Читать онлайн Болотные страсти, или Жаба моего сердца бесплатно
Глава 1: Вечеринка на Трясине.
На Вонючих Топях стоял тот особый, густой и праздничный смрад, который бывает только в День Тины. Воздух, и без того насыщенный ароматами гниющих водорослей, сероводорода и спящей рыбы, сегодня был щедро сдобрен нотами жареных личинок, подгоревшей тины и безудержного веселья.
Сама Тина – огромное, полуразумное болото в форме сердца – сегодня лениво поблескивала под зеленоватым светом болотных огоньков и пускала особенно жирные пузыри. На самом большом, относительно твердом, кочке, утыканной костями невезучих путников, раскинулась резиденция Болотника Вонючих Топей, Лорда Иглэя Скользкожи. Сделанная из спрессованного торфа, ила и добротных, украденных у людей, бревен, она больше походила на гигантский, весело разлагающийся пирог.
Внутри кипел пир. Длинный стол, точнее, плаха, уложенная на пеньки, прогибалась под тяжестью яств. Здесь были и знаменитые личинки-трубкожилы под кисло-сладким соусом из икры болотных водорослей, и студень из тины с глазками головастиков, и жареные мухоморы-попрыгунчики, шипевшие на блюдах. Напитки подавались в дуплах и черепах: крепкий самогон из камыша, забродивший сок кувшинок и, для знати, выдержанная роса с болотной мятою.
Лорд Иглэй, массивная фигура с кожей, похожей на старый, потрескавшийся камень, покрытую блестящей слизью и почётными шрамами, восседал на троне из спинного хребта речного змея. Он хохотал, потрясая кубком, из которого проливалось что-то зелёное, и наблюдал за главным развлечением вечера – конкурсом по пусканию самых больших и звучных пузырей метана.
«А ну, давай, Гнилозуб! – ревел он, обращаясь к одному из своих вассалов, надувшегося как шар. – Покажи этому сопливику Слизнебрюху, на что способны истинные потомки Трясины!»
Вассал тужился, лицо его приобрело благородный фиолетовый оттенок. Раздался звук, похожий на рокот далекого подземного бога, и в воздух медленно, величаво, поднялся пузырь невероятных размеров, переливающийся всеми цветами радужной болотной пленки. Зал замер в восхищении. Пузырь достиг потолка из сплетенных корней и…
В самый драматичный момент в пиршественный зал вкатился, вернее, вплыл по жидкому полу, гонец. Он был покрыт илом с головы до перепончатых лап, а глаза его были полы ужасом.
«Лорд! Болотник! Беда!» – захрипел он, падая на скользкое брюхо перед троном.
Шум стих. Иглэй нахмурился, отчего его бородавки съехались в грозную формацию.
«Говори. И лучше, чтобы это была по-настоящему сочная беда, иначе я сделаю из тебя закуску».
«Гнилое Око! – выдохнул гонец. – Оно… мутнеет! Пленка покрылась, свет меркнет! Источник нашего могущества… чахнет!»
Тишина стала звенящей. Гнилое Око – древний артефакт, лежащий в самой сердцевине Трясины, дарующий их болотам жирность, плодовитость и ту самую благородную вонь, – угасал. Лицо Иглэя Скользкожи почернело от ярости.
«Коварные чистюли! – прогремел он, сжимая кубок так, что тот затрещал. – Эти вылизывающие лапки тихводы! Это их рук дело! Они хотят осушить наши благородные Топи, чтобы их скучные, прозрачные каналы протекли здесь! Они завидуют нашей… ауре!»
Все заголосили, замахали лапами, кто-то от возмущения случайно выпустил небольшой, но едкий пузырь.
«Тише! – рявкнул Болотник. Его взгляд упал на дальний конец стола, где его наследник, Квакториус, по прозвищу Квакс, пытался незаметно слить свой самогон в горшок с папоротником. – Квакс! Сын мой! Подойти!»
