было страшно, безумно страшно. Но единственное, что могло меня хоть немного радовать именно сейчас, это то, что я была на самой последней ступени иерархической лестницы. А это значит, что я не могла стать женой Начальника. Я могла лишь быть его подстилкой, прислуживать ему, стирать белье. Но я никогда не смогу стать его женой и дать ему потомство. И эта мысль, как это ни парадоксально, была моим единственным спасением от жуткой участи, что ожидала Афину.

Я продолжала стирать белье с диким остервенением, словно пытаясь выбить из волокон невидимую грязь нашей жизни. Спина болела нестерпимо, руки слегка дрожали от холода ледяной воды и монотонного движения. А ведь я ещё совсем была юна. По календарю Начальника города, единственного, кто владел этим тайным знанием, мне скоро должно было исполниться восемнадцать лет. Это означало лишь одно – Бог Солнца должен был даровать мне мужа, а я, как его безропотная слуга, должна была дать ему дитя. К этому девочек готовили с самого рождения, словно скот, предназначенный для размножения.

Доделав свою работу, я покидала всё в плетеную корзину. Отошла от ручья и направилась развешивать белье. Немного в стороне, среди поредевших деревьев, были натянуты грубые ветки, служившие сушилками. Развесив мокрые, тяжелые тряпки, я подхватила опустевшую корзинку и побежала в дом. Мамы ещё не было, но внутри уже горел огонь, отгоняя утренний холод. Брат продолжал спать.

Я достала остатки вчерашней каши из нашей уличной ямки для хранения продуктов – просто вырытой в земле и прикрытой парой камней. Разогрела её на небольшом костре, что развела возле дома. Подогрела воду. Дома, поставив глиняные тарелки с кружками на покосившийся деревянный стол, я насыпала травяной отвар по кружкам и залила его кипятком. Как только я закончила эти привычные, почти ритуальные действия, вошла мама. Она обмыла руки и лицо. С самого утра она уже успела постирать свою порцию одежды и сходить на огород. К огороду её допустили совсем недавно – лишь когда брата приняли в охотники, матери разрешили работать не только прачкой, но и на земле. Для нашей семьи это был единственный шанс, призрачным лучом надежды и мы были этому благодарны . Мы сможем меньше голодать. Это означало, что дополнительные порции еды нам будут обеспечены, и, возможно, когда-нибудь Начальник деревни и Бог Солнца простят нашу семью и разрешат выходить в Лес по ягоды и грибы. Я надеялась и молилась каждый раз на общей молитве, чтобы Бог смиловался над нами и простил нас.

Сегодня утром мама была очень задумчива. Мы в тишине поедали кашу и пили травяной отвар, каждый погруженный в свои мрачные мысли. Тишину нарушил брат. Он отодвинул маленький, сколоченный табурет, встал, поцеловал маму в щеку и вышел по своим делам, даже не взглянув на меня. Раньше, когда с нами ещё был отец, мы с братом были очень дружны. Он позволял мне брать его книжки, помогал, учил меня читать, делал то же самое, что и отец. Но потом все изменилось. После того, как ушел отец, его сердце очерствело, обледенело. Он стал смотреть на меня как на грязь, на гниль, которая была виновата во всех смертных грехах нашей семьи.

– Дочка, ты доела? – очень нежно посмотрела мама на меня, задавая свой привычный вопрос, словно пытаясь вытянуть меня из оцепенения.

– Да, мам.

– Тогда давай бегом вставай, одеваем плащи и пойдём на молитву.

Мы подскочили, накинули холодные плащи и вышли из нашей сторожки. Пошли на главную площадь деревни, где стоял мрачный, безмолвный Идол Бога Солнца. Приближаясь к нему, я видела, как другие жители, словно призрачные тени, выходили к Идолу. По нашим обычаям, женщины должны выходить вперед, садиться на колени и наклонять голову так, чтобы лоб касался земли, в то время как мужчины должны стоять сзади женщин в небольшом поклоне, согнув спину, но не до конца. Ведь по нашей иерархии, сначала шел Бог Солнца, стоящий высоко над всеми, потом наш Главный Духовный Предводитель и Командующий нашей деревни – они не склоняли головы, стояли наравне с Богом Солнца. Мужчины же делали небольшой поклон, так как они были следующими в иерархии. И самой низшей ступенью были женщины, они становились на колени и склонялись так, чтобы головы касались земли.

Это мы все и сделали. Потихоньку я смотрела, как все мои знакомые из деревни подходили, садились на колени и склоняли головы до земли. Брат мой встал наравне с другими мужчинами, сзади всех женщин, и сделал легкий поклон. Я чувствовала его спину, жесткую, как доска, и знала: он не обернётся. Он не взглянет. Для него я была не сестрой, а черным клеймом семьи.

