Читать онлайн Алые сердца бесплатно

Глава 1

Удар пришёлся прямо в темечко.

— Ты просто жалок! Ты ущербный! Ты уёбищный!

Время растянулось — ровно так же, как и вопли матери. Взгляд стремительно мутил. Мать стояла над его телом, продолжая пинать, но он уже не чувствовал. Лишь импульсы. Кошмарная боль и трескотня бушевали где-то внутри черепа.

Парой с лишним часов ранее…

Прохожие сверлили Максвелла бездушными взглядами, будто он был прокажённым. Парень шёл домой после изнуряющей тренировки в секции Чистильщиков. «Нельзя медлить. Опоздаю хоть на минуту — мать сожрёт меня заживо» — он поправил солнцезащитные очки, скрывавшие алые зрачки. Серый город тянулся перед ним широкими улицами-линиями, словно чей-то карандашный набросок. Дома выстраивались ровными рядами, подчиняясь невидимой линейке.

Люди в строгих, лишённых ярких оттенков костюмах напоминали безликие фигуры с чертежа. Свет фар прорезал плотную дымку холодного воздуха короткими штрихами — чёрно-белые блики в монохромном мире.

Водитель пристально смотрел на Максвелла, пока тот стоял у «зебры». Едва загорелся зелёный, машина рванула с места, обдав парня ледяной грязью. Он стиснул зубы. Рубашка промокла. «Сегодня мать точно прикончит меня» — эта мысль, тяжёлая и липкая, кружила в сознании всю дорогу.

Внешне Максвелл почти не отличался от других: та же белая рубашка с чёрной нашивкой «Дельта» на груди, тёмные брюки, стандартные туфли. Проблема была лишь в глазах. У всех жителей Идеала зрачки отсутствовали. У него же они горели ярко-красным. Он скрывал их с рождения . Но, видимо, окружающие видели куда больше — их взгляды, острые как иглы, впивались в спину.

Прохожие на переходе ускоряли шаг, избегая малейшего контакта. Женщины отводили взгляд, мужчины загораживались газетами. «Кажется, так было всегда. С детского сада. Со школы. Осталось потерпеть год», — думал Максвелл, едва не столкнувшись с ребёнком. Малыш испуганно засеменил к матери.

Пенсионеры у подъезда крестились украдкой, видя в нём вестника беды. «Именно поэтому я и пошёл в Чистильщики», — пронеслось в голове. — «Они сокращают население в Преисподни. Обнуляют тех, кто не вписался в Идеал. Интересно, каково там? Да и платят хорошо. Я бы жил хоть в Арктике, лишь бы не в этом сером Перфектуме».

Переступив порог квартиры, он на секунду замер: тело отказывалось понимать, что значит «вернуться домой». Форма налилась свинцовой тяжестью, каждая кость ныла. Веки сами опускались, пытаясь погрузить его в долгий, беспробудный сон.

Комната встретила его обычной тишиной — чистой, вылизанной, мёртвенно-грустной. Белый линолеум тускло отражал свет люстры. Потолок, стены, зеркало шкафа-купе — всё это ему приходилось начищать ежедневно. Иначе — визит к Доктору Рихторовне.

Каждый предмет здесь подчинялся идеальной геометрии, нечеловеческому порядку. Порядку его матери. Стол — строго перпендикулярно стене, кровать — параллельно окну, стулья — треугольниками. Зеркало висело ровно посередине стены, чтобы Максвелл мог ежедневно наблюдать в нём, как усталость прорастает морщинами. Каждый миллиметр был замерен и зафиксирован в этом замороженном пространстве.

Он швырнул рюкзак на диван, содрогнувшись от глухого удара. Сумка вмялась в ткань, будто хотела оставить след, сказать, что ей тоже больно. Диван, конечно, сохранил безупречный вид — ровный, жёсткий, негнущийся. Любая складка, любой изгиб могли вызвать приступ материнского гнева.

Наспех закинув грязное в стирку, он переоделся в новую, такую же форму. Решил присесть. Но едва коснулся кресла — вздрогнул и выпрямился, будто его ударило током. Сидеть можно только идеально ровно. «Выпрямись!» — прозвучало бы тут же. Какое уж тут удовольствие, когда душа и тело ноют, будто после недели в карцере на хлебе и воде.

Мысль о матери, приближающейся к дому, выбила из мышц последние силы, оставив лишь напряжение. Он взглянул на стол, заваленный учебниками, тетрадями, конспектами. Во рту скопилась горькая слюна, желудок сжался спазмом. «Надо начинать. Иначе — крики, обвинения, наказания… Доктор Рихторовна» – решился брюнет.

Тоска и слабость накатили удушающей волной. Максвелл посмотрел на часы. Стрелки ползли, растягивая минуты в часы. Оставшиеся два часа до её прихода были адом — борьбой с тупым нежеланием учиться, вставать, открывать книги, писать, читать, чертить графики.

«Опять?» — прошептала какая-то уцелевшая часть разума. — «Почему нельзя выключить свет и уснуть навсегда?»

Само слово «уроки» вонзилось в сознание клином. Десять лет одно и то же: математика, физика, химия, биология, литература, язык Идеала, история, география, основы нравственности и прочий хлам. Бесконечное повторение схем, шаблонов, действий, превращавших жизнь в абсурдное упражнение. Экзистенциальная пытка.

Голова наполнилась шумом. Сознание провалилось в чёрную дыру; звёзды вспыхивали и гасли в вакууме его эго. Боль разлилась горячей магмой по затылку, потекла по позвоночнику, обжигая шею, плечи, спину. Мысль — тонкая нить, натянутая меж острых зубьев боли, — тонула в вязком океане тоски.

Максвелл сглотнул ком в горле и открыл учебник. Цифры поплыли, превращаясь в чужие, жестокие символы. Строки играли в прятки, переливаясь, как ртуть. Каждое предложение вызывало тошноту, каждая формула раздувала нервы, как воздушный шар, готовый лопнуть.

Он ненавидел это. Ненавидел себя за беспомощность, школу, учителей, одноклассников, мать. Ненавидел свою покорность. Вечная борьба с неизбежностью ломала его, превращая в тень.

Ожидание конца — урока, дня, года — стало невыносимой пыткой. Потому что конца не было. Всегда оставалось «что-то ещё».

Это «что-то ещё» тонкой нитью связывалось с желанием исчезнуть, раствориться в воздухе, затеряться среди белых стен. Так, наверное, умирают рыбы в аквариуме: тихо, незаметно, в воде, которая когда-то была домом, а стала ловушкой.

Каждая страница учебника казалась тяжёлым камнем, который он тащил до последнего абзаца. Тело подчинялось гравитации, а сознание блуждало в тумане смутных образов. Но одно было ясно: от этого «чего-то ещё» нужно бежать. Потерпеть, выпуститься и уехать резать глотки девиантам в Преисподнии. Навсегда сбежать из Идеала.

Внезапно он услышал тиканье часов. Хриплый, размеренный звук разрывал тишину, вызывая озноб. Каждый щелчок прибавлял веса конечностям, сжимал грудную клетку. Пролетело полчаса. Холодок пробежал по коже. Четверть срока вышла.

Пальцы дрожали. Карандаш скользил по странице. В голове — сухой спазм, будто зубы зацепились за невидимую нить. Буквы расплывались, слова отказывались складываться. Страх рос с каждой секундой. На лбу выступил пот. Капли могли упасть на чистый лист, оставив позорные пятна. Он поправил очки, перевернул страницу, зажмурился. Бесполезно.

Разум был занят одним: что будет, если мать застанет его с невыполненными уроками? Бесконечные разборки, унижения, крики, поход к Доктору… Отдых? Его судьба висела на тонкой нитке школьных оценок.

Рука дрожала сильнее обычного. Ладонь вспотела. «Чёрт! Мать не должна видеть грязную форму в стирке!» — в панике пронеслось в голове. Шея одеревенела. Сердце билось, как птица в клетке.

Щелчок ключа в замке.

Максвелл дёрнулся, сунул тетрадь под учебник, сорвался со стула и бросился к двери — встречать тюремщика.

За дверью послышались жёсткие, точные шаги. Тигрица на охоте. Мягкий свет залил прихожую, обострив контуры, подчеркнув контраст чёрного и белого. Тихий кашель, хлопок шкафа, стук каблуков.

— Привет, мам! Как работа? — Он нервно водил носком по линолеум.

— Ты всё сделал?

Во рту у Максвелла встал ком. Мать шагнула в комнату, одним движением сдвинула учебник, бросила взгляд на тетрадь.

— И это всё?

— Мне… времени не хватило, — выдавил он, заикаясь.

— Двух часов достаточно.

— Я очень устал… Работа не шла…

— А я, по-твоему, не устаю? — голос стал ледяным. — Ты знаешь, сколько документов у меня на столе? Сколько таких, как ты, дефективных, приходится депортировать каждый день?

Вспышка боли. Она вцепилась ему в волосы.

— Ты представляешь, Как я устаю от таких тварей, как ты? — Она приподняла его лицо. Очки слетели. В алых зрачках отразилось её лицо — искажённое яростью, нечеловечески безликое. — Объясни, зачем вы вообще рождаетесь?

В груди что-то закипело. Алые глаза вспыхнули ярче. Не думая, Максвелл перехватил её руку и дёрнул, вырвав прядь волос. Боль лишь подлила масла в огонь ярости. Мать смотрела на него с недоумением.

— Я не выбирал таким рождаться! Это ты меня породила! Ты с этим и разбирайся! Я здесь ни при чём! — Он поднялся с дивана. — Могла сделать аборт.

— Ах ты выродок… — тихо прошипела она.

Она машинально схватила вазу со стола. Трясущиеся руки с размаху опустили её ему на голову. Максвелл не успел понять — его сознание было поглощено редким, всепоглощающим гневом. Боль глухо разлилась по черепу. Взгляд помутнел. Но мучила не она, а осознание: он так и не достучался. Она не услышала. Он не договорил.

Из последних сил он рванулся к ней, но рухнул у её ног. Сознание накрыла чёрная плёнка.

***

Максвелл очнулся посреди величественного зала суда — словно пленник на алтаре правосудия. Огромное помещение, залитое неестественно ярким белым светом, поражало грандиозностью и холодом. Потолки терялись в сиянии люстр, свисавших между мраморных колонн. Серебряные цепи впивались в бледные запястья.

Простор зала полукругом заполняли ряды мраморных скамей — гладких, безликих, будто созданных, чтобы отнимать человеческое тепло. На них сидели люди в длинных чёрных мантиях с треугольными нашивками. Их лица под белым светом казались гипсовыми масками — ни эмоций, ни сострадания.

Между скамьями возвышались кварцевые колонны, отражавшие и умножавшие холод. Они уходили ввысь, сплетаясь в причудливые арки, похожие на рёбра гигантского титана. Внизу, на возвышении, сидели секретарь в белом и судья. Тёмно-золотая рубашка судьи контрастировала с чёрным плащом; на груди красовалась «Дельта». Пепельно-черные кудри венчала диадема из золотых шипастых цветов. Все молчали.

Максвелл впервые осознал: никто здесь не хочет его понять. Никому не интересна причина. «Девиантное поведение», — резко произнес секретарь. Но парень помнил только ссору. Страх сковывал сильнее цепей. По костям растекался жидкий холод.

Он растерянно моргал, пытаясь найти на этих каменных лицах хоть искру. Все смотрели на него как на вещь, подлежащую утилизации. Среди толпы он узнал мать. Она сидела в чёрной маске, скрывавшей лицо до кончика носа. Ничего прочитать было невозможно.

Белый свет из высоких окон делал зрителей призраками. Было холодно. Царила абсолютная, давящая безэмоциональность. Ничто не дышало. Только ожидание приговора.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди. За что? Почему никто не спрашивает? Только ссора с матерью — разве это преступление? Да, они ругались. Но в Идеале запрещены эмоции… Хотя мать тоже кричала. Почему на суде он, а не она?

Судья поднял руку.

— Я, судья Азазель Дельта, открываю заседание по делу №3741. Гамма Максвелл, вы обвиняетесь в нападении на гражданку Лилия Гамма, вашу мать. Покушение на жизнь и проявление эмоций. Статьи 117 и 1 УК Идеала.

— М-можно вопрос? — прошептал Максвелл.

— Господин Азазель сам решит, когда вам можно говорить, — монотонно произнёс секретарь.

— Можно, — судья усмехнулся. — Спрашивай.

«Он улыбнулся? Перешёл на «ты»? Это же нарушение…» — пролетело у парня в голове.

— Где мой адвокат?

— Ха-ха-ха! — смех Азазеля эхом прокатился по залу. — Девиантам адвокаты не положены. Ты же дефективный с рождения. Защищайся сам.

— Но это несправед…

— Тишина! Вам не давали слова, — отрезал секретарь.

— К сути, — Азазель перелистнул документ. — Гражданка Лилия Гамма утверждает, что вы набросились на неё в состоянии ярости, угрожая жизни. Истец требует вашей депортации в Преисподнюю. Возражения?

Максвелл стоял, чувствуя себя абсолютно потерянным. Закон здесь был монотонным механизмом, а не справедливостью.

— Она… схватила меня за волосы, — тихо сказал он.

В зале прошелестело.

— Какое отношение это имеет к иску? — спросил секретарь.

— Это она первая набросилась! — выкрикнул Максвелл, не сдержавшись. — Она лжёт! Я лишь оттолкнул её руку! И встал, потому что мне стало плохо! Я не хотел на неё нападать!

Лицо пылало.

— Эмоции в зале суда? — саркастически протянул Азазель. — Прямо на моих глазах роешь себе могилу. Надеюсь, теперь никто не сомневается в дефективности обвиняемого?

Белый свет усилился, превращая всех в призраков. Голоса стали далёкими. Максвелл понимал только одно: едкая, жидкая ярость заливала сознание. На руках пульсировали алые вены. Глаза горели.

— А ты не дефективный? — резко бросил он Азазелю. — Твои эмоции я вижу прекрасно. Или с высоты трона они невидимы? У вас тут выборочный суд?

— Он обвиняет судью? Наглость, — сказал секретарь. — Судья не виновен в вашем преступлении.

— Я не о статье! — Максвелл шагнул вперёд. Глаза вспыхнули ярче. — На их лицах — ничего. А мы с тобой одинаковые. Мы оба чувствуем. Ты такой же, как я.

Он ткнул пальцем в Министра Правосудия Азазеля.

— Зачем тогда этот закон? Ты опасен своими эмоциями? Я опасен?

— Пристава! — скомандовал Азазель.

Крупный мужчина мгновенно скрутил Максвелла, прижав лицом к полу. Ярость бурлила, но вырваться не могла.

Азазель неспешно спустился с возвышения. Свет люстр померк, тени поползли из углов. Судья подошёл к Максвеллу, дотронулся до его груди бледными пальцами.

Вспышка. В воздухе замерла половина сердца. Алого цвета.

— Сердце гражданина Идеала должно быть белым, — голос Азазеля звучал театрально. — У подсудимого не только лишь половина, но ещё и красная. — Он покрутил его в руке с небольшим интересом, затем резко направил руку в сторону Максвелла. Сердце прошло сквозь грудь, вернувшись на место. — Продолжать не вижу смысла. Доказательств девиантности — гора. Он опасен. Но по алгоритму задам последний вопрос. Гамма Максвелл, признаёте ли Вы свою вину?

Свет вновь залил зал. Тишина стала абсолютной. Даже воздух замер.

Пристав отпустил его. Максвелл стоял на платформе, закованный. Цепи символизировали его рабство перед законом, запрещавшим чувствовать. Весь мир, рождённый безэмоциональным, смотрел на него с отвращением. Его чувства были болезнью. Ярость, копившаяся восемнадцать лет, рвалась наружу, грозя захлестнуть этот лицемерный зал.

— Нет! — его голос сорвался. — Я не виновен! Моя природа — не преступление! Я могу любить, радоваться, страдать — это моя суть!

Публика осталась холодна. Лишь редкие взгляды пересеклись.

— Ваши чувства неестественны, — сказал секретарь. — Они разрушают общество.

— Это ваши законы разрушают! — крикнул Максвелл. — Вам нравится существовать без любви, без радости? Ваша жизнь — тюрьма!

Несколько человек пошевелились. Большинство оставались статуями.

— У вас шестьдесят секунд на признание, — объявил секретарь. — Решение обсуждению не подлежит.

Сердце колотилось. Ярость и отчаяние смешивались в чувство глубочайшей несправедливости.

— Идиоты! — закричал он. — Я чувствую больше, чем вы способны понять! Я хочу жить! Мой грех — в том, что я существую?

Длинная пауза. Азазель ждал.

— Я отказываюсь признавать вашу правду! Меня нельзя судить за то, кто я есть! Вы — безликие куклы! Мне нет места среди вас!

Он сделал глубокий вдох, сорвав связки:

— Я ненавижу Идеал! Ненавижу вас всех! Ненавижу ваш закон! Ты — жалкий лицемер, Азазель! Жди дня, когда ваша страна рухнет! Я буду молиться, чтобы вас всех стёрли с лица земли!

Судья встал, дав знак приставам.