Квакс вздрогнул. Он был во многом похож на отца – те же перепонки между длинными пальцами, тот же широкий рот, но его кожа была более гладкой, глаза менее кровожадными, а осанка выдавала желание быть где угодно, только не в центре внимания. Он подошёл, поскользнувшись на луже чего-то липкого, и едва не упал, зацепившись парадным плащом из болотного мха за торчащий сук. Из зала донесся сдержанный смешок.
«Вот твоё задание, – провозгласил Иглэй, игнорируя неловкость сына. – Покарай коварных тихвод! Укради у них их священный Лунный Жемчуг! Только его сияние может очистить Гнилое Око от скверны! Иди! Восстанови баланс! И главное – вымажься хорошенько по дороге, чтоб дух наш нести! Успеешь к конкурсу по сплющиванию головастиков!»
Квакс хотел было возразить, что логика здесь хромает сильнее, чем камышовый тролль после праздника, но встретив взгляд отца, понял: спорить бесполезно. Он лишь поклонился, отчего с его капюшона сползла и шлёпнулась в тушёную тину пьяная летучая рыба, незаметно дремавшая там с начала вечера.
«Да, отец, – пробормотал он. – Украду. Восстановлю. Вымажусь».
Провожаемый гулом пира, который уже возобновился с удвоенной силой (горечь от известия нужно было заесть и запить), Квакс выбрался из резиденции. Воздух снаружи был чуть свежее, если свежим можно назвать воздух, пахнущий тухлыми яйцами и влажной шкурой. Он взглянул на тускнеющее вдалеке зелёное сияние Гнилого Ока, потом в сторону, где за непроходимой стеной камыша и папоротников лежали вылизанные, бездушные владения клана Тихих Вод.
«Лунный Жемчуг, – вздохнул он, снимая с плеча вонючую рыбу. – Ну конечно. Просто пойти и украсть главную святыню самого занудного клана. Что может пойти не так?»
Он шагнул в трясину, которая с чавкающим звуком приняла его в свои объятия, и начал свой нелепый, скользкий путь к приключениям, даже не подозревая, что самым большим сокровищем окажется вовсе не жемчуг.
Глава 2: Лягушачьи грёзы
Если Вонючие Топи были диким, буйным желудком болот, то владения клана Тихих Вод представляли собой его безупречно чистую, слегка холодную… печень. Здесь всё было упорядочено, выверено и отполировано до блеска. Воды не стояли мутными лужами, а бежали по выложенным гладкой галькой каналам. Кувшинки лежали идеальными кругами, будто их расчертили циркулем. Даже воздух пах не жизнью и смертью, а влажным камнем, свежевымытым мхом и легчайшим ароматом ночных цветов. Тишину нарушало лишь размеренное капанье росы и чопорное кваканье лягушачьей гвардии.
В самой большой, перламутровой раковине, вмурованной в ствол древней ивы, находились покои Девы-жабы, Лилии Тиховодной. Комната была образцом гармонии и скуки. Стены, отполированные изнутри, отражали мягкий лунный свет, струившийся через круглое окно. Пол был устлан лепестками водяных лилий, которые меняли каждый час. На резной подставке из коряги лежала арфа из паутины и камыша. На столике из слюды стояла ваза с единственной, идеально симметричной орхидеей.
Сама Лилия сидела на краю раковины, опустив изящные перепончатые лапки в небольшой бассейн с кристальной водой. Её кожа была нежного, нефритово-зелёного оттенка, глаза большие, золотистые и… невероятно тоскливые. Она была красива, как утренняя роса на паутинке, и так же хрупка и предсказуема.
Её день, как и все предыдущие триста, прошел по заведённому порядку:
Рассвет: Медитация на кувшинке. Следование за отражением луны в капле росы до её полного испарения.
Утро: Складывание сонетов из капель росы на листе сальвинии. (Сегодняшний шедевр: «О, влага! Ты стекаешь вниз, как слёзы. / И превращаешься в ничто, как грёзы»).
День: Вышивание кувшинок болотным шёлком на подушке из лебяжьего пуха. (Один лепесток в день, не больше – чтобы не перенапрячь зрение).
Вечер: Чтение древних свитков о… правильной циркуляции воды в замкнутых экосистемах.
Ночь: Тоска.