Когда мы все приняли нужные позы и замерли, вышел Духовный Предводитель и Начальник нашей деревни.

– Дети Бога Солнца! – высоко задрав руки вверх, провозгласил наш Духовный Предводитель. Мы его называли Духовником. – Сегодня мы здесь собрались на утреннюю молитву, чтобы почтить Бога Солнца! Да начнется наша утренняя молитва!

Мужчина встал перед статуей, высоко задрав руки к небу, и начал свою молитву. – Мы благодарим тебя, Бог Солнца, за то, что ты даешь нам кров, пищу, солнце, воду! Мы твои рабы! Мы обязаны тебе нашей жизнью! Также благодарим тебя за то, что ты послал нам наших охотников, за то, что ты отправляешь им пищу! Также мы благодарим тебя за то, что ты не оставляешь нас в трудную минуту! Пусть наша вера в тебя с каждым днем только укрепляется! Живи и процветай, Бог Солнца! Ведь лишь благодаря тебе мы, твои рабы, будем жить в этом мире! Живи, Бог Солнца!

И мы все дружно, словно единый организм, закричали: – Живи, Бог Солнца! Живи, Бог Солнца!

– Живи, Бог Солнца! – повторил Духовник.

Мы повторили за ним. – Живи, Бог Солнца и процветай! – третий раз повторил Духовник, и мы повторили за ним.

– Живи, Бог Солнца и процветай!

Мужчина опустил руки и встал рядом с Начальником нашей деревни. Все женщины подняли головы, но не встали с колен – мы должны были приветствовать Духовника и Начальника деревни в покорной, преклоненной позе. Мужчины же могли выпрямиться.

Начальник деревни вышел вперед, его лицо было жестким, как выветренный камень, и начал свою речь, голос его был холоден и прорезал утренний воздух.

– Мои милые друзья, братья и соплеменники! Я вынужден с горестью заявить о предательстве! О предательстве всего нашего рода! О предательстве Бога Солнца! Моя любимая жена не смогла мне дать столь сильно желаемого мной потомства и, не дожидаясь назначенных ей недель, решила сбежать… Но Бог Солнца сжалился надо мной и над всеми нами и помог вернуть беглянку.

Все начали шептаться. Шепот, словно ядовитый змей, расползался по толпе. То, что моя подруга решила сбежать, было не просто предательством – если её поймают, её ждала мучительная смертная казнь. И сейчас мы все понимали, о чём говорит Начальник деревни. Это означало, что сейчас он принесет её в жертву.

Слезы полились из моих глаз, горячие и жгучие, обжигая кожу. Моя единственная близкая подруга, мой дорогой человек…

– Вывести её! – приказал Начальник деревни, и его голос разнесся над площадью, отбиваясь эхом от высоких стен леса.

Мужики начали выводить мою лучшую подругу. Она вырывалась, кричала, пыталась биться, кусаться, но они тащили её, как беспомощную овцу, обреченную на заклание. Мужчины, поставив её строго посередине площади, крепко привязали к холодному камню статуи Бога Солнца. Девушка орала, кричала, её голос надрывался от ужаса.

Тут из толпы женщин раздался крик её матери:

– Нет! Я вас прошу! Помилуйте мою дочь! Я вас прошу, пожалуйста! Бог Солнца! Духовник! Начальник! Пожалуйста, помилуйте мое дитя! Это единственное, что осталось у меня после смерти мужа! Я вас прошу! Нет! Я вас умоляю!

Женщина кричала, её голос был полон отчаяния и мольбы, но Духовник и Начальник лишь посмотрели на неё как на что-то мерзкое, ничтожное. Громкий голос Духовника, полный ледяного презрения, пронзил тишину:

– Схватить её! И десять плетей!

Тут же мужчины подбежали, дёрнули женщину за платье, вырвав из толпы. Духовник, взяв длинные, змеящиеся розги, начал избивать. Мы все считали эти страшные удары про себя. Раз… два… три… Женщина всё орала, как раненый зверь, её тело билось в конвульсиях от боли. Это было не просто страшно – это было безумно страшно. Это то, чему мы поддавались каждый день, то, что ломало нас изнутри.

На десятый удар женщина упала замертво. Её тело обмякло, словно выброшенный мешок. А дочь её, моя лучшая подруга, закричала ещё сильнее, её крик был теперь криком чистого, неподдельного ужаса.

– Так как она предала всю нашу деревню и Бога Солнца, – сказал Начальник деревни, его голос ни на йоту не дрогнул, – то мы вынуждены принести её в жертву! Но так как она была моей любимой женой, то у неё есть выбор! Я хочу, чтобы она назвала имя, кто это сделает!