— Приговор: вечное изгнание в Преисподнюю.

Его взяли под руки и повели к выходу. Он шёл, задыхаясь от ярости, чувствуя, как адреналин жжёт вены. Он отказался. Отказался подчиняться тем, кто никогда не чувствовал.

Глава 2

Ночной ветер прошептал глухое проклятие, цепляясь ледяными пальцами за тонкие стволы деревьев. Холод пробрался сквозь рваную ткань рубашки Максвелла, словно лезвия невидимых ножей впивались в его кожу. Он дрожал, крепко обнимая самого себя, пытаясь согреться хотя бы немного. Глаза были расширены от ужаса, сердце бешено колотилось в груди, отдавая болью в каждой клеточке тела. «Где я? Что это за место вообще?» — парень поднялся на ноги. — «Здесь ещё холоднее, чем в том чёртовом зале суда…»

И в этот момент его осенило. Крупные судебные приставы с каменными лицами запихали его в машину и сразу что-то вкололи, чтобы он перестал кричать.

«Меня депортировали в Преисподнюю», — наконец осознал он.

Максвелл стоял посреди незнакомого леса, окружённый непривычной тишиной, нарушаемой лишь отдалёнными шорохами и странными звуками, похожими на хриплое дыхание неизвестного существа. Ночь была необычно тёмной, небо затянуто тяжёлыми облаками, и лишь тусклый свет кроваво-красной луны проникал сквозь густые кроны, окрашивая землю багровым отсветом. Этот мрачный свет придавал всему вокруг зловещий вид, превращая обычные тени в устрашающие силуэты.

— Где я? — тихо спросил Максвелл, и голос его прозвучал неуверенно и потерянно. — Здесь есть кто-нибудь?

«Честно, думал, что в Преисподней всё как-то по-другому будет. Ни одной живой души вокруг. И что мне тут делать?» — внутренний голос подсказывал парню, что первым делом стоит согреться. Он решил прогуляться по чаще в поисках желанного тепла.

Запахи леса смешались в причудливую композицию: влажная земля, гниющие листья, горьковатый аромат смолы и острый металлический привкус крови витали в воздухе. Они дурманили голову, вызывая головокружение и тошноту. Парень глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, но вместо облегчения почувствовал ещё большую тревогу.

Деревья казались живыми существами, вытягивающими длинные пальцы-корни из земли, будто собираясь схватить путника и навсегда оставить среди своей чащобы. Листья на ветвях шептали непонятные слова. То были чьи-то имена и обещания вечной тьмы. Тёмные пятна на земле мерцали красноватым отсветом, заставляя задуматься: действительно ли это следы давно пролившейся крови или игра воображения? Всё это жутковатое место вызывало лишь один вопрос: «Реально ли это всё? Может, это ещё эффект того снотворного?»

Дрожащими руками Максвелл провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение. Его взгляд скользил по сторонам, пытаясь уловить хоть какой-нибудь признак цивилизации: дорогу, тропинку, знак человеческого присутствия. Но ничего подобного не было видно. Лес поглотил его целиком, оставив одиноким и беспомощным перед лицом неизвестности.

Где-то вдали раздался протяжный вой, низкий и угрожающий. Максвелл замер, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее, руки задрожали. Он медленно повернулся в сторону звука, напрягая зрение, но ничего конкретного разглядеть не удалось — лишь неясные очертания теней да красные отблески лунного света, игравшие с глазами в зловещие игры.

Откуда-то сбоку послышалось тихое царапанье, будто когти точат о кору дерева. Затем вновь наступила тревожная тишина, прерванная негромкими шагами, приближающимися сзади. Максвелл резко обернулся, готовый встретить опасность лицом к лицу, но снова увидел лишь пустоту. Однако теперь страх окончательно овладел им, сковав тело леденящим ужасом.

Резкий порыв ветра сорвал с ближайшего дерева лист, закружил в воздухе и бросил прямо в лицо Максвеллу. От неожиданности парень вскрикнул, прикрыв глаза рукой. Когда же осмелился взглянуть вновь, заметил нечто движущееся между деревьями справа. Оно двигалось быстро, плавно и почти незаметно, оставаясь в тени крон. Было похоже на фигуру животного или человека, но очертания были расплывчаты, искажены игрой света и тени.

— Кто там?! — Максвелл надеялся привлечь внимание возможного спасителя или отпугнуть потенциального врага.

Но ему ответил лишь сухой треск ломающейся ветки, прозвучавший совсем близко. Парень сделал осторожный шаг назад, готовясь бежать куда угодно, лишь бы убраться подальше отсюда. Страх подавлял волю, мешал ясно мыслить, лишал возможности принять решение. Казалось, лес дышит ненавистью и жаждет заполучить жертву.

Ещё один резкий хруст, раздавшийся неподалёку, остановил бегущего Максвелла. Теперь звуки шли сразу со всех сторон, запутывая, пугая, вынуждая искать спасение в движении вперёд. Перед ним возникла глубокая пропасть, края которой терялись в темноте. Невозможно было определить её глубину. Скрытая красной дымкой ночи бездна манила загадочным молчанием и вместе с тем пугала перспективой падения.

Обходя её стороной, Максвелл вдруг заметил что-то вдали.

Светящиеся точки появились неожиданно, чуть заметные вначале, едва различимые сквозь сумрак. Лазурный блеск, мягкий и призрачный, возник где-то впереди, словно маячки, ведущие куда-то. Огни медленно танцевали среди древесных крон, вспыхивали и гасли, завораживая взгляд. Их присутствие казалось одновременно успокаивающим и настораживающим. Как будто возникли сами собой — манящие, необъяснимые.

«Что это?» — Максвелл заворожённо смотрел на огни. Ноги непроизвольно двигались в их сторону.

По мере приближения сердце Максвелла отчаянно стучало, чувства обострялись. Это были не огоньки фонарей или ламп, не свечение костра. Эти искры существовали отдельно, свободно паря в пространстве, источая бледный синеватый свет. От них веяло волшебством и мистицизмом, они притягивали и очаровывали.

«Откуда? Почему?» — недоумевал парень, глядя вслед сияющим шарикам. Мысленно он задавал себе сотни вопросов: почему именно здесь, зачем они ведут туда, кто создал их? Ответов не находилось. Всё, что мог сделать Максвелл, — это последовать за ними, чувствуя непреодолимое желание узнать правду. По крайней мере, это могло отвлечь его от ночного кошмара.

Шаг за шагом, осторожно ступая по сырой почве, парень двигался дальше. Впереди слабо просвечивал узкий коридор между деревьями, по обе стороны которого росли огромные сосны и берёзы, переплетённые толстыми ветвями. Синие блики постепенно становились ярче.

Стоило Максвеллу лишь дотронуться до одного из огоньков, как тот в мгновение рассыпался на множество лазурных искр. По телу прошла волна тепла, спускаясь от самого сердца. В голове мелькнул едва заметный образ. Пламя согревало его в эту холодную ночь. Парень, не думая ни о чём, стремглав рванул к следующему огню. Тот также рассыпался на искры. В силуэте синеватых линий проступил до боли знакомый портрет. Портрет девушки. «Не могу вспомнить, чтобы видел эти черты когда-либо, но они кажутся такими… родными?» — пронеслось в сознании брюнета.

И вот наконец путь завершился. Лазурные огни погасли мгновенно, исчезнув совершенно бесследно. Стало темно и тихо. Осталась лишь плотная мгла, охватившая лес. Ощущение одиночества вернулось с удвоенной силой, сменяя мимолётную надежду разочарованием и растерянностью.

— Эй, куда вы ушли? — крикнул Максвелл в темноту, зная заранее, что ответа не получит. — Откуда здесь эти огни? Может, особенности местной природы Преисподней?

Внезапно тишину нарушил отчётливый рык издалека, сопровождаемый нарастающим гулом. Обернувшись, парень понял, что слышит шаги крупных животных. Шаги становились громче, ближе, яснее. Хрустнула сухая веточка, затем другая, третья… Совсем рядом, слева, мелькнул серый мех.

Перед глазами появилась группа зверей, устремившихся прямо на него. Четыре больших серых волка выскочили из-за кустов. Острые зубы. Горящие жёлтые глаза уставились на добычу. Выражение хищников говорило само за себя: голод.

Страх парализовал Максвелла всего на долю секунды, но затем инстинкт самосохранения взял верх. Перегнувшись, он помчался прочь. Быстрее. Быстрее! Голова раскалывалась от боли, лёгкие обжигало горячим воздухом, ноги тряслись от напряжения, однако страх помогал двигаться, разгонял кровь, давая силы.

Звери не отставали, перекатываясь среди зарослей кустарника, догоняя ловкими прыжками. Они рычали, визжали, щёлкали зубами. Время от времени одни отрывались, уступая другим, продолжавшим погоню. Ужас накрывал Максвелла с головой, паника захлёстывала разум: «Сожрут! Сожрут, если не буду бежать быстрее! Тело ломит… Сил нет. Нужно бежать!»

Ноги путались в корнях. Туфли застревали в поросли. Парень кое-как перелез через завалившееся дерево. Ветки и листья лезли в лицо, в рот.

Волки не отставали ни на миг. Один из них нагнал парня. Зверь был так близко, что почти касался его бедра острыми клыками. Максвелл чувствовал горячее дыхание на коже, слышал сдавленное рычание хищника. Все мысли превратились в хаос, единственное желание — спастись!

Он навернул круг и выбежал к тому самому обрыву. Слева и справа — непролазные заросли. Попадёшь в них — конец. Зрачки расширились. В них алым отражением плясали волки. Парень ещё раз взглянул в обрыв. Красно-бордовый туман. Бездонная пропасть. Чистый страх. Громогласный рык оглушил слух.

И Максвелл решился.

Он прыгнул вперёд, оказавшись над бездной. Зажмурился, ожидая быстрой смерти. Но резкий и глухой удар по рёбрам заставил его раскрыть глаза. Он не пролетел вниз, а рухнул на какой-то выступ. Ветки куста поцарапали лицо. Тёплая жидкость мигом потекла по коже, отпечатавшись на камне, о который он ударился. Внутри рта откололся зуб. Привкус железа перекрыла вспышка боли в спине. Максвелл рухнул на спину в высокий рогоз. Земля оказалась мягкой. Однако в позвоночнике что-то звучно хрустнуло. Очаги боли распределились точечно по всему телу.

В этот момент Максвелл одновременно жалел, что не умер — ведь тогда не ныла бы каждая часть тела, — но при этом был рад. Рад, что выжил. Облегчённый вздох отозвался новой болью в спине, отчего парень глухо простонал.

«Я жив… Это какое-то безумие. К такому меня секция Чистильщиков точно не готовила. Так себе подготовка», — пытался подбодрить себя парень. Но главное — он был спокоен. Волков уже не было. Те звери не были столь же безрассудны, как он. «Зато всё тело горит… Зато не холодно», — снова поспешил обрадовать себя он. Парень закрыл глаза, решив просто подождать, пока боль не стихнет. «Рано или поздно наступит рассвет. Я найду выход из этого чёртова леса и ближайшее поселение, а там… буду действовать по обстоятельствам. Для начала — просто восстановиться». Он вынул окровавленный осколок зуба изо рта. — «Хех, а я и не думал, что такой живучий».

И наконец — тишина, сопровождаемая трелью сверчков. Их стрекотание звучало умиротворённо, тихо, нежно, словно благословляя его отдых. Однако тот быстро подошёл к концу. Из багряного тумана болот послышался шум тягучей воды. Две женские фигуры вышли из тени. Обе напоминали русалок. В волосах вились живые зелёноглазые змеи. От их серой чешуйчатой кожи пахло тиной и рыбой. Запах ударил Максвеллу в нос.

Приоткрыв глаза, он увидел, как две женщины — одна постарше, другая помладше — высились над ним, обнажая свои чешуйчатые пышные груди.

— С-смотри-ка, мам, рыбка с-сама в наши с-сети угодила, — прикрыв клыкастый рот, прошипела молодая.

— Ты помниш-шь, Мэй, что право первой ночи вс-сегда дос-таётся матери.

Нага навалилась на парня, сдавив своим телом его грудную клетку. Из Максвелла на резком вдохе вырвался весь воздух.

— Не бойс-ся мамочку С-саландру, — её сильные перепончатые пальцы медленно расстёгивали пуговицы на его рубашке. — Я тебя не обижу. С-совс-сем наоборот.

Максвелл залился краской и покрылся потом. Он едва мог пошевелить руками, чтобы оттолкнуть нагу. Но тело предательски не слушалось, всё ломило после падения. Вдобавок Саландра прижимала его к земле с такой силой, что казалось, вот-вот раздавит.

«Что…? Что она делает? Остановись!» — в горле застрял ком, не давая протолкнуть слова наружу. Как только влажный шершавый язык коснулся его груди, парень замычал. Вырвался стон. Раздвоенный змеиный язык оставил слюдяную дорожку вдоль всего торса, обжигая кожу.

«Скинь её! Двигайся же, чёртово тело!» — кричало внутри. Руки парня, словно скрипящие шестерни старого механизма, упёрлись в талию Саландры. И одним мощным импульсом он столкнул её с себя. Быстро поднялся на ноги и отпрянул от двух наг.

Небо над лесом было затянуто тяжёлыми облаками, сквозь которые лишь редкие звёзды пробивались тусклым светом. Влажный воздух пах гниющими листьями и сыростью болота. Ветви деревьев изгибались причудливыми тенями, будто сами жаждали принять участие в битве, разыгравшейся среди мглистого тумана.

Максвелл тяжело дышал, прижимаясь спиной к корявому стволу. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, заглушая шум леса. Брюки были порваны, кожа покрыта синяками и царапинами. Каждый вдох отдавался болью в груди, каждое движение — мучительной судорогой.

«Нужно держаться… Ещё немного, совсем чуть-чуть…» — эти мысли мелькали хаотично, подобно вспышкам в тёмной комнате. Но даже эта слабая надежда казалась почти невероятной.

Вторая нага — Мэй — тихо рассмеялась, обнажив острые зубы, мерцавшие в темноте зелёным фосфорическим светом.

— Так просто тебе не отделатьс-ся, парнишка.

Женщины извивались в болотной жиже, изящно покачиваясь, будто исполняя ритуальный танец смерти, плавно скользя среди ветвей прикорнувших деревьев.

Максвелл сделал глубокий вдох, стараясь успокоить дыхание. Боль пульсировала в каждой клетке, мышцы сводило судорогой, кости ныли. Однако отступать было некуда.

Саландра подняла руку, призывая странное кислотное свечение. В её ладони возникла ярко-зелёная сфера, испускающая запах дыма с кислыми нотками. Её дочь сделала то же самое, создав второй шар, который начал вращаться быстрее первого, искрясь и шипя.

Максвелл напрягся, готовясь к удару. Ещё мгновение — и магические сферы устремились к нему. Парень перекатился через кустарник. Снаряды пролетели мимо. Но следом летели ещё. Пригнувшись, он рванулся вперёд, надеясь сблизиться настолько быстро, насколько позволяли уставшие ноги. Его единственным шансом была атака в ближнем бою. Убежать он бы не смог. Только вперёд.

Саландра выпустила шар, целясь в грудь. Максвелл резко бросился вправо, чувствуя, как шар пролетел в сантиметрах от плеча. Жжение мгновенно распространилось, заставив закусить губу. Рубашка в том месте тут же растворилась.

Однако Мэй оказалась проворнее. Она метнула сферу прямо в лицо. Раздался треск, будто лопнула стеклянная бутылка. Кислота обожгла щёку, выбила слезу и ослепила на мгновение. Жгучая боль волной прошлась по коже. Максвелл чувствовал, как зелёная жижа разъедает лицо.

Паника охватила разум. Оставшись практически слепым, он споткнулся о корень, потерял равновесие и упал лицом вниз, инстинктивно прикрыв голову.

«Яд? Это яд? Я ничего не вижу! Чёртов яд! Как жжёт!» — облегчение приносили только холодные порывы ветра, остужавшие обожжённую кожу.

«Вставай, соберись, Максвелл! Ты не подохнешь здесь от этих змеюк. Действие яда проходит. Ты видишь. Размыто, но видишь. Просто встань, рвани вперёд и вдарь, что есть мочи. Ты же не просто так несколько лет тренировался. Возьми себя в руки!» — мысли разгоняли кровь, рассеивая отраву.

Наги переглянулись и синхронно нахмурились. Парень встал на ноги, свесив голову. Выпрямившись, он собрал остатки сил и рванул вперёд.

Время замедлилось. Каждое движение казалось резким и чётким.

Удар!

Точный удар пришёлся в челюсть Саландры. Та отшатнулась. Максвелл мгновенно вырвал ветку из сука и вонзил ей в живот. Нага сдавленно прошипела. Мэй с криком накинулась со спины. Максвелл на автоматизме ударил локтем ей в солнечное сплетение.

Опершись о дерево, он пытался отдышаться. Сердце колотилось, каждый вздох отзывался болью. Перед глазами всё ещё стояла пелена кислотного тумана. Ноги дрожали. Но в жилах кипела и мерцала алая кровь.