«Ещё триста лет такого, и я стану идеально вырезанной статуей из водного гипса», – прошептала она, глядя на своё отражение. Её отец, Лорд Кристаллбэк, был помешан на чистоте, порядке и поддержании «непорочной репутации» клана. Даже пузыри здесь полагалось пускать бесшумные и немедленно рассеивать, дабы не нарушать гармонию. Мечты Лилии о приключениях, о диких зарослях, о смехе, который не глушат за спиной, были такими же недопустимыми, как тиновый осадок на белоснежной гальке.
Она вздохнула, и её взгляд упал на Лунный Жемчуг. Он покоился на бархатной подушке из утиного пуха в нише над её ложем – спиральной раковиной поменьше. Жемчуг был размером с её кулак, излучал холодный, серебристый свет и был окружён едва слышным мелодичным звоном, как будто внутри него застыл звон хрустальных колокольчиков. Он был красив, совершенен и так же бесконечно скучен, как и всё вокруг.
Именно в этот момент великой, размеренной тоски в её идеальный мир ворвался хаос. Сначала снаружи послышался шум: приглушённое хлюпанье, короткое ругательство, звук падения тела во что-то мягкое и мокрое. Потом скрипнула створка раковины-окна, и в покои, с душераздирающим чавкающим звуком, ввалилась, перемазанная с головы до лап в чёрно-зелёном иле, невероятно пахнущая фигура.
Она шлёпнулась на идеально отполированный пол, оставив после себя грязную, дурно пахнущую полосу. Фигура откашлялась, выплюнув кусочек тины, и поднялась. Это был болотник. Лилия никогда не видела их так близко, но сомнений быть не могло: грубая одежда из грубой шкуры болотной выдры, перепончатые лапы, покрытые блёстками грязи, и глаза, широко раскрытые от ужаса и неловкости. Он пах, как если бы в одной бочке скисли смерть, жизнеутверждение и спелые сыры.
Они уставились друг на друга. Лилия – с леденящим ужасом аристократки, чьё личное пространство только что было варварски нарушено. Болотник – с паникой вора, застигнутого на месте преступления.
Он первым опомнился. Выпрямившись во весь свой невысокий рост и пытаясь придать лицу суровое выражение (что было сложно, так как с его подбородка сползал комок ила), он вытянул лапу в драматическом жесте.
«Не двигайся, о… сияющая тварь с пруда! – провозгласил он, но голос его срывался на писк от волнения. – Я здесь по делу! Отдай мне Лунный Жемчуг, и никто… э-э-э… не пострадает!»
Лилия медленно поднялась. Её тоска испарилась, уступив место ледяной, кипящей ярости. Она не кричала. Она даже не повысила голос. Она лишь взяла с прикроватного столика увесистую рифлёную раковину, которую использовала как пресс-папье для стихов.
«Во-первых, – сказала она ледяным тоном, в котором звенели осколки тысячелетней аристократической спеси, – я не «тварь». Я Дева-жаба Лилиана Тиховодная, наследница Клана Тихих Вод. А во-вторых…» Она сделала грациозный шаг вперёд. «…Заткни свой грязный рот. Ты развёл на моём идеально отполированном перламутровом полу нечто, что, я подозреваю, является биологической угрозой всему живому».
И прежде чем Квакс успел что-то ответить, раковина со свистом рассекла воздух и со звонким, как удар гонга, звуком встретилась с его лбом.
Глава 3: Бегство из чистоты
В покоях повисла звонкая, болезненная тишина, нарушаемая лишь тихим шумом падающих с Квакса комков ила. Он покачнулся, в его глазах поплыли разноцветные круги, очень похожие на болотные огоньки, но гораздо менее дружелюбные.
«О-ох, – выдавил он, потирая лоб. – А вы… сильно бьётесь для… Девы-жабы».
«Это был лишь первый урок вежливости, – парировала Лилия, не опуская импровизированное оружие. – Следующий будет включать в себя мытье пола твоей же слюной. А теперь убирайся. Пока я не позвала стражу».