Это было не просто жестоко – это было безумно жестоко. Ведь все знали, что у Афины было лишь два близких человека: я и её теперь уже бездыханная, лежащая на земле мать. Сейчас Начальник деревни мстил не только своей уже почти мертвой жене, но и мне – дочери человека, который сбежал, оставив всю деревню.

Я подняла глаза и обернулась, мои очи были полны слез и ужаса, я искала взгляд брата, искала спасение. Генри стоял, как статуя, его лицо было каменным, его глаза устремлены на Начальника. В его лице не было ни ярости, ни сочувствия, лишь расчёт и желание не запачкаться. Он не смотрел на меня. В этот момент я поняла: не только отец, но и брат меня бросил. И я была одна, один на один с Начальником, Богом Солнца и смертью моей лучшей подруги.

Глава 2. Приговор Бога Солнца.

– Ульяна, выйди вперёд! – Голос Начальника был подобен удару кнута.

Я двинулась. Ноги не слушались, словно налитые свинцом, каждый шаг давался с невероятным трудом. Я шла вперёд – к статуе, к Начальнику деревни, к Духовнику, и к моей подруге, Афине, которая сейчас ждала своего последнего смертного вздоха. Воздух вокруг стал вязким и тяжелым, пропитанным запахом страха и предвкушения неотвратимой смерти.

Начальник деревни, с улыбкой, больше похожей на звериный оскал, протянул мне клинок. Его рукоять была холодной и неприятной на ощупь. – Ты должна выпустить кровь, чтобы Бог Солнца принял эту жертву и благословил нас на дальнейшую жизнь! – прозвучал его приказ, не терпящий возражений.

Я подошла к подруге. Очень близко. Настолько близко, что могла видеть каждую искорку страха и мольбы в её расширенных глазах. Слезы текли по моим щекам, застилая взор, но я не позволяла себе их вытирать. Руки дрожали так сильно, что клинок едва не выскользнул из ладоней. Я смотрела на это столь любимое и дорогое мне лицо, на человека, с которым делила каждую мысль и каждый вздох, и не могла поверить, что она выбрала именно меня для этого ужасного действа.

Я подошла к ней совсем близко, и Афина зашептала, так чтобы услышать могла только я, её голос был похож на шелест осенних листьев, едва слышный, но полный мольбы: – Пожалуйста… пожалуйста, убей меня. Не выпускай кровь, не делай так, чтобы мои муки продлились часами… Убей меня одним ударом в сердце. Я тебя прошу! Ради нашей дружеской любви… Мы были как сестры, мы были как две души одного целого! Пожалуйста, Ульяна, исполни моё последнее желание… Отец мёртв… мать мертва… незачем больше жить… Я не хочу сражаться… Я не хочу умирать столь мучительной смертью… Пожалуйста, я тебя прошу! – Девушка плакала, шептала, её тело, привязанное к статуе, дрожало от ужаса.

– Что вы там медлите?! – заорал Начальник деревни, и я вздрогнула от его резкого, грозного голоса. А моя любимая и единственная подруга Афина продолжала шептать губами, беззвучно, но я видела: – Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… – Наверное, эти слова на всю жизнь отложатся в моей памяти, в моей голове, преследуя меня даже во сне.

– Выпускай кровь! Да прольется она ради нашего благополучия! – повторил Начальник деревни, его лицо исказилось нетерпением.

Но я не слушала его. Взяв нож двумя руками, словно это был не клинок, а моё собственное сердце, я подошла очень близко и взглянула в глаза моей лучшей подруги. На мгновение наши взгляды встретились, и в её глазах я увидела не только боль, но и безмолвную благодарность, понимание. Представив лезвие к самому сердцу, я посмотрела на неё, и мои губы сами собой произнесли: – Прости меня… И прощай…

– Спасибо… – ответила моя лучшая подруга, её голос был едва слышен, но в нём не было ни тени упрека.

И я, под истошные крики Начальника деревни …– Стой! Что ты делаешь?! – всадила моей лучшей подруге нож в сердце. Глубоко. Провернула его несколько раз. Кровь хлынула моментально, хлынула горячим потоком, пачкая мои руки, платье, землю под ногами. Подруга, с легкой, почти блаженной улыбкой на губах, начала умирать. Её глаза закатились, тело обмякло, и она больше не дрожала.

– Ах ты, мразь! – заорал Начальник деревни, его лицо налилось кровью от ярости. Он подбежал ко мне, его огромная, жирная рука взметнулась и ударила меня по лицу с такой силой, что я отлетела в сторону, упав на землю.

Сознание моё не померкло, но в глазах потемнело. Боль была жгучей, пронзающей. – Ты, мразь такая! – продолжал кричать мужчина, его голос был теперь чистым рыком. – Ты должна была выпустить кровь и не убивать её! Она должна была быть жертвой для Бога Солнца! А ты её убила! Взять её! И посадить в клетку, пока я не разрешу выйти!

