Читать онлайн Легенды Синего Яра бесплатно

Пролог

500 зим назад.

Ванда отбросила серп и вытерла пот со лба. Месяц Знойник выдался душным, безветренным. Весь день духи Солнца палили землю, будто дотла сжечь пытались. Хоть бы облачко какое пустили на небосвод, хоть бы духов ветра попросили порезвиться по округе. Но не хотели обитатели Прави нисходить до простых смертных.

– Ванда, ты идешь? Солнце садится. – услышала она голос Луши, соседской жены.

– Иду! – откликнулась девушка – Почти все скосила!

Перед ней высилась гора обрезанной травы, которую поутру муж и сын будут собирать в стога. Ванда присвистнула: много сена, на всю зиму лошадям хватит. Откинула вороную косу за спину и потянулась довольно.

– Много завтра Всеволоду работенки предстоит! С моим старшим пойдут. А мы с Зорянкой будем пироги яблочные печь да избу прибирать. Купалье скоро, а мы даже венков не сплели.

Луша не ответила, видать, ушла уже.

Солнце наконец сжалилось и быстро рухнуло вниз, укрылось кромкой леса, словно одеялом пуховым, и отправилось на покой до утра. Воздух наполнился приятной прохладой, а на ковре из разнотравья проступили капельки вечерней росы. Где-то в лесу чирикнула птица, ветер колыхнул еловые макушки, и снова все стихло.

Ванда подняла серп, закинула на плечо и собралась было идти в сторону родной веси, как вдруг услышала в зарослях странный шорох, будто кто-то наступил на засохшую ветку. Она прислушалась: дикие звери из лесу выходили редко, знали, что здесь люди в поле работают да и веси слишком близко были и пугали огнями. Шорох повторился, и Ванда на всякий случай сжала покрепче серп. Двинулась в сторону дома, выставив его перед собой, словно оружие.

– И чего Луша меня не подождала! А если волк какой из лесу выбежит… – ворчала Ванда, ускоряя шаг.

Вдруг что-то холодное обхватило ее щиколотку, и прежде, чем девушка успела вскрикнуть, утянуло вниз, повалило лицом в землю. Ванда попыталась вскочить, но нечто тяжелое и большое придавило к земле. Над ухом раздалось утробное тихое рычание зверя. Девушка хотела закричать, но все нутро будто сковало от ужаса, и из горла вырвался сдавленный писк.

– Не бойся – услышала она шепот, прорывавшийся сквозь рык. – Я не причиню тебе вреда.

Давление на спину ослабло, а через мгновение и вовсе пропало. Ванда, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди, подняла с земли серп и осторожно встала. Перед ней, скрытый сумерками, стоял человек. Он был такой бледный, что сначала показался Ванде мороком. Она зажмурилась, схватилась за обережную ладанку на шее, но мужчина продолжал оставаться на месте.

– Я думала, это зверь какой – пробормотала она – Кто ты?! Что тебе нужно! Зачем пугаешь? Я же тебя и серпом отходить могла!

– Не узнаешь меня, Ванда? – мужчина шагнул ближе, и девушка чуть орудие свое не выронила. Дыхание зашлось от накативших чувств. Все разом на нее обрушились, ударяя в самую грудь и выбивая воздух из тела.

– Ч-черген?

Она с трудом узнала его. Изменился за столько зим, заматерел, возмужал. Лицо суровое, скуластое, бледное, но такое же красивое, как раньше.

– Мы все думали, что ты погиб…– она все еще не могла поверить своим глазам. Шагнула к нему навстречу, дрожащей рукой дотронулась до заросшей щеки. Холодная, словно не Знойник-месяц на дворе, а снежный Лютень. Внутри все заныло, заболело, старые раны открылись все разом и пролились горячими слезами. Она отбросила серп, бросилась вперед и порывисто обняла Чергена, вцепилась пальцами в его рубаху. А он вдруг сжал крепко ее плечи, зарылся лицом в волосы и шумно втянул воздух.

– Сколько зим прошло? Десять? – задумчиво спросил Черген, отстраняя от себя Ванду и заглядывая в лицо. – Ты вон какая стала, еще краше, чем была. Жена теперь, говорят? Не дождалась меня…

– Ты ушел в лес и не вернулся…– прошептала Ванда, всматриваясь в родные, почти позабытые черты. – Думали, в болоте сгинул. Искали тебя три седмицы, я все глаза выплакала, все надеялась. Через три зимы замуж за Всеволода пошла, потому что надежда моя пропала, похоронили тебя уже давно. А ты вот, живой…

Черген улыбнулся, и Ванде показалась эта улыбка какой-то звериной. Раньше он растягивал губы широко, обнажал зубы и смеялся громко, заливисто, запрокинув назад голову. Сейчас же он скалился, точно тварь лесная, и из горла то и дело прорывался звук, похожий на рык. И вдруг Ванда увидела, что глаза у Чергена черные-черные и будто бы краснотой отдают.

– Что с твоими глазами? – прошептала Ванда. – Раньше зеленые были, а сейчас…

Черген лишь снова усмехнулся и провел пальцем по ее губам.

– Моей будешь. – он с силой притянул ее к себе и вдруг впился в приоткрытый от удивления рот. Ванда попыталась его оттолкнуть, но Черген сжал ее плечи до боли, так сильно, что на глазах снова слезы выступили. Он целовал ее жадно, неистово, словно одержимый. Прижимался к ней всем телом. Сердце Ванды забилось так сильно, что в груди заныло, защемило. – Такая теплая, такая живая…как долго я ждал…как долго…– шептал он, а девушка, опомнившись, вдруг заколотила его кулаками по груди, пытаясь вырваться.

– Пусти, пусти…– закричала она – Пусти, окаянный! Что ты творишь, я же замужем!

– Ненадолго.

Черген выпустил ее, и Ванда отпрянула. Черные глаза полыхнули алым огнем. Он вдруг снова рыкнул по-звериному и потянул носом.

– Много крови прольется сегодня, Ванда. Но ты не бойся. Я подарю тебе новую жизнь. Полную силы, могущества. Рядом со мной. Под защитой Великой Мораны.

– Я…что ты такое говоришь…– Ванда попятилась, но старалась говорить твердо —Я не понимаю…мне не нужна никакая другая жизнь. Я замужем, у меня двое прекрасных детей, дом, двор свой. Ничего мне не нужно боле…я рада, что ты жив, Черген, но, прошу тебя, не позорь меня больше так. Я люблю моего мужа, и буду ему верна!

Лицо Чергена исказила гримаса боли и ярости. Он сжал кулаки, и двинулся вперед не сводя глаз с Ванды. На бледном лице отразилась холодная жестокая решимость, а в черных глазах плясало алое нездешнее пламя. Девушка отступила на несколько шагов , и когда Черген вдруг зарычал зверем, бросилась бежать.

Она неслась, ничего не видя перед собой. Лишь слышала, как Черген бежит следом, стремительно настигая. Родная весь утопала в ночном тумане, и почти не была видна, но ноги сами несли Ванду в нужную сторону.

Вдруг она споткнулась обо что-то и полетела на землю, больно ударившись коленом. Ванда вскочила, хотела побежать дальше, но замерла и зажала рот рукой от накатившего ужаса. Она споткнулась о чью-то ногу, что бесстыдно выглядывала из-под задравшейся рубахи. Луша лежала, раскинув руки в стороны, и из разорванного горла лилась темная кровь. Она вырывалась толчками, заливая скошенную траву и текла тонким ручейком прямо под ноги Ванды.

– Ты…– она повернула голову. Черген стоял в нескольких шагах и молча наблюдал за девушкой. На лице его не было ни сочувствия, ни скорби, ни испуга. – Что ты такое…– прошептала Ванда, чувствуя как по спине ползет липкий пот страха – Это же…это же ты ее…

Она не договорила, потому что со стороны веси вдруг раздались крики. Ванда застыла, чувствуя, как ледяной ужас сковывает тело. Крики становились все громче, превращаясь в вопли ужаса и боли. Полыхнуло алое пламя, лязгнуло железо. Запахло гарью и чем-то соленым и густым. Она услышала, как кто-то пронзительно воет, как рычат невидимые ей чудовища, как плачут дети, ржут испуганно кони и бесконечно лают дворовые собаки.

Лунная Дева, появившаяся на небе, осветила затянутое туманом поле. Черген медленно шагнул вперёд, и теперь Ванда разглядела его в полной мере. Рубаха была изорвана, запачкана засохшей кровью. Губы, только что прижимавшиеся к её рту, тоже были окрашены в багровый цвет. Черген снова улыбался, но в этой голодной улыбке снова не было ничего человеческого. Глаза искрились алым, и в них плескалась неистовая жажда.

Ванда рванулась прочь, но он был быстрее. Его рука вцепилась в косу, резко откинув голову девушки назад. Она вскрикнула, увидев, как зрачки Чергена сузились, а рот скривился в оскале.

– Прошу тебя, пусти. – одними губами шептала Ванда – Там мои дети! Прошу тебя!

Она захлебывалась рыданиями, осознавая, что сейчас может происходить в веси, откуда слышались крики и тянуло гарью.

– Твоим детям уже не помочь. – ответил Черген. Он провел языком по ее шее и облизнулся. – Никому уже не помочь. Ты уйдешь со мной и мы будем вместе отныне и навечно.

Ванда обмякла. Медленно осела, повисая в сильных объятиях Чергена. Глаза ее закрылись, и тело стало податливым и мягким. Мужчина вдруг неожиданно бережно опустил ее на землю.

– Ванда! – позвал он, легонько хлопая ее по щекам. – Ванда!

Она резко распахнула глаза,и, схватив лежавший на траве Лушин серп, стремительно им взмахнула. Брызнула черная кровь, Черген отпрянул, держась за шею, а Ванда вскочила и кинулась в сторону веси, не оглядываясь и не мешкая ни мгновения.

“ Только бы успеть. Только бы успеть” – крутилась в голове мысль. – “ Нужно увести отсюда детей. Сказать Всеволоду, что нам надо бежать как можно дальше отсюда. Нужно…”

Мысль ее оборвалась, когда сбоку промелькнуло что-то темное. Оно сбило ее с ног, Ванда упала, ударившись головой о камень. По затылку потекла теплая густая кровь, мир вокруг закружился и взорвался болью. Сквозь мутнеющее сознание, девушка увидела, как огромная черная тварь с острыми зубами и алыми глазами на уродливой сплюснутой морде нависает над ней, капает слюной на рубаху и утробно, яростно рычит.

И когда клыки вонзились в её плоть, ночь окончательно сомкнулась над полем, погружая мир в блаженную тишину.

Глава 1

– А почему княжна Дождю Обещанная? – Рада сидела на широкой лавке и болтала ногами, что еле доставали до пола. Одной рукой девочка держалась за шершавую доску под собой, а второй усердно колупала краску на резной раме окна.

За ним бешено и надрывно стонал ветер, дождь заливался через мутную слюду и крупными каплями стекал вниз. Месяц Протальник выдался на редкость слезливым. Небо плакало проливными дождями, смывая зимние сугробы и превращая их в грязные черно-серые ледяные груды. Они нехотя таяли, размывая дороги, мешая телегам и повозкам, что вязли колесами в черных проталинах, словно в трясине. Будто и не было Лютня-месяца, что сковывал льдом и морозом землю, индевел на деревьях, расползался узорами на окнах. Будто бы он еще седмицу назад не щипал за нос, и не сбивал с ног студеным ветром. Ныне небеса лишь рыдали горькими слезами, оплакивая Обещанную Дождю княжну. Свинцовые облака давили на шпили резных башенок княжеского терема, а солнце лишь изредка проливало свет сквозь разрывы облаков.

Синий Яр, окутанный туманной дымкой, готовился встречать еще одну весну.

Саяна оторвалась от вышивания и тяжело вздохнула. На льняном полотне среди кривых и рваных стежков практически нельзя было разглядеть узора. Исколола все пальцы до крови, а толку никакого. Положив пяльца на стол, девушка качнула головой.

– Потому что ее князь обещал. – коротко буркнула она. Говорить об этом не хотелось. Саяна понимала, что сестрица мала да любопытна, но от разговоров становилось муторно внутри. Так тяжко, что под ребрами ныть начинало. И вот вроде радоваться надо: не на закланье же княжну отдают – а все равно сердце грусть съедает, точно червь яблоко.

В горнице, несмотря на утро, было темно. Тучи сегодня клубились, проливались дождем и не пускали солнце пролить и толику света на землю. Поэтому на столе пахла маслом лампада, что неровно освещала горе-вышивку, да играла бликами на серебряном очелье Саяны. Несмотря на непогоду было тепло и сухо: служка еще спозаранку подкинул в печь дров, и теперь они весело потрескивали в углу опочивальни.

– А почему ее князь обещал? – не унималась Рада, и, вскочив, подбежала к сестре. Улыбнулась, показав щербатый зуб, и требовательно потянула за рукав. – Саяна, расскажи! Княжна завтра за духа Дождя выходит, а я и не знаю, почему ее отдали! Никто мне ничего не говорит, только гоняют! – девочка шумно шмыгнула носом и обиженно засопела, будто именно старшая сестра гоняла ее всю последнюю седмицу.

– И правильно гоняют! – Саяна взъерошила сестре волосы, и та недовольно фыркнула, отскакивая. – Мала ты еще. Во время дождя о таких вещах не принято рассказывать. Духов только гневить! – отмахнулась старшая и обреченно потянулась к пяльцам. Няня должна была вот-вот вернуться, а вышивка все еще похожа на облезлого петуха, а не на жар птицу. Вот и влетит ей за испорченные ткань и нитки!

Усталость прошедших дней давила на виски и тянула затылок. Хотелось снять с себя рубаху, распустить косу и наконец-то поспать. Казалось, что за последние несколько дней Саяна и вовсе не ложилась. Бесконечно бегала по терему и занималась приготовлениями к свадьбе княжны. Знала, что не по чину дочери воеводы носиться туда-сюда, да без дела слишком уж тошно было. А так займешь себя на час-другой, и на душе легче становится.

А дел было невпроворот: то столы для будущего пира криво установят, то некрасиво повесят обереги вдоль резных окон, то стряпухи никак не могут решить, какие яства на стол подавать первыми, а какие последними. Вот и приходилось дочери воеводы бегать от одного к другому, пытаясь, чтобы свадьба прошла так хорошо, чтобы княжна на век вперед запомнила свой последний пир в родном Синем Яру.

– Присядь, Саяна, отдохни. – приговаривала то и дело княгиня – Не по чину тебе бегать по терему, как оголтелая. И без тебя справятся, подготовят нашей Рогнедушке дивный пир, каких Синий Яр еще не видывал.

Саяна грустно улыбалась, качала головой и вежливо кланялась княгине. Безумно хотелось, чтобы княжна Рогнеда запомнила свой последний день в этом мире навсегда. Чтобы с теплом и любовью вспоминала, как лилась музыка, звонко пели разодетые девицы, как танцевали до упаду гости и провожали невесту, кидая вслед пшено да монеты.

Княгиня качала головой и удалялась, как всегда тонкая, прямая, с толстой русой косой, украшенной золотым очельем с сияющими алыми рубинами. И весь ее прямой стан показывал, как она горда за свою дочь, как ждет дня свадьбы, чтобы отдать Рогнеду в руки такого знатного мужа. Ведь стать женой духа – это честь, достоинство, гордость, безопасность и покой для всего Синего Яра.

Только вот Саяну было не обмануть. Под ясными голубыми глазами появились сизые тени, в уголках губ залегли скорбные складки, а брови то и дело хмурились задумчиво. Некогда румяное лицо посерело, стало каким-то больным и хворым. Тошно было княгине, ох как тошно. Поселилась у нее в душе тоска, и тащила она силы из еще молодой женщины, превращая потихоньку в старуху. Саяне даже казалось, что в русых волосах серебром заблестели седые пряди.

Княгиня-то не могла, как дочь воеводы, носиться, стуча каблуками кожаных сапожек до полу, пытаясь растворить в этом глухом звуке свою собственную боль предстоящей потери.

Дверь, скрипнув, отворилась, и в горницу вошла старая няня, отвлекая Саяну от невеселых мыслей. Прошелестела тяжелым расшитым подолом по полу и склонилась над вышивкой. Лицо, покрытое паутиной морщинок, скривилось. Чарна обреченно возвела глаза к потолку и всплеснула руками.