Но Квакс, хоть и был оглушён, помнил о задании. Его взгляд скользнул к нише, где мерцал Лунный Жемчуг. Мысль о возвращении к отцу с пустыми лапами (и с новой шишкой на лбу) была страшнее любой разъярённой аристократки. Он сделал рывок – неуклюжий, хлюпающий, но быстрый. Лилия вскрикнула и замахнулась раковиной снова, но Квакс на этот раз уклонился. Он схватил жемчуг. Холодная, гладкая сфера на мгновение выскользнула из его перепончатых пальцев, но он удержал её, засунув за пазуху, прямо в слой холодного ила. Мелодичный звон жемчуга мгновенно приглушился, будто охрип от ужаса.
В этот момент снаружи раздались тревожные голоса и быстрые, чёткие шаги по гальке. Звон раковины о лоб не остался незамеченным.
«Леди Лилия! Всё в порядке?» – донёсся голос одного из стражников.
Паника зажглась в глазах Квакса ярче болотного огня. Он метнулся к окну, но там уже маячили тени. Оставалась только дверь, ведущая вглубь жилища. Он рванул к ней.
И тут случилось нечто, что позже Лилия объясняла себе минутной потерей рассудка от пережитого стресса. Вместо того чтобы крикнуть и указать стражникам направление бегства, она увидела его панические глаза, почувствовала дикий, запретный запах приключений, который он принёс с собой, и… схватила его за мокрый рукав.
«Не туда, идиот! – прошипела она. – Там коридор прямо к отцовским покоям! Сюда!»
Своей изящной лапкой она нажала на скрытую выпуклость в стене раковины. С лёгким скрипом открылся потайной лаз – узкий, тёмный, пыльный. Его построил её младший брат Квикс для своих «научных наблюдений», и Лилия клялась, что никогда им не воспользуется. До сегодняшнего дня.
Она втолкнула ошарашенного Квакса в проём, схватила с вешалки лёгкий плащ из паутинного шёлка и скользнула следом, захлопнув вход за собой. Они очутились в тесном туннеле, выдолбленном в стволе ивы. Отсюда вёл выход к маленькой, личной пристани Лилии.
Через минуту они уже сидели в её уютной прогулочной лодочке-кувшинке, сделанной из цельного листа гигантской виктории и отполированной до зеркального блеска. Квакс греб одним веслом, отчаянно и несинхронно, пытаясь вывести лодку из лабиринта каналов в открытое болото. Лилия сидела на корме, скрестив лапки, с выражением глубокого отвращения, так как блестящее дно лодки теперь было покрыто грязными отпечатками.
Погоня поднялась мгновенно. За их спинами зазвучали тревожные переливчатые трели – сигнал тревоги клана Тихих Вод. По водной глади, рассекая её, как ножи, понеслись стройные челны из коры, управляемые отрядами лягушачьих гвардейцев в сияющих панцирях из речного перламутра.
«Левее! – командовала Лилия, скрипя зубами. – Нет, не настолько! Ты что, никогда не видел изгиба канала? Осторожно с ирисами!»
«Простите, ваше сияние, что не прошёл курс элегантной гребли в вашей золотой академии! – огрызнулся Квакс, вытирая со лба пот, смешанный с илом. – Я обычно передвигаюсь, просто проваливаясь в трясину и позволяя ей нести меня, куда пожелает!»
Именно в этот момент он икнул. Не просто икнул, а издал громкое, горловое «Ик!», от которого по воде пошли круги. От напряжения и запаха собственной тины (который в замкнутом пространстве лодки приобрёл поистине эпические ноты) его схватила настоящая икота.
«Ик!.. Ты хоть понимаешь, что мы делаем? – спросил он между приступами, с трудом уворачиваясь от низко нависшей ветви. – Ик!.. Отец твой, наверное, уже точит трезубец… Ик!.. с моим именем!»
«Я понимаю, что ты вор, вломившийся в мою спальню, похититель святыни и ходячая экологическая катастрофа, – холодно ответила Лилия. – А теперь греби тише, они слушают не только глазами».
Они миновали последние упорядоченные каналы и вырвались на более дикие, заросшие пространства на границе владений. Погоня начала отставать, не решаясь слишком глубоко заходить на «поганые» территории. Становилось тише, темнее и… страшнее.