Подбежавшие мужчины, грубые и безразличные, схватили меня за руки и поволокли. Они тащили меня к клетке, что стояла рядом с нашим Идолом. Бросили меня туда, как тряпичную куклу. Металлические прутья звякнули, когда меня швырнули внутрь, и замок лязгнул, отрезая от мира.

– Разойтись всем! – закричал Начальник деревни, и все начали разбегаться по своим делам, словно толпа муравьев, испуганных великаном.

А я продолжала сидеть. Обхватив себя руками, я раскачивалась взад и вперед, и плакала. Слезы текли без остановки, смешиваясь с кровью, оставшейся на руках. Я смотрела на два трупа, два безжизненных тела, близких для меня людей: моей любимой подруги и её матери. – Пусть их дух царит в том месте, где тепло и хорошо, где нет боли и страданий, – прошептала я, помолившись Богу Солнца. Молитва была скорее отчаянным стоном, чем верой. Моим последним желанием было, чтобы им хоть там было спокойно.

До самого вечера я просидела в клетке, как цепная собака, брошенная на произвол судьбы. Никто не подходил ко мне, не приносил ни глотка воды, ни крошки пищи. Мимо проходили люди, но каждый, стоило их взгляду хоть на секунду задержаться на мне, тут же отворачивался. Все боялись навлечь беду на свой дом, на свою семью, и увидеть неодобрение от нашего Духовника и Начальника города. Я была чумной, прокаженной, живым напоминанием об отцовском предательстве и собственной смертоносной воле.

Вечером, когда находиться на улице становилось уже опасно, когда Лес начинал дышать холодом и звериными запахами, за мной пришел мой брат. Открыв клетку, он ничего не сказал, лишь продолжал стоять, ждать, пока я выползу. Я выползла из клетки, как раненое животное, разминая затекшие ноги, руки, голову и спину. Посмотрела на брата. Он ничего не сказав, лишь головой указал в сторону нашего дома. И я пошла. Ноги дрожали от долгого сидения, но я шла, чувствуя каждый шаг, как удар по измученному телу. Услышав лязг закрывающейся клетки позади себя, я поняла, что брат её запер. Он шел за мной по пятам, его шаги были тяжелыми и молчаливыми.

Я первая открыла вход в наш домик. На столе горела лишь одна свеча, её тусклый свет едва разгонял мрак. Мать сидела за накрытым столом, её плечи были поникшими. Увидев её, у меня опять потекли слезы по щекам, горячие, жгучие. Моя любимая мама широко расставила руки, и я бросилась в ее объятия. Я плакала, плакала, а она обнимала меня, гладила по голове, по плечам, по спине. А я все продолжала плакать и плакать, причитая, как же мне жаль, как же мне плохо и страшно.

Когда я выплакалась, брат уже доел свою порцию еды и лежал на кровати, отвернувшись к стене. Мать же решила остаться без ужина и из своей тарелки вывалила свою порцию в мою.

– Мама, так нельзя! – протестовала я.

– Ты должна тоже поесть!

– Не надо, оставь себе!

– Нет, дочка, – сказала мама, ещё раз погладив меня по голове. Её прикосновение было таким нежным, таким полным скрытой боли. – Чувство у меня материнское есть, что за чёрной полосой пойдет ещё одна чёрная полоса. Кушай, родная, кушай. – Мать поцеловала меня в лоб и пошла на кровать спать, отвернувшись.

Тогда я ещё не понимала её слов. Тогда я ещё и не знала, что над нашим домиком завис ангел смерти, что Бог Солнца отвернулся от нашей семьи раз и навсегда. Доев еду, я поставила глиняные тарелки в угол. Выпив травянистого отвара, я взяла свечку и отнесла её в самый угол нашего домика. Тихонько, на цыпочках, подобралась к кровати брата и попыталась вытащить одну из книг.

Но тут рука брата схватила меня за руку. Я дёрнулась, но его хватка была очень сильной, словно стальной капкан. – Что ты делаешь?!

– Это что ты делаешь?! – прошипел мой брат, его голос был полон ярости и презрения.– Ты итак накликала беду! Нас опять заметили! Что ты сделала?! И теперь ты ещё идёшь сейчас ночью читать?! Ты же знаешь, что женщина не может читать! Ты же это знаешь! – Брат шипел, его лицо становилось багровым, вены на шее вздыбились. Сейчас, в такой его злости, он был уродлив.

– Отцепись от меня! – начала скулить я. – Мне больно! – А брат сильней схватил меня за руку и принялся давить, причиняя невыносимую боль.