– Никуда не годится! Боги тебя совсем обделили, девочка! Этот страх ты собралась княжне в дорогу подарить? Хочешь, чтобы она смотрела на эту плешивую ворону и тебя вспоминала? У-у-у непутевая девка! – старая погрозила воспитаннице сухоньким кулаком.

– Это жарптица, а не ворона! – Саяна потянулась было к пяльцам, бурча себе под нос, что обязательно все переделает, но няня вырвала их из рук и принялась исправлять, ловко орудуя иголкой и ругаясь.

Вечно она так: бранилась почем зря да высечь грозилась. Говорила, что отец разбаловал, вырастил неумеху, которую замуж никто не возьмет с такими-то руками кривыми. Саяна лишь тихо посмеивалась: знала, что Чарна поворчит-поворчит да успокоится.

– Чарна, расскажи, почему княжну Дождю обещали? – светловолосая девчонка тем временем нетерпеливо топнула ногой и взмолилась – Ну, пожалуйста! Велика тайна, о которой весь Синий Яр знает! Ты вот делай из вороны жар птицу и рассказывай! – Рада заболтала ногами еще сильнее и даже подпрыгнула от нетерпения.

– Не принято в дождь-то. Только духов гневить. – отмахнулась няня, щуря подслеповатые глаза.

– Он почти прошел. Идет совсем-совсем маленький! И резы тут у нас защитные высечены как раз для таких разговоров! Сам вещий Лешко над ними шептал! —девочка заговорчески ухмыльнулась, снова подбежала к окну и постучала по расписной раме. – Ну расскажи, няня! Почему княжна за духа Дождя должна замуж выйти? Вот вернется батюшка из похода, скажу ему, как вы обижали меня! – она снова топнула ножкой, уперла руки в бока и отвернулась, насупившись.

Саяна закатила глаза, а няня махнула рукой , закрепила нитку узелком и присела рядом со старшей. Перевязала цветастую косынку и поманила Раду за стол. Девочка, просияв, заулыбалась. Няня налила сестрам по кружке овсяного киселя и, с опаской глянув дождь за окном, тихо начала:

– Давно дело было, аж пятнадцать зим назад. Говорят, Хранитель Солнца с Хранителем Дождя поругались. Причины не знает никто, да не пристало им ссориться, ведь оба духа были созданы богами и поставлены наместниками в Яви. Не просто так они их назначили солнцем и дождем повелевать. Обиделся Дождь и перестал спускаться на землю. А в Синий Яр пришла невиданная засуха: почти весь урожай погиб, скотина издохла, даже река начала пересыхать. Помню, вброд можно было с одного берега на другой переправиться, не то, что сейчас – только в челне. Мы молили Лучезарного ослабить свои жаркие объятия и попросить Дождь посетить нас хотя бы разок, приносили жертвы, плели тысячи венков, но все было тщетно. И тогда наш Великий Князь сам обратился за помощью к Дождю. Пришел на капище, выгнал всех жрецов и долго-долго молился. Три дня и три ночи не видели мы князя, а когда он вышел, то тут же пошел такой ливень, что река наполнилась водой за считанные минуты! С тех пор каждое лето Синий Яр и Солнце ласкает и Дождь поливает. Не знаем мы ни зноя, ни засухи, ни наводнений, ни паводков.А Солнце и Дождь одинаково почитаем и никого выше другого не ставим.

– А княжну за Дождя-то за что? – нетерпеливо перебила Рада, вытерла рукавом губы и стукнула по столу кружкой. Чарна потрепала девочку по светлым волосам и подлила еще напитка. Ветер протяжно вхлипнул, а дождь за окном усилился, завыл, точно голодный волк.

– Ох, силы небесные! Негоже в дождь-то… – старая няня схватилась за ладанку на шее, понизила голос до еле слышного шепота и поспешно продолжила – Только вот не просто так Дождь помог синеярскому князю. Явился он к нему на третий день молитв и потребовал отдать любимую дочь в обмен на свою благодать. Духи они такие, Рада, ничего просто так не делают. Разбаловали их боги-создатели, слишком много позволили, вот они и творят, что душе угодно. – няня снова с опаской покосилась на окно и, сложив морщинистые руки на груди, зашептала с новой силой – Говорят, Хранитель Дождя для старшего сына своего жену искал. Сами знаете, как это бывает. Из смертных духи себе частенько жен берут, уносят в иной мир и запирают там. И томятся красны девицы веки вечные, пока не истлеют и не превратятся в пепел.

Саяна поежилась. Эту историю девушка знала не понаслышке, но из уст няни она звучала как-то совсем пугающе. А непогода за окном только еще больше стращала. Хотелось, как и няня, схватиться за ладанку да подуть на высеченную на ней обережную руну. Обычно люди говорили, что девицы там живут, словно сыр в масле катаясь, но няня упорно твердила, что быть женой духа – сплошные мука и мытарство.

Когда княжну обещали Дождю, Саяне было около пяти зим. Она помнила, как палило в тот год солнце, как крупными каплями стекал по лбу пот. Месяц Знойник рухнул на Синий Яр, пинком выгнал легкий и ветреный Купалень и запалил, зажарил, заполыхал. Саяна помнила, как мама бесконечно прикладывала к лицу влажную ткань и тихо напевала почти позабытый мотив. Отца в тереме не было, он отправился с дружиной усмирять недовольный бунт на границе княжества. Народ на севере восставал против князя, обвиняя в наступившей засухе.

Саяна помнила, как однажды они с няней ходили на торжище, и вдруг какой-то бродатый мужчина кинулся в ноги, схватился сухими пальцами за подол девичьей рубахи и принялся умолять напоить его детей водой. Размазывал слезы по сморщенным, сгоревшим щекам и молил, молил, молил девочку,что замерла изваянием, не зная что делать. Чужое горе впервые закралось в маленькую душу, вгрызлось зубами, причиняя боль.

На Синий Яр плашмя обрушился небывалый зной и заключил массивную крепость в испепеляющий кокон. Дыхнул огнем, иссушил водоемы, пожелтил листья, уморил скотину, уничтожил урожай. Саяна даже сквозь время слышала плач того человека, что стоял перед маленькой дочерью воеводы на коленях и молил о глотке воды. И она, вторя ему, плакала без слез, захлебывалась, уткнувшись в лицом в нянину поневу.

И когда вдруг крупные капли ударили по потрескавшейся земле, народ повалил на улицу, танцуя, смеясь и плача. Они подставляли обгоревшие лица под струи воды, вскидывали руки к небесам, восхваляя духа, что пролил на землю свою благодать. Из кособоких изб зазвучали гусли, босоногие девы и мужи заплясали, поднимая брызги, понесли на капище дары, разрезали ладони и кропили кровью взмокшую землю, почитая великих духов.

И уже к вечеру из каждой щели полезли слухи о свадьбе княжеской дочки с одним из духов Дождя. Саяна слышала, как шепчется по углам прислуга, как стражники косятся на маленькую невесту, что беззаботно играла с дочерью воеводы во внутреннем дворике терема. Тогда ни она, ни Саяна не осознавали всю тяжесть того груза, что лег на плечи юной княжны. Они лишь бегали босиком по росистой траве и прославляли Дождь в унисон со всем Синим Яром.

Скрипучий голос няни вырвал Саяну из воспоминаний. Чарна полушепотом продолжала рассказ, поглаживая притихшую Раду по голове.

– Помню, когда я была маленькой, ох и давно это было, один из духов леса явился к синеярскому купцу, у которого мамка моя в чернавках была. Его средняя дочь славилась небывалой красотой. Волосы золотые, как весеннее солнце, глаза синие, будто сапфиры, губы алые, точно июльская малина. Одним словом, на Рогнеду нашу походила: фигурка тоненькая, ладненькая, голос, точно трель соловьиная, движения плавные, будто лебедушка по водной глади плывет. Забрал Дух девицу к себе, выдал за одного из своих сыновей. Что дальше с ней сталось, только богам да духам известно. Только вот после этого в синеярских лесах следующие двадцать лет водились и малина, и брусника и черника. Вот такие ягоды были здоровые! Грибов было видимо-невидимо, а бортники столько меда из лесу приносили, что каждой семье доставалось, даже самой бедной. Лакомились так, что за ушами трещало, да животы потом болели от обжорства.

Рада вся обратилась в слух, затаив дыхание. История Чарны одновременно пугала и привлекала, как обычно пугает и привлекает первая весенняя гроза.

Саяна же внимательно изучала стол, рассматривая каждую зазубрину шероховатой поверхности, вслушиваясь, как заунывно за окном плачет ветер и призывно бьет по стеклу ливень. А няня все продолжала скрипуче шелестеть, почти сливаясь голосом с дождем за окном.

– Княжна-то наша тогда совсем мала была. Посему договорились: как только девочке исполнится двадцать зим, князь должен будет облачить ее в простую рубаху без пояса, распустить волосы, надеть на голову венец из лунного камня и отправить на капище. Там-то Дождь ее и заберет к себе навсегда.

– Прямо навсегда… – выдохнула Рада, закрывая рот рукой.

– Нет Рада, на время, – невесело хохотнула Саяна. – Погостит у духа княжна, а потом, как надоест, пожитки соберет и домой из мира духов в наш. Что за глупые вопросы! Конечно, навсегда! Завтра после свадьбы Рогнеда уйдет одна на капище, и больше мы ее не увидим.

Дождь, как бы подтверждая сказанное, с силой ударил по крыше. Все трое вздрогнули от неожиданности, а няня тут же схватилась за ладанку на шее. Испуганно зашептала отворот от духов, сжав морщинистые кулаки чуть ли не до синевы.

– Вот, Рада, погляди, что делается за окном. Не гоже в дождь говорить о таком. Слушают духи, каждое слово наше ловят. Не понраву им придется что – беды не оберешься.

– Не думаю, что духам интересна болтовня старой няни да двух девок. Если бы духи каждого человека слушали, у них бы времени ни на что другое не оставалось. – снова усмехнулась Саяна – А то, что княжна навсегда в мир духов отправится – такова цена за процветание Синего Яра. Не пойдет – помрем мы тут все от зноя и мора. И до зимы не дотянем. – она чуть сжала на коленях льняную ткань рубахи и встала из-за стола. – А княжна навек проклята будет…Ладно, хватит болтать. Дело это давно сговоренное, и мы должны принимать свадьбу княжны, как великую честь и благость. – она поморщилась, потому что сказанное прозвучало натянуто, точно тетива лука, с которого вот-вот сорвется стрела. Девушка кивнула на свою испорченную вышивку. – Уповаю на твои золотые руки, няня. Мне не справиться без тебя.

Тонкие губы Чарны дрогнули в улыбке, и на впалых щеках проступил румянец. Любила старая сладкие слова так же сильно, как и медовые пряники. Она потянулась к пяльцам и продолжила работу. Рада вернулась на свою лавку и уже без особого интереса продолжила колупать краску, периодически задумчиво поглядывая, как водяные разводы на стекле стекаются в узоры.

– А можно взять и княжну просто не отдать? Вдруг духи сжалятся и не пошлют на Синий Яр засуху? – тихо спросила она без прежнего задора в голосе. Рада уже знала ответ, но почему-то хотела услышать его от старших.

Саяна хмыкнула, а няня с суеверным страхом в очередной раз покосилась на оконную раму. На морщинистом лице отразилась борьба с собой: видимо, старая Чарна очень хотела рассказывать дальше, да боязно было. Боялась на склоне дней духов прогневать. Уж скоро к праотцам отправляться, не хочется перед ними за речи свои краснеть. Но все же желание скоротать дождливое и холодное утро за разговором пересилило.

– Однажды… – снова начала она. – Давно это было…то бабка моя мне рассказывала. Пятьсот зим назад, в соседнем княжестве, которое называлось Остаханское…

– Никогда не слышала о таком! – фыркнула Саяна. Летописи о былом она знала хорошо – отец настоял обучать дочерей, как положено, поэтому девочки с детства знали все княжества известных земель от берега океана до Иных гор.

– А потому ты не слышала о нем Саяна, что давно уж и нет его. – махнула рукой Чарна и, достав из мягкой подушечки иголку, снова воткнула ее обратно. – А в свитках твоих не писано о нем, потому что проклято то княжество. Не пишут о проклятом, не вспоминают. Стирают из людской памяти, чтобы не бередили, не трогали прошлое. А память…память людская коротка, Саяна. Сегодня помним и любим мы княжну Рогнеду, а завтра уйдет она под венец, поплачем мы пару зим, да забудется все. Порастет в душе вереском, зацветет ковылью. Завалит лютыми сугробами да ледяным ветром скует в сердце. Так и с княжеством Остаханским случилось. Забыли о нем люди. А забывать о таком не следует…Была в том княжестве дева прекрасная, дочь знатного купца. Черноокая, белокожая, нраву такого кроткого, что в женихи ей посватался один из речных духов. Властвовал он рекой, у подножия которой располагалась Остаханская столица, уж и не припомню, как она называлась. Дух реки потребовал привести деву на берег, одетую в свадебные одежды и с золотым венцом на голове. И за такую невесту обещал он чистую воду горожанам, да полные неводы улова рыбакам. Но дочь купца уже давно была в сердце князя Остаханского. Любил он ее без памяти, поэтому, когда пришло время выполнять уговор, князь спрятал свою возлюбленную от речного духа. Множество дев предложил князь взамен, но ни одна не приглянулась речному владыке. И тогда восстала река, поднялись огромные волны до самого неба и погребли под собой Остаханское княжество. Стерла его вода с лица земли, будто и не было вовсе.

Рада судорожно выдохнула, когда няня закончила свой рассказ. Она осторожно слезла со своей лавки и медленно подошла к Чарне. Та заботливо усадила девочку к себе на колени и принялась переплетать пушистые волосы. Подбородок у Рады мелко подрагивал, а глаза покраснели, готовые вот-вот пролить горькие слезы.

– Обречена княжна. – только и смогла сказать девочка.

Протяжный порыв ветра по-волчьи завыл где-то под крышей, и яркая вспышка молнии располосовала комнату. Тяжелые капли с силой ударили по окну, утонув в грохоте весеннего грома. Рада, взвизгнув, зажмурилась и спрятала лицо в воротнике Чарны. Та, продолжая сжимать оберег, поспешно зашептала отворот.

– Дождь так бьется в окна, будто войти хочет. – прошептала девочка, вцепившись ручками в нянин рукав.

– Не бойся. Дух не может войти в дом, если его не пригласить. Да и резы у нас защитные, сама ведь хвалилась. – Саяна пожала плечами и кивнула на защитные обереги. Они были на оконной раме, не изголовье широкой кровати, дверном пороге. Вырезанные ножом и окропленные кровью вещего Лешко, они и сейчас мерно отливали багрянцем в свете лампады. – Да и зачем ему сюда входить. Не невесты мы, чтобы нами тут любоваться. Поэтому давайте жарптицу закончим, и я к Ивелину схожу. Он мне ножи наточить поможет, в игрищах завтра участвовать буду.

Старая няня покачала головой и снова потянулась к подушечке с иголками. Весь ее вид буквально осуждал Саяну и отказывался принимать то, что не любит девица прясть, вышивать да стряпать. Зато ножи метает не хуже любого парня и в седле держится, как влитая.

С детства отец лично обучал девочку стрелять из лука, владеть клинком, ездить на лошади и метать копье. Последнее давалось дочери с трудом, но в остальном она неплохо преуспела за годы тренировок. Женщина-воин в Синем Яру, была редкостью. Народ осуждал да замуж никто не звал. Но Саяна все равно надевала мужскую рубаху с портами и на заднем дворе терема тренировалась с отцом каждое утро, когда он не был в отъезде. А когда уезжал с войском, то девочку обучал старый мечник Велемир. Он всю жизнь провел в битвах и воинских походах, но на склоне лет осел в Синем Яру, ковал оружие и мальцов ратному делу обучал. Саяну взял к себе с неохотой, но вскоре, увидев, что девочка делает успехи, уступил и покорился воле князя. Поначалу Славен нареченный Мудрым был против таких увлечений придворной девочки, но после долгих уговоров воеводы, уступил.

– Княже, а как еще ей справиться со смертью матери? Пусть лучше мечом машет да боль свою выпускает, чем сидит и чахнет. Все равно ты прочишь ее в Багровые земли отдать, а там ратиться каждая девка умеет, не то что в Синем Яру. – у отца был густой бархатный бас и темно-каштановая борода. – К тому же и княжне лишняя защита не помешает. Все равно они с моей Саяной не разлей вода. Так хоть польза будет какая.