Вдруг послышался звук, словно кто-то надувает воздушный шар. Саландра готовила новый снаряд.

«Нет… Только не снова…» — Максвелл глубоко вздохнул, собрав всю волю. Даже на грани истощения он твёрдо решил бороться. Он отпрыгнул в сторону.

Глаза лихорадочно искали путь к спасению. Болото позади было ловушкой. Прямо — густые заросли. Справа — небольшая поляна, окружённая высокими деревьями, чьи ветви свешивались низко, превращая её в мрачную арену. На дрожащих ногах он рванул к ней, ковыляя, но умудряясь бегать зигзагами, уклоняясь от кислотных сфер.

— Какая же непос-седливая жертва нам дос-талась, мам, — прошипела Мэй, выпуская очередной шар.

«Всё кончится скоро, — подумал Максвелл. — Остался последний рывок. Просто бежать и не оглядываться».

Однако он услышал склизкие шаги сзади. И вдруг цепкие ногти впились в его плечо. Парень стиснул зубы. С разворота ударил Саландру в солнечное сплетение, отчего та прохрипела и рухнула. Максвелл уже был готов втоптать её в грязь, но за кислотной пеленой увидел Мэй. Зелёный шар осветил их лица.

«Вот теперь мою морду точно расплавит…» — всё внутри сжалось, а затем… исчезло. Прошла боль. Он перестал что-либо чувствовать. Это казалось концом.

Внезапно сфера сменила цвет. Стала пурпурной. В ту же секунду она обратилась в фиолетовый туман и рассеялась.

«Что? Туман? Что происходит?» — лёгкость и странная коматозность в голове заставили парня пошатнуться. Едкая дымка начала рассеиваться.

Позади Мэй виднелся силуэт мужчины. Спустя мгновение он явил свой лик под светом кровавой луны. Высокий вампир в тёмном плаще и пурпурном жилете, с небрежными чёрно-лиловыми прядями волос. Всё его лицо было испещрено полосами. С глаз не сходило фиолетовое сияние. Белая перчатка незнакомца коснулась плеча наги. Максвелл ощутил, как по её чешуе пробежали мурашки.

— Заканчиваем концерт, девочки, — взгляд вампира упал на Максвелла. Ехидная улыбка сбивала с толку. — Упакуйте нашего гостя и доставьте на свалку. Моя племянница явно оценит этого молодого человека.

— Это наша добыча, Морти, — оскалилась Саландра.

— Если так, то, боюсь, вы и можете стать моей добычей. Вам ведь не нужны неприятности, верно? — Морти шагнул в сторону матери-наги. — Твоя дочурка ведь учится в «Академии Гвардейцев». Исключения там не любят.

— Как всегда, давишь на самое больное, — Саландра высунула раздвоенный язык в сторону вампира и недовольно прошипела. — Ладно. Усыпляй его, Мэй.

— Да, мама.

Младшая нага приоткрыла рот. Зловоние ударило Максвеллу в нос. Болотный газ тяжёлыми клубами сочился из её глотки.

— Не дёргайс-ся только. Обижать мы тебя больше не будем.

Девушка обхватила его шею.

— Точнее с-сказать, не с-сможем.

Длинными ярко-зелёными ногтями она раздвинула его губы. Тот попытался вырваться, но уже вдохнул едкий газ. В глазах помутнело. Их губы соприкоснулись. Зрачки резко расширились. Тяжёлый газ заполнил лёгкие. Тело обмякло. Сознание поплыло.

«Да что вы, чёрт возьми, творите со мной?!» — речевой аппарат отключился прежде, чем он успел что-то сказать. Эта мысль стала последней перед тем, как тьма поглотила его.

Сознание спуталось, рисуя картины прошлого.

«Сон? Не чувствую тела. И всё мутно. Перед глазами серость… Будто я снова в Идеале…» — пронеслось в пустоте.

Всё разбил резкий звонок.

Урок математики начался традиционно, как сотни уроков до него. Гул голосов стих, растворившись в пустоте класса, сменившись шёпотом, шорохом бумаги и скрипом мела. В тишине звучал ровный голос преподавателя, сливавшийся с монотонной жизнью каждого ученика, словно капля в океане повседневности.

Максвелл сидел на последней парте, погружённый в свои мысли. Перед ним лежала тетрадь, чистая страница которой отражала бесконечную серость вокруг. Класс был невыразительным, тусклым, лишённым красок. Стены — грязно-серые, пол — старый исцарапанный линолеум. Окна пропускали так мало света, что казалось, мир намеренно стирает все краски.

— Продолжаем тему тригонометрических функций, — монотонно произнёс учитель, мужчина средних лет с короткой стрижкой и неподвижным, равнодушным взглядом. Его голос звучал сухо и ровно, как запрограммированный. Было лишён эмоций.

Доска была покрыта фигурами, графиками и уравнениями. Белым мелом. Эти линии и цифры казались бессмысленными знаками, потерявшими связь с реальностью. Каждый ученик смотрел на доску внимательно, почти гипнотизированно следя за рукой учителя. Их лица были бесстрастны, словно всё было предопределено.

Но Максвелл видел иначе. Для него доска превращалась в лабиринт символов. Круги становились лицами, прямоугольники — окнами, линии графиков — дорогами в никуда. Каждый знак имел свою тайну.

Ему было трудно сосредоточиться. Его разум рвался прочь из этих стен, туда, где есть смысл, эмоции, краски. Но реальность удерживала здесь, заставляя смотреть на унылые стены и слушать скучные голоса.

Каждый ученик работал автоматически, словно запрограммированный робот. Это повторялось изо дня в день, и Максвелл чувствовал себя в клетке.

Его сердце билось чаще, сознание наполнялось тревогой. Почему никто не видит этой фальши? «Я больной?» — с этим вопросом он жил.

Взгляд упал на соседей. Они писали быстро, уверенно. Их глаза были пусты.

Один из мальчиков поднял руку.

— Что мы изучаем дальше? — спросил он ровно, спокойно.

Учитель посмотрел на часы.

— Переходим к следующей главе, — ответил он, продолжая писать.

И снова началась рутина. Всё — без вдохновения, без страсти. Серое пространство класса поглощало последние силы, оставляя лишь усталость.

Максвелл почувствовал, как внутри нарастает желание выразить себя, показать красоту мира за цифрами. Он начал рисовать в тетради — сначала штрихи, потом контуры, символы.

Но рисунки лишь усиливали одиночество. Никто не обращал на них внимания. «Ну и слава Создателю! Хотя бы в психушку не тащат», — думал он то ли саркастично, то ли с облегчением.

Он давно понял, что одинок в своём восприятии. Но надежда встретить кого-то живого ещё теплилась.

Максвелл взглянул в окно. За стеклом — серый город, похожий на больничные коридоры. Люди шли, опустив головы. Город был частью общей тоски.

— Откройте страницу сто двадцать пять, — скомандовал учитель.

Класс послушно зашелестел страницами. Звук был синхронным, механическим. Это сводило с ума.

«Почему? — думал Максвелл. — Почему наша жизнь словно прописана кем-то другим?»

Время тянулось мучительно. Жизнь утекала незаметно.

Наконец звонок освободил их. Одноклассники покинули класс, оставив пустоту.

Максвелл вышел последним. Ощущение чуждости не покидало его.

Школа оставалась символом серости. Но для него она была ареной внутренней войны.

«Найти себе подобного», — думал он, блуждая по коридору. Но все были одинаковы, словно на печать.

Эта сцена навсегда осталась в памяти, напоминая о важности видеть глубже, чувствовать то, что другие игнорируют. Проблема была лишь в том, что всё это приходилось скрывать.

Звонок прозвенел снова. Лениво пробуждая ото сна. Подростки уселись за парты. Последние лучи солнца падали на стол Максвелла.

И вдруг всё снова залило серым. Осталась лишь одна мысль:

«Действительно ли этот серый Идеал хуже Преисподней, где меня дважды чуть не убили? Я желал свободы. И вот он — лес. Я мог делать что угодно. Не было шаблонов. Но было холодно и страшно. Я бился, чтобы меня не изнасиловали. Да, я мечтал о Преисподней. Её описывали как яркое место без законов… Но здесь ли я должен быть? Что делать дальше? Имеет ли это всё хоть какое-то значение?»

Глава 3

Максвелл снова попытался пошевелиться и понял, что завёрнут в плотный материал. Руки прижаты к телу, ноги стянуты. Ковёр, в который его упаковали, оказался удивительно прочным и неудобным укрытием.

— Где… я? — вопрос прозвучал тихо, едва слышно. Ответом была тишина, поглощавшая любой звук. Казалось, мир исчез, оставив его одного в этой тесноте. Вспышки воспоминаний мелькали перед глазами, как кадры старого фильма: волки, лазурные огоньки, две наги и загадочный вампир Морти, положивший конец тому кошмару.

Паника нарастала волнами. Страх неизвестности усиливался с каждой секундой, проведённой в темноте. Как долго он здесь? Что случилось? Кто его сюда запер?

Сердце билось чаще, дыхание стало поверхностным. Мысли метались, цепляясь за любую надежду выбраться. Но каждый вдох приносил лишь ощущение беспомощности.

Время тянулось бесконечно, пока реальность вновь не напомнила о себе. Извне послышались шаги. Они были не в унисон.

«Там кто-то идёт. И не один. Шаги не совпадают», — отметил про себя брюнет. Звук приближался… но внезапно стих. Снова тишина.

Нет. Кто-то прикоснулся к ковру снаружи и что-то сорвал. Звучало так, будто отдирали скотч. Минутное молчание сменилось шёпотом. Максвелл ничего не мог разобрать.

И снова тишина… Она длилась от силы дюжину секунд, но для парня эти мгновения растянулись до масштабов жизни Вселенной.

И снова звуки. Кто-то начал ковырять ковёр снаружи. Парень едва ощущал прикосновения сквозь плотную ткань. Толчок стал сильнее. Кто-то снаружи дёрнул, и ковёр начал разворачиваться.

Вспышка рыжего света ослепила. Он слишком долго пролежал в темноте. Проморгавшись, он всё ещё видел лишь размытые силуэты — будто действие яда тех наг не прошло до конца.

Над ним стояла девушка и… скелет? Скелет, который двигался и, судя по всему, был действительно живым. Из округлых глазниц исходило оранжевое сияние. На скелете была простая лиловая толстовка, прикрывавшая рёбра, но не костяные пальцы. От такого зрелища по коже Максвелла пробежали мурашки.

Девушка подала ему руку.

«Такая же бледная, как я», — подумал парень, разглядывая её. У неё были такие же ярко-алые глаза, как у него. Надета белая футболка поверх чёрной кофты — смотрелось странно. На тонких ногах — короткие шорты.

Максвелл взялся за её руку и приподнялся, с удивлением отметив, что вся вчерашняя боль исчезла.

«Странно… Ещё вчера казалось, что развалюсь на части. Болело буквально всё! А сегодня… ничего. Как новенький. Будто той ночи и не было».

Солнечные блики рассеялись, открыв взгляду и волосы девушки, которые до этого скрывались в лучах. У неё было каре, прямо как у него, но небрежное, растрёпанное, с пепельными завитками. Интересно, что цвет волос у них контрастировал, но в остальном они казались удивительно похожими.

— Спасибо, — наконец произнёс он, вынырнув из потока мыслей. — Если бы не вы, я бы так и остался в этом ковре. — Парень опустил голову и вдруг заметил пятна на рубашке, рваные джинсы, зацепы на рукавах. И главное — пропала чёрная нашивка в виде знака «Дельта» на груди.

— Не стоит благодарности за такую мелочь, — отозвалась с улыбкой скелет. Её голос слегка шелестел. Огоньки в глазницах сменили цвет с оранжевого на жёлтый. — Меня зовут Энджи. А тебя?

— Я М-Максвелл, — чуть запинаясь, он протянул руку. Холод костей тут же отдался в ладони. — А ты…? — Он перевёл взгляд на белокурую девушку. Та нервно ковыряла землю носком кроссовка и теребила в кармане какую-то записку.

— Я Крис, — медленно подняла на него глаза. — Как давно ты тут? — Её тон звучал тихо, спокойно. В нём не было того дружеского энтузиазма, что у Энджи. В алых глазах Крис Максвелл читал задумчивость, которую не раз замечал у себя, глядя в зеркало.

— Честно, не знаю. Меня просто замотали в этот ковёр и выкинули сюда. — Произнеся «сюда», Максвелл наконец осмотрелся. Они находились на свалке. Мусор формировал гигантские ржавые горы. Вонь чего-то протухшего, вероятно, перебивала запах, исходивший от него самого.

— Ясно, — девушка снова опустила глаза на карман с запиской. — Что ж, полагаю, ты новенький в Преисподней?

— А как ты догадалась? — парень слегка приоткрыл рот. «Нашивки-то нет. Как она поняла? И как здесь вообще к таким относятся? Вряд ли с теплотой… Чистильщики каждый месяц устраивают тут побоища. Едва ли преисподневцы будут рады гостю вроде меня», — думал он, отряхивая рубашку и брюки.

— Во-первых, внешность. Во-вторых, ты прямо сейчас трогаешь форму Идеала. И в-третьих, ты выглядишь как полный невдуплённый, — на последнем пункте Крис тихо рассмеялась.

— Будь вежливее! Он новый житель Преисподни! — Энджи снова взглянула на него. Её речь и движения одновременно выражали эмоции и сковывали их. Это слегка настораживало Максвелла. — Тебе, может, помочь? Подсказать, где деревня? Мы как раз туда идём. Можем проводить.

— Спасибо большое, Энджи! Буду очень рад, — сказал парень и тут же попытался сдержать улыбку, как его учили всю жизнь. Но вдруг он осознал: «Здесь я могу чувствовать? Точно! Здесь нет законов Идеала. Значит, и они тоже могут? Значит, они живые?».

— Чего в землю врос, пошли, — Крис ткнула его в плечо. Но сказала это тепло и игриво, без капли агрессии. Только… веселье? Та самая вещь, которой на родине практически не существовало. — Думаю, его можно будет подселить к нам.

— Что? — опешила Энджи. — А с дядей Беном посоветоваться не считаешь нужным? Дом находится в его владении. Юридически. — Скелет отвела Крис в сторону, на расстояние, с которого Максвелл не мог разобрать слов. — Крис, ты его только встретила, — продолжила она шёпотом. — У нас не приют для бездомных. Подумай, что тебе скажет дядя Бен. Будь хоть немного рациональной.

— А ты забыла, как сама попала в этот дом? — спросила Крис уже в полный голос. Это было единственное, что чётко услышал Максвелл. — Я хочу сделать для него то же, что Лео сделал для тебя.

— Ладно… — Энджи опустила череп. — Твои иррациональные доводы… можно понять.

— К тому же Бен должен любить меня и Лео одинаково, так что проблем не будет.

— Это нелогичный вывод, сделанный ради оправдания иррационального поступка. Бред.

— Послушай, — Крис вцепилась руками в костяные рёбра Энджи. — Дуры буду, если не попробую. Или ты против Максвелла?

Энджи глянула на парня из-за плеча девушки.

— Нет, парнишка вполне безопасный и отвечает моим нравственным стандартам на все 78,4%. Это грубый подсчёт на основе первичного знакомства. Следовательно: почему нет? Он ведь в твоей комнате будет жить.

— Вот-вот! — Девушки подошли к нему. — Мы всё обговорили. Можем идти. Поживёшь пока у нас.

— Да? — алые глаза парня распахнулись, словно взорвавшаяся сверхновая. — Но… Чёрт, даже не знаю, что сказать… Спасибо вам огромное, Крис, Энджи! Мне действительно некуда идти, и я… я… — он задыхался и проглатывал слова от шока и радости.

— Потом отплатишь мне пивом, и сочтёмся, — бросила Крис. — Давай лучше к делу. — Они двинулись к выходу со свалки.

Серые клубы дыма ползли над вершинами мусорных гор, создавая призрачную завесу. Запах гари был настолько густым, что казалось, его можно потрогать. У ног гнилостный аромат порчи смешивался с едким запахом расплавленного пластика и резины. В воздухе витали сладковатые нотки прелых яблок, перебиваемые резкими всплесками химикатов.

Максвелл осторожно переступил через хрустящий слой пластиковых бутылок и пакетов. Под подошвой раздавался характерный звук ломающихся крышечек и стекла. Рядом шли Энджи и Крис, утопая кроссовками в мягком покрытии из мятых коробок и сгнивших досок.

— Начнём с того, что Преисподняя — противоположность Идеала, — сказала Энджи. — Здесь практически нет законов, если не считать локальные исключения. Да и те нарушают в 86,9% случаев без последствий.

— Ты кое-что забыла, — Крис ткнула пальцем в её череп. — Один закон всё же есть: «Убей или беги». Это главный закон не только во время набегов Чистильщиков, но и в целом. Тебе несказанно повезло, что первыми тебе попались именно мы.

— Ну, не совсем первыми… — девушки перевели на него взгляд. — Сначала я встретил двух наг. Чешуйчатых, шипящих, со змеями вместо волос.

— Ты про Мэй и Саландру? — уточнила Крис.