– Женщина не должна читать! Тебе скоро восемнадцать, а это значит, что ты выйдешь замуж и пойдешь рожать! Рожать и ещё раз рожать! И работать, и рожать! Вот весь твой мозг и удел! А сейчас убери руки от моих книг, задуй свечу и ляг в кровать! – Его слова ударили меня сильнее удара Начальника деревни. Это был мой родной брат, моя кровь. Мы созданы одной матерью и отцом, мы оба жили и ели в одном доме и ходили под Богом Солнца. И сейчас его лицо, такое злое и незнакомое, смотрело на меня. Он отпустил мою руку, а я вернулась к своей кровати, перед этим задув свечу, и легла.

И опять слезы катились по моим щекам. Слезы боли и непонимания, слезы всепоглощающей безысходности. Я себя чувствовала ненужной, брошенной и всеми нелюбимой. Жизнь с каждым разом подкидывала мне новые удары, и что с этим делать, я не могла знать. Мир вокруг сжимался, давил, лишая воздуха.

Утро выдалось для меня точно таким же, как всегда. Встав, позавтракав, я накинула плащ, схватила корзинку и уже собиралась выйти на стирку, как увидела, что перед нашим домом стоит Начальник деревни. Я очень удивилась и встала как вкопанная. Мужчина своим мерзким, похотливым взглядом рассматривал меня, потирая свои потные ладошки.

– Доброе утро тебе, Ульяна.

– Доброе утро, – проблеяла я и поклонилась.

– Сегодня ты не идешь на стирку. Сегодня ты идешь на огороды.

Я замолчала, уставившись на мужчину. Ведь после моего чудовищного проступка я должна была сидеть в клетке днями и ночами, а меня… меня повышают? И я иду на огороды?

– Почему? – спросила я, мой голос был едва слышен.

– Не стоит задавать вопросы, девочка. Иди работай.

И я пошла.

Я трудилась и трудилась, пока одна из женщин не подошла ко мне очень близко. – Ульяна… Ульяна… – начала шептать она. Подняв голову, я увидела соседку. Она жила недалеко от нас, и отец, когда ещё жил в деревне, очень хорошо общался с её мужем.

– Да? – удивленно спросила я, ведь разговаривать в рабочее время было очень нежелательно, и люди, если увидят это, могут рассказать Начальнику деревни.

– Говорят, ты станешь следующей…

– Кем следующим? – удивилась я, хотя в груди уже поселился холодный комок предчувствия.

– Следующей женой …

– Ульяна! – закричал человек, который следил за нами, чтобы мы хорошо работали.

А я, опустив голову, была потрясена до глубины души. Ведь точно! После моего проступка меня повышают по иерархической лестнице. А это значит, что если я теперь работаю с пищей, значит, я становлюсь достойной для нашего Начальника деревни. Страх заполнил мою душу, руки начали трястись.

– Ульяна, работай! – приказал надсмотрщик, и я принялась рвать сорняки, обрабатывать землю, носить воду, подготавливать продукты. Мне было страшно. Я не знала, что делать. Я не хотела умирать. Я не хотела ложиться под этого ужасного зверя. Я не хотела быть его следующей жертвой. Я не хотела…

– Молитва! – объявил громкий голос, и мы все, женщины, направились на молитву. Все происходило обыденно, как и всегда. Женщины преклонили головы, мужчины поклонились. Духовник деревни зачитал свои духовные наставления, и Духовник вместе с Начальником деревни, выйдя вперед, громко объявили: – Сегодня дневная молитва для всех! Мужчины и женщины, все должны прийти на дневную молитву! – И мужчины удалились по своим делам. У меня тряслись руки.

Дальше, после утренней молитвы, у нас шел небольшой обед в домах. После утренней молитвы и утренней работы все женщины обедали в своих домах, пока мужчины были на охоте и занимались другими делами. Я побежала в дом. Открыв дверь, я дождалась, пока зайдет мама, и захлопнула её за ней.

– Мама! Мама! Мама! – запричитала я. – Смерть придет за мной! Мне птичка нашептала, что я следующая жена! Мама, я следующая, ты понимаешь это?!

Мама закрыла рот руками и плюхнулась на пол, обнимая мои ноги. Её тело дрожало. – Дочь моя… кровинушка моя… Ты рождена от моей плоти и крови! Ты последняя радость мамы! – Женщина причитала и плакала, причитала и плакала.

– Что делать, мама?! – заплакала я, смотря на любимого, родного человека.

– Не знаю… Ой, не знаю…

– Пойдем есть, – сказала женщина. За обедом она не проронила ни слова. Я пыталась у неё что-то узнать, но женщина была очень задумчива, я бы сказала, она была глубоко в себе, словно ушедшая в иной мир. Обед был сытный, потому что один из мужчин принес нам в небольшой плошке жареное мясо, сказав, что это со стола Начальника деревни. Я не удивилась, ведь я знала, что нас ждет. Я хотела отказаться от еды, но мама сказала, что мне нужны силы, и заставила меня есть это мясо. Мясо я съела одна, мама не притронулась ни к кусочку.