Мама Саяны пропала около шести зим назад. Однажды утром, когда дочка по привычке прибежала в ее опочивальню, то обнаружила лишь пустую постель и пугающе ледяные перины. Три дня и три ночи искали жену воеводы и дружинники с собаками, и шорники, и гончары, и кузнецы, и рыбаки. Даже русалки в озере неподалеку все дно обыскали – ни следа, ни зацепки – ничего.

Через седмицу Саяна краем уха услышала, что в лесу нашли тело женщины, которую задрали волки. Изуродовали так сильно, что и опознать нельзя. Князь объявил ее пропавшей женой воеводы и приказал поиски прекратить. Безутешен был отец, точно тень ходила по терему маленькая Саяна.

– Как же мы с тобой теперь жить будем без моей Велены. – голос отца тогда прозвучал непривычно хрипло и надрывно. Он прижимал к себе дочь, а она тихонько теребила ворот его распахнутой косоворотки, поглаживая пальчиком вышивку, еще помнящую мамины руки. – А Раду на что она оставила? Она только первую зиму свою прожила, от груди материнской не оторвалась. Что же делать? О Великие Духи, что же делать?

Внутри, точно большое безмолвное чудовище, поселилась пустота и схватила своими когтистыми лапами за самое сердце. Казалось, что даже глубокий вдох сделать трудно – так сильно держало изнутри. Оно мертвой хваткой вцепилось в девочку, не давая есть, спать, разговаривать и даже думать. Будто дохнуло огнем и выжгло некогда цветущее поле, оставив лишь сгоревшее дотла пепелище.

А через месяц Саяна вдруг нашла на своей кровати глиняный оберег на кожаном шнурке. Такие образки обычно носили под рубахами простолюдинки: небольшие таблички с высеченной на ней руной – кривоватой линией, от середины которой вверх расходились еще две, делая узор похожим на куриную лапку. Оберег был окрапленный, и засохшая кровь уже была бурой и застарелой. Девочка быстро повесила его себе на шею и почему-то никому не сказала о своей находке, решив, что это прощальный подарок матери, которая явилась на миг из Нави.

Шло время, чудовище внутри ослабило хватку и, казалось бы, впало в спячку. Саяна снова начала есть и общаться. А еще через какое-то время стала просить отца научить стрелять из лука и обращаться с мечом. Княжеский воевода был готов на любые уступки, лишь бы старшая дочь снова начала улыбаться и радоваться этой жизни. Купил ей добротного коня, приказал кузнецу изготовить легкий тренировочный меч да детский лук.

Лишь Чарна, что уже тогда была стара и суха, как осенний лист, ворчала, мол не положено девке ратиться. Вот и сейчас, спустя столько зим, она все еще недовольно хмурилась и бурчала.

– Эх, юна ты Саяна, да ветрена. В голове туман один. – ворчливо пробурчала Чарна. – Кто ж тебя замуж возьмет, коли ты постоянно с луком да мечом носишься аки мальчишка?

Девушка хотела было ответить, но вдруг за окном раздался гулкий звук горна:

– Багры! – закричал кто-то – Багры едут! Багры!

– Багры… – прошептала Саяна, хватаясь за щеки. Сердце мгновенно пустилось вскачь, и девушка метнулась к кованому ларю, что стоял около окна. – Как же это они так быстро…я думала к вечеру…а я несобранная…волосы нечесаные, щеки бледные…да как же так…

Слушая ее несвязное бормотание, Чарна лишь рукой махнула, и, снова закусив губами нитку, принялась за свое дело.

Саяна вытащила из ларя расшитый речным жемчугом шерстяной платок, натянула поверх рубахи лисий полушубок, нырнула ногами в кожаные сапожки и кинулась к няне.

– Пощипай за щеки, Чарна, чтобы румяной была, ну давай же, ну!

– Эх, ты, горе! – хмыкнула старуха, но сделала, что просит дочь воеводы. И за щеки пощипала, и платок на голове поправила, а сверху очелье серебряное надела. Красивое, подарок отца из земель заморских, янтарем отделанное.

Саяна, раскрасневшаяся и взволнованная, поплотнее укуталась в шубку и уселась рядом с сестрой, замерев в ожидании. Казалось, мысленно девушка улетела за ворота, туда, где вздымают землю копытами кони приближающихся багров.

Рада же, и вовсе не поняв, чего радостного в приезде мрачных и суровых жителей степей, продолжила свои расспросы:

– Подожди, няня, а что стало с той девушкой, которая от речного духа сбежала? Как сложилась ее судьба? Нашел ли он ее?

– Уж и не знаю, что с ней сталось. Пятьсот зим назад та история приключилась, концов не найдешь. Но поговаривают, что дева была проклята до последнего своего вздоха. А кто-то говорит, что по сей день она на земле мается ни жива- ни мертва – проскрипела Чарна. – Вот и готова твоя жар птица. – она протянула вышивку Саяне. Теперь на нее смотрела статная птица с распущенным веером красно-золотым хвостом. – Может и научишься когда-нибудь отцу на радость. Матушка-то ваша покойная ух какая рукодельница была. Лучшая вышивальщица в княжестве! Видят духи, не было ее лучше, да и до сих пор нет!

Рада восторженно захлопала в ладоши: любая фраза о матери, которую она так и не узнала, вызывала у девочки радостное возбуждение. Саяна же чуть приподняла уголки губ:

– Видят духи, я пошла в отца.

Дождь снова ударил в окно, явно обиженный, что его не пустили, и поспешил удалиться, разрешив весеннему солнцу проглянуть сквозь сизо-серые облака. Его лучи тут же закрались в слюдяное окно, пустили зайчиков по зачищенным половицам и еще пуще согрели и без того натопленную опочивальню. В полушубке стало жарко, но Саяна упорно не хотела его снимать. Уж слишком у нее был красивый лисий ворот и кожаный украшенный серебряной пряжкой поясок.

– Багры! Багры! – доносилось с улицы.

Послышался скрип засова, звук расходящихся в стороны массивных дубовых ворот и грохот конского топота, что разнесся по сонному еще терему гулким радостным эхом. Кто-то протяжно засвистел, и послышался гул, гогот, радостные и приветственные крики.

– Явились, волки клятые! – тут же принялась ворчать Чарна, наблюдая, как обе сестры кидаются к окну и прилипают к слюдяным стеклам, вглядываясь. Она поднялась с лавки и тоже выглянула во двор. Дюжина коней и два нагруженных обоза въехали в распахнутые ворота. Талая грязь брызнула во все стороны, распугав дворовый люд. Девки с визгом бросились врассыпную, а парни выстроились шеренгой и поклонились до земли прибывшим.

– А как же им не явиться! Разве мог Храбр Сивый пропустить свадьбу княжны Рогнеды?

– Лучше бы ноги его в Синем Яру не было! – продолжила распаляться Чарна. – Никогда мы с баграми дружбы допрежь не водили!

– И поэтому воевали без конца – отмахнулась Саяна, не отрывая взгляда от окна, пытаясь разглядеть среди одетых в одинаковые доспехи гостей, того единственного, о ком думала каждый вечер, моля Мать Грез послать его образ во сне.

– А почему воевали? – спросила Рада. Багры, что спешивались, отдавали поводья коней подбежавшим служкам, отряхивались после долгой дороги уже ей наскучили. Она дышала теплым воздухом на стекло и рисовала пальчиком буквицу, что твердила вчера на уроке.

– Почему-почему! – Чарна в сердцах стукнула сухоньким кулаком по столу, да так что пустые кружки подпрыгнули – Да потому что сердца у багров волчьи, а не человечьи. Оборотники они, окаянные, с темными духами в сговоре. Души еще их пращуры продали темным волхвам, почитателям самой Мораны – тут голос старой дрогнул и она промокнула концом узорчатой поневы морщинки в уголках глаз – И девочку нашу воевода за ихнего младшого отдать собрался. Ух, горе!

– Угомонись, Чарна! – Саяна, так и не найдя взглядом того самого младшого, отлепилась от окна и строго посмотрела на няню. – Никто меня не отдает никуда. Вот как сговор будет, так и можешь начинать голосить. А до этого дня не гневи духов за зря. Прошли те времена, не почитают багры Морану боле, приняли они наших богов и покровительство духов-наместников их. И байки чернавок поменьше слушай. Они в своих сплетнях и самого князя русальим сыном сделают, им только волю дай!

– А Княгиню полюбовницей Князя Бессмертного – брякнула Рада, за что тут же получила от сестры подзатыльник. – Эй! Да правду говорю! Девки с поварни рассказывали, а им конюх, а конюху гончар, а гончару русалка с озера! Говорят, являлся он ей в зеркале, да и полюбился. А он…

– Тьфу ты, горе луковое! – всплеснула руками няня, зажимая девчушке рот ладонью – А ну не бреши! Беду накличешь своими выдумками! Наши духи-то простят тебя, дуреху малую, чай своя, а вот Князь Бессмертный…Да еще и в зеркале этом заморском. Тьфу, пропасть с вами со всеми!

Саяна усмехнулась. Зеркало в опочивальне княгини было на зависть всем вокруг. Большое, почти с человека ростом, гладкое, блестящее, в кованой раме из чистого золота. Рама вилась вокруг тонкого дивного стекла, точно стебли невиданных растений, переплеталась в бутоны цветов, украшенные драгоценными каменьями. Иногда княгиня пускала Саяну посмотреть на себя да полюбоваться. И девушка смотрела в блестящее стекло, привезенное князем из самого Свет-града и думала, понравится ли она тому, кто нарушил ее покой и сон, когда вновь встретятся.

Три зимы прошло с последнего приезда багров в Синий Яр. Каждый вечер перед сном после молитвы, Саяна ложилась на перину, закрывала глаза и представляла загорелое лицо с высокими острыми скулами, волевым подбородком и ровным носом. Она помнила прямой взгляд черных миндалевидных глаз, тонкие вечно сжатые в полоску губы, резкие движения жилистого тела, шершавые молозистые пальцы, и горячее дыхание над ухом.

– Моей будешь. – сказал тогда младший сын Храбра Сивого и поцеловал. Так требовательно, настойчиво, властно, что у Саяны дух захватило и ноги подкосились. А кровь застучала в висках, прилила к щекам, заставила покрыться испариной. Все ее тело выгнулось, подалось навстречу, впечаталось в мощное тело, затянутое в кольчугу. А когда он оторвался от девушки и с неожиданной нежностью провел пальцем по ее нижней губе, Саяна, не колеблясь ни секунды, прошептала:

– Буду. – а потом, спохватившись, добавила – Когда к отцу моему на поклон придешь. Потом буду.

И вот прошло три зимы. Может и забыл ее Рогдай, Храбров сын? Может и сосватали уже с какой-нибудь черноокой девой из степи? С той, что стреляет из лука без промаха, да мечом разит без жалости. Куда ей, нежной Саяне, до дочерей ветра и степи? Это здесь она, как белая ворона, ножи метает, да клинком размахивает. А там каждая дева Багровых земель с детства учится оружие в руках держать. Поговаривают, поэтому из багров духи себе жен не берут. Строптивые слишком да опасные.

Дверь открылась, и в опочивальню влетел запыхавшийся служка в шапке набекрень.

– Багры п-приехали! Встречать идти надобно. Князь велит!

Саяну дважды просить не пришлось. Она вскочила с лавки, одернула полушубок, и, крикнув Чарне, чтобы одела Раду, понеслась вон из горницы.

В спину ей долетело недовольное ворчане старой няни, но девушка даже не обернулась. Пробежав по просторной сводчатой галерее, она спустилась по деревянной лестнице во внутренний дворик терема, где все было на своих местах, как и всегда. Размеренный быт родного дома не менялся от зимы к зиме.

Саяна даже с закрытыми глазами могла описать, как стоят, вытянувшись в струнку, стражники у ворот, как мужики тащат кабанью тушу в поварскую, из которой уже нетерпеливо выглядывает стряпуха Анисья и сотрясает воздух большой деревянной ложкой. В одном из окон третьего яруса обычно восседала княгиня и смотрела вниз на внутренний двор, но сейчас ее там не было. Иначе точно одернула бы перескакивающую через лужи Саяну, что задрала подол рубахи, слегка оголив икры и вогнав в краску одного из стражников.

Пролетев стрелой через подтаявшие сугробы, девушка выбежала через арку на внешний двор терема и тут же затормозила, отдышалась и пошла уже степенно, будто и не спешила вовсе. Надеясь, что со стороны не видно, как сбивается с ритма дыхание, Саяна огляделась. Перед широким резным крыльцом стоял Славен Мудрый, облаченный в расшитую золотом рубаху, поверх которой был накинут меховой плащ на лисьем меху. Сапфировая застежка ярко блестела в лучах солнца, как и лазурные глаза Великого Князя. Несмотря на седую бороду и морщины у глаз, синеярский владыка выглядел статно, величественно и властно. Он стоял, широко разведя руки в стороны, приветствуя багров, что все еще спешивались и строились в ряд, чтобы тоже чинно поприветствовать своего князя. Он еще не въехал в ворота, поэтому двор замер ожидании.

Саяна вспомнила, что по традициям багров князь, или как они говорили, вожак, входит в дом последним. Лишь убедившись, что его люди в безопасности, глава степных земель имел право обеспечить ее себе. Странно все было у этих багров. Этот гордый и свободный народ так не походил на синеярцев, что Саяне страшно делалось: а если все же будет сговор, как же она там одна проживет?

По правую руку от князя стояла княгиня, как всегда прекрасная в собольей шубке и золотых украшениях. Он стояла по традиции потупив глаза, в знак почтения к прибывшим гостям. По левую – точно так же склонила голову княжна Рогнеда, высокая, стройная, белокурая.

Саяна, все еще рвано дыша, поспешила встать на свое место за княжной. Рада, закутанная в тулуп и платки, выкатилась вслед за сестрой и с разбегу врезалась ей в ноги.

– Тише ты! – зашипела Саяна и погрозила девочке пальцем. Поправила малышке косынку, одернула одежды и взяла за руку – Глаза опусти и не смотри, пока князь добро не даст.

– Но мне любопытно!

– Мне тоже, но нельзя. Батюшку опозорим, не смотри.

– Ладно! – шмыгнула носом Рада. – Вечно ничего нельзя!

Саяна мысленно с ней согласилась. А как хочется посмотреть, как Храбр Сивый въедет в ворота терема, как грациозно спешится и обнимет князя, приветствуя старого друга.

Но оставалось лишь слушать и разглядывать свои кожаные уже заляпанные грязью сапоги. Вот снова конский топот, свист, крики, запах лошадей, кожи, пряностей. Саяна знала, что это въехал на коне Храбр, могучий и грозный на вороном коне. Густая черная борода с проседью колышется на ветру, а глаза чуть насмешливо щурятся и оглядывают замерший в поклоне двор. Лишь Славен Мудрый возвышается над всеми и радостно приветствует гостя.

– Сла-авен! – звучиным басом протянул князь багров, и раздались похлопывающие звуки. Видимо, тот сгреб Славена в медвежьи объятия и, не особо церемонясь, похлопал по спине огромной ручищей.

– Ты принес свет, друг мой Храбр. – ответил Великий Князь, и Саяна подняла голову. Князь заговорил, а значит высшая знать может распрямиться перед гостями. Обрадованная Рада вскинулась вслед за сестрой и с интересом принялась вертеть головой. Саяна тоже огляделась. Широкое подворье было изрыто десятками конских копыт. Талый снег вперемежку с грязью забрызгал колеса нагруженных обозов, вокруг которых выстроились багры. Все высокие, как на подбор, широкоплечие, мощные. Загорелые лица закрывают шлемы с забралами, а поверх кольчуги накинуты волчьи шкуры. На поясах мечи, в руках копья, за спиной колчаны с луками.

« И кто из них Рогдай?» – нетерпеливо подумала Саяна, закусывая губу от напряжения. Страх, что он не приехал, уже холодил тело. Девушка впилась ногтями в ладони, пытаясь держать лицо и ничем не выдавать своего волнения и страха. Тем более, что Храбр Сивый, поприветствовав княжескую чету, перевел на Саяну и Раду взгляд.