— Да, кажется, так.

— Ну я им устрою, — Крис потерла руки, оскалившись. — Кидаются на всё подряд, как шлюхи мелководные.

— Такова их природа, — с улыбкой добавила Энджи.

— Ха-ха-ха! — Крис чуть не споткнулась о торчащую арматуру, пока смеялась. — Эти две бляди ещё извиняться перед тобой будут, уж поверь.

После её слов по телу Максвелла разлилось тепло. И не от жажды мести — мстительным он никогда не был. Ему просто было приятно, что они решили о нём позаботиться. Особенно Крис. Никто до этого так к нему не относился.

Дальше они шли молча, выбирая путь среди хаотично разбросанного хлама. Девушки попутно думали, что ещё стоит рассказать новичку.

Каждый шаг сопровождался шорохом газет и скрипом металла. Попадались ржавые банки, покрытые плесенью, и пластиковые игрушки, выцветшие под рыжим солнцем.

На вершине одной из куч возвышалась старая мебель: расколотый шкаф, облезлая кровать, сломанный диван. Всё это выглядело зловеще в тусклом оранжевом свете, пробивавшемся сквозь дым. Воздух был тяжёлым, насыщенным пылью и мелкими обрывками бумаги, кружившимися в слабом ветре.

— Обозначу сразу, — строго начала Крис, ткнув Максвелла в грудь. — Никто. Совершенно никто не должен знать, что ты из Идеала. А дядя Бен — особенно!

— А кто такой этот Бен?

— Дядя Бен — мужчина средних лет с… — начала Энджи, но Крис оборвала:

— Домовладелец. — Она отпихнула жестяную банку. — Скорее всего, он не потянет сразу столько содержанок, так что… Выкладывай, что умеешь.

— Я… — Максвелл задумчиво потер подбородок. — Я был в секции Чистильщиков. Умею драться более-менее. И на гитаре играть.

— Правда? — в глазах Крис вспыхнули ярчайшие алые искры.

— Ну, я не так хорош… Я обычно люблю решать проблемы словами, а не…

— Да я не про твою тупую секцию! Ты играешь на гитаре! — воскликнула девушка на всю свалку. — Научишь?

— Эм… — «Хех, столько энтузиазма. Очень непривычно. У неё такое желание… В целом, наверное, смог бы… Хотя я никого не учил. Да и играл в Идеале строго классику. Ничего, кроме неё, не знал. Пытался сочинять своё, но делал это втайне. Любая неклассическая музыка была под запретом. Ладно, хотя бы гимн Идеала научу», — пытался разбавить юмором смешанные мысли: радостные и смущённые. — Да, думаю, смогу, — с неловкой улыбкой ответил он.

— Вуху! — Крис повисла у него на плечах. Парень ощутил, насколько она лёгкая. И это тепло от соприкосновения… будто волна тока пробежала по спине. — У меня как раз есть гитара. Настроишь? А то я полный ноль. — Она скрестила руки. — Ничему меня брат так и не научил.

— Хех, возможно, чья-то обучаемость стремилась тогда к критическому нулю, — подколола Энджи.

— Ты хочешь повспоминать то время? — огоньки в черепе окрасились в голубой. — Я вот думаю, что не очень. — После этих слов скелет погрузилась в заметную меланхолию. Максвелл не понимал, о чём речь, но решил не лезть.

Через некоторое время они наткнулись на заброшенный автобус, наполовину заваленный строительным мусором. Окна разбиты, двери заклинило, салон забит пакетами и растрескавшимися стульями. Изнутри доносилось тихое позвякивание металла при каждом порыве ветра.

— Расскажу, как здесь всё устроено, — сказала Энджи, допивая баночку с ярко-жёлтой жидкостью. Её глаза загорелись тем же цветом. — Преисподняя состоит из девяти штатов: Гордость-Сити, Зависть-Сити, Пэй-Сити, Ласт-Сити, Лень-Таун, Предательбург, Унынетрополис, Чрев-Лэнд и Гнев-Лэнд. В последнем, кстати, живём мы.

— Агась, самый никчёмный из всех, с самым уважаемым князем. Вот так парадокс, — с сарказмом бросила Крис.

— С князем? — уточнил Максвелл.

— Да, почти у каждого штата есть свой князь. Он назначает наместников, собирает налоги, издаёт законы. В каждом штате — свои правила, — пояснила Энджи.

— И какие законы в Гнев-Лэнде?

— Да никаких, — буркнула Крис. — Просто отдаём часть урожая и пятнадцать процентов от заработка. Не так уж много. Наш князь — Сатана, далёк от политики. Но лучше от этого не становится. Гнев-Лэнд — аграрный регион. Тут горбатятся фермеры и земледельцы. Всякий хендмейд по дешёвке да куча охотников, которые мечтают перебраться в Предательбург головорезами, чтобы получать больше дюжины абоддонов.

— Абоддонов? Это валюта?

— По сути да. Один маммон — десять абоддонов. Валюту называют в честь князя Пэй-Сити и его преемницы. Ещё пару лет назад были плутосы и дисы. Но недавно Маммон их сместила, и теперь «Монетный двор» работает на неё.

Они вышли за ржавые ворота свалки, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Трио брело до дома в мягком полумраке весеннего вечера, погружённые в беседу. Парень шёл посередине, чувствуя себя счастливым и лёгким, будто выросли крылья. По бокам семенили девушки, улыбаясь и перешучиваясь.

Максвелл глубоко вдохнул воздух, смешанный с запахом влажной земли и трав. Лес вокруг словно оживал с наступлением сумерек. Где-то далеко прокричал филин. Незрелые листья шептались на ветру.

Девушки тихо смеялись над какой-то историей. Их смех звучал мелодично, переливаясь эхом среди деревьев. Парень любовался их сияющими лицами, ловил взгляды и чувствовал благодарность судьбе за этот миг.

— Ты, как бывший гражданин Идеала, знаешь, как пахнет весной в лесу? — вдруг обратилась к нему Энджи.

— Честно, нет. У нас большая часть растений была искусственной.

— А ночью бывает магическое свечение. Словно светлячки зажигают звёзды прямо перед тобой! — восхищалась скелет, но её голос всё ещё был полусухим.

— Ты о синих огоньках?

— Нет, о светлячках. Насекомые. Они светятся золотистым. А ты о каких?

«Хм, а может, те вчерашние огни были галлюцинацией? К чему бы им летать и указывать дорогу? Ни в одном учебнике по биологии такого не видел. Да и по физике, и по географии — ни слова. То ли магия, то ли крыша поехала. Объяснять ли ей? А если подумают, что я псих, и не приютят? Куда мне тогда?» — Максвелл задумался. — «А если всё, что было прошлой ночью, — одна большая галлюцинация? Наутро ведь никакой боли. Не мог же я так поправиться за ночь? Странно. Очень странно!».

— Всё хорошо, Макс? — Крис положила руку ему на плечо. Парень сначала не понял, что обращаются к нему. В Идеале его имя никто не сокращал. Разве что инициалами. Но это «Макс» что-то до боли напоминало. Будто кто-то уже называл его так. Или просто дежавю?

— Да, я в порядке, — наконец отозвался он.

Все трое молчали, наслаждаясь тишиной. Деревья покачивались, словно одобряя их радость. Лучи заката, пробивавшиеся сквозь кроны, золотили тропинку.

Ручей неподалёку весело бежал вдаль. Глядя на воду, парню слышался назойливый попсовый мотив. Да и сейчас он был готов увидеть и услышать что угодно, лишь бы не думать о вчерашнем. Столько вопросов, и неясно, кому их задать. Один способ есть: «Если Крис знает тех наг, почему бы не поговорить с ними? Если это всё не игра сознания, то они единственные, кто сможет ответить».

— Как же прекрасно возвращаться домой… эм… вот таким образом, — произнёс парень сбивчиво и мечтательно, поднимая глаза к небу. — Знаете, моя жизнь никогда не была такой яркой. Эти цвета, звуки, запахи, вы… Всё так в новинку. Наверное, я ждал именно этого всё время. — Максвелл не знал почему, но именно в этом хотел признаться.

Девушки переглянулись, понимая искренность его слов. Крис нежно взяла его за руку, Энджи прижалась плечом ближе.

— Да, согласна, — задумчиво произнесла первая. — Этот мир ярче любой родины. Он стоит того, чтобы жить.

Лёгкий ветерок шевельнул листья. Впереди замаячили огни посёлка. Ещё чуть-чуть — и дома будет ждать ужин, тёплый чай и уютные разговоры.

Трио взобралось на пригорок. На отшибе деревни стоял двухэтажный бревенчатый дом. Выделялась тёмно-зелёная отделка — гараж. В окнах горел свет. Позади виднелся огород. Пугало с тыквой вместо головы караулило скудные посевы.

— Итак, мы на месте! — торжественно заявила Крис. — Прошу вас, сударь!

Во рту у Максвелла возник ком. Он ступил на крыльцо и замер в дверях, простояв так секунд пять. Обернувшись к девушкам, шёпотом спросил:

— Мне стучать или просто войти?

Крис сдвинула его в сторону и с размаху распахнула дверь. В глаза ударил рыжий свет люстры. Белокурая оперлась о металлическую дверь в гараж и разулась. Максвелл присел и, повторяя её движения, снял туфли. За ними и Энджи.

Пройдя узкую прихожую, они вышли в светлую гостиную. В центре на дощатом полу лежал старенький ковёр. На нём — стеклянный журнальный столик. Рядом — потрёпанный диван. Напротив — пузатый телевизор.

В левом углу — винтовая лестница. По ней шустро сбегал полноватый паренёк со смуглой кожей.

— Наконец-то вы дома! — его карие глаза светились от радости. Он обнял Крис и Энджи. — Долго же вас не было.

— Да. Мы по пути встретили его, — скелет отошла в сторону, представляя Максвелла.

— П-привет, — неловко протянул руку брюнет.

— Привет-привет! Меня зовут Лео, — дружелюбно отозвался паренёк. Все здесь выглядели ровесниками, но этот в зелёной толстовке вёл себя по-детски. — Я правда скучал.

— Верим, верим, — Крис потрепала его по каштановым кудрям. — Надоело задротить весь день?

— Угу, — надув щёки, признал Лео. — А он…? — с недоумением указал на Максвелла. — Вы его к ужину пригласили? Могли бы предупредить. — Он развернулся к лестнице. — Стульев на всех не хватит!

— Постой, ты не так понял, — прокашлялась Энджи. — Максвелл, он…

— Короче, помнишь, как ты притащил домой Энджи? Я посчитала, что нечестно, если дядя Бен будет разрешать приводить животных с улицы только тебе. — Максвелл и Энджи косо посмотрели на Крис. Лео же глаза распахнул так, будто они вот-вот взорвутся.

— А с дядей Беном обсудить? — робко спросил он, переходя на шёпот.

— Вот за столом и обсудим.

— Ладно, я за стулом, — неловко бросил Лео, всё ещё не оправившись от шока, и двинулся прочь.

Трое направились на кухню, соединённую с залом. Пахло готовкой. Тушёные овощи, кажется. У плиты стоял крупный мужчина ростом около метра девяноста — на голову выше Максвелла. На нём были штаны и расстёгнутый камуфляжный жилет. Мускулатура — завидная: здоровенные руки, мощные ноги, рельефная спина и восемь кубиков пресса. Прямые волосы доставали почти до груди.

— О, вернулись? Чего-то вы долго. А кто это с вами? — спросил дядя Бен, оторвавшись от столешницы. Тогда Максвелл заметил, что глаза мужчины были полностью белыми, без зрачков. Парень подумал, что тот слеп, но до этого тот так ловко готовил, что это предположение зашаталось. — Представься, парень.

— Я Максвелл, — робко выдал он, ища взглядом поддержки у Крис или Энджи. Обе одобрительно кивнули. — Они нашли меня на свалке и… — Вдруг у белокурый девушки скривилось лицо, и она перебила:

— Давай я продолжу, хорошо? — Она взяла слово: — Мы нашли Максвелла в окрестностях. Он ехал сюда на заработки, чтобы поддержать семью. Вот я и подумала — пусть поживёт у нас.

— О, хотел семье помочь? Такое уважаю, — улыбка Бена напоминала медвежью. — Отойдём, Крис?

— Да, конечно.

— Я, конечно, всё понимаю… — начал он шёпотом в углу кухни. — Но нас и так тут много.

— И ты бросишь его на улице? А если те наги опять нападут? Парню надо встать на ноги. — Крис ткнула Бена ногтем в грудь. — К тому же Лео ты разрешил притащить ходячий скелет. Или теперь важны только его хотелки?

— Я не это имел в виду… Да и обстоятельства были другие. Ты сама помнишь.

— Значит, ты против? — с ехидной улыбкой спросила девушка.

— Давай так, — Бен положил огромные ладони на её плечи. — Сейчас за ужином поговорим и решим. — Он перевёл взгляд на лестницу. — Вон, Лео как раз спускается. Обсудим вместе.

За окном сгущались сумерки. Солнце скрылось, оставив оранжевое зарево над полями, окутанными лёгким туманом.

Домик стоял поодаль от деревни. Стены были покрыты свежей краской, пахнущей смолой и травой. Внутри царил уют, слегка омрачённый тревогой, нависшей в воздухе.

Все пятеро уселись за стол. Накрыто было скромно, но вкусно. Свежий хлеб, ещё тёплый, пах дрожжами. Рядом — тарелки с салом, солёными огурцами и квашеной капустой. Запах жареной картошки смешивался с ароматом домашнего вина. Крис закупорила бутылку, подлив немного в чай. Столешница блестела от мытья, покрытая царапинами и пятнами времени.

Бен молча смотрел на четверых, ожидая начала трапезы. Крис старалась поддерживать беседу, пытаясь разрядить атмосферу.

— Как прошёл день? — тихо спросила она дядю Бена.

Тот ответил коротко:

— Как обычно. — Взяв в рот картофелину, он перевёл тему: — Максвелл, так ведь? Расскажи, как попал сюда.

«Мы с Крис обсудили мою легенду. Главное — правдоподобно отыграть. В театральном не учился, но выбора нет. Должен получить эту крышу над головой», — собравшись с мыслями, парень начал:

— Я жил в Унынетрополисе, — Крис одобрительно кивнула. — Но предприятие закрыли. Мать больна, у отца тоже здоровье пошатнулось после химического завода. Я был обузой, поэтому решил переехать в Гнев-Лэнд и подзаработать на лекарства.

— О, из семьи рабочих, — одобрительно произнёс дядя Бен. — А как именно хотел заработать?

Еда постепенно исчезала с тарелок. Под гнётом нависшей тяжести исчезала быстрее. Никогда ужин не проходил столь тягостно. Простота еды вдруг стала символом несбывшихся надежд. Даже свежий воздух потерял сладость, став холодным.

— Ну… что я могу? Всю жизнь ходил в школу, учился бесполезным глупостям. Думаю, пахать поле хотя бы смогу.

— О! — Бен сделал глоток чая. — Согласен! В школе одной чуши учат. Даже в нашей Академии детям голову морочат. — После его слов стало немного легче.

— На гитаре ещё играю. Ваша Крис просила научить. — Потерев затылок, парень выдал последнюю идею: — И драться умею. На… секцию боевую ходил, — чуть не осекся Максвелл.

— О! — воскликнул Бен, едва не поперхнувшись. — Решено! Парень ты нормальный. Семейный, правильный, честный. Да ещё и боевые искусства знаешь. Оставлю жить, но при одном условии. — Он мучительно долго тянул чай. Казалось, решил осушить кружку одним глотком. Все замерли. — Можешь остаться, если поступишь в «Академию Гвардейцев», как Крис, Лео и Энджи. Это обязательно. — Поковырявшись вилкой, продолжил: — В таком случае даже плату с тебя брать не буду.

Внутри Максвелла зазвучали торжественные фанфары: «Меня приняли! Приняли! И бесплатно. Только что это за «Академия Гвардейцев»? Ладно, надеюсь, не пожалею». Он светился от счастья. В том же состоянии была и Крис.

Наконец он вырвался из оков Идеала, из серости. Сейчас депортация казалась лучшим, что сделала для него родина. Мир не серый! В нём полно красок, людей с эмоциями, как у него. Конечно, первое знакомство с Преисподней вышло неприятным… Холодный лес, волки, наги и вампир Морти. «Впрочем, Крис с ними разберётся. Сейчас хочу отдохнуть, а потом буду искать ответы».

Трапеза закончилась. Дядя Бен принялся мыть посуду. Энджи и Лео поднялись наверх. Крис и Максвелл остались в гостиной. Девушка подозвала его и заговорческим тоном сказала:

— Вся одежда в грязи после первого дня. Да и помыться не помешает.

— О, да… — смущённо опустил голову парень. — Можно принять душ?

— Я как раз об этом, — облокотившись ему на плечо, Крис прошептала на ухо: — Макс, не хочешь принять душ вместе?

Глава 4

Пар, густой и обволакивающий, как шторы, уже затянул все зеркала и кафель. Максвелл переступил порог ванной. Звук падающей воды был приглушенным, ритмичным грохотом. За матовым стеклом душевой кабины угадывался силуэт — изогнутый, текучий, лишённый резких границ. Сердце Максвелла стукнуло где-то в основании горла.