После обеда я пошла на стирку. Стирала белье, была в своих мыслях. Весь распорядок дня шел так же, как всегда, только сейчас все изменилось. Моя душа стала несчастной, оттого что больше моей лучшей подруги нет со мной, оттого что больше я не увижу её приятной улыбки, её звонкого смеха. Оттого что с этого дня вся моя жизнь переворачивается, и оттого что совсем скоро я, вместе с моей подругой, лягу в одну холодную мертвую землю.

После работы мы все пришли на обеденную молитву. Но охотников ещё не было, поэтому Начальник деревни решил не рассказывать нам новости, а заставил всех прийти на вечернюю молитву. Я напряглась. Ведь ждать неизбежного было тяжелее всего.

После дневной молитвы я занималась уборкой деревни. Это означало, что я должна была подметать веником из прутьев дорожки нашего поселения. А ещё, самое ужасное, я отмывала кровь, которая впиталась в Идола Бога Солнца и в землю. Это было самое ужасное – стирать водой кровь, оттирать её, зная, что это кровь твоей подруги, трупы моих близких людей. Мы не хоронили их – они были предателями, поэтому Духовник нашего поселения приказал их сжечь. Поэтому перед вечерней молитвой я стояла и смотрела, как горят два тела, как умирают остатки той семьи, которую я знала и любила. Умирает мать и дочь в одном огне, превращаясь в прах.

После вечерней молитвы Начальник нашей деревни вышел вперед. Его голос был громким и пафосным, словно он произносил приговор целому миру. – Мои братья и сестры! Я выбрал жену! Да, которая даст мне потомство! Да, которая даст мне столь долгожданное дитя! Ульяна, выйти сюда!

Все зашептались, а у меня затряслись руки и ноги. На ватных ногах я встала и прошла к Начальнику . – Встань со мной, моя будущая жена! – Он приказал, его рука протянулась ко мне. Я встала рядом и подняла голову. Глаза брата были злые, полные ненависти и презрения. А по силуэту матери я понимала, что её трясет, её тело билось в немой агонии.

– Сейчас мы начнем подготовку к ритуалу. Я думаю, сам ритуал проведем завтра утром, – сказал мужчина, злобно улыбнувшись. А у меня сердце ухнуло в пятки. Страх пронзил меня насквозь. Мне хотелось кричать, кричать! Убейте! Убейте меня прямо сейчас! Я не хочу! Но я молчала. Стояла и молчала, как безмолвная, сломанная деревянная кукла.

– Идите, дети мои, идите, – сказал Начальник нашей деревни, отпуская всех. Все пошли. Я уже хотела тоже сдвинуться и пойти, но мужчина схватил меня за руку, притянул к себе и зашептал на ухо, его дыхание было горячим и отвратительным: – Только посмей куда-то деться, мерзкая тварь! Ты теперь будешь моей женой! Ты ответишь за все свои деяния! Ты ляжешь под меня! Ты теперь моя подстилка! Я буду делать с тобой все что захочу! Издеваться, гладить твою кожу… – Я чувствовала его мерзкое дыхание на своем ухе. И он языком от подбородка до виска провел, его слюни, мерзкие, липкие слюни оставались на моем лице. Мне было настолько мерзко, что мне сейчас же хотелось смыть этот ужас с моего лица.

– Ступай, – улыбнулся мужчина, хлопнув меня по попе. И я пошла. Опять на ватных ногах я пошла в дом, где уже меня ждали мать и брат.

В наш домик я входила уже спокойно. Не было больше ни слёз, ни бешеного стука сердца, ни отчаянных молитв. Внутри поселилась пустота, ледяная и безмолвная, потому что моя судьба была предрешена. Я знала, что завтра, надев красное, алое, словно свежая кровь, платье, избранное Начальником деревни, я пойду прямиком на свою смерть. Это было неминуемо. Я была уже не Ульяной, а просто будущей жертвой, товаром, который обменяют на мимолетное благоволение жестокого Бога Солнца и на похоть одного-единственного монстра.

Когда я вошла, за столом сидела мать, закрыв лицо руками. Её плечи подрагивали, и я поняла, что она плачет, её тело сотрясалось от беззвучных, мучительных рыданий. Брат сидел, отвернувшись от неё, его спина была напряжена до предела. Я видела, как он сжимает кулаки на своих коленях, так сильно, что костяшки побелели. Его поза была полна ярости и яда, направленного на меня, на мать, на весь мир. Он был зол. И я почувствовала, как меня захлестывает обида, горькая, как полынь. Мой любимый старший брат, моя кровь, мы созданы одними родителями, мы были благословлены одним и тем же Богом Солнца… И сейчас он злится на меня. За мою храбрость, за мою боль, за то, что я посмела сделать.