– Воеводишны! – протянул вожак багров, и девушки снова опустили головы в знак почтения. – Духи всемогущие! Опять глаза опускают! Да что же за повадки тут у вас в Синем Яру! Как что – девка очи вниз.

– Уважение и почтение – один из столпов мира и процветания, друже! – хохотнул князь Славен и хлопнул в ладоши, позволяя девочкам распрямиться. – Идем в терем, друг мой. Устал ты с дороги, да и дружина твоя утомилась. Сегодня вас ждет баня да вкусный ужин.

– Баня дело хорошее. – гоготнул Храбр – Те две чернавки пусть ее мне и затопят. И медовухи принесут. Да и дел пусть им не поручают больше. Заняты будут. – багр дунул в пышный ус и ухмыльнулся.

Две молодые девушки-служки испуганно сжались, но поспешно поклонились и убежали со двора. Саяна поморщилась: баню с чернавками и князь Славен любил, все знали, только вот кричать об этом в Синем Яру не принято было. Лишь приближенные знали, как князь досуг свой проводит, остальным такое было невдомек. Распространяться о таких вещах —княгиню великую позорить. Но Славен Мудрый последнее время с чернавками почти каждый вечер в бане запирался. Да и к медовухе чрезмерно пристрастился, отчего спал до самого обеда. А после сытной еды в таврели с писарем играл да брагу потягивал, а там и снова время бани наставало. Отец Саяны, воевода синеярский, на это все лишь брови хмурил недовольно, но помалкивал, не желая гневить князя. Мирно жил Синий Яр, славно. И все благодаря князю великому, Славену Мудрому. Пусть на старости лет радуется, отдыхает. За спиной у него столько войн и крови, что до смерти не забыть. Мира с Багровыми землями князь ни одну зиму добивался. И вот теперь обнимаются они с Храбром Сивым да братаются.

« А вдруг Рогдай тоже будет в бане с чернавкам париться?» – промелькнула в голове такая неуместная и навязчивая мысль. Ударила в голову и засела в ней занозой. Саяна передернула плечами, пытаясь отогнать картины широкоплечего багра в объятиях простоволосых нагих девок, но богатое воображение лишь разукрашивало и дополняло картины непрошенными деталями.

– Саяна! – девушка встрепенулась и повернулась к княжне, что нетерпеливо поджимала губы: видимо звала ее не первый раз. Князья уже направились в терем, и двор снова ожил, возвращаясь к привычной рутине. Заскрипел засов ворот, затараторила стряпуха-Анисья, застучали топорами мужики. Багры ровной шеренгой направились вслед за своим вожаком, все еще не снимая шлемов и мечей. Сейчас их всех разместят, накормят и париться поведут. До вечера князь гостями будет занят, а значит, можно предложить Рогнеде сбежать под шумок из терема.

– Княжна! – Саяна виновато улыбнулась, заглядывая в голубые, печальные глаза подруги. Сегодня Рогнеда была бледнее обычного. За шубой и шерстяным платком ее и вовсе не было видно, такой прозрачной она казалась.

– Я думаю, что Рогдай среди воинов, просто ты его не узнала в доспехах. Три зимы прошло все же. – мягко улыбнулась Рогнеда. Саяна покраснела и смущенно уставилась на запачканный подол рубахи. Княжна слишком хорошо знала подругу, чтобы не понять причину ее задумчивости. – Я хочу прогуляться. Найди Ивелина, сходим в лес да на торжок. Хочу попрощаться.

Саяна потупилась, а внутри все ее бушующие чувства заморозил ледяной коркой стыд. Она тут стоит о багре мечтает, о будущем своем думает, а подруга, ее любимая Рогнеда, загибается от осознания, что это ее последний день среди живых. Это у Саяны впереди сговор, свадьба с любимым, дети, радости, счастливая и размеренная жизнь рядом с младшим сыном вожака Багровых земель. А Рогнеду ждет лишь неизвестность, разлука со всем, что дорого, и одиночество в мире духов. Обругав себя всеми словами, девушка усилием воли выкинула из головы и багров, и нагих чернавок и даже загорелого Рогдая. Улыбнулась княжне и постаралась как можно бодрее кивнуть.

– Конечно, княжна. Надеюсь, с Ивелином ничего, как всегда, не стряслось. А то я не видела его с самого утра. Велю запрячь лошадей, конная прогулка поднимет тебе настроение.

Чуть поклонившись, Саяна побежала обратно через внутренний двор в просторную теплую конюшню, окутанную приятным запахом сена и кожи. В это время дня почти все лошади были при деле, поэтому в стойлах находилась лишь пара кобыл. Она уверенно направилась в самый дальний конец, где ее тихим ржанием поприветствовала рыжая лошадка. Саяна достала из-за пазухи кусочек хлеба, и мягкие губы тут же защекотали ладонь.

– Ну здравствуй, Младушка.

Она устало стянула с себя платок, прижалась лбом к храпу Млады и запустила руки в густую гриву. Конечно, лучше бы княжне сегодня и завтра в покоях своих сидеть, да не выходить никуда. Обычно князь не разрешал Рогнеде уходить с третьего яруса терема, когда приезжали гости. Но, хвала духам, сегодня хоть прогуляться разрешил, вырваться из деревянной клетки и вдохнуть полной грудью напоследок. Да и кто на княжну заглядываться в преддверии свадьбы станет? Синеярцы давно на Рогнеду не смотрели, боясь гнева Славена Мудрого, а баграм зачем глядеть на ту, что завтра покинет этот мир?

Сердце что-то неприятно кольнуло, а дремавшее много лет чудовище заворочилось, ударяя по ребрам. Саяна закусила губу и тяжело выдохнула. Мерное дыхание лошади успокаивало, а теплая грива согревала замерзшие руки.

– Вот ты где. – чьи-то горячие ладони легли на плечи, и девушка замерла изваянием не в силах двинуться. Сильные руки развернули ее, и Саяна уткнулась носом в жесткую кольчугу. От Рогдая пахло костром, талым снегом и кровью. Он с силой прижал девушку к себе, зарылся носом в ее макушку, с шумом втянул воздух.

Саяна чуть отстранилась и посмотрела в возмужавшее лицо Рогдая.

Три зимы отразились на его лице шрамом, рассекшим бровь, и еще одним рваным рубцом на щеке. Волосы отрасли и теперь спадали на спину, затянутые в традиционный хвост багров. Один висок был выбрит, а значит, перед ней теперь не юноша, а мужчина-воин. Воин, который уже познал кровь.

Он стоял перед ней и крепко обхватывал пальцами плечи. И Саяна чувствовала их жар даже сквозь мех полушубка. Видимо на ее лице отразилась та смесь эмоций, что гремела внутри точно расстроенная домра с порванной струной. Перед ней стоял какой-то молодой воин, в котором угадывались черты того, кто так страстно целовал ее три зимы назад. Да, те же скулы, нос, тонкие губы. Но глаза…холодные, злые, с багряным отсветом около зрачков. Недобрым был его взгляд, тяжелым. Точно волк смотрит и скалится из лесной чащи. И запах этот. Ее Рогдай пах лошадью, выделанной кожей, древесной стружкой. А этот мужчина, что сжимал ее плечи, пах кровью, потом и чем-то сладковато-горьким.

Саяна вгляделась в лицо любимого и вдруг подумала: а что он видит в ней? Видит ли ту родную и желанную, или же тоже кого-то другого? Три зимы – это срок немалый, особенно когда ты молод. Не пощадило багра время,подарило красивому лицу шрамы, закалило в битвах жилистое тело. А что сделало с душой? Если глаза, ее зеркало, то и там принесло оно горя.

Но вдруг Рогдай ухмыльнулся так же, как и раньше, чуть криво, на одну сторону, и девушке тут же стало спокойнее. Те же ямочки на щеках, тот же тихий смешок себе под нос.

– Чего дичишься, Саяна, дочь воеводы? Не признала? – он склонил голову на бок, и притянул девушку к себе.

– Признала. – прошептала Саяна, не отрываясь от его такой родной улыбки. Она ухватилась за нее, как за соломинку, в попытках собрать разбившийся образ, что грезился ей по ночам целых три зимы.

– Ну раз признала…– он не договорил, и вместо этого прижался губами к ее. Саяна ахнула, чувствуя, как жесткие горячие губы ласкают и требовательно заставляют податься навстречу, открыться, впустить в себя то, что почти позабылось, но было столь желанным. Девушка закрыла глаза, растворяясь в теплоте губ, влажности языка, силы движений и истомы, что паром исходила от багра.

Он оторвался от нее и хитро прищурился, а Саяна потупила взгляд и залилась краской. Внутри нее одновременно жгли стыд и радость. И от этих нахлынувших чувств она окончательно потерялась.

Млада дернула головой и тихо фыркнула, стукнув копытом по земле. Саяна отскочила от Рогдая и спряталась за кобылу, делая вид, что вытаскивает из гривы застрявший прутик.

– Через четыре луны, на исходе месяца Купаленя будет сговор. – он все еще улыбался, когда Саяна выглянула из-за своей лошадки и с открытым ртом уставилась на багра. А тот, тем временем, продолжал, явно наслаждаясь ее удивлением – Отец подождет для приличия, все же княжну вашу не в соседнее княжество отправляют, а к духам. Отгорюет Синий Яр, а дальше и свадьбу играть можно. Летом сговор, осенью свадьба – все как предки завещали.

– А мое согласие ты не забыл спросить? – ляпнула Саяна, надеясь, что ее голос не так уж явно дрожит. Сколько ночей она мечтала об этом моменте, и вот, когда он настал, девушку охватил такой страх, что она, путаясь в подоле рубахи, сделала еще пару шагов назад. – В Синем Яру девы без согласия замуж выходят только в одном случае: если за духа отдают.

– Так я его уже получил – он провел пальцем по своим губам, и девушка снова почувствовала как к лицу приливает кровь. – Очень красноречивое согласие, разве не так?

– Я подумаю, – выдавила Саяна. В горле костью застрял ком, и девушку замутило. Мечты о встрече с Рогдаем всегда были сладки и полны нежности. В них багр сидел с ней на крыше терема и смотрел на звезды, обнимал, целовал в макушку, говорил слова ласковые. И потом уже спрашивал, хочет ли она, не передумала ли за три зимы. А не вот так вот прямо и бесповоротно: сговор будет на Купалень месяц. Да и не до этого ей сейчас, завтра свадьба у Рогнеды, проводы, слезы, печаль.

– Подумаешь? – Рогдай снова прищурился и вдруг бесшумно и стремительно шагнул к ней. Схватил одной рукой за талию и притянул к себе. Выдохнул прямо в губы, обжигая – Подумай, Саяна, только недолго. Я три зимы ждал.

Девушка хотела сказать, что она столько же ждала, только вот не этого. Она хотела радости встречи, объятий, разговоров обо всем на свете, прогулок по лесу, украденных поцелуев, крышу терема и звездное небо над головой. И только потом предложения о сговоре. Только вот сказать об этом мужчине, что так остро пах кровью и пеплом, язык у Саяны не повернулся.

Он легко коснулся ее губ своими и лизнул языком.

– Вкусная. – он снова шумно втянул носом воздух, точно зверь – Пахнешь еще лучше, чем раньше.

Глаза, что пугали своей чернотой вдруг зажглись багряным огнем и хватка стала еще тверже. Девушка стояла, прижатая к распалившемуся телу, и слышала, как бешено стучит в широкой груди сердце. Так быстро, точно и не человечье вовсе.

« Волчьи души. » – вспомнила она слова старой Чарны, да тут же отогнала эти суеверные домыслы. От волчьего у Рогдая была разве что шкура, что обрамляла ворот дорожного плаща. Но так это традиционный плащ багров, у каждого дружинника такой. Волков в Багровых землях, и правда, почитали наравне с духами. А убить зверя и забрать его шкуру себе, было ритуалом посвящения в мужчины. Это любой ученый человек в Синем Яру знал. Но куда Чарне… она старуха темная, грамоту не познавшая. Ее делом всю жизнь было детей качать да плотна вышивать.

– Тебя отец отпустил? – голос прозвучал как-то хрипло, отчего Саяна на себя разозлилась. Ее любимый обнимает, а она непонятно о чем думает и трясется от страха. Да и от Рогдая ее поведение не укрылось: вон стоит вглядывается, принюхивается и щурит темные глаза, что все еще так зловеще отливают красным.

– Не отпустил. Я сбежал, пока все отвлеклись. Вернуться мне надо. – ответил он и снова лизнул ее губы – Идти пора, а не могу. Слишком уж ты красивая стала, Саяна. Как оторваться от тебя теперь?

Он снова прильнул к ней, зарывшись руками в волосы и принялся целовать. Так неистово, страстно и порочно, что у Саяны дыхание зашлось. Она попыталась его оттолкнуть, но не тут то было.

Дочь воеводы тихо вскрикнула, когда жесткие губы спустились на шею, властные руки чуть запрокинули голову назад, оттянув волосы. От этого еле слышного стона, мышцы Рогдая напряглись, и он, издав утробный рык, прильнул к нежной коже и слегка прикусил зубами.

– Пусти меня – прошептала Саяна, боясь повысить голоса.Услышит кто – позора не оберется. – Пусти, окаянный! Пусти!

Но Рогдай лишь сильнее прикусил кожу на шее, делая вид, что не слышит испуганного шепота. Губы впивались в ее кожу, руки сжимали волосы все сильнее, до боли оттягивая голову.

И вдруг громко заржала за спиной Млада, и пелена страха вдруг отступила, сознание прояснилось. Саяна достала из-за пояса небольшой ножик, что она всегда носила с собой и уперлась лезвием в кольчугу.

– Прекрати! – процедила она уже не испуганно, а зло. Конечно, ножик не причинил бы мощному багру в тяжелых доспехах вреда, но Рогдай вдруг замер, оторвался от девушки и вдруг усмехнулся, выгибая бровь. На удивление он вдруг отпустил Саяну и даже отступил на шаг. Лицо его было непривычно бледным, глаза горели багрянцем, а грудь резко вздымалась, выпуская рваные выдохи.

– Будешь еще думать? Или быть сговору? – хмыкнул он, поправляя съехавший набок плащ.

– Тебя отец ждет, а меня княжна! – вместо ответа выпалила Саяна, снова пряча пылающее лицо за гривой лошади.

– Будь по твоему. – багр, продолжая ухмыляться, развернулся и направился к выходу. Беззвучно, даже не шурша соломой, что устилала конюшню поверх земли. На пороге он обернулся и кинул на Саяну взгляд. И на дне черно-багровых омутов бился голод. Жадный, еле сдерживаемый. Девушка почувствовала, как по телу пробегает холодная волна. Никто и никогда не смотрел на нее так. Даже тот, прошлый Рогдай.

Когда широкая спина скрылась из виду, девушка уткнулась своей кобыле в бок и вцепилась в густую гриву пальцами. Щеки жег стыд, а губы сами собой задрожали от нахлынувших чувств.

« Как оторваться от тебя теперь?» – хриплый шепот Рогдая все еще стоял в ушах. А воспоминания произошедшего так ярко всплывали вновь и вновь перед глазами, что голову повело, а сердце пустилось галопом.

Потрепав кобылу по бурой гриве, она окликнула конюха. Кажется она видела его у входа к стойлам. Не дай духи этот рослый детина что-то увидел или услышал, слухов потом не оберешься! Три зимы назад и так весь терем судачил о том, что Саяна-воеводишна с Рогдаем Храбровичем в березовой роще миловалась. Как до отца не дошло, одним духам известно. А может и дошло, потому что после отъезда багров, батюшка обмолвился о том, что было бы неплохо отдать Саяну в Багровые земли, как и хотели раньше до смерти матери.

В этот раз место было выбрано понадежнее: внутри стойла, за массивной лошадиной тушей со стороны входа ничего не видать. В хорошем месте ее Рогдай поймал, будто специально выжидал. Снова вспомнив, что они делали мгновения назад, девушка зарделась и прижала пальцы к все еще горячим от поцелуев губам. Совсем стыд потерял, окаянный. Что за нравы в этих Багровых землях. Совсем не такие как в Синем Яру!

– Кузьма! Запряги Младу поскорее, я тороплюсь!

– Не велено, – ответил кто-то, и Саяна удивленно обернулась. Вместо рослого конопатого Кузьмы перед ней стоял высокий, хорошо сложенный юноша с вьющимися темными волосами и тонкими чертами лица. Из под густых бровей на нее недовольно смотрела пара серых глаз. Острые плиты скул были обтянуты бледной кожей, а на губах застыла надменная улыбка, какую обычно не позволяют себе конюхи, обращаясь к дочери воеводы.