— Раздевайся, или ты планируешь мыться в одежде? — голос Крис пробился сквозь шум воды, игривый и влажный, как сам воздух.

Парень трясущимися руками отстегнул ремень. Движения были неуклюжими. Каждая складочка на сброшенных брюках и каждый звук ткани казались ему оглушительно откровенными. Пар коснулся его кожи первым — нежным, горячим поцелуем, предвосхищающим более плотные прикосновения. Он отодвинул дверцу.

Мир сузился до пространства в метр на метр, до капель, до неё.

«Я не знаю, зачем вообще на это решился... Но Крис отчего-то кажется такой притягательной. Такое странное чувство... Впервые такое. Так жарко... Правильно ли вообще всё то, что я сейчас делаю? Почему она вообще решила принять душ вместе» — после этих мыслей Максвелл сделал нерешительный шаг внутрь.

Крис стояла под дождём, спиной к нему, запрокинув голову так, что струи скатывались по её шее, собирались в ложбинке ключицы и устремлялись вниз, по изгибу позвоночника, растворяясь в более мощном потоке. Её кожа под светом встроенного в потолок светильника отливала пастельным перламутром, а капли сияли, как россыпи крошечных алмазов. Она обернулась. Не сразу, дав парню секунды на созерцание, на поглощение вида. Её улыбка была медленной, знающей.

— Я начала без тебя. Надеюсь, ты не против.

Максвелл только покачал головой, не в силах выдавить и слова. Он шагнул под струи, и горячая вода обрушилась на него лавиной, смывая остатки стеснения физическим шоком. Она обожгла плечи, спину, заставила кожу задрожать. Он закрыл глаза.

— Ты весь напряжённый, — сказала она, и её голос стал ближе. Прямо возле мочки уха. Максвелл почувствовал, как её пальцы, скользкие от мыла, легли ему на плечи. — Как будто на допрос пришёл, а не в душ к девушке.

Её прикосновение было одновременно точным и невесомым. Кончики пальцев описывали медленные круги на его трапециях, разминая узлы мышц, которые свело от пожизненного стресса и вот этого, нового, сладкого напряжения. Он крякнул — звук, средний между стоном облегчения и сдавленным смешком. Вода лилась между ними, разделяя и соединяя, создавая собственный шумовой фон для этой немой пантомимы.

— Расслабься, Макс. Это всего лишь вода. И я.

«Всего лишь». В этом была вся Крис. Для неё мир был простым и непосредственным. Желаешь — бери. Нравится — говори. Хочешь прикоснуться — прикасайся. Для Максвелла каждое действие было многоходовой партией, каждое слово — взвешиванием на невидимых весах. Так уж он был обучен в Идеале. Крис же была совсем другой. И оттого она казалась чертовски притягательной, словно красная гигантская звезда.

Её руки сползли ниже, по лопаткам, следом за потоками воды. Она прижалась к нему, и это ощущение заставило дыхание перехватить. Её кожа, гладкая и обжигающе горячая от воды, скользила по его груди и животу. Разница в температуре была бешеной: где-то он чувствовал жар её тела, а где-то прохладу мокрых волос, прилипших к его плечу.

— Дай я тебя намылю, — прошептала она ему, и губы коснулись мочки, уже не случайно.

Он кивнул, снова беззвучно. Она взяла кусковое мыло — старое, сандаловое, пахнущее лесом и пряностью. Крис начала.

Это было не просто мытьё. Это было исследование, ритуал, картографирование. Пена, густая и бархатистая, рождалась под её ладонями на его коже. Она начинала с груди, растирая мыло медленными, расширяющимися кругами, пока белая пена не покрывала его торс тонким, искрящимся слоем, словно покров январского снега. Её пальцы скользили по мышцам пресса, и парень невольно втянул живот, почувствовав, как по коже пробегает дрожь, не имеющая отношения к холоду.

— Вот видишь, — голос Крис был довольным, — а говорил, что ничем особенным не занимаешься. Видимо, подготовка у Чистильщиков очень и очень комплексна.

Максвелл хотел возразить, что это просто анатомия и небольшие тренировки, но она уже опустилась ниже, на колени, и мир Максвелла сузился до вида её мокрой спины, до изгиба талии, до рук, которые смывали пену с его ног. Вода, стекавшая с его тела, омывала её плечи и грудь, создавая бесконечный цикл.

Шум воды стал белым. Ванная — кокон, отрезающий их от всего мира. Пар застилал стекло, делая их невидимыми, единственными людьми на планете в этот момент. Он больше не думал о том, как выглядит, правильно ли делает. Он чувствовал. Чувствовал каждое движение её пальцев, усиленное скользкой средой. Чувствовал, как её тело трётся о его бедро. Чувствовал горячие струи, бьющие ему в спину и стекающие по их сплетённым телам.

Он перевернул её, мягко прижав к мокрой стене. Кафель был прохладным на контрасте с её кожей. Она встретила его взгляд — алый, полный одобрения и предвкушения.

— Да, — просто сказала она, прочитав его вопрос в глазах.

Он вошёл в неё, и этот момент был растворением. Не было резкого перехода, только плавное, неумолимое соединение, облегчённое водой, подготовленное их долгой, неторопливой прелюдией. Крис закинула голову, ударившись затылком о плитку, но не издав ни звука боли, только низкий горловой стон, который потонул в рёве воды.

Движения их были странными, непривычными. Ноги скользили по мокрому полу, приходилось крепче держаться за неё, за выступ в стене. Вода хлестала им в лица, они ловили ртом воздух, смешанный с паром. Но в этой неловкости была своя чистая, животная правда. Никаких мягких одеял, никаких томных поз. Только плитка, вода, пар и два тела, отчаянно ищущие друг друга в этом горячем, маленьком мире.

Он смотрел на её лицо. Глаза были закрыты, рот приоткрыт, по лицу струились потоки — он уже не мог отличить воду от её слёз или своего пота. Она была прекрасна в этой первобытной, ничем не прикрытой страсти. Его стеснительность испарилась, как капля на раскалённой плите. Остался только он — Макс, который хочет эту девушку здесь и сейчас, и она, которая берёт его без остатка.

Ритм их тел ускорялся, подстраиваясь под бешеный стук капель о пластиковый поддон. Он чувствовал, как внутри неё всё сжимается, как волны удовольствия начинают накатывать откуда-то из глубины. Её ногти впились ему в спину, и это было больно, остро, реально.

— Макс... — выдохнула она, и это было его именем, молитвой, приговором.

Взрыв был тихим и всепоглощающим. Он просто напрягся, прижал её к стене всем телом, будто пытаясь пройти сквозь неё, и застыл, вложив в этот последний толчок всю накопившуюся нежность и ярость. Мир на секунду сузился до точки контакта, до белого шума в ушах, который слился с гулом воды.

Они стояли так ещё минуту, может, две, тяжело дыша, пока волны спадали. Вода продолжала литься, омывая их, смывая следы, поливая разгорячённую кожу. Постепенно к Максу вернулось осознание места, времени, себя. Но оно было уже другим. Более цельным.

Крис открыла глаза. Улыбка на её лице была усталой, но не пошлой, а невероятно нежной.

— Ну что, — сказала она, вытирая ладонью воду с его лица. — Чистенький?

Он рассмеялся. Тихим, счастливым смехом, который вышел из глубины, где раньше жили только сомнения.

— Как стеклышко, — прошептал он.

Вода начала остывать. Первой это заметила Крис, вздрогнув.

— Эй, горячая заканчивается! Выходи, пока не превратился в сосульку.

Максвелл выключил воду. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только частым капаньем с их тел на пол. Пар медленно рассеивался. Они стояли в тёплой мгле, дрожащие, мокрые, абсолютно голые во всех смыслах этого слова.

Макс взглянул на запотевшее стекло двери. На нём кто-то из них, вероятно, она, когда он вытирал мыло с её спины, нарисовал корявое сердечко. Оно уже сползало вниз длинной, слезливой каплей.

Он обернулся к Крис, которая уже закутывалась в большое белое полотенце.

— Спасибо, — сказал он. — Не за душ... За всё.

Она кивнула, и в её глазах он прочитал то, что она никогда не сказала бы вслух: «Не за что. Просто знай, что я ждала этого слишком долго».

Он вышел за ней, на холодный кафель пола, чувствуя, как капли с его тела оставляют мокрые следы на пути к полотенцу. И следы эти уже не казались ему чем-то постыдным. Это была просто карта. Карта того места, где он наконец-то стал меньше бояться.

Переход из жаркой, гремящей капсулы душа в прохладный полумрак комнаты был как возвращение из космоса. Давление изменилось. Звуки — тоже. Теперь слышался только скрип половиц под босыми ногами, далёкий вой ветра за окном и гул собственной крови в ушах.

Комната Крис предстала перед ним впервые. Односпальная кровать, застеленная не первой свежести белой простынёй, внезапно выглядела до нелепости маленькой. Грязный письменный стол, заваленный конспектами и какими-то текстами, напоминал о долге и расписании. Разорванные афиши любимых дарк-вейв-групп также лежали рядом, воплощая бунтарскую натуру Крис. Лампа с красным стеклом отбрасывала мрачноватый свет, не достававший до углов, где копилась пыль и сомнения.

А потом его взгляд упал на окно. За стеклом висел огромный, неестественно багровый месяц. Кровавая луна. Её свет, густой и тягучий, словно сироп, пробивался сквозь ветви сосен, отбрасывая на пол комнаты длинные, когтистые тени. Это было так пафосно, так похоже на плохую готическую открытку, что у Максвелла внутри всё перевернулось. «Даже природа устраивает тебе в Преисподней такие вот жуткие картинки. Ещё и этот булыжник в небе ироничный такой. „Посмотри, Макс, даже луна в курсе. Она покраснела“» — отчего-то он хотел лить на себя кипяток. Казалось, зря он в первые часы знакомства опорочил её невинность. Хотя сама Крис была отнюдь не невинной. Она сама заманивала его, словно суккуб с сорокалетним стажем.

Максвелл стоял посреди комнаты, с полотенцем на бёдрах, и чувствовал, как с его тела одна за другой скатываются холодные капли. Каждая — как укол булавкой, возвращающий к реальности. Реальности, в которой только что, в пене и паре, случилось Нечто. Не «это», не «секс» — слишком простые, бытовые слова. Нет. Случился тектонический сдвиг. Разлом, после которого ландшафт души уже не собрать в прежние, удобные очертания. «Я не девственник. Больше не девственник» — вторил себе парень.

Мысль ударила его с такой силой, что он физически пошатнулся. Она была пустой и одновременно переполненной. В ней не было обещанного кинотриумфа, чувства победы или мужественности. Была только оглушительная пустота, как после взрыва, и в этой пустоте — рой вопросов, жужжащих, как осы: «А правильно ли я всё сделал? Она кончила? Боже, а надо ли было спрашивать? Выглядел ли я жалко? Она ведь опытная, она всё поняла, наверняка... А если я её случайно не там... водой... ох, чёрт!».

Его ладони вспотели. Он сжал кулаки, ногти впились в кожу, пытаясь остановить поток самоедства. Но он лился, как та самая вода из душа, только ледяной.

Крис, напротив, двигалась по комнате с тихой, хищной грацией. Она не сушилась — просто провела полотенцем по волосам, сбросила с себя крупные капли, и всё. Её мокрая кожа в отблесках лунного алого света казалась инопланетной, вырезанной из мрамора. Она не пряталась, не куталась. Она была. И своим спокойным существованием лишь подчёркивала истекающую паникой нелепость Максвелла.

— Эй, Макс, — её голос вернул его с орбиты. — Вернулся с планеты мыслей? Держи.

Она порылась в стопке относительно чистой одежды в шкафу и выудила какие-то выцветшие серые спортивные штаны и большую чёрную футболку с выцветшим логотипом какой-то группы. Потом подошла к своему рюкзаку, валявшемуся у кровати, и достала оттуда... Его взгляд застыл.

Она достала свои спортивные шортики — узкие, в обтяжку, из тонкой чёрной ткани, а также своё же небольшое белое худи. Мягкое, потёртое на сгибах.

— На, — она протянула ему свою одежду из шкафа. — Сядет нормально, по идее. Это мешковатая для меня одежда, но тебе в самый раз.

Это был простой, практичный жест. Но для Максвелла он имел космическое значение: «Она даёт мне свою одежду? Не просто что-то нейтральное, а то, что пахнет ею, что облегало её тело. Это... интимно. Более интимно, чем всё, что было в душе? Возможно. Там была страсть, жар, вода. Здесь — тихое, бытовое доверие. Обмен оболочками».

— Я... я не хочу испортить, — пробормотал он, принимая мягкую ткань.

— Испортишь — куплю новое, — она пожала плечами и, отвернувшись, начала натягивать шортики и надевать худи. — Можешь, конечно, ходить голым, но верь мне... — Парень видел, как играют мышцы её спины, как лунный свет ложится по изгибу позвоночника — тому самому, по которому скатывалась вода. Он резко отвел глаза. — Вряд ли кто-то захочет видеть тебя в этом доме голым кроме меня.

Он одевался быстро, стыдливо, стараясь делать это под прикрытием полотенца, хотя она уже и не смотрела. Ткань её футболки была невероятно мягкой. Он натянул её на голову, и его накрыл запах. Не парфюма, а её запах. Смесь её шампуня: терпкая вишня и перец, возможно, аромат тела и дыма — она иногда курила. Этот запах был вокруг неё всегда, но теперь он был на нём. Он стал его вторым слоем кожи. Это одновременно успокаивало и сводило с ума.

— Ну что, — сказала Крис, заправляя худи в шорты. Она стояла так близко, что он снова мог чувствовать исходящее от неё тепло. — Понравилось купаться?

Вопрос был задан так легко, так буднично, будто она спрашивала о новой серии сериала. В её голосе не было ни подковырок, ни кокетства. Только искреннее любопытство.

Максвелл открыл рот, но звук застрял. В горле пересохло. Он хотел сказать что-то умное, ироничное, взрослое. Что-то вроде: «Лучше, чем на море». Но получился лишь сдавленный выдох и:

— Хорошо...? Мне стоило помыться после той ночи в лесу.

Она прищурилась, потом тихо рассмеялась. Не над ним. Над ситуацией.

— Похоже на то. Интересно, как там всё было на самом деле.

— Я тебе уже рассказывал, — парень скрестил руки на груди.

— Ты ж отравлен был этими гадюками. Вдруг половина твоего пересказа — чушь? И вообще я в комнате с психом живу, которого депортировали из страны. — Крис улеглась на кровати и усмехнулась. Но затем приоткрыла алые глаза и заметила, как Максвелл вдруг помрачнел. — Ой, не парься. Я просто шучу. — Девушка пригласила его к себе, похлопав рукой по постели. — Ты лучше расскажи, как тебе ощущения после секса?

— Прости, — вырвалось у него неожиданно даже для самого себя. — Я... Это был мой первый раз.

Он выдохнул эту фразу, уставившись в пол, на лунную тень от спинки стула. Признание повисло в воздухе, такое же голое и беззащитное, как они были несколько минут назад. Он ждал. Ждал снисходительной улыбки, покровительственного «Макс», лёгкого пренебрежения опытного человека к неофиту. Но он услышал только тихий вздох.

— Я знала, — сказала Крис. Просто. Без оценок.

Он поднял на неё глаза.

— Как? — он присел рядом.

Она же отсела на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— По рукам. Они дрожали, когда ты меня намыливал. Не от волнения, а от... благоговения? Страха? Как будто прикасался к чему-то хрупкому и запретному. Опытные так не трогают. Опытные берут. — Она помолчала, глядя на свои ногти, красные, длинноватые, немного покусанные. — И потом. В конце. Ты смотрел на меня так, будто только что открыл новую физическую константу. С ужасом и восторгом. — Девушка откинула голову на подушку. — Вообще я долго мечтала о чём-то подобном. Давно такого не было.

Она угадала. Попала в самую точку. Её слова разобрали его панический мысленный бардак по полочкам, аккуратно назвав каждую эмоцию. И от этого стало немного спокойнее. Тем более от её последнего комментария, однако это значило, что у неё был кто-то ещё. Но откуда ещё взялся бы опыт? Когнитивный диссонанс и какая-то тупая ревность смешивались в один коктейль в отделе головного мозга.

— И это... нормально? — спросил он, ненавидя в себе этого неуверенного мальчишку, но не в силах остановиться.

— Что именно? — она повернулась к нему, поджав под себя ноги. Её колено коснулось его бедра. Точечный контакт. Горячий.

— Всё. Эта... неловкость. Глупые мысли. То, что я, возможно, сделал что-то не так. Что ты могла... разочароваться. Да и то, что мы только-только познакомились.

Последнюю фразу он выдавил шёпотом. Это был самый страшный страх. Что магия воды и пара испарится, и она увидит его настоящего и его мысли.

Крис долго смотрела на него. В её алых глазах плясали отблески кровавой луны, делая взгляд не то колдовским, не то бесконечно усталым.