Зайдя в дверь, я демонстративно громко захлопнула её. Гулкий хлопок разорвал напряженную тишину, заставив мать и брата вздрогнуть и поднять на меня глаза. Потом мать встала, её шаги были тяжелыми, словно она тащила невидимый груз. Она подошла ко мне, обхватила ладонями моё лицо, её руки были холодными и влажными от слёз. Она прикоснулась своим лбом к моему и принялась шептать, её голос дрожал от отчаяния: – Кровинушка моя единственная… Я всё исправлю… Я всё исправлю… – Она горько оттолкнула меня от двери, словно отталкивая от себя саму смерть, вышла и захлопнула её за собой. Я обернулась, уже хотела её остановить, броситься следом, но дверь была закрыта. Я посмотрела на брата. Он лишь махнул головой в сторону стула, показывая, что я должна сесть. Я села. Он из небольшой кастрюльки наложил нам еду в глиняные плошки, и мы принялись есть в полном молчании, не глядя друг на друга. Еда казалась безвкусной, словно сухой песок, застрявший в горле. В этот момент боль и разочарование захватывали меня. Мой близкий человек, моя родная кровь, был сейчас так далеко от меня, так же далёк и отвернут, как сделал Бог Солнца от своего дитя.

В тишине мы пробыли около часа. После еды мы не убирали ни плошки, ни кастрюльку, а всё продолжали сидеть, глядя на свечу, которая колыхалась от лёгкого ветерка, бросая пляшущие тени по стенам, превращая наш крошечный дом в подобие склепа. Дверь скрипнула, и мы резко почувствовали пробирающий до костей холод улицы. Вошла мать, вся помятая, одежда надета наспех, в её волосах запутались сухие травы. Брат сразу всё понял, его плечи ещё сильнее напряглись, а вот я, глупышка, догадалась не сразу. Но когда я поняла, боль, обжигающая боль и обида, как чёрная луна, захлестнули моё сердце. Одинокая слезинка покатилась по моей щеке. Её следы были горячее, чем огонь, а на душе было холоднее, чем в Лесу ночью.

Все эти годы мать хранила верность отцу. Мы ждали, мы надеялись, что когда-нибудь он вернётся. Но почему-то именно сегодня моя мать решила нарушить верность и лечь под кого-то, чтобы… что? Брат не удержался и со всей дури ударил кулаком по столу, так что глиняные плошки подпрыгнули. А у матери потекли слёзы, новые, но не менее горькие, чем те, что она пролила ранее. В последние дни наша жизнь была похожа на закат вселенной. Именно так я предполагала, что закончится мир, именно так мне казалось, что моя жизнь, жизнь близких в деревне умрёт. И почему-то в этот момент мне казалось, что наша земля и Бог Солнца делают свои последние вздохи.

Мать, вытерев грязными руками слёзы, резкими шагами направилась копошиться под своим спальным местом. Когда она достала что-то, похожее на книгу, завёрнутую в старый грязный лоскут, я очень удивилась. Потом она с этой тряпицей, как с чем-то невероятно священным, подошла к нам и положила её на стол. Женщина, сев на стул, как в забытьи, начала разворачивать лоскут и что-то бормотать себе под нос: – Я спасу… Я спасу… Я спасу своих детей… —Когда мать раскрыла лоскуты, мы увидели Книгу. Мои глаза раскрылись ещё сильнее. Книга – это то золото, то сокровище, которое было мне недоступно. И все эти годы мать прятала от меня это чудо! Брат, вскочив со стула, отшатнулся, словно его ударило плетью, и затряс руками перед собой.

– Нет! Нет! Нет! Нет! – запричитал он, его голос был полон паники. – Мы итак на виду! Бог Солнца отвернулся от нас! Что ты делаешь, мать?! Что это?! Откуда это?! Что ты творишь?! – Он схватился руками за свои волосы и принялся их рвать на себе, его лицо исказилось от ужаса.

Но мать, резко вскочив, обхватила сына за руки и обняла, зашептав: – Послушай… послушай, мой сын, моя плоть, моя кровь… Спаси… спаси мою дочь! Спаси, прошу, молю только об этом!

– Нет! Нет! Нет! – запричитал мой брат. – Я не могу! Я не могу!

Но мать с силой схватила его за грудки, усадила на стул, а сама принялась раскрывать ту волшебную книгу. Я, широко открыв глаза, лишь смотрела на это чудо, боясь даже дышать в сторону столь прекрасной вещи.

– Что это, мама?

– Это то, что осталось от вашего отца, – ответила она. И, порывшись у себя где-то на шее, в тряпках, вытащила маленькую фигурку на ниточке в виде солнца.