– Ты кто такой? Почему не велено? – испугалась девушка и покрепче обняла за шею свою лошадь. Саяна знала всех обитателей двора, но этого неприятного юношу видела впервые. А вдруг он что-то видел? И судя по недовольному виду, мысль оказалась верной. Но испуга выдавать было нельзя, поэтому Саяна повыше задрала подбородок и чуть надменным тоном спросила – Где Кузьма?

– Я вместо него сегодня – он ухмыльнулся, и засучил рукава своей льняной распоясанной косоворотки. Голос у конюха был мягкий, матовый, какой-то утробный.

« Странно, я же вроде только Кузьму видела. Такого рослого детину ни с кем не перепутаешь.» – удивилась про себя девушка и вдруг что-то кольнуло ее внутри. Парень был ей незнаком, да и вел себя необычно. Головы даже не склонил, увидев дочь воеводы. Дурное предчувствие закралось в душу и выпустило когти.

– Как тебя зовут? – с нажимом спросила Саяна, заметив, как за спиной конюха расползается белесая дымка. Она была похожа на клубистый туман, медленно стелющийся по полу. Девушка несколько раз моргнула, прогоняя наваждение. Туман исчез, а наглая ухмылка на лице стала еще шире.

– Ратмир. – просто сказал конюх и вальяжно облокотился на деревянную балку одного из стойл. – Кузнеца Селивана племянник. Кузьма захворал, вот и подменяю его. А ты чего, госпожа, перепугалась так, будто духа увидела?

« Так вот почему я его не помню.» – выдохнула Саяна – « Он из деревни пришел, а там я никого почти не знаю. Совсем уже рассудок помутился от страха. Может и не видел он ничего, делать ему что ли нечего, как за дочкой воеводы следить? Завтра свадьба княжны, у него дел поди невпроворот».

На душе стало спокойнее, но все равно Саяне очень захотелось оказаться сейчас даже не на прогулке с княжной, а в своих покоях. Выпить чарку воды, погреться у печи и обдумать встречу с Рогдаем, такую долгожданную и пугающую одновременно. Разговор с племянником кузнеца Селивана совсем уж пришелся не кстати.

– Я не перепугалась, – буркнула Саяна, поглаживая по носу лошадь и стараясь говорить как можно ровнее – Просто не ожидала увидеть здесь не Кузьму. Так почему не велено?

– Князь запретил сегодня княжну на лошади катать. Боится, что расшибется перед свадьбой. Велел пешком гулять да свежим воздухом дышать, как и положено знатным девицам. – в голосе Ратмира звучала такая насмешка, что Саяну невольно передернуло.

– Ну не велено, так не велено, – ровным голосом ответила девушка и, потрепав кобылу по холке, собралась уходить.

– Княжна тебе как сестра родная, тяжело, наверное, отпускать ее? – вдруг совершенно неожиданно спросил Ратмир. Он стоял, скрестив на груди руки, и скользил ленивым взглядом по жемчужной вышивке платка, что Саяна все еще сжимала в руке.

– Мы все любим и ценим княжну, но так же мы понимаем всю важность этой жертвы. Княжна Рогнеда отправится в мир духов, чтобы Синий Яр и дальше продолжал процветать. – отчеканила Саяна, и вдруг спохватилась.

И чего это вообще она отвечает конюху? Застал ее врасплох любопытный племянник кузнеца. У нее тут сердце из груди выпрыгивает и губы горят, а он с такими вопросами пристает. И не боится, что с дочерью самого воеводы синеярского говорит. Саяна хотела было одернуть конюха за наглость, но тот отвел взгляд и, подняв с земли вилы, принялся усердно разбрасывать сено по стойлу.

– Не боишься, что князь нарушит свое слово? – бросил Ратмир, не отрываясь от своего занятия.

– Не может такого быть! – тут же выпалила Саяна, вглядываясь в молодого человека. Он продолжал безмятежно орудовать вилами. Лицо, скрытое в тени, практически нельзя было разглядеть, но Саяне показалось, что в глазах его бьется что-то, не поддающееся описанию. Такое глубинное, ледяное и пугающее.

«Да он юродивый что ли? Совсем страх потерял такие вещи про своего князя говорить. Да за такое не только розг можно получить, но и языка лишиться. Никто в Синем Яру и подумать о таких вещах не смеет, а этот…Если только передо мной не синеярец, а сам дух.» – в ужасе подумала девушка, делая шаг назад и упираясь в деревянную балку. Дыхание перехватило, а ноги стали слабыми, точно после долгого бега. – « Говорили Раде, что негоже в дождь о духах говорить, вот и накликали!»

Паника схватила за горло, но девушка вдруг одернула саму себя. Еще немного и она превратится в суеверную Чарну. Духи просто так по земле не ходят и тем более вилами в княжеской конюшне навоз не собирают. Но страх все равно ледяной змейкой полз по спине, и девушка уныло подумала, что это самое странное утро за последнее время. Столько всего случилось, что в голове тяжело и муторно.

– Где твой пояс? – хрипло спросила Саяна. – Не гоже распоясанным ходить, духов привлечешь.

– Не хотел разозлить тебя, госпожа. Прошу, прости. – Ратмир прекратил раскидывать сено, оперся на вилы и повернулся к девушке. На бледном лице все еще играла надменная ухмылка, настолько далекая от раскаяния, что страх начал постепенно сменяться злостью.

«Да нет, не дух он никакой. Просто дурачок. » – подумала она, но легче от этой мысли не стало. – «Не станет же дух посреди бела дня по нашей конюшне расхаживать! Это просто невоспитанный мальчишка, никогда в тереме княжеском не был, вот и не знает, как ко мне обращаться нужно. Ему повезло, что здесь больше никого нет, иначе точно не избежал бы розг за свою дерзость.»

– Тебе, племянник кузнеца, лучше бы делом заняться, а не отвлекать дочь воеводы на всякие бредни. А если не хочешь розг схватить, найди свой пояс и не забывай о почтении. Меня княжна ждет, некогда мне тут с тобой…

С этими словами, Саяна вскинула подбородок, развернулась на каблуках и зашагала прочь из конюшни, стараясь не перейти на бег. Чувствуя, как внимательные глаза продолжают смотреть ей вслед.

Глава 2

Саяна была убеждена, что красивее Синего Яра города не сыскать. С детства она любила выбираться тайком из терема и бегать босиком по знакомым улочками, заставленным деревянными разномастными домиками, пестро расписанными узорами да резами. Город вёл за собой по узким улочкам, поднимал ввысь за летящими вверх башнями к золотисто-алым куполам терема, стремящимся пробить своими шпилями небесный свод.

Саяна никогда не могла оторвать взгляд от раскинувшегося во все стороны торжища на центральной площади перед самым теремом князя. Ее пальцы утопали в нежности шелков, глаза слезились от сияния золотых браслетов, а голова чуть кружилась от аромата заморских пряностей, захвативших собой Синий Яр. Она бродила по желто-серым дорожками, вслушиваясь в шепот далекой реки, шелест вьюнов, оплетавших стены домов зодчих и рыбаков, завороженно смотрела на освещенные солнцем крыши и хитро улыбалась, когда тот или иной юноша с интересом поглядывал на нее, темноволосую, одетую в простую рубаху и босоногую. Бежала наперегонки с ветром, наслаждаясь тем, как он треплет волосы и сплетенный из полевых цветов тугой венок. Саяна подолгу любила сидеть на пристани за городскими стенами, свесив ноги в прохладную воду и вдыхать полной грудью свежесть легкого бриза, что благородно посылали в Синий Яр духи.

Но сегодня она, одетая, как подобает, причесанная и статная, шла вдоль притихших торговых рядов под руку с княжной. Площадь поспешно опустела, как только они вышли за ворота терема. Лишь из окон то и дело сверкали чьи-то заинтересованные взгляды.

– Тятя, можно мне пирожка? – конопатый мальчишка потянул отца-торговца за рукав, но тот лишь шикнул на сына.

– Подожди, видишь, Обещанная Дождю княжна идет! Склони голову и помалкивай.

Мальчишка испуганно ойкнул и спрятался за отцовскую ногу, крепко обхватив ее ручками.

Дождя не было, лишь редкие капли иногда падали сверху и прятались в складках лисьего полушубка Саяны. Кожаные сапожки уже давно потеряли цвет, перепачкавшись в грязи, что оставил после себя прошедший ливень. Дороги по обыкновению размыло, и где-то поодаль мужики толкали нагруженную доверха повозку, застрявшую колесом в мягкой земле.

Княжна Рогнеда молча шла вдоль разноцветных прилавков и бесцветным взглядом скользила по золоту украшений, заморским коврам, пряникам с калачами и свежему пузатому хлебу, что подрумяненный дышал жаром несмотря на прохладный воздух. У дальних прилавков торговали свежей пучеглазой рыбой, вяленым мясом и икрой в небольших бочонках. Чуть ближе зазывали ряды с пушниной и мехом, и поодаль расположился прилавок кузнеца Селивана, что сегодня самолично продавал выкованное накануне оружие: мечи, кинжалы, ножи, наконечники для стрел.

« Надо бы потом ему сказать, чтобы племянника своего выдрал. Может тогда почтению научится» – мелькнуло в голове у Саяны, и она усмехнулась сама себе. Перепугалась, как баба суеверная: и правда почудилось ей на мгновение, что распоясанный Ратмир – это не кто иной, как один из духов дождя. А сейчас посреди торжища, утопающего в запахах и звуках, тот нахлынувший удушливой волной страх показался донельзя глупым.

Торговцы чинно кланялись, когда девушки проходили мимо и нервно косились на воинов-гридей, идущих чуть позади. Никому не приходило в голову начать зазывать к себе и предлагать поближе рассмотреть товар. Торжок будто бы застыл, растеряв все свое очарование. Саяна ежилась, чувствовала, как подрагивает рука княжны, и мысленно проклинала себя за идею прийти сюда.

Чего она ожидала? Оживленной толпы? Торгующихся за свежую рыбу баб? Вихрастых детей, что бегают между рядами и пытаются утянуть пряник или баранку? Да все буквально растворились в воздухе, стоило Обещанной Дождю выйти за ворота. Лишь те редкие бабы, что остались бродить вдоль прилавков, принимались шептать друг другу, что Хранитель Дождя уже ходит за княжной по пятам и приглядывает за будущей женой своего старшего сына. Недаром Синий Яр третий день окутывают колючая морось да клубистый туман. Такой плотный, что ни зги не видно.

От этих шепотков Саяна содрогнулась, мыслями невольно возвращаясь к бледному черноволосому Ратмиру. Лицом тонок, холен, но все же красив какой-то заморской необычной красотой. Ростом высок, телом жилист, но не широк, как многие синеярские парни. Не похож на того, кто молотом по наковальне изо дня в день бьет. Если бы не простая рубаха да вилы в руках, подумала бы Саяна, что перед ней сын заморского купца или даже князя.

– Может, хочешь взять что-нибудь, княжна? – Саяна заставила себя выкинуть из головы такие пугающие мысли и с наигранным интересом принялась разглядывать клубки шерсти, что неровной горкой лежали на одном из прилавков. – Может желаешь, чтобы Чарна тебе связала носки?

Рука Рогнеды дернулась.

– Да к чему мне…– тихо отозвалась княжна. – Мне с собой почти ничего нельзя брать. Так, пару безделушек на память.

Лицо ее ничего не выражало, но в глазах плескалась такая тоска, что Саяна не могла смотреть в эти голубые, застывшие радужки.

Девушка попыталась понять, что может чувствовать сейчас Рогнеда. Почти всю жизнь ее готовили к свадьбе, к переходу в мир духов, но разве все это может уберечь ее от горечи скорого расставания со всем, что было так дорого.

Навсегда.

Это слово вызывало внутри тягучее, липкое чувство. Осознание приходило моментами, и Саяна точно срывалась и падала в какую-то пропасть, у которой не было конца. Похожие ощущения были в детстве, когда она осознала, что больше никогда не увидит свою мать. Слово «навсегда» рухнуло с высоты и придавило к земле тяжелым почти непосильным грузом.

У Саяны было много друзей. Она всегда была жизнерадостной, общительной, веселой. Ее тянуло к людям, а людей тянуло к ней. Дочку воеводы знал практически весь Синий Яр: от княжеской стражи до простых рыбаков.

У Рогнеды же никого не было кроме Саяны да сына писаря Ивелина. С детства они были рядом с княжной, составляя ее ближний круг. Разделяли ее ношу, не давая сломаться под тяжестю навалившегося бремени. Судьба Синего Яра легла на плечи маленькой княжны, изменив ее судьбу навсегда. Каждый день – обучение грамоте, счету, музыке, шитью, росписи и, конечно, истории. Будущая жена духа должна была быть ученой, чтобы он, не приведи боги, не заскучал с ней и не пожалел о своем выборе. Если княжна не угодит духу, он обрушит свой гнев на Синий Яр – это было известно каждому босяку. Поэтому приходилось учиться больше остальных, почти позабыв о детских забавах, праздниках и развлечениях. И лишь веселая Саяна и вдумчивый Ивелин скрашивали оставшиеся до свадьбы года, став родными, почти как брат и сестра, которых у княжны никогда не было.

– Мне здесь тесно. – вдруг сказала Рогнеда. – Пойдемте прогуляемся по лесу. Хочу еще раз там побывать. – она кивнула в сторону городских ворот.

Княжна уже выпустила руку Саяны и безумно теребила заплетенную белой лентой русую косу. Золотой венец, украшавший голову, лениво ловил блики, слегка переливаясь. Подол длинной меховой накидки промок и потяжелел от грязи под каблуками кожаных сапог.

– И где Ивелин? Почему его все еще нет? – спросила она Саяну, но та лишь пожала плечами. В голосе ее наконец отразились эмоции. Обеспокоенность и досада.

– Думаю, он, как всегда, бродит где-то за городом. Ищет вдохновение для своих картин.

С этими словами, Саяна снова взяла княжну под руку и потянула в сторону городских стен. Притихшие торговцы потихоньку стали оживать, явно радуясь, что княжеская свита уходит и можно продолжить спокойно работать. Конопатый мальчик поспешно стянул с прилавка пирожок и унеся в сторону домов, топая по лужам. Бабы, что шептались за спинами, принялись истово торговаться, кто за кусок мяса, кто за бочонок меда.

Четверо гридей, повинуясь Рогнеде, развернулись и молча последовали за ней, хмуро и подозрительно посматривая вокруг. Весь терем был против этой прощальной прогулки княжны, но отказать никто не посмел. Да и не хотел князь Славен при гостях дочь бранить за неуместные просьбы. Лишь запретил садиться на лошадь, опасаясь за безопасность дочери. Наездницей она была не очень хорошей, и пару раз серьезно падала, несясь голопом на коне. Скоро Рогнеда предстанет перед своим мужем, и вряд ли он захочет видеть белоснежное тело с синяками и ссадинами. Духи привередливы, и больше всего в девах ценят красоту, непорочность и ум. Жена должна радовать глаз, беречь честь своего мужа и не давать заскучать за беседой.

Боги Рогнеду красотой не обделили: голубые распахнутые глаза, маленький аккуратный нос, четко очерченные губы, густые золотистые косы до колен и ладная фигура, изгибы которой были видны даже под просторной рубахой и расшитой золотыми нитями верхницей. Саяна много раз слышала, как шепчутся за спиной воины, тихо переговариваются мужики, что краше и печальнее синеярской княжны и в помине не сыскать.

Няня часто говорила Саяне, что Боги милостивы к дочери воеводы. Ведь ее точно не возьмет в жены ни один дух. Ростом девушка была среднего, слишком худощавая, чтобы быть привлекательной. Нос с небольшой горбинкой, глаза похожи цветом на пасмурное небо, а темные волосы едва доросли до пояса да еще и вьются на концах, точно у ведьмы какой. Духам такие девы не по душе. Отец на нянины слова лишь смеялся, целовал дочь в лоб и говорил:

« Будем считать, что духам повезло. Саяна бы там навела порядок, не сомневайтесь».