— Макс, — произнесла она медленно. — Мы не на экзамене. Нет правильного или неправильного сценария. Там, в душе, было то, что было. Горячая вода, скользкие руки, моё желание и твоё. Всё. Я не ждала от тебя циркового номера. Я хотела тебя, потому что... — Крис оборвалась. Её лицо утонуло в меланхоличном озере. Прокашлявшись, она продолжила: — Вот этого я хотела. Того, который боится, но всё равно делает. Который думает, и от этого его прикосновения становятся... внимательными. — Девушка отвела взгляд к окну. — Это просто случилось. Как погода. Как этот дурацкий красный месяц за окном.

Она говорила на своём языке — простом, прямом, лишённом романтических штампов, но от этого её слова обретали вес подлинности. Они не были сладкой ложью. Они были правдой, какой она её видела.

— Но... — он запутался в собственных мыслях. — А что теперь? Что изменится?

— Для мира? Ничего. Для тебя? Наверное, многое. Ты перестанешь бояться этого, как какого-то великого таинства. Поймёшь, что это просто ещё один способ быть близким. Иногда смешной, иногда неловкий, иногда потрясающий. Как разговор. Только телом.

Она встала и погасила мареновую лампу. Комната погрузилась в полумрак, теперь освещённая только призрачным, красноватым светом луны. Тени стали ещё длиннее, ещё таинственнее, но уже не пугающими. Как декорации к странному, личному спектаклю.

— Ложись, — сказала она, отодвигая одеяло. — Я замёрзла.

Он послушался. Они устроились на узкой кровати. Было тесно. Пришлось лечь на бок, лицом друг к другу. Он на спине, она, прижавшись лбом к его плечу, положив ему руку на грудь. Её ноги запутались в его ногах. Он снова чувствовал её запах — теперь не только на себе, но и рядом. И тепло. Тихое, ровное тепло, исходящее от неё и постепенно прогоняющее внутреннюю дрожь.

Молчание было не неловким, а насыщенным. Оно было заполнено биением его сердца, которое она, наверное, чувствовала под ладонью, и мерным дыханием Крис. Чем-то оно напоминало звучание метронома.

— Знаешь, о чём я подумала в душе? — тихо спросила она уже в темноте. Её голос был сонным, бархатистым.

— О чём?

— О том, что вода смывает все слои. Грязь, пот, духи, социальные маски. И в конечном итоге остаётся просто... человек. Из кожи, плоти, крови и желаний. И это очень честно. С тобой было честно.

Её слова растаяли в воздухе. Максвелл лежал, глядя в потолок, где луна рисовала дрожащий световой квадрат. Его мысли, ещё недавно бешено кружившиеся, начали утихать. Они не исчезли — нет, вопросы никуда не делись. Но они перестали жалить. Они просто были. Как эти тени на стене. Морти, наги, суд, лазурные огни, ковёр, записка, академия — все эти слова шли белым шумом, который помогал при сне.

Он обнял её за плечи, притянул чуть ближе. Её худи замялось. Это был его выбор. Принять эту близость. Принять эту новую, странную версию себя — уже не девственника, но ещё неуверенного любовника. Человека, на котором сейчас спит девушка.

— Спасибо за всё, — прошептал он тихо, боясь разбудить.

Но она услышала. Крис не ответила словами. Она просто провела ладонью по его груди. Лёгкое движение, полное безмолвного понимания.

За окном кровавая луна медленно плыла по чёрному небу, подсвечивая лес. В комнате пахло мокрыми волосами, старыми тетрадями, вишней, перцем и сигаретами, которые, казалось, навсегда въелись девушке в кожу. Было тесно, неудобно, пружина кровати впивалась в бок. Абсолютное счастье, как его описывают в книгах, не наступило. Наступило нечто более сложное и настоящее: тишина после бури. Усталость. Тепло другого тела. И тихое, осторожное чувство, что какой-то важный, мучительный рубеж остался позади. Не идеально, не как в кино, а по-человечески — с дрожью в коленях, глупыми вопросами и запахом чужой, но такой желанной футболки.

Максвелл закрыл глаза. Мысли окончательно улеглись, превратившись в смутные, размытые образы — вода, пар, её спина под струями, её смех. И перед самым сном, на грани реальности и небытия, ему показалось, что нет ничего более правильного и уместного в этой вселенной, чем эта тесная кровать, эта красная луна и это прекрасное, пошлое и честное чудо — быть здесь и сейчас с Крис, которая взяла его, боящегося, и не отпускала.

***

Сон пришёл не как погружение, а как резкая смена кадра. Не было затухания спальни до кромешной тьмы, запаха сигарет и перца, тепла Крис у плеча. Был щелчок.

Максвелл стоял на перроне из отполированного до матового блеска антрацита. Воздух был холодным, стерильным, лишённым запаха, как в операционной. Небо над головой — равномерное полотно свинцово-серого цвета, без солнца, без облаков, просто бесконечная плоскость тусклого света, от которого не было теней. Идеал.

Название страны висело в голове не словом, а ощущением: правильная геометрия, выверенный до нанометра угол, тишина, в которой слышно биение собственного сердца. И всё вокруг было чёрно-белым. Не в стилистическом смысле, а буквально. Мир был лишён спектра. Цвета не просто отсутствовали, а были запрещены, изгнаны, как ересь. Древесина зданий — оттенки графита и пепла. Одежда прохожих — шифер, мокрый асфальт, цвет молока, но не яркий, а глухой, пыльный. Кожа людей — различные градации серого, от бледного, почти фарфорового, до тёмного, как базальт. Это был мир, прошедший через гигантский редактор и лишённый функции «насыщенность».

Максвелл знал, что у него за спиной висит рюкзак. Стандартный, прямоугольный, из мышино-серой ткани. На ногах — жёсткие ботинки, неудобные, но бесшумные. На лице — очки. Чёрные, с большими, почти закрывающими скулы линзами. Его щит. Его тюрьма, не пропускающая алую маргинальность.

Он двинулся с перрона, и его шаги отдавались в тишине глухим, приглушённым стуком. Он не шёл — он перемещался, стараясь делать это с той же механической плавностью, что и окружающие. Люди вокруг двигались, как части сложного, но лишённого смазки механизма. Они не толкались. Не спотыкались. Не оборачивались. Их лица были гладкими, как отполированные камни. Ни морщинки напряжения, ни искорки в глазах. Глаза... Это было самое страшное. Радужки у всех были одного цвета: спокойного, мёртвого, стального, как вода в заброшенном колодце. В них не читалось ничего: ни радости, ни скуки, ни раздражения. Только ровная неосмысленная жизнь.

А его глаза горели у него под черепом, как два раскалённых угля. Алых. Кровавых. Преступных.

Паранойя начала виться вокруг него чёрной, липкой лозой с первой же секунды: «Они смотрят. Нет, не смотрят. Они сканируют. Видят мой позор сквозь очки. Видят, как кровь приливает к щекам». Он опустил голову, ускорил шаг. Казалось, гулкое эхо его шагов звучит громче, чем у всех. Сердце, предательски живое, стучало где-то вдалеке, но каждый удар отдавал прямо в виски с жутковатой мольбой: «Тише-тише, они услышат».

Улицы Идеала были прямыми, как стрела. Здания — кубическими, лишёнными украшений, с окнами одинакового размера, расположенными в идеально симметричном порядке. Ни рекламы, ни вывесок, только таблички с цифровыми обозначениями: «Сектор 7. Блок 4Ж». Нигде ни пятнышка, ни соринки. Чистота была абсолютной, почти агрессивной. Она давила. Эта чистота говорила: здесь нет места ничему лишнему. Ни пылинке. Ни эмоции.

Брюнет поднялся по широким ступеням из тёмного гранита. Школа № 13. Здание, похожее на гигантский саркофаг. Двери из матового чёрного стекла бесшумно раздвинулись перед ним.

Внутри пахло озоном, антисептиком и холодным камнем. Свет исходил от панелей в потолке, давая тот же ровный, без теневой, серый свет. В огромном холле стояли ученики. Они были расположены не кучками, а на равном расстоянии друг от друга, как пешки на доске в начале партии. Ни шёпота, ни смеха, ни перемигиваний. Тишина была настолько плотной, что в ушах начинался звон. Максвелл влился в поток, движущийся по коридору. Тела, одетые в одинаковую форму: чёрные брюки и белые рубашки с чёрной нашивкой в виде знака «Дельта» на груди — всё в гамме мокрого асфальта и пепла, как казалось парню. Одноклассники мягко обтекали друг друга, не соприкасаясь. Он чувствовал, как его плечо чуть не задело соседа. Максвелл вдруг содрогнулся. Контакт. Непреднамеренный, но контакт. Это уже могло быть сочтено за отклонение.

Класс 11-дельта. Кабинет «Истории Идеала».

Он прошёл к своей парте — третья, второй ряд. Они стояли строго по линеечке, расстояние между ними было выверено, словно на важнейшем экзамене. Он сел, положил руки на столешницу из холодного композитного материала. Поза «готовности к восприятию информации», утверждённая Министерством Образования, была зафиксирована. Рюкзак поставил на пол, ровно под столешницей.

Он не осмеливался поднять голову, но чувствовал это. «Взгляды» — трелью загудело в черепе. Они не были любопытными. Не были оценивающими. Они были... направленными. Как лучи слабых, но многочисленных фонариков, прямо как в кабинете следователя. Со всех сторон. Со спины. Сбоку. Казалось, даже из-под парты. Он сидел, стараясь дышать ровно, как их учили на уроке Биологической Оптимизации. Вдох на четыре секунды, задержка на четыре, выдох на шесть. Но его дыхание сбивалось. Грудь под рубашкой вздымалась предательски резко. «Они видят. Видят, что ты дышишь неправильно. Неидеально. А что неидеально — то враждебно» — колоколило тревожное сознание.

Преподаватель вошёл ровно в момент звонка. Звонок был не звуковым, а световым — панель над доской мигнула один раз холодным белым светом. Учитель истории, гражданин Наставник Кейн. Обращение «гражданин Наставник» было обязательным. Он был мужчиной лет пятидесяти, с лицом, вырезанным из известняка. Его волосы, коротко подстриженные, были цветом пепла после сильного пожара. Глаза — те же стальные шары. Он прошёл к кафедре, движения его были экономными, лишёнными суеты.

— Граждане ученики, продолжим рассмотрение периода Великой Экспансии, — его голос был монотонным, ровным, лишённым интонационных перепадов. Он звучал, как голосовой помощник, лишённый даже искусственного интеллекта для имитации эмоций. — До Экспансии общество страдало от хаоса, порождённого аффектами. Гнев, радость, печаль, так называемая «любовь» — всё это были вирусы, дестабилизирующие систему и мешавшие прогрессу. Вопрос к ряду три: как была решена проблема эмоционального заражения?

Максвелл замер. Он сидел во втором ряду. Но его паранойя немедленно нарисовала картину: все головы в третьем ряду повернулись к нему. Не физически — физически они сидели неподвижно — но внутренними, рентгеновскими взорами. Он чувствовал жжение на затылке, на щеках. Его руки под ладонями стали влажными. «Не вспотеть. Только не вспотеть. Пот — признак волнения. Волнение — признак эмоции» — кровь стучалась в череп.

Один из учеников в третьем ряду, мальчик с лицом из белого мрамора, поднял руку. Движение было чётким, под углом ровно девяносто градусов.

— Гражданин Наставник, проблема была решена посредством внедрения Генетического Протокола «Ровный тон». Сначала на биологическом уровне были выведены маркеры, отвечающие за гиперэкспрессию лимбической системы. Затем, через систему воспитания с нулевого цикла, была внедрена поведенческая модель неприятия аффективных проявлений как социально опасных.

— Корректно, — отозвался Наставник Кейн. В его голосе не прозвучало ни одобрения, ни удовлетворения. Констатация факта. — Эмоция — это сбой в программе. Шум в трансляции. Она искажает восприятие данных, приводит к нерациональным поступкам, трате ресурсов на непродуктивные переживания. История Идеала — это история очищения от шума.

Максвелл слушал, и каждое слово падало в него, как капля кислоты. Он смотрел на доску, где проецировались схемы — чёрные линии на белом фоне. Схемы мозга с выделенными «зонами риска». Графики, показывающие падение производительности при «эмоциональных всплесках». Фотографии до Упрощения — толпы людей с искажёнными, смеющимися, плачущими лицами. Они выглядели уродливыми, болезненными, безумными. И они были... в цвете. На этих архивных фото мелькали пятна ужасающей, ядовитой желтизны, синевы, зелени. Смотреть на них было больно. Это было доказательство. Доказательство их правоты.

И тут его накрыла волна чем-то напоминающей отблески депрессии. Не острой паники, а тяжёлой, свинцовой, знакомой тоски. Она приходила не в первый раз. Это было чувство глубокой, экзистенциальной «неправильности». Он был браком на фабрике. Сломанным чипом в идеальной схеме. Весь этот мир, вся его логика, вся его стерильная гармония были созданы не для него. Он был ошибкой, которой удалось замаскироваться. И это осознание было хуже страха. Страх — это горячее, он мобилизует. А это — холодное. Оно парализует изнутри. Он шёпотом повторял: «Ты никогда не будешь своим. Ты всегда будешь сидеть вот так, сжимая под партой кулаки, боясь собственного дыхания, в то время как они... они просто есть. Они не страдают. Они не боятся. Они не чувствуют этой разрывающей пустоты у себя в груди».

Он украдкой, микроскопическим движением головы, посмотрел на соседа слева. Тот сидел, уставившись вперёд. Его стальные глаза были неподвижны. На его губах не играла усмешка скуки, в уголках глаз не собиралась усталость. Он был, как прекрасно отлаженный андроид в режиме ожидания. И Максвелл поймал себя на дикой, запретной мысли: «А он вообще здесь? Есть ли что-то внутри его сознания? Или там просто... тишина?».

Ему вдруг страшно захотелось крикнуть. Швырнуть учебник в эту идеальную доску. Заплакать. Засмеяться. Увидеть, как на этих каменных лицах хоть что-то дрогнет. Но он знал, что будет. Ничего. Они повернут к нему головы с одинаковой скоростью. В их пустых очках не вспыхнет ни удивления, ни страха. Протокол предусматривал действия на случай «эмоциональной вспышки». Её просто изолируют. Как источник инфекции. А потом... потом Судилище. Белая комната. Хирургические инструменты, которые не причиняют физической боли, но вырезают что-то из самого центра тебя. Говорили, после Судилища люди не просто становились спокойными. Они становились пустыми. Окончательно и бесповоротно. Как эти стены. А кому не помогало и это, тех сразу предавали суду великого господина Азазеля из Министерства Правосудия. Однако это были единичные случаи.

— Следующий тезис, — продолжал Наставник Кейн. — Эмоциональная память является наиболее подверженной коррозии для архивов разума. Она привязывает индивида к субъективному, искажённому опыту, мешая восприятию объективных исторических данных. Для запоминания утверждённых фактов используется метод...

Голос учителя превратился в далёкий, монотонный гул. Максвелл смотрел в окно. Мир за стеклом был таким же: серые здания, серое небо, серые фигуры, движущиеся по серым улицам. Ни птиц, ни собак, ни кошек — непредсказуемая биология тоже была упрощена. Иногда он задавался вопросом: а был ли он здесь когда-нибудь счастлив? Или просто не знал другого? Но в его памяти, как запретный, зашифрованный файл, жили вспышки. Вспышка чего-то тёплого. Вспышка цвета. Алого. Как его глаза. Как... что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать, но что заставляло его просыпаться иногда с ощущением острой, режущей потери. Цвет синего и запах пороха...

Депрессия сгущалась, становилась физической. Она давила на плечи, заставляла спину сгибаться. Ему хотелось положить голову на холодную парту и закрыть глаза. Просто исчезнуть. Перестать быть этой аномалией, этим вечно дрожащим от страха куском мяса с пылающими углями вместо глаз. «Может, они правы?» — пронеслось в голове, червяком самой страшной мысли. — «Может, это я — болезнь? И меня нужно... вылечить?».

Мысль о «лечении» вызывала не страх, а слабую, тошнотворную волну отчаяния. Потому что часть его, измученная вечной игрой, вечным напряжением, соглашалась. Да. Пусть. Пусть вырежут эту боль, этот страх, эту тоску. Пусть станет тихо. Пусть станет серо. Пусть станет идеально.

Внезапно Наставник Кейн умолк. И в этой мгновенно наступившей тишине Максвелл почувствовал неладное. Он медленно, с нечеловеческим усилием, поднял взгляд.

Учитель смотрел прямо на него. Его глаза были прищурены. Не с подозрением, а с аналитической проверкой.

— Гражданин ученик Гамма Максвелл, — произнёс Кейн. Его голос не изменился, но имя, прозвучавшее в этой тишине, было как выстрел. — Ваши показатели биометрического фона демонстрируют ненормированные колебания. Объясните причину.

Весь воздух из лёгких вырвался разом. Максвелл почувствовал, как по спине пробежала ледяная испарина. Монитор. Конечно. Каждая парта была оснащена датчиками. Он знал об этом. Но в панике забыл. Они считывали пульс, давление, кожно-гальваническую реакцию. И передавали данные на кафедру. Он не просто боялся — он демонстрировал свой страх машине.