– Что это? – опять удивлённо спросила я.

– Это то, что сделал ваш отец перед своим уходом…

– Так ты знаешь, где он?! – удивился мой брат.

– Эх, Генри… Я всегда знала и догадывалась… – начала мать, её голос стал тише, задумчивее. – Когда ваш отец ходил на охоту, он нашёл путника. Не убил его,но и не привёл в деревню. Путник был очень ранен. Он оставил его в Лесу и лишь каждый день приходил, помогал обрабатывать раны, поил его водой. В скором времени путник поправился и в благодарность оставил вашему отцу Книгу Мира.

– Книгу Мира? – как заворожённая, проговорила я.

А у брата от этих слов глаза увеличились, словно он увидел призрака. Мать начала судорожно перелистывать листы, показывая нам. – Вот смотрите, вот тут наша деревня… – Мать перелистнула огромное количество листов и показала. – А тут… город!

– Город? – как заворожённые, проговорили мы, наши голоса были полны благоговения и неверия.

– Мама, что это? – Это огромное поселение, которое развивалось по-другому, не так, как мы развивались!

– Мать, ты говоришь какую-то бредятину! Ты говоришь то, что не может говорить женщина при Боге Солнца! – продолжал шипеть брат.

– Сын мой, солнце зашло, сейчас Бог нас не услышит! Ты говоришь, что женщина не может говорить и знать, но я знаю и говорю! – парировала ему мать, её голос был твёрдым, как камень. – С каждой своей вылазкой отец потихоньку пробирался по этому пути. Но в один день он не вернулся. Перед этим он оставил мне эту вещицу. Я одела её на шею как надежду. Он обещал вернуться за нами. Он обещал вернуться, когда найдёт тот таинственный город. Он хотел хорошей жизни. Он хотел быть там, где женщина будет наравне с мужчиной. Он хотел дать тебе всего самого лучшего, дитя моё, – и мама провела своей шершавой рукой по моей щеке. – Он любил нас… Он любил нас, дети… Но ушёл…

– Почему он не взял нас с собой?! – разозлился Генри и ударил кулаком по столу.

– Я не знаю… Я не знаю… – После этих слов мама отвернулась. Слёз не было. За все эти годы наша семья сильно настрадалась, и сейчас слёз уже совсем не осталось. Лишь боль, жгучая, пронзающая, и разочарование, которое выжгло нас изнутри, наполняли наши тела.

– И зачем ты это нам показываешь? – со злостью посмотрел и спросил у неё брат, его голос был полон яда.

– Вы уйдёте завтра, после церемонии. Когда её запрут в башне невесты, ты будешь ждать её возле двери и откроешь дверь вот этим ключом. – И мать, достав из своих лохмотьев, положила ключ на стол.

Брат в ярости толкнул стол, так что он сдвинулся с места, и встал, заходя из стороны в сторону, как загнанный в клетку зверь. – Так вот где ты была?! Так вот с кем ты была?! Ты опорочила честь отца! Ты опорочила честь отца! Как ты могла, мать?! Как же ты могла?!

Мать со злыми, пылающими глазами посмотрела на своего сына и ответила лишь одно, её слова были острыми, как лезвие клинка: – Он ушёл. Он бросил. Он не вернулся. Все эти годы я хранила верность. Но когда выбор пал – либо верность, либо жизнь моей дочери – я выбираю жизнь моей дочери.

Эти слова были как удар плети, и брат рухнул на свой стул, закрыв лицо руками. Мама прикоснулась своей рукой к его плечу и принялась гладить, приговаривая: – Послушай… Спаси её… спаси Ульяну… Не будет вам здесь жизни. Убьют сначала её, а потом на охоте убьют тебя, чтобы меньше болтал, чтобы кровь отца нашего исчезла, и исчезнет наша семья, наш дом.

– А как же ты, мама? – удивлённо спросила я. – Ты же убежишь с нами?

– Нет, дочь моя. Я останусь здесь, чтобы никто ничего не заподозрил. Вы должны жить! Вы надежда! Я – это старость, боль и печаль. Мои года давно унесли ветра, и сейчас я уже на пороге того времени, когда Бог Солнца должен раскрыть свои руки и принять меня как своего ребёнка. Обнять, пожалеть и забрать.

– Не говори такие вещи! – зло сказал мой брат, Генри.

– Это правда, которую вы не видите… Тяжёлая работа забрала моё здоровье. Плохая еда забрала моё здоровье. Слёзы забрали моё здоровье. А ваш отец забрал моё сердце. А тело без сердца не может больше существовать. Я устала… Я слишком устала. Я хочу умереть здесь или сгореть, или быть похороненной в земле, там, где когда-то умерли мои предки. Я хочу умереть на этой земле.