Саяна же не обижалась на ворчание старой няни, а тихонько радовалась. За духа она замуж конечно же не хотела. Рогдай – вот ее суженный. За три зимы она уже настолько свыклась с этой мыслью, что невольно стала считать себя его невестой до сговора. Может поэтому и дала сегодня себе волю, позволив так жарко целовать и трогать. Потому что несмотря на то, что багр так сильно изменился за это время, он все равно был ее будущим нареченным. Губы от одной мысли о Рогдае обожгло огнем, и Саяна прижала руки с щекам, надеясь, что никто не увидел, как дочь воеводы ни с того ни с сего краской заливается. Но никто на девушку не смотрел, кроме княжны. Рогнеда лишь слабо улыбнулась, прекрасно поняв, о ком Саяна думает. В другой раз девушка рассказала бы княжне об их встрече в конюшне, конечно умолчав о таких порочных поцелуях, какие позволил себе Рогдай. Сказала бы, что он ее обнял крепко, прижал к себе и прошептал, что безумно скучал. Но сегодня бередить душу княжны Саяна не хотела. Чужое счастье тонет в собственном горе приумножая его в сто крат.

– Идем, княжна, найдем Ивелина, посидим, подышим воздухом и насладимся весной. – с воодушевлением заявила Саяна княжне и потащила ее за собой. Эта фраза получилась настолько наигранной, что обе невесело рассмеялись.

Солнце чуть проглянуло сквозь разрезы облаков, будто желая присоединиться и тоже проводить Рогнеду, которую ему вряд ли доведется увидеть еще.

Там, где живет дождь, солнцу не место. И это знал каждый в Синем Яру.

***

– А ну отдай сапог!

Ивелин кинулся было за русалкой, но поскользнулся на влажной траве и кубарем полетел с покатого берега в озеро.

Утопленница, звонко смеясь, демонстративно отправила украденный сапог на дно и визжа бросилась Ивелину на шею, пытаясь утянуть молодого воина под воду. Но тот ловко схватил нечисть за тонкие руки и ехидно ухмыльнулся.

– Силенок-то маловато, я смотрю. Слишком далеко до русальной недели, чтобы ты бравого молодца посреди бела дня победила! – он довольно цокнул языком и нараспев протянул – Верни-и сапо-ог!

Солнце, изо всех сил цепляясь за весну, пыталось вырваться из зимней спячки. Оно, переливаясь радугой на влажной траве, скакало бликами по всему, до чего могло дотянуться. Самый смелый из его лучей робко погладил русалку по щеке, но та лишь поморщилась.

– Ничего, соколик, – отмахнувшись от солнца, ответила девка Ивелину. Некогда русые волосы отдавали зеленью и колечками спадали по мокрой рубахе. Сквозь тонкую ткань Ивелин мог разглядеть ее тело: стройное, гибкое, с красивой высокой грудью, при взгляде на которую он залился краской и с деланным интересом уставился на камышиную поросль неподалеку. Бледно-серые глаза девицы хитро сузились, а губы расплылись в лукавой улыбке. – У меня терпения много. Подожду пару лун, а там, гляди, в гости наведаюсь. Целую неделю песни тебе петь буду. – она склонила голову на бок и начала медленно приближаться к загорелому лицу Ивелина.

От русалки пахло влагой и камышами. Парень шумно выдохнул, сам не замечая, как ослабляет хватку и позволяет тонким рукам снова обвить шею.

– Красивый ты, соколик. Волосы, точно колосья пшеницы, глаза, как полуденное небо, руки сильные, словно дубовые ветви. – дева была уже настолько близко, что Ивелин мог разглядеть янтарные крапинки в выцветших почти белых радужках, чуть вздернутый нос, на котором, несмотря на бледность кожи, все еще были видны веснушки.

Губы русалки мягко коснулись щеки Ивелина, и он, утопая в нахлынувшей неге, запрокинул голову назад, уносясь куда-то выше древесных крон и рваных облаков. Он больше не ощущал прохлады озерной воды, дуновения весеннего ветерка, аромата талого снега. Ивелин лишь чувствовал невесомые губы, что порхали по его шее и слышал томный, тягучий, точно патока, голос, что звал его за собой. Он обхватил руками хрупкую талию, желая прижать ее к себе покрепче, как вдруг русалка зашипела и отпрыгнула от парня, ругаясь точно деревенский мужик.

Ивелин ошалело замотал головой, прогоняя наваждение. Русалка продолжала причитать, потирать затылок и злобно зыркать глазами в сторону берега.

– А ну плыви отсюда, иначе следующий булыжник прилетит тебе прямо в нос! – звонкий голос Саяны окончательно развеял магию, и Ивелин в ужасе отшатнулся от русалки, наконец-то осознав произошедшее. Еще несколько мгновений, и нечисть утянула бы его под воду.

– За что ты кидаешься в меня камнями, дочь воеводы? – обиженно пробурчала русалка и отплыла к небольшому островку посреди озера. Вылезла на берег и принялась бить по воде ногами, пытаясь достать брызгами до Саяны.

– И ты еще спрашиваешь? – девушка упиралась одной рукой в бок, а второй угрожающе подбрасывала увесистый булыжник. – Ты же его утопить собиралась! Вот расскажу князю, он ваше болото быстро высушит и на его месте баню построит!

– Какую еще баню! – взвизгнула русалка и, оскалившись, снова окатила Саяну потоком ругани. – Я бы его не убила, дурная девка! Уговор с вашим князем из-за этого смертного – она презрительно кивнула в сторону Ивелина – не стала бы нарушать! – ее звонкий голосок окончательно превратился в какое-то змеиное шипение. Все еще пытавшиеся погладить бледную кожу солнечные лучи испуганно спрятались за прибрежным валуном.

– Большую баню. С печкой и просторными сенями! – подхватил Ивелин, игнорируя оскорбления нечести. Он уже стоял рядом со своей спасительницей и старался не трястись от холода. Протальник-месяц в этом году выдался влажным, но на редкость теплым. Но все же лучи его солнца не могли согреть после купания в ледяном озере.

– Как начнем сюда ходить париться, всю силу вашу нечистую смоем. – продолжила Саяна, довольно переглядываясь с другом. – Чернавок вот еще пришлем баню топить. – добавила она и вдруг помрачнела.

– Извергииии – обижено завопила русалка и, щелкнув пальцами, исчезла. А через мгновение высунулась из воды у самого берега и, кинув в Ивелина сапогом, показала на прощание язык, а затем скрылась под толщей мутной тины.

– Вот это денек! – Ивелин все еще тяжело дышал, пытаясь прогнать из своей головы обволакивающий голос. Нежный и звонкий, точно переливы серебряных колокольчиков. – Спасибо! – в сердцах поблагодарил он Саяну, которая, все еще сжимая в руке камень, начала угрожающе надвигаться на друга. – Эй-эй, полегче, Саяна! Пытаться убить меня дважды за день – это уже слишком!

– Я тебя по всему городу ищу, а ты тут с русалками обжимаешься?! Совсем стыд потерял, окаянный! А если бы я не успела?! Если бы она утащила тебя под воду? Думаешь, они договор соблюдают!?Только прошлым летом около пяти деревенских пропало! – Саяна кинула булыжник в озеро, растревожив дремавших в камышах лягушек. – Стал бы вечным рабом озера, дурень!

– Но я…она…утащила мой сапог! – он поднял его с земли и демонстративно отжал.

– Ну и к лешему его! У тебя дома еще таких с десяток. А мертвым вообще сапоги не нужны, если ты не заметил! – все еще распалялась девушка. Тёмная коса растрепалась под порывами ветра, а подол рубахи, запачкался грязью. Серебряное очелье грозно позвякивало с каждым движением головы своей хозяйки – Скажи спасибо княжне! Это она попросила меня найти тебя! Было бы просто замечательно для Рогнеды потерять друга в последний день перед свадьбой!

Ивелин насупился и потупил взгляд. Саяна, как обычно, отчитывала его точно мать, но в этот раз ее слова были абсолютно правдивы. И какой леший дернул его погнаться за этой русалкой? Ведь именно этого нечисть и добивалась. Он уныло уставился на расшитый подол рубашки, голубой узор которого стал темно-синим от воды.

– Идем уже, а то лихоманку подхватишь – буркнула напоследок Саяна, но уже не так злобно. Видимо вид у Ивелина был, и правда, виноватый. – Княжне о твоих похождениях говорить не будем. Скажем: просто поскользнулся и в лужу упал.

– Ну спасибо! – воскликнул Ивелин, выжимая подол мокрой насквозь рубахи. Кожух он уже стянул и просто держал в руке. Молодой человек ярко представил, как сейчас будет смеяться княжна и в свойственной ей манере показывать на него тонким пальчиком, заливаясь хохотом и поспешно прикрывать рот рукой, чтобы мелкие духи не залетели. Впрочем, может сегодня всем и стоило найти хоть какой-нибудь повод для веселья, ведь завтра все должно было измениться. – Иди вперед, я догоню: надо из сапог воду вылить.

Саяна подозрительно посмотрела на Ивелина, явно сомневаясь в том, что он сейчас не полезет обратно в озеро предаваться страстям с русалкой.

– Иди уже! – с нажимом прорычал Ивелин, многозначительно округляя глаза. —Мне…по нужде надо!

Саяна хотела было что-то сказать, но лишь скептически поджала губы и, махнув рукой, собралась уходить.

– Если что, я рядом, и за пазухой у меня припрятана пара камней. – бросила она напоследок и, взмахнув темной косой, скрылась за деревьями.

Ивелин подождал с минуту, пока Саяна отойдет на приличное расстояние и оглядел покатый бережок. Лес здесь будто специально расступился, дав место небольшому, но глубокому озеру. Он окружал его плотной стеной, ограждая от остального мира. Весеннее небо, украшенное ажурной вязью облаков, отражалось в зеркальной глади, и солнечные блики мерно скользили по резным кувшинкам, стрельчатым камышам и плоским листьям ив, что грустно омывали свои ветви в зеленоватой воде. Возможно, именно из-за этого озеро и прозвали Плакучим. А возможно и из-за русалок, что жили на его дне.

До первых заморозков, князь ходить туда не велел. Пока озеро не покрывалось льдом, русалка могла, если и не утащить на дно, то хорошенько напугать или покалечить. Много лет назад дед Славена Мудрого заключил с водяным сделку. Договорились, что русалки не губят местных жителей, а местные жители не засыпают озеро песком. Поэтому нечисть в этом озере уже много лет никого не убивала. По крайней мере доказательств внезапным пропажам деревенских жителей найдено не было.

Но вместо этого любила нечисть хорошенько поглумиться над жертвой: обожала щекотать, пока живот не надорвется, или лица когтями расцарапывать, а еще кусаться до кровавых подтеков. Иногда, как например сегодня, какая-нибудь молодая русалка утаскивала за собой в воду, ждала, когда жертва вдоволь нахлебается, потом обратно на берег выкидывала и веселилась, наблюдая, как бедный утопленник отхаркивает тину вместе со всем съеденным за день. Именно поэтому на озеро ходить запрещалось. Но разве можно уследить за всем княжеством, если собственная дочь любит частенько наведываться к озеру и подолгу смотреть на гладкую воду?

У Ивелина же была другая цель. Он хотел нарисовать Плакучее озеро на небольшом кусочке глины, чтобы отдать княжне в дорогу. Саяна сплела ей браслет из шерстяных нитей и, поговаривают, вышила жар-птицу на небольшом полотенце, во что Ивелин слабо верил. Он плести и вышивать, конечно же, не умел – не мужские это дела. Зато стены расписывал лучше всех в княжестве. Вот и решил сходить на озеро, пока русалки еще не вошли в полную силу, после зимней спячки. В Протальник-месяц утопленницы могли лишь на берегу сидеть да песни петь, что заставляют забыть на время, куда и откуда ты шел.

Ивелин, не сводя подозрительного взгляда с притихших лягушек, присел на берег и, достав из-за пазухи кожаный мешочек, выудил оттуда клочок пергамента и уголек.

– Хорошо, что я догадался в мешок их спрятать, а то промокли бы. – пробурчал он, быстрыми движениями зарисовывая изгиб противоположного берега, стремящиеся под небеса ели и родной Синий Яр, пестреющий резными башенками. Схематично набросав деревья, да прибрежные валуны, Ивелин убрал свое художество и, снова глянув на воду, присвистнул.

– Никогда не свисти на русалочьем озере, княжич. – мягкий шепот около уха, и Ивелин, резко обернувшись, выхватил из-за пояса кинжал. Русалка, что только что его чуть не утопила, стояла позади и улыбалась с явным интересом разглядывая молодого человека.

– Я не княжич! – ответил Ивелин, не опуская кинжала – Я сын княжеского писаря.

– Для меня все одно. – отмахнулась девка, делая шаг вперед.

Ивелин тут же вскинул лезвие, явно не желая снова оказаться в холодной воде.

– Не бойся, соколик, – вкрадчиво шепнула русалка и, пройдя мимо Ивелина, присела на выступающий корень плакучей ивы. Та, будто приветствуя, обняла ее худые плечи ветвями и что-то тихо зашептала. Русалка перекинула пышные волосы через плечо и принялась расчесывать их пальцами. – Я тебя не убью, я же обещала.

– Я и не боюсь. Просто…чего привязалась? – буркнул Ивелин. Чуть опустил нож, но продолжил крепко его сжимать.

– Можешь убрать свой крохотный меч, – ухмыльнулась она, с удовольствием наблюдая, как пунцовеют щеки парня. – Меня нельзя убить железом, глупенький смертный. Я же, как вы любите говорить, нечисть.

– Он серебряный – соврал Ивелин, но все же убрал нож. Мысленно ругая себя за глупость, он сурово сдвинул брови и окатил русалку ледяным взглядом – Чего пристала ко мне? Не видишь, я занят.

– Вижу, соколик. – повеселела русалка – А меня нарисуешь? – она красиво задрала свою длинную рубаху, чуть приподняла оголенные до колен ноги и выгнула спину, откинув волосы назад. – Вот такую красивую нарисуешь?

Ивелин, в очередной раз не зная куда деть глаза, уставился на желтоватую траву у подножия ивы. Сердце его колотилось с такой силой, что казалось выскочит из груди и покатится вниз на самое дно озера. Желудок сделал сальто, когда русалка начала медленно скользить полупрозрачным пальцем по бледной коже.

– Прекрати! – процедил Ивелин, сжав зубы.

– Что прекратить, соколик? – все еще забавлялась утопленница, одаривая юношу самой невинной из всех возможных улыбок.

– Вести себя…так! – в горле встал ком, который мешал дышать. – Ты же…ты же девушка! – и через мгновение добавил – Хоть и мертвая.

Русалка расхохоталась так сильно, что ветви ивы затряслись ей в такт.

– Я нечисть, а не девушка. Да и перед кем тут церемониться? Перед водяным или перед тобой? – с этими словами она снова расхохоталась, а затем вскочила со своего места и в мгновение ока оказалась вплотную к Ивелину, который даже не успел выставить нож, от неожиданности. – Расскажи мне, – выдохнула она ему в лицо —Расскажи, правда ли, что княжна Дождю Обещанная вот-вот под венец с сыном духа Дождя пойдет? Правда ли что пришло ее время?

Ивелин, тут же придя в себя, резко оттолкнул русалку, что уже снова собиралась заключить юношу в цепкие объятия. Вопрос был настолько неожиданным, что русалочья магия, снова начавшая расползаться во все стороны, рассеялась на десятки теней, что тут же, точно змеи, устремились в сторону леса.

– Тебе какое дело? – юноша поспешно сунул за пазуху свой мешочек и поспешил прочь с берега в сторону лесной чащи. Раздался небольшой хлопок, и русалка возникла перед самым его носом, нагло улыбаясь. Ивелин застыл, давя в глотке крик. Он знал о русалках достаточно, но никогда так много и близко с ними не общался. Обычно они сидели на берегу озера, но, завидя кого из княжеского терема, уплывали на безопасное расстояние и принимались распевать песни такого фривольного характера, что большинство, стыдливо прикрывая лица, убегали прочь.

– Ну, расскажи-и – протянула девушка, дернув Ивелина за рукав рубахи. – Расскажи, расскажи, расскажи-и-и. Иначе я сестер своих позову, они тебя до смерти защекочут.

Ивелин попытался вырвать руку, но хватка русалки оказалась неожиданно цепкой. Она снова прищурила серые глаза и высокомерно ухмыльнулась на одну сторону. Порыв весеннего ветра растрепал густые волосы, оголив тонкие косточки ключиц. Ее невинное еще совсем юное лицо вдруг приобрело опасное выражение точно у хищной птицы.