Все головы в классе повернулись к нему. Медленно, синхронно. Не десятки лиц, а десятки масок. Без выражения. Они просто смотрели. Давили тяжестью своего безразличного, идеального внимания.

Рот Максвелла был сухим. Язык прилип к нёбу. «Говори. Что-нибудь. Любое утверждённое клише» — однако мозг, охваченный паникой, был пуст. Он видел только эти стальные глаза Наставника, увеличивающиеся, превращающиеся в два гигантских, бездушных шара, заполняющих всё пространство.

— Я... — его голос сорвался, прозвучал хрипло, неправильно. «Слишком громко. Слишком тихо. С эмоцией!» — Просто... недостаточная концентрация, Гражданин Наставник. Я исправлюсь.

Он выдавил это! Фразу из учебника по самокоррекции. Но он произнёс её с той самой запретной дрожью в голосе.

Наставник Кейн не моргнул. Он смотрел ещё несколько секунд, которые показались вечностью.

— Недостаточная концентрация является следствием нестабильного эмоционального фона, — отчеканил он. — Это создаёт риск для информационной чистоты коллектива. После занятия пройдёте в кабинет 408 для первичной диагностики.

Кабинет 408. Преддверие Судилища. Первый круг ада.

Внутри у Максвелла всё рухнуло. Паранойя достигла апогея и перешла в тихое, ясное отчаяние: «Всё. Конец. Они знают. Или догадываются. Диагностика покажет всё. Покажет жар в глазах, бурление в крови, этот чёрный, липкий ужас».

Но его лицо под очками оставалось неподвижным. Он научился этому. Заморозить внешнее, пока внутри бушует извержение. Он кивнул. Один раз. Коротко. Как и положено.

— Так точно, Гражданин Наставник.

Урок продолжился. Но для Максвелла он уже закончился. Он сидел, превратившись в статую ужаса. Его мысли метались, как затравленные зверьки, по одному и тому же кругу: «кабинет 408, диагностика, Судилище, белая комната, пустота...». Депрессия обняла его с новой силой, предлагая своё страшное утешение: «Всё равно ты никогда не был своим. Всё равно это ад. Может, в пустоте будет покой? Хоть какой-то покой».

Он смотрел на серый мир за окном, на серых людей, на серое лицо учителя, и ему хотелось одного — чтобы этот сон, эта реальность, этот идеальный кошмар разбился вдребезги. Чтобы появился хоть один цвет. Любой. Даже самый страшный. Лишь бы он не был серым.

И в тот момент, глядя на свои собственные, скрытые очками, но пылающие изнутри алые глаза в тёмном отражении окна, он подумал, что этот запретный цвет, цвет его позора и боли, — единственное, что напоминает ему, что он ещё жив. Даже если эта жизнь — вечный приговор... Ничего ведь не будет, если...? И Максвелл медленно начал снимать очки, глядя на своё отражение в окне. Алые глаза.

***

Мир вернулся не звуком, а ощущением. Сначала — тепло. Плотное, живое, прижатое к его боку. Потом — запах. Не стерильный озон Идеала, а сложная, запутанная смесь: терпкая вишня, перец и табак из её волос, сладковатый оттенок пота на коже, пыль со старых тетрадей, оставшийся в подушке запах сандалового мыла. И ещё что-то неуловимое, просто «она».

Потом — чувство тесноты. Не клаустрофобичной, как в кабинете 408, а уютной, защищающей. Его спина упиралась в прохладную стену, а перед ним, вся уткнувшись ему в грудь, спала Крис. Её дыхание было медленным, глубоким, чуть с хрипотцой. Каждый выдох шевелил волосы у него близ шеи.

И только потом, сквозь эту тактильную и обонятельную завесу, прорвался последний обломок кошмара. Не образ, а чистая эмоция — леденящий, всепроникающий ужас быть пойманным. Пульс взметнулся в висках, тело инстинктивно напряглось, готовясь к... к чему? К скользящим шагам охранников? К голосу Наставника?

Максвелл открыл глаза.

Комната была залита не серым безликим светом, а тёплыми, медовыми лучами раннего солнца. Они пробивались сквозь окно, превращая пыль в танцующую золотую пыльцу фей. Луч ложился точно на щеку Крис. Кожа казалась не фарфоровой или серой, а живой, хоть и бледной, но с лёгким румянцем и едва заметным золотистым пушком из-за солнышка. Он замер, наблюдая, как под этим пятном света медленно поднимается и опускается её грудь в такт дыханию.

Она спит. Просто спит. Не ждёт. Не сканирует. Не осуждает. Она доверчиво, почти по-детски, сомкнула ресницы, а губы, обычно складывающиеся в ехидную или прямую улыбку, были сейчас расслаблены, чуть приоткрыты. Он смотрел на неё и чувствовал, как ледяной осколок кошмара внутри него начинает таять. Не сразу, а медленно, с болезненным треском, как ломаются внутренние прутья решётки.

«Меня депортировали» — резюмировал он с внезапной, ошеломляющей ясностью. «Из Идеала. Меня выслали сюда, в этот хаотичный, непредсказуемый, цветной мир. И это — не наказание. Это — помилование. Преисподняя...» — на лице возникла мягкая улыбка. Теперь уже разрешённая.

Он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её. Это мгновение было слишком хрупким, слишком совершенным, чтобы его разрушить. Парень лежал и просто наблюдал за тем, как свет играет в отдельных прядях её белоснежных волос, растрёпанных на подушке. Он следил за крошечной родинкой у уголка рта. За лёгкой морщинкой между бровями, которая исчезала и появлялась снова, будто Крис что-то снилось. Она была абсолютно реальной. Несовершенной. Живой. И в этой несовершенной жизненности было больше красоты и истины, чем во всей выверенной гармонии Идеала.

Максвеллу захотелось плакать. Не от горя, а от невыносимого облегчения. От благодарности за эту кровать, за этот рыжий рассвет, за это тёплое, дышащее существо рядом. Его алые глаза — метки изгнанника, сейчас не были скрыты чёрными стеклами, а просто веками. Им не нужно было прятаться. Здесь они могли просто смотреть.

Когда солнце поднялось чуть выше и луч сместился, попадая ему прямо в лицо, он осторожно, миллиметр за миллиметром, стал высвобождаться. Её рука, лежавшая у него на животе, мягко соскользнула на простыню. Он задержал дыхание, но Крис лишь глубже вздохнула и повернулась на другой бок, прижавшись лицом к его покинутой подушке. Уголок её губ дрогнул в чём-то, похожем на улыбку.

Максвелл поднялся с постели, чувствуя прохладу воздуха на коже, покрытой мурашками. Он босиком прошёл по холодному дощатому полу в ванную.

Вода из-под крана была ледяной. Он умылся, резко, снова и снова, смывая с лица остатки сна и липкий пот страха. Поднял голову и встретил взгляд в зеркале. Лицо было бледным, под глазами синеватые тени. Волосы торчали в разные стороны. Но глаза... Он присмотрелся. Они были такими же, как всегда — алыми.

Он вытер лицо и облокотился о раковину, глядя в своё отражение, но уже не видя того самого, которое было в Идеале. Внутри звучал тихий, настойчивый вопрос: «Что всё это значит?»

Он знал Крис день. Даже меньше 24 часов. Они встретились на свалке. Он был завёрнут в ковёр. Так нелепо. И всего день. А уже... уже всё это. Разговоры до хрипоты ни о чём и обо всём. Её смех, громкий и заразительный, тогда в лесу по пути домой. Её привычка трогать его за руку, за плечо, когда что-то объясняла. Её взгляды, которые, казалось, видят его насквозь, и от которых ему было не страшно, а... интересно. И вчерашний вечер. Душ. Эта безумная, прекрасная, пугающая близость.

Он думал, что после этого будет стыдно. Неловко. Что он начнёт анализировать каждую секунду, искать ошибки, корить себя. И да, лёгкий трепет смущения был. Но поверх него, сильнее его, было другое. Ошеломление. Благодарность. И странное, новое чувство, которое он не мог назвать, поскольку не знал такого термина.

Он не был влюблён. Это слово казалось слишком громким, слишком избитым, слишком... цветным для его чёрно-белого внутреннего лексикона. Любовь — это что-то из запретных романов, из исторических фильмов, то, что требует времени, испытаний, клятв и является деструктивной брехней, которая рушит людей.

А что он чувствовал? Он чувствовал... интерес. Не просто физический, хотя он был, жгучий и пугающий. Интерес к её уму, к её странному, прямолинейному взгляду на мир. Ему было спокойно с ней. И в то же время неспокойно, потому что она постоянно вытаскивала его из привычных нор. Ему было безопасно. И это было парадоксально, ведь она сама по себе была воплощением риска и неопределённости. Но с ней он мог быть неидеальным. Он мог молчать. Мог говорить глупости. Мог дрожать от страха в душе. И она не осуждала. Она просто... была рядом. Принимала как данность.

«Она первый человек, который видит меня не проекцией, не учеником, не функцией. А просто — Максом. Спутанным, нервным, задумчивым Максом» — проговорил про себя парень.

И этот Макс, глядя сейчас в зеркало на свои алые глаза, понимал, что хочет большего. Не просто секса. Не просто разговоров. Он хотел узнавать. Какая музыка заставляет её танцевать одной в комнате? О чём она грустит, когда думает, что никто не видит? Что за истории стоят за шрамами на её теле? Он хотел видеть, как этот рыжий рассвет будет сменяться другими рассветами на её коже. Хотел слушать её сонное бормотание по утрам. Хотел делиться своими тихими, нелепыми страхами и видеть, как она хмурится, обдумывая их, а потом выдаёт какой-нибудь абсурдный и на удивление работающий совет.

Это было страшно. Страшнее, чем кабинет 408. Потому что это был риск не потерять свободу, а обрести что-то, что можно потерять. Привязанность. Это было открытие шлюзов для всех тех чувств, которые в Идеале были бы объявлены вирусами. Волнение. Нежность. Ревность. Он уже ловил себя на мысли о том, кто был до него, и ему стало неприятно. Радость. Боль.

Но, глядя на полоску света из приоткрытой двери ванной, которая вела обратно в комнату, где она спала, он понимал: он готов к этому риску. Потому что альтернатива — тот самый серый, беззвучный мир его сна — была не жизнью. Это было просто существование в ожидании конца. А здесь, сейчас, в этом хаосе ощущений и неопределённости, он впервые по-настоящему чувствовал. И это было больно, странно, непонятно и бесконечно прекрасно.

Он вышел из ванной. Крис по-прежнему спала, завёрнутая в одеяло. Он подошёл к окну. За ним мир был окрашен в цвета: изумрудная хвоя сосен, рыжая кора, бледно-голубое небо с оранжевыми перистыми облаками. Никакой кровавой луны. Только ясное, чистое утро.

Максвелл обернулся и посмотрел на спящую Крис. И в его груди, там, где обычно жила тихая тоска или леденящий страх, что-то дрогнуло. Что-то тёплое, хрупкое и невероятно сильное. Это ещё не было словом. Это было просто чувство. Чувство, что он наконец дома. Не в географической точке, а в точке вселенной, где ему разрешено иметь алые глаза. Или просто быть собой. Рядом с ней.

Он улыбнулся самому себе, тихо, почти неуверенно. Потом вернулся к кровати, осторожно лёг рядом, не касаясь её, чтобы не разбудить, и просто закрыл глаза, слушая её дыхание и гул пробуждающегося мира за окном. Кошмар отступил, оставив после себя не опустошение, а ясность. И благодарность. Бесконечную, безмолвную благодарность за эту депортацию. За это спасение.

Рыжий рассвет за окном сменился ясным утренним золотом, когда тишину разорвал лёгкий, сухой скрежет за дверью. Максвелл, задремавший в полусне, приоткрыл глаза. Дверь в комнату уже медленно отходила в сторону, и в проёме возникла... фигура.

Это была девушка. Или, точнее, её полный анатомический скелет. Она двигалась с изящной, почти балетной лёгкостью, кости стучали друг о друга тихим, как перекатывание сухих бобов, тактом. Мёртвые бежевые кости прикрывала фиолетовая толстовка и простая юбка в клетку. В пустых глазницах горели две крошечные, спокойные жёлтые точки, как далёкие звёзды. Она — Энджи, застыла на пороге, склонив набок череп.

— Доброе утро, новичок, — её голос был удивительно мягким, шелестящим, будто листья бумаги. Он шёл не из челюсти, а откуда-то из рёбер. — Сон закончился. Солнце уже играет в прятки с тенью от сарая. Пора будить Спящую Пьяницу.

Максвелл замер, не в силах решить, что поражает больше: само появление говорящего скелета или её абсолютно обыденный, бытовой тон. В Идеале такое отклонение от биологической нормы было бы немедленно ликвидировано. Здесь же Энджи просто стояла и ждала, сложив фаланги пальцев на... там, где должен быть живот.

— Я... я не уверен, что она проснётся от моего прикосновения, — пробормотал Максвелл.

— Правильно. Крис после вчерашних... водных процедур... спит как сурок. Тебе её не разбудить. Это работа Лео. — Энджи сделала лёгкий, щёлкающий жест в сторону коридора. — Я пришла за тобой, Максвелл. Иди. На кухне кофе и яичница.

Как раз в этот момент из коридора донёсся грохот, словно кто-то опрокинул стул, и громогласный, жизнерадостный голос:

— Сестрёнка! Солнце встало, птички поют, а ты валяешься! Вставай, а то вылью на тебя кружку ледяной воды, клянусь!

В дверь буквально влетел парень. Полноватый, в зелёной толстовке, с каштановыми волосами во все стороны и веснушками, рассыпанными по смуглому лицу, как шоколадные капли. Его карие глаза сразу же нашли Максвелла.

— О! А вот и наш гость из заповедника! — Он широко ухмыльнулся, не обращая внимания на смущение Максвелла. — Ну как, выжил после ночи с нашим семейным чудовищем?

— Лео, — послышалось из-под груды одеял хриплое, злобное бормотание. — Умри. Желательно прямо сейчас. Без шума.

Но Лео уже был у кровати. Он не стал будить сестру ласково — он схватил край одеяла и дёрнул его со всей силы. Крис, завёрнутая, как будто в кокон, с громким воплем протеста скатилась на пол.

— И вот тебе подъём! — гаркнул Лео, стоя над ней, руки в боки. — Проснись и пой, о дитя рассвета! Завтрак стынет.

Крис вылезла из-под одеяла, вся взъерошенная, с диким взглядом. Её лицо выражало такую чистую, немотивированную ненависть, что Максвелл невольно отпрянул.

— Я тебя убью, обжора, — прошипела она с леденящей душу яростью. — Медленно. Начну с пальцев на ногах. Использую те кухонные ножи.

— Мило, — парировал Лео, совершенно не смущённый. — Но сначала позавтракай. А то у тебя в голодном состоянии даже фантазия бедная. Иди умывайся. Ты вся выглядишь, как после оргии в джунглях.

Крис, бормоча что-то нечленораздельное про братоубийство и кофе, поднялась с пола и, не глядя ни на кого, шаркая ногами, поплелась в ванную. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены.

— Ну вот, — с удовлетворением сказал Лео, обернувшись к Максвеллу и Энджи. — Техническое пробуждение завершено. Пойдёмте, пока она не вышла и не начала реализовывать угрозы. Я вчера новые ножи наточил, ей лучше до них не дотягиваться.

Максвелл, всё ещё в футболке Крис, чувствуя себя немного потерянным в этой семейной буре, последовал за ними. Девушка шла впереди. Её кости мягко постукивали по деревянным ступеням лестницы.

Дом оказался больше, чем казалось снаружи. Гостиная на первом этаже была не неприбранной. Стены были оклеены обоями с выцветшими стрелами и дичью, словно наскальная живопись. Кое-где висели старые фотографии в рамах вместе с дядей Беном, Крис и Лео. Запах кофе, яичницы и свежего хлеба нарастал с каждым шагом в сторону обеденного стола.

Кухня была мелкой, но солнечной и слегка захламлённой. На плите остывала сковорода, а на соседней конфорке стояла грязная пахучая турка.

— Садись, — сказал Лео, махнув рукой в сторону стола. — Еда стынет. — Взявшись за вилку, парень уточнил: — Это нам всё дядя Бен перед работой наготовил. — чавкая, он добавил: — Он охотником работает, кстати.

Максвелл сел, ошеломлённо наблюдая, как вилка Лео будто бы сама по себе поддевает яичницу и перекладывает её ему в рот. Жрать с таким мастерством нужно было ещё уметь. Энджи устроилась напротив, аккуратно сложив фаланги перед собой. Она не ела, конечно, но взяла кружку с кофе — просто держала её длинными пальцами, будто грея их. Пила птичьими глотками, словно распивая дорогущее просекко.

— Не обращай внимания на утренние ритуалы, — сказала Энджи всё тем же шелестящим голосом. — У них это с рождения. Лео будит Крис агрессивно, Крис клянётся его убить, потом они садятся завтракать и болтают как ни в чём не бывало. Это форма... братской нежности.