– До русальной недели далеко, но кое-какие силы в запасе у меня есть. – окончательно перестала веселиться она. – Княжич…

– Я не княжич, я же сказал! – процедил Ивелин, стараясь не отводить взгляда от ее лица, что снова было слишком близко.

От русалки пахло лесной хвоей и талым снегом. Она снова отмахнулась, пробурчав, что титулы смертных слишком скучны, чтобы их запоминать.

– Тогда какое тебе дело, русалка, до дел смертных? То, что княжна Дождю Обещанная – все знают. И что под венец она с его старшим сыном пойдет – тоже. Так зачем спрашиваешь?

– Князь должен выполнить сделку, которую с Дождем заключил. Иначе погибель всем будет. – понизила голос девушка. – Засуха великая придет, и Синий Яр будет спален Солнцем до тла. А наше озеро пересохнет окончательно, и так обмелело за последние годы. Не переживем мы гнев Дождя. Все живое и неживое пострадает, если князь обманет. Но гнев Хранителя еще не самое страшное, княжич…

Ивелин уставился на русалку во все глаза. Он пытался мысленно убедить себя, что нечисть слушать нельзя, что постоянно они врут, чтобы смертных запутать, но взгляд девки был настолько пронзителен, что невольно в душу парня начало тихонько стучать сомнение. Князь с княгиней так сильно любили Рогнеду, что предстоящая разлука скорбью скользила по их мрачным лицам, пропитывала воздух вокруг, окрашивая предпраздниную суету темными красками, которые он слишком хорошо видел и чувствовал до боли под ребрами.

– Что ты несешь, нечисть? – он снова попытался вырвать руку, но хватка русалки была железной. Девка вцепилась в Ивелина мертвой хваткой, будто он был спасением. – А ну пусти меня живо, иначе снова камнем по голове получишь! Саяна-а…афдрпрлд…

Холодные пальцы накрыли его губы, с силой зажав рот. Ивелин с силой рванулся, но русалка и сама его отпустила, отпрянув и удивленно посмотрев на свою бледную руку.

– Такой теплый… – прошептала она, и черты лица ее разгладились. Она посмотрела на юношу глазами, в которых тенями заскользила тоска. Ивелин замер, не в силах оторваться. Солнце, добравшись до русалочьих волос покрыло их золотой сеткой, прогоняя закравшуюся в них зелень, заиграло на бледных щеках и тонких косточках ключиц, делая девушку похожей на живую. И Ивелин не мог перестать думать о том, что при жизни русалка была прекрасна. Ему вдруг захотелось спросить, почему она утопилась, какие ужасы случились в ее жизни, что такая красавица решила погубить себя. Но он лишь замер в нерешительности наблюдая за светлыми такими живыми бликами на бледном, точно покрытым известкой, лице.

– Князь выполнит клятву! – уверенно сказал Ивелин, и девушка с сомнением мотнула головой. – Выполнит, даже не сомневайся! – он обхватил худощавые плечи и легонько встряхнул. – Княжна станет женой старшего сына духа Дождя завтра к ночи. Ждите ливня.

Русалка снова покачала головой и грустно вздохнула, не веря словам сына писаря.

– Когда захочешь меня найти, княжич…

– Я не…

– Молчи. – она снова потянула руку к его губам, но замерла в неуверенности. Ивелин уже не понимая, где кончается русалочья магия, и начинаются его желания, перехватил холодные пальцы и накрыл их своими, будто пытаясь согреть. Русалка вздрогнула, и Ивелин почувствовал, как ее рука зашлась мелкой дрожью. Сердце его снова кольнуло куда-то под ребра и резко подскочило к самому горлу. Где-то в недрах груди завязался тугой узел и отчаянно заныл. А девушка продолжила говорить тихим шелестящим голосом. – Молчи, княжич. Бессмертный Князь ждет своего часа. И если Славен растеряет свою мудрость и попытается Дождя вокруг пальца обвести, он воспользуется случаем. Ждет он проклятую княжну, уже больше пяти веков. А когда найдет…поэтому, слушай, княжич, и запоминай. Когда захочешь меня найти, срежь на озере камыш и сделай из него свирель. Сядь у воды и сыграй на ней. Я тут же явлюсь тебе на помощь, где бы ты ни был.

Мягкие влажные губы коснулись небритой щеки, и русалка испарилась, будто ее и не было.

– Какой еще Бессмертный Князь? Нет его в нашем мире уже много веков, изгнан и не вернется никогда. Нашел, кого слушать – утопленницу! Совсем уже из ума выжил. – тяжело дыша пробурчал Ивелин, все еще ощущая мягкую прохладу на своем лице.

Он вздрогнул, когда его окликнул бойкий голос Саяны, буквально выдернувший за шкирку из обволакивающего русалочьего колдовства. Кинув последний взгляд на ровную, подернутую золотистой пленкой гладь озера, Ивелин побрел в сторону лесной чащи, чувствуя спиной внимательный взгляд светлых глаз с янтарными крапинками.

Глава 3

– Ивелина чуть русалка на дно не утянула. Я обещала об этом не рассказывать, но ты бы,княжна, все равно не поверила, что он упал в лужу и промок до нитки. – Саяна опустилась на волчью шкуру и потянулась в стоявшую перед ней корзинку с пирожками. – Фу, с капустой, – поморщилась она, откусив. – Княжна, не хочешь отведать? А я с яблоками поищу. – девушка принялась перебирать пирожки, пытаясь по форме отличить, в каком из них находится желанная начинка.

Рогнеда, сидевшая рядом, покачала головой, и ее губы чуть изогнулись.

– Почему я не удивлена? Надеюсь, он выплыл? – вздохнула княжна и слегка улыбнулась, переплетая косу лентой. Золотые кольца, украшавшие венец , печально зазвенели. Сегодня Рогнеда была особенно хороша: меховая накидка поверх шелковой рубахи, узорчатые кожаные сапожки, яшмовые бусы с привеской в виде золотой лунницы. Голубые глаза печально разглядывали янтарную застежку рукава и тонкие пальцы бездумно теребили его край.

– Выплыл-выплыл. Не без моей помощи, конечно. Ты же знаешь, лучше меня в Синем Яру никто не кидает камни. – Саяна наконец нашла нужный ей пирожок и довольно впилась в него зубами – Зря ты не ешь, княжна. И сними уже свою шубу, гляди как солнышко припекает, будто и не бушевала непогода поутру! – девушка запрокинула лицо, подставляя его под теплые солнечные лучи, вдохнула запах талого снега и ветра, что приносил на небольшую поляну в рощице у самых городских стен мириады запахов родного дома.

Синий Яр пах рыбой, жареным мясом, свежим сеном, терпкой медовухой, заморскими пряностями и чем-то таким неуловимым, но осязаемым до губины души. Такое сладковатое, солнечное и родное. То, что хотелось запомнить и унести с собой за грань миров. Саяна прекрасно знала этот аромат – так пахнет дом.

– Не хочется есть, да и прохладно что-то. – Рогнеда поплотнее закуталась и выдавила улыбку подошедшему Ивелину. Лицо сына княжеского писаря было задумчиво и наредкость угрюмо, а с пшеничных волос капала вода. – Поешь, Ивелин. Ты выглядишь так…как будто тебя русалка потрепала.

Саяна засмеялась, хлопнув друга по спине, и протянула лучшему зодчему Синего Яра пирожок. Ивелин нахмурился, и кончик его носа смущенно покраснел.

– Так и знал, что ты все разболтаешь. – буркнул он. Снова отжал край рубахи и опустился рядом с княжной. Один из гридей, что караулили поодаль, тут же поднес сыну писаря накидку почти такую же, как у княжны. Тот благодарно кивнул и замотался в нее по самый нос.

– Что ты делал на Плакучем озере? Отец не велел туда ходить. – выгнула бровь Рогнеда, и Саяна хихикнула.

– Да русалки совсем оборзели! – он запустил пальцы в пушистый мех и с силой сжал. – Глупости всякие говорят, страх потеряли проклятые.

– И сапоги воруют. – напомнила Саяна и протянула Ивелину пирожок. – Поешь, и вот медовухи выпей, а то заболеешь ненароком после…кхм…купания.

Ивелин сделал несколько глотков и почувствовал, как по телу пробежала волна расслабления. Волшба русалки окончательно отпустила, и теперь произошедшее казалось целиком и полностью русалочьим мороком. Но, духи всемогущие! Ивелин касался утопленницы, точно она была живой. И что самое ужасное, эта девка поцеловала его мертвыми губами в щеку! Даже сейчас он ощущал на коже прохладный влажный след русалочьих губ! Запоздало зодчего накрыло омерзением, и его плечи брезгливо передернуло.

– Я проучил одну за гнилой язык! – он показушно стукнул кулаком по ноге и скрипнул зубами – Будет знать, как сапоги воровать!

Саяна прыснула в кулак, Рогнеда тихо хмыкнула и на поляне воцарилась тишина. Княжна крутила в руках пирожок и задумчиво постукивала пальцем по румяной корочке. Глаза ее смотрели куда-то сквозь, а губы сжались в тонкую задумчивую полоску. Саяна обнимала колени руками и неспешно перебирала мех на подоле полушубка. Ивелин же оперся на локти и запрокинул голову, устремив взгляд в высокое небо.

Саяне хотелось что-то сказать, нарушить молчание, которое мечом нависло над ними. В голове крутились какие-то бессвязные шутки, натянутые темы для разговора, избитые фразы, но все это разбивалось об осознание того, что вместе они на этой поляне в последний раз.

– Быть женой старшего сына Дождя почетно! – вдруг выпалила Рогнеда и посморела на друзей.

Бледные щеки впервые за день подернулись румянцем. Ивелин удивленно перевел взгляд на княжну, а Саяна нахмурилась. Легкий порыв ветра растрепал золотистую косу и височные кольца печально зазвенели.

– Поэтому я не хочу, чтобы вы горевали обо мне! Я выхожу замуж и уезжаю за своим мужем точно так же, как это делают другие девы. Мою маму привезли из Свет-града, что находится далеко за морем. И ваши матери покинули родные земли ради замужества. А тебя, Саяна, в будущем также ждет сговор и разлука с Синим Яром. А ты, Ивелин, однажды привезешь в терем чуженку, которая все оставит и последует за тобой. А я…я отличаюсь лишь тем, что уйду чуть дальше, чем другие. Но разве могу я печалиться: мой будущий муж даже не князь, а один их хранителей нашего мира! Конечно же он будет сказочно красив, ведь он дух, а духи всегда выходят и статью и породой. Им всем достается сила отцов и красота матерей. Он обязан заботиться обо мне. Я буду под его покровительством и защитой, как и наши дети. Так зачем же грустить, когда я ухожу в лучший мир? Радуйтесь вместе с Синим Яром! Весь город будет чествовать наш союз три дня и три ночи! – она натянула на лицо улыбку и смерила друзей снисходительным взглядом, будто они были такими глупыми, что не понимали очевидного.

Саяна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Ивелин предусмотрительно толкнул ее локтем в бок. Он прекрасно знал, что скажет дочь воеводы, но эти слова были совсем не нужны сейчас, когда они сидят на шкурах посреди просыпающегося леса, вдыхают ароматы талого снега и хвои, а княжна так сверкает глазами и пытается в чем-то убедить друзей и себя саму.

– Духов не гневи. – буркнул Ивелин, и Саяна насупилась, на удивление промолчав.

Солнце спряталось за нахмурившейся тучей, и тут же по еловому опаду поползла белая дымка тумана. Он стремительно поглотил поляну, скрутился узелком около ног, осел на плечах и смочил влагой лица. Густые почти осязаемые, белоснежно-молочные клубы казались живыми, дышащими. Они мерно скользили по поляне, захватывая все новые и новые территории, устремляясь к Синему Яру.

– Погода снова не радует. – проворчал Ивелин, поднимаясь.

– Смотри, княжна, как духи Дождя ценят твои слова. – Саяна встала вслед за другом и с опаской покосилась на так внезапно появившийся туман.

«Бойтесь тумана» – любила поучать старая Чарна. – « Туман всех ловит, но при этом его самого поймать невозможно. Хитер он, заманчив своей таинственностью, но, попав в его марево, уже не выберешься, пока он сам не позволит».

– Княжна! – один из гридей выступил вперед, явно нервничая – Великий князь велел возвращаться домой, как только погода переменится.

Все четверо воинов тут же собрали шкуры, яства и окружили Рогнеду, положив руки на свои мечи. Замерли, стиснув зубы от напряжения, вглядывались в расползавшийся во все стороны туман. Ждали, когда княжна соберется идти. Та тяжело вздохнула и кивнула друзьям.

– Идемте, продолжим в тереме. Велим Анисье состряпать щей с лепешками.

Саяна и Ивелин невесело переглянулись и двинулись за княжной. Тревожность стражников передалась и им, и теперь Ивелин сжимал в пальцах свой кинжал, а Саяна то и дело трогала небольшой ножик, что по традиции был закреплен у нее на поясе.

Туманная тяжесть давила на плечи, а ощущение, что за ними наблюдают, не отпускало. На мгновение ей даже показалось, что в белесой дымке мелькнуло чье-то лицо. Бледное, с острыми чертами, с хитрым прищуром холодных глаз. Оно чем-то напоминало лицо Ратмира, что так напугал ее поутру в конюшне. Морок парня стрельнул ледяным взглядом и ухмыльнулся так нагло, что захотелось окликнуть. Саяна моргнула, и надменное лицо исчезло за дымчатой завесой.

« Неужто то все же дух был в конюшне?» – тело прошиб холодный пот, и Саяна, пытаясь не показать страха, тихонько запела, призывая Ивелина и Рогнеду к ней присоединиться.

То не вереск цветет, не ковыль у дорог,

То туманная дымка по полю ползет.

Опускается с неба полог ночной

Бередит мое сердце, тревожит покой.

О туман, ты дурманишь в ночной глубине,

Ты плетешь паутину дорог в темноте

За свечою потухшей я в дымку войду,

И навек потеряю дорогу свою.

Но возникнет из тьмы на отчаянный крик

Дева красная, та, что приходит на миг.

Что Смотрящей зовется и Видящей суть,

Что разгонит туман и укажет нам путь.

***

Если пойти направо от сеней по длинному узкому переходу, то можно было попасть в небольшую поварню, в которой стряпуха Анисья по обыкновению занималась готовкой, а старая няня сидела за прялкой и неспешно напевала. Сквозь узкие окна с тонкими решетками вливался скудный свет, который еле заметно скользил по широким дубовым скамьям и массивному столу. Здесь всегда было шумно: стучали ложками мужики, бегали вокруг дети, женщины пели песни и ставили массивные горшки в печь.

На поварне любила проводить время княжна, сбегая от всех своих стражей, нянек и прочей свиты. Сидела за столом около самой стены, клала голову на теплые бревна и слушала, как тихонько льется песня Чарны, а Саяна и Ивелин играют в незамысловатую игру, подсмотренную у дворовых мальчишек. Суть была в том, чтобы из кучи мелких речных камушков вытащить один, не потревожив другие. Вот и сегодня они решили провести время как обычно, ничего больше не выдумывая. На Синий Яр тяжелым обухом опустился вечер, терем потемнел, затих, потихоньку погружаясь в тревожный рваный сон.

А Рогнеде нравилось вот так просто сидеть всем вместе, слушать как возится в подсобке Анисья, потрескивают дрова. Лишь старая няня уже не пела а тихонько спала, пригревшись на печи. Так вымоталась за день старая, что даже до своей горницы не добралась, так и прикорнула в поварской.

– Он двинулся, двинулся! – воскликнула Саяна, когда Ивелин, не дыша, взял один из камушков.

– Не двинулся! – искренне возмутился тот и подкинул выигрыш на ладони.

– Двинулся! Скажи, княжна! – дочь воеводы ткнула пальцем другу в грудь и гневно сдвинула брови. – Плутовать вздумал?

Рогнеда пожала плечами, с улыбкой наблюдая как гневно краснеют у Саяны щеки. Вечно эти двое друг друга подначивали, спорили до пены у рта, иногда даже ругались, но быстро остывали и снова пускались в новые споры.