— Да я её просто в тонусе держу! — вставил Лео. — А то она совсем от рук отобьётся. Ну так что, Максвелл... Энджи говорит, ты их... Ну, из тех мест...

Максвелл почувствовал, как под взглядами Лео и Энджи его спина напряглась. Но это было другое напряжение. Не парализующий страх Идеала, а скорее некая такая нервозность аутсайдера.

— Я... из Идеала, — осторожно начал он, разминая вилкой желток.

— Идеал? — переспросил Лео, на мгновение перестав жевать. — Серьёзно? Я думал, что Энджи шутит.

— Да, я действительно оттуда, — меланхолично продолжил Максвелл. — Странно говорить об этом вслух. Да и опасно, и не принято у вас так вроде.

— Нам можно, — бросил Лео, похлёбывая кофе.

Энджи наклонила череп, оранжевые огоньки в глазницах сузились.

— Расскажи, если не сложно. Меня всегда интересовала социология закрытых систем. Как это — жить без всей этой спонтанности Преисподней?

Максвелл вздохнул, отпил глоток кофе. Горький, настоящий вкус. Он начал с простого, с окраски мира. С того, что всё было в чёрно-бело-серой гамме. Что цвета считались аномалией, искажением восприятия.

— Было... тихо, — сказал он, глядя в свою кружку. — Не физически тихо. А внутренне. Люди не смеялись громко. Не спорили с жаром. Не плакали. Их лица были... гладкими. Как маски. Улыбка была не выражением радости, а утверждённым мышечным сокращением для социальных ситуаций категории «В».

Лео свистнул.

— Боже. И ты там жил? Не сошёл с ума?

— Я не знал другого, — честно сказал Максвелл. — Думал, это и есть норма. Что эмоции — это... сбой. Шум в системе. Как статика в радиоэфире, от которой нужно избавиться для чистоты сигнала. — Он поник, схватившись за волосы. — Может, и правда сошёл с ума там за эти восемнадцать лет...

— Ну чего ты? — Энджи провела костяшками по его плечу.

— Да всё нормально, — парень отпил ещё немного кофе и засунул в себя кусок яичницы. Повисло небольшое молчание.

— Чистоты сигнала... Что ты имел в виду? — переспросила Энджи. — Какого сигнала?

— Сигнала разума. Объективной реальности. Считалось, что эмоции искажают восприятие, мешают принимать рациональные решения. Зачем ненавидеть или любить что-то, если можно оценить его эффективность, пользу, соответствие стандарту?

— Звучит, как рай для бухгалтера и кошмар для поэта, — философски заметила скелет, отпивая часть из кружки.

— Это был кошмар для всего живого, — тихо сказал Максвелл, и сам удивился резкости собственных слов. — Просто я этого не понимал. Я просто... боялся. Всё время. Боялся, что во мне обнаружат этот «шум». Что я чувствую что-то сильнее, чем положено. Что моё лицо выдаст какую-то неправильную тень.

Он рассказал про школу. Про уроки, где главным предметом была не математика или история, а «Биологическая и социальная оптимизация». Про датчики за партами, считывающие пульс и кожно-гальваническую реакцию. Про то, как его вызывали к доске, и он, отвечая на вопрос, должен был контролировать не только знания, но и частоту дыхания.

— У нас были... нормативы на всё, — сказал он, и горькая усмешка сама собой тронула его губы. — Норматив на время приёма пищи. На количество и глубину вдохов во время прогулки. На время, которое можно потратить на размышления перед ответом. Отклонение было не ошибкой. Оно было... угрозой. Для себя и для системы.

Энджи слушала неподвижно, лишь изредка тихо щёлкая костяшками пальцев. Лео перестал есть, его весёлое лицо стало серьёзным.

— А что было с теми, кто... шумел? — спросил Лео.

Максвелл помолчал. Воспоминание о кабинете 408, о докторе Рихторовне, о Судилище нахлынуло, холодное и липкое.

— Их «лечили», — выдохнул он. — Называлось это «Корректирующая терапия». Говорили, что это безболезненно. Что это просто... настройка. Но те, кто возвращался... Они не были прежними. Они были пустыми. Тихими. Идеальными. И в их глазах... ничего не оставалось. Ни страха, ни скуки. Просто металлическая пустота.

В кухне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потоками воды в ванной на втором этаже.

— Блин, — наконец сказал Лео. — И ты свалил оттуда? Сам? Как?

Максвелл покачал головой.

— Не сам. Меня... нашли. Вывезли после ссоры с матерью. Это долгая история. Я до сих пор не всё понимаю. Но я здесь. И каждый час, когда я вижу что-то цветное, слышу громкий смех, чувствую запахи или... или сердцебиение от страха, или волнения, я понимаю, что я не в Преисподней. Я на свободе.

В этот момент на кухню спустилась Крис. Она была уже умыта, волосы так и были растрёпаны, на лице всё ещё оставалась утренняя хмурая сонливость, но взгляд был уже ясным. На ней были всё те же узкие шорты и большое худи. Она молча подошла к плите и переложила в тарелку со сковороды последний кусок яичницы. Кофе уже стояло на столе. Уже остыло. Но Крис как раз такой и нравился.

Посидев в тишине минуту, заев кофе яичницей, она наконец повернулась к брату.

— Ты всё ещё мой любимый кандидат на вивисекцию, — сказала она без эмоций.

— Знаю, сестрёнка, знаю, — ухмыльнулся Лео, и прежняя лёгкость вернулась к нему. — Мы тут как раз обсуждали кошмарное детство нашего новичка. Представляешь, там даже смеяться по нормативу нужно было.

Крис посмотрела на Максвелла. Не с жалостью. С тем же проницательным, оценивающим взглядом.

— Поэтому ты такой зажатый? — спросила она прямо.

Максвелл почувствовал, как краснеет, но кивнул.

— Да, наверное. Старые привычки тяжело умирают. Я до сих пор иногда ловлю себя на том, что анализирую, правильно ли я выражаю лицом то, что чувствую. Не слишком ли я громко сказал что-либо. Не слишком ли долго смотрю.

— Херня, — просто сказала Крис, откусывая кусок от яичницы. — Здесь можно смотреть сколько угодно. И говорить что угодно. Ну, почти. Лео, к примеру, лучше бы поменьше говорил. Но это уже вопрос выживания вида.

— Обидно! — возмутился Лео, но в его глазах играли искорки.

Энджи тихо щёлкнула костяшками, привлекая внимание.

— Интересный опыт, Максвелл. Травматичный, но ценный. Ты — живое доказательство того, что даже самую отлаженную систему можно перехитрить, если в тебе остаётся искра того самого «шума». Того, что они так старались искоренить. Но не смогли.

— Искра? — переспросил Максвелл.

— Чувства, — прошептала Энджи, и голубые огоньки в её глазницах на мгновение вспыхнули ярче. — Даже страх, даже боль, даже смущение — это признаки жизни. Апатия, безразличие, серая гармония — это признаки хорошо отлаженного механизма. Но не человека. Рада, что ты выбрался, Максвелл. Рада, что твои... алые глаза... наконец могут видеть мир во всём его неидеальном, прекрасном многоцветии. — Она положила костяные пальцы на его руку. — Ты сильный, ведь даже та коррекция от доктора Рихтеровны не погасила в тебе человека. У тебя очень сильное сердце. Думаю, тебе было суждено оказаться здесь.

— Спасибо, — тихо сказал он. И почувствовал, как под столом рука Крис нашла его ладонь и сжала её. Нежно, но крепко. Это не было пошлым жестом утешения. Это было простым, ясным сообщением: «Ты здесь. Ты с нами. И всё в порядке».

Максвелл разжал ладонь и переплел пальцы с её пальцами. Кофе остывал, солнце заливало кухню тёплым светом. Лео и Энджи принялись мыть сковороду, тарелки, кружки, турку, тихо напевая дуэтом какую-то блюзовую мелодию. И в этот момент, в этой шумной, неидеальной, живой кухне, Максвелл впервые за долгое время почувствовал не просто облегчение, а начало чего-то нового. Нечто хрупкое и прочное одновременно, как паутина, сплетённая между: ним, белокурой, вечно недовольной по утрам девушкой, её болтливым братом и девушкой-скелетом с доскональным подходом. Это было странно. Это было неправильно. Но это было идеально. Идеально для него.

— Нам пора! — окликнула всех Крис.

— Куда это? — отозвался Лео.

— Вам с Энджи стоит сходить на рынок, а то в холодильнике кроме повешенной крысы никто больше не обитает. Причём, по твоей заслуге, братец. — Девушка перевела взгляд на Максвелла. Он был серьёзным, жёстким, доминантным. На его щеках едва не просочился румянец. — А нам с ним надо будет наведаться к Мэй и её мамаше.

— Зачем это? — спросил Лео.

— Макс сам расскажет, если захочет. — Белокурая начала обуваться. — Давайте завязывайте с посудой и завязывайте кроссовки. Ждём вас с Максом на улице.

***

Солнце, поднявшееся над лесом, разогнало утреннюю дымку и превратило мир в яркую, почти нахальную акварель. После завтрака Лео объявил, что пора «показать беглецу из рая для роботов настоящую жизнь», и компания двинулась в сторону центра деревни.

Деревня, носившая простое название Перелесье, раскинулась в живописной долине меж двух холмов. Это было не скопление серых кубов, а органичное продолжение леса. Дома, большей частью деревянные, с резными наличниками и крышами из тёмного шифера или соломы, стояли не по линейке, а там, где захотелось их основателям: один на пригорке, другой у ручья, третий почти спрятался в зарослях сирени. Дороги были не асфальтированными, а мощёными крупным булыжником, между которым пробивалась упрямая зелёная трава. Воздух пах дымком из печных труб.

Жизнь здесь текла не по нормативам, а по своим, древним и очевидным ритмам. Возле колодца с визгливым журавлём две женщины в ярких платках, громко переговариваясь, полоскали бельё. Их смех раскатывался по округе, свободный и полногрудый. Дети, целая орава разновозрастных сорванцов, носились между домами, играя в какую-то сложную игру с криками «Ты замёрз!» и «Я невидимка!». У кузницы, откуда доносился мерный звон молота по наковальне, стоял мужик с окладистой бородой и спокойно чинил клинок, попутно обсуждая что-то с охотником. Никто никуда не бежал с секундомером в голове. Время здесь было не врагом, которого нужно победить, а рекой, по которой можно плыть, иногда гребя веслом.

Максвелл шёл, и его захлёстывало ощущениями. Цвета! Ядовито-зелёная краска на ставнях одного дома, огненно-рыжие маки у плетня, синие незабудки у ручья, пёстрые платки женщин. Звуки! Смех, бранное слово кузнеца, когда молот соскользнул, мычание коровы где-то за сараем, бесконечный птичий щебет. Это был тот самый «шум», который в Идеале старались заглушить. И этот шум был прекрасен. Он был синонимом жизни.

Энджи шла рядом с ним, её костяные ступни издавали мягкий, сухой стук по камням. Она, казалось, впитывала всё вокруг через те крошечные жёлтые звёзды в глазницах.

— Здесь нет центрального планирования, — заметила она, словно читая его мысли. — Но есть что-то вроде... коллективного инстинкта. Старейшины решают спорные вопросы, но в основном каждый сам за свой дом, свой огород, свою жизнь. И всё как-то само складывается. Хотя, конечно, не без трений. Главное здесь — сдача налога местному демону Гоэтии.

— Трение — признак движения, — философски заметил Лео, шедший впереди с Крис. — Без трения ни сани не поедут, ни жизнь не заиграет. — Очень уж захотелось поумничать парню перед Энджи.

— Ты лучше про своё трение со своей музыкальной шарманкой подумай, — огрызнулась Крис, но без злобы. Она казалась более спокойной на улице, впитывая солнце и простор. — Каждый раз одно и то же. Кто вообще этот фонк твой слушает?

— А ты что предлагаешь? — обернулся Лео. — Свою депрессивную рокерскую какофонию, от которой у соседских кур яйца мельчают?

И вот тут что-то щёлкнуло. Атмосфера, до этого лёгкая и праздная, натянулась, как струна.

— «Какофонию»? — голос Крис потерял всю расслабленность, став низким и опасным. — Ты называешь мою музыку какофонией? По сравнению с твоим бесконечным повтором рыганий на 1000 прослушиваний, я звезда Ласт Сити!

Энджи, шедшая сзади, тихо щёлкнула фалангами.

— О, начинается, — прошептала она так, что услышал только Максвелл.

— Не, ну я хотя бы попал туда не через...

— Заткни пасть! — оборвала его Крис.

— А может, у тебя в голове не хватает извилин, чтобы оценить сложность и глубину битов? — Крис остановилась, повернувшись к брату. Её глаза сверкали алые.

Энджи тоже не выдержала.

— Если позволите внести рациональное замечание, — её шелестящий голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Музыкальные предпочтения — субъективная категория. Но с точки зрения исторического влияния и музыкальной сложности, аргументы Крис в приоритете, хотя играть она так ни на чём и не научилась. Ну, кроме нервов.

— О, Боги! — Крис резко обернулась к скелету. — Ты снова со своей псевдоинтеллектуальной чушью! Нельзя всё разложить по полочкам и проанализировать! Музыка — это чувство! Это боль, которую ты не можешь выразить словами! А я как раз делаю невозможное. Ты же отчего-то заделалась пианисткой в нашей рок-группе. Если бы не Сердж, я бы вообще с тобой на одну сцену и в жизни не встала бы!

Голубые огоньки в глазницах Энджи вспыхнули холодным пламенем.

— Чувства без анализа приводят к хаосу и таким вот примитивным ссорам на пустом месте. И твоя «боль», Кристина, чаще всего — результат плохо переваренного романтизма и нежелания видеть структуру мира и своей истории. — Скелет скрестила руки на груди. Её глаза внезапно окрасились в красный. — И про Серджа было лишним. Не упоминай его при мне.

— Не называй меня Кристиной! — взревела Крис. — И не лезь со своими костями в то, чего не чувствуешь! Ты же даже адреналина не вырабатываешь! Что ты можешь знать о боли, о ярости, о... о катарсисе? — На выходе она ткнула в неё пальцем и продолжила: — И знаешь что, я могу хоть каждый день напоминать тебе про Серджа, и ты мне ничего не сделаешь. Ты просто будешь ныть. Без него ты никто! Горе пианистка! А я до сих пор выступаю!

Воздух между ними стал густым и колючим. Прохожие крестьяне начали поглядывать с любопытством, но без особого удивления — видимо, такие сцены были нередкостью.

— Девочки, девочки! — Лео встал между ними, разводя руки, как рефери на ринге. — Мы же просто гуляем! Максвелла хотели познакомить с деревней, а не устроить ему шоу «Битва певичек»! Давайте успокоимся. Крис, Энджи, ну пожалуйста.

Но накал был слишком высок. Крис, пылая от ярости, вытащила из кармана своих узких джинс пачку смятых сигарет и дешёвую зажигалку. Она с дрожащими от злости руками попыталась прикурить.

Максвелл, до этого момента наблюдавший за разворачивающейся драмой с тихим ужасом, наконец нашёл в себе голос. Но заговорил он не о музыке.

— Ты куришь? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

Крис, уже затянувшись и выпустив струйку едкого дыма в сторону Энджи, посмотрела на него.

— А что? На родине твоей и это было запрещено? — выдохнула она с дымом, и в её тоне была не злость к нему, а ядовитая ирония на весь мир.

— Нет, я просто... — он запнулся, глядя на то, как её пальцы сжимают тонкую сигарету. В его голове мгновенно всплыли образы из учебников Биологической Оптимизации — чёрные, губчатые лёгкие, схемы с артериями. Но это было не из-за нормативов. Это было что-то иное, более острое и личное. — Это же вредит... Это плохо пахнет. И для здоровья...

— О, великий Сатана! — фыркнула Крис, но уже без прежней злобы. Её гнев, найдя новый выход, немного схлынул. — Теперь у меня ещё и нянька появился. Спасибо, папочка.

Энджи холодно щёлкнула.

— Он прав. Это иррациональная и саморазрушительная привычка. Но, видимо, она отлично вписывается в твой образ «страдающей и непонятой души».

Это было последней каплей. Крис швырнула недокуренную сигарету под ноги и растерла её кроссовком с таким остервенением, будто давила саму Энджи.

— Знаешь что? Идите вы все. Я пошла к Мэй. Там хоть нормальные люди, которые не пытаются всё разложить по полочкам и не читают мне нотации и морали. — Крис плюнула в сторону скелета. — Сама ведь ещё гасишься чем попадётся, лицемерная сука! — На выходе она спросила: — Макс, ты со мной?

Она бросила ему вызов взглядом. Идти с ней, в её бунт, в её хаос, или остаться здесь, с «рациональными» аналитиками.

Лео вздохнул, понимая, что примирение сейчас невозможно.

— Ладно, идея неплохая. Мы с Энджи как раз на рынок сходим, провизию закупим. Ты, Макс, иди с ней. Познакомишься с Мэй, она... колоритная. А мы вас потом найдём.