Вот они, пока рядом, ее любимые друзья. Горящая, прямая, как лучина, Саяна с румяным лицом, сверкающими серыми глазами и задорными ямочками на щеках. Задумчивый, всегда немного неуклюжий Ивелин, что так любил расписывать стены княжеского терема, создавая все новые и новые картины. Рогнеда любила их обоих, и сейчас тихо сжимала под столом руки, пытаясь сдержать подступившие к горлу слезы. Она смотрела на друзей, ловя каждое их движения. Вот Саяна гордо вздергивает острый подбородок, а Ивелин по привычке запускает пальцы в копну своих пшеничных волос. Дочь воеводы подозрительно щурит серые глаза, а сын писаря удивленно распахивает свои лазурные.

– Ничего я не вздумал! Сама ты плутуешь! – надулся сын писаря и махнул рукой – Твой ход, ладно.

Ивелин знал, что иногда легче согласиться, чем спорить со взбалмошной подругой. И Саяна, довольно потерев ладони, принялась выуживать свою добычу.

– Как дети малые! – пробурчала проходящая мимо Анисья и жалостливо посмотрела на Рогнеду – Хоть бы поела чего, княжна. Бледная, как русалка!

Ивелина передернуло от воспоминаний, а Саяна прыснула в кулак, смотря на друга. Даже Рогнеда повела бровью и хмыкнула.

А Анисья поставила на стол несколько плошек с ароматным хлебом, вяленой кабаниной и наваристыми щами. Так же принесла крынку молока и кувшин с отваром из ячменя. Саяна тут же схватила мясо и довольно потянулась. Рогнеда слабо кивнула и взяла кусок хлеба. Отщипнула пальцами и отправила в рот. Пожевала и вернула остальное обратно.

– Не хочется. Да и холодно что-то.

– Где ж холодно-то, княжна. Я велела Кузьме дров подкинуть побольше! Вон как потрескивают! – всплеснула руками Анисья. – Когда дерево так трещит – к непогоде это. Да и дым такой рваный, резкий. К дождю это сильному. К урогану.

С этими словами стряпуха внимательно вгляделась в княжну, губы ее дрогнули, а на пухлом лице отразилось понимание.

– Это тебе княжна потому холодно, что ты в мир духов переходишь помаленьку. Тепло солнца уже не для тебя. – присев на тяжелую скамью, стряпуха быстро зашептала, не забыв взяться руками за оберег на шее. – Я же не в Синем Яру выросла, а в Ветряном ските, это далеко на юге, среди морских скал. Меня, сироту, жрецы на воспитание взяли, думала духам моря служить буду. Да война началась, бежали мы. Так я в Синий Яр и попала, князь мои умения оценил, да на поварню устроил. Вот и живу теперь с вами по милости Славена Мудрого. Но чему жрецы меня учили, хорошо помню. – Анисья наклонилась к Рогнеде, сверкнула зеленоватыми глазами и зашептала заговорчески – Духи они, княжна, хоть и духи, но все равно мужчины. Ты там не робей, плечиком поведи лишний раз, ресницами похлопай, смущенно глаза опускай, когда муж твой на тебя смотреть будет. Ненароком до руки его дотронься, или ножку чуть оголи, но не сильно. Коли понравишься духу, будет тебя подарками осыпать. Беды знать не будешь, княжна: золото, шелка, жемчуга, яства, какие мы и не видывали. – она качнулась вперед и зашептала с новой силой, почти неслышно – У нас на ските одну из девиц дух морского ветра забрал. Не в жены, конечно, в наложницы. Простых дев в жены духи не берут, негоже это. Уговор был: мы ему деву отдаем, а он нам рыбу к берегу гонит, чтобы улов хороший был. Так вот Ясна, так ее звали, вся тряслась от холода перед обрядом. Замерзала она да кусок в горло не лез. Тогда жрецы и объяснили, что это потому, что земные радости больше не для нее. В мире духов уже и наестся и согреется. Вот так, княжна. Так что не робей. Жизнь тебя впереди ждет сладкая,ух сладкая! И муж-то какой! Старший сын самого духа Дождя! И силен, и влиятелен. Повелитель грома и молнии, властитель хлябей небесных. И красив, конечно, как все духи. О таком муже только мечтать можно. – будто-то вспомнив что-то, Анисья поспешно встала – Ох, и заболталась я. А дела-то кто делать будет! Кузьма! Ку-уузьма!

С этими словами стряпуха кинула нежный взгляд на княжну и, взмахнув пышной юбкой, поспешила за дверь.

– Кузьма же захворал…– вспомнила вдруг Саяна. Перед глазами в который раз возникло бледное лицо с льдистыми глазами,наглая ухмылка и высокомерно вздернутый подбородок племянника кузнеца, что подменял сегодня Кузьму. Поежилась, будто холод княжны передался и ей.

– Не захворал, – хмуро отозвался Ивелин. После слов Анисьи настроение у него окончательно испортилось. – Я его сегодня несколько раз видел.

«И все-таки очень странно.» – подумала Саяна, но вслух ничего не сказала. Обсуждать конюха было как-то не к месту. Ивелин подлил княжне горячего ячменного отвара в надежде, что она хоть так ненадолго согреется. А Саяна покрутила в пальцах плоский камушек и задумалась. – « Как пить дать духа я видела! »

– Анисья! – вдруг крикнула Саяна. – У Селивана-кузнеца племянники есть?

Ивелин и Рогнеда удивленно посмотрели на подругу, а голос стряпухи донесся откуда-то из-за печи.

– Нет, воеводишна. Ни племянников, ни детей. Одинокий вдовец наш Селиван. Да и сирота к тому же.

– Странно как…– прошептала Саяна, ежась и непроизвольно косясь на окно. Белесая дымка тонула в сумерках, но все еще кутала город, точно пуховое одеяло. Она была настолько плотной, что практически ничего нельзя было разглядеть.

– Тебе зачем? – спросил Ивелин явно для того, чтобы хоть как-то поддерживать разговор. После болтовни стряпухи княжна совсем сникла и, молча прислонив голову к стене, хлебала горячий отвар. Ее ярко-голубые глаза бездумно скользили по шершавой столешнице, а губы, побледнев, сжались.

– Да…просто надо бы Анисью нашу замуж выдать, а то вон она опытная какая. Мужика ей надо годного, чтобы было кому и плечиком повести и ресницами похлопать. – нашлась Саяна. О своих догадках она решила не говорить. Зачем еще больше пугать княжну, ей и так не сладко. А что будет, если она узнает, что возможно, духи уже пришли в Синий Яр. Пришли за ней. Одно успокаивало, до свадьбы Рогнеду они не тронут, иначе договор нарушат и будут должны князю сверх оговоренного. Таково было веление богов: друг другу обязаны были обе стороны, и духи и люди.

– Поговорю с батюшкой об этом. – улыбнулась княжна. Она хотела сказать что-то еще, но дверь, скрипнув, отворилась и один из стражников объявил, что Рогнеду ожидает князь.

Она встала, чуть качнувшись, разгладила рубаху, поправила косу и, закутавшись поплотнее в накидку, направилась к выходу.

– Увидимся завтра. – кивнула она друзьям и поспешила уйти, будто только этого и ждала. Саяна поежилась. Рогнеда так буднично бросила последние слова, словно и правда завтра они увидятся и как ни в чем не бывало побегут на торжище или на берег реки, смотреть, как строят зодчие княжеские челны. Или же в лес за Плакучее озеро, на заимку к вещему Лешко. Он будет поить их брусничным отваром, ворчать на погоду и рассказывать истории.

« Наверное, княжна хочет побыть одной» – подумала девушка и устало подперла рукой щеку. К вещему Лешко и правда нужно было сходить. Только вот после свадьбы и уже в одиночестве.

Ивелин тоже поднялся.

– И я пойду. Поздно уже, а мне еще кое-что сделать надо. – он дотронулся до кожаного мешочка, в котором обычно носил небольшие холстины, уголь и прочие мелочи для рисования. – Не грусти много Саяна, а иди и выспись. Утро вечера мудренее.

Саяна кивнула, провожая взглядом спину друга. Стало совсем тихо, только лишь изредка шуршала за печкой Анисья да крякал в сенях детина-Кузьма.

Она тихонько выскользнула из натопленной поварни и направилась по переходу, чуть поскрипывая половицами. К себе идти не хотелось, поэтому девушка поднялась на второй ярус терема, пробежала по спящей галерее, юркнула на незаметную боковую лесенку и через мгновение оказалась на крыше.

Перед ней укрытый туманом спал Синий Яр. Лишь шпили резных башен возвышались над белесой дымкой и стремились в чернеющее небо. Казалось, что город парит в облаках, летит куда-то вперед, далеко-далеко. Саяна задрала голову наверх, и ночной ветерок тут же погладил щеки. Небо было черным, зовущим, таинственным. Бесчисленные точки звезд и прозрачный серп молодого месяца казались замысловатой вышивкой на темном полотне.

– Хорошо-то как… – Саяна присела на покатые доски и обняла руками колени. Было слегка прохладно, но уходить все равно не хотелось.

Это место было ее любимым. Сюда она убегала еще в детстве, чтобы спрятаться ото всех и побыть одной. Посмотреть вниз на тонущий в солнечном свете город, на золоченые шпили башен, на деревянные домишки внизу, и туда дальше и дальше, где стелятся изумрудные холмы, темные непроходимые леса и бескрайние пшеничные поля. Еще дальше, туда, где нежно поглаживают горизонт кучевые облака и еле заметно виднеется полоска Иных гор.

Захотелось, чтобы вот сейчас сюда влез Рогдай. Присел рядышком, обнял за плечи и тихо поцеловал в висок. Они бы сидели так до самого рассвета, обнявшись и согревая друг друга, тихонько переговариваясь о всяком разном. Саяна бы чувствовала, как обжигают его горячие ладони, как тяжелеет дыхание и каким бархатным становится его шепот. Полным любви и надежды, что дочь воеводы подарит ему хоть один поцелуй.

Но Рогдая не было. За весь день Саяна так и не увидела багра. Конечно, почти все время дочь воеводы проводила с княжной, но в тайне девушка весь день надеялась, что у багра получится сбежать из свиты отца и присоединиться к прогулке. С другой стороны, когда она вспоминала его дикий глодный взгляд, его смелые властные поцелуи, становилось зябко и хотелось обхватить себя руками. Рогдай из ее грез совсем не походил на этого матерого воина, пахнущего кровью.

Где-то внизу раздался смех, скрип дверных петель, и потянулся во Синему Яру аромат травяных припарок, и мокрых березовых веников, какими любил париться Великий Князь.

– Подбрось еще дровишек, Кузьма! – донесся до Саяны хмельной бас Храбра Сивого.

– И медовухи захвати. Скажи чтоб Анисья не жалела и лучшие бочонки открывала. Пусть Храбр и Рогдай знают, как мы умеем гостей потчевать! – крикнул вдогонку князь. – Ух, иди сюда, краса ненаглядная, сейчас я…

Но Саяна не услышала, что именно собирается сделать Славен Мудрый с ненаглядной красой: его голос утонул в девичьем смехе и скрипе банной двери. Она с грохотом закрылась, и на внутреннем дворе терема снова воцарилась тишина.

Девушка поморщилась и зябко повела плечами. Внутри что-то противно засвербило от осознания, что ее Рогдай тоже сейчас с отцом и великим князем в этой бане медовуху пьет и…да только духи ведают, что дозволяет отец сыну, а что нет. Все знают, что почти сговорен Храбров сын с дочерью Войцеха Зоркого, синеярского воеводы. Не будет же вожак багров так имя Саянино порочить и позволять сыну при князе невесть что творить?

Эти мысли как ни странно успокоили, но все равно внутри было как-то маятно и тревожно. Разум князя в последнее время тонул в медовухе, поэтому мог и не вспомнить поутру, что делал ночью.

– Интересное место для ночлега. – чей-то голос, надменный и властный раздался за спиной.

Саяна резко вскочила и вскрикнула, увидев говорившего. Наткнувшись на холодный, но заинтересованный взгляд, она сделала шаг назад и поскользнулась на мокром дереве. Фигура в полумраке рванулась к ней, но Саяна чудом устояла, схватившись за один из шпилей.

Ратмир так и застыл с вытянутыми руками, явно намереваясь поймать девушку.

– Хорошо, что ты не полетела вниз. Я бы тебя ловить кинулся, а ты перебудила бы воплями всю стражу. И мне потом отдувайся за твою неуклюжесть.

Было темно, но даже сквозь полумрак девушка разглядела блеск колечка в левом ухе, холодный свет глаз, тунику из темной ткани, холщовые штаны и кожаные сапоги – точно не наряд конюха. Скорее заморского купца.

– Дух. – прошептала Саяна одними губами, не сводя глаз с молодого человека. Тот выпрямился и, даже не видя лица, девушка догадалась, что он ухмыляется на одну сторону, нагло и бесцеремонно.

Сделал еще пару шагов, и Саяна почувствовала, как от духа веет сыростью, талым снегом и туманом. Склонил голову и с деланным почтением произнес:

– Можно просто Туман. И я к твоим услугам.

– Н-н-не надо мне никаких услуг. – в ужасе прошептала Саяна и свободной рукой схватилась за обережную ладанку на шее.

Тот, кто назвал себя Туманом, прыснул, проследив за ее судорожным движением. Глаза духа сами собой поблескивали серебром, а серая дымка, что окутывала город, точно послушный пес, клубилась у его ног. Девушка как-то уже безразлично отметила, что юноша не стоит на досках, а парит над ними.

– Глупая смертная. Твоя ладанка может тебя только от проказ банника уберечь. Ну может еще лесавку с болотником отпугнет, кто знает. – он показушно зевнул, а Саяна лишь крепче вцепилась в шнур на шее и зашептала отворот, что так часто повторяла няня. Дух лишь снова прикрыл рот ладонью и махнул рукой – Так зачем звала?

– Я не звала! – ужаснулась девушка, чувствуя, как потеют ладони и как сложно становится держаться за промокший и ледяной шпиль. – Как я могу, господине? – она запоздало вспомнила о почтении, отчего Туман снова весело хохотнул и даже в ладоши хлопнул от удовольствия. Было видно, как забавляет его весь этот разговор, а особенно девичий испуг и угроза рухнуть с крыши в любой момент.

– Господине! – он скрестил на груди руки – А утром грозилась всыпать мне розг.

Саяна сглотнула сухим горолом. Хотелось закричать, что она не знала, кто перед ней, иначе бы никогда…но промолчала. Глупо как-то голосить, и так без слов все ясно. Ратмир, тем временем, не обращая внимания на ее немой ужас, продолжал как ни в чем не бывало.

– Ну как же ты меня не звала? А песню кто пел? Сама спела, что хочешь с потухшей свечой в туман войти. Вот я и явился.

– Но…– Саяна хотела сказать, что это просто песня, и прикусила язык. Все песни мира звучат не просто так. Даже матери напевают малышам колыбельные, тем самым призывая духов сна и покоя, что отпугнут все невзгоды от невинного дитя. А она во время тумана такие слова вслух произносить вздумала. Вот куриная у нее голова! В дождь и туман вдоволь о духах наговорилась с няней! И это в те дни, когда весь иной мир обратил свой взор на Синий Яр в ожидании празднества. Вот и расплата пришла за содеянное. А ведь Саяна всего лишь хотела отпугнуть белесую дымку песней о великой Сморящей, что стережет грань миров. Со страху и позабыла, что ей годами вдалбливала суеверная Чарна. И неспроста суеверная! Вот накликала девка беду, духа приманила. И стоит, раскорячилась на скользких досках, не в силах даже поклониться.

– Раньше надо было думать, смертная. На сегодня ты в моей власти.

С этими словами Туман шагнул к Саяне, оторвал от земли и, заключив в кольцо рук, дохнул в лицо белоснежной и густой дымкой.

Девушка слабо дернула головой, закашлялась. Через мгновение мир вокруг померк, и она, укрытая туманным покрывалом, провалилась куда-то под тихий шепот довольного духа.

Глава 4

Глаза у девчонки были глубокие, темные, как предгрозовое небо, с синим ободом вокруг черного зрачка. Похожие на два бездонных омута, они смотрели на Ратмира, и в них плескался первобытный ужас. Дух наслал на дочь воеводы туман, она дернулась и тут же обмякла. Пальцы отпустили шпиль, за который держались, и тело девушки полетело бы вниз, не придержи Ратмир его за талию.

– Слишком тощая! – недовольно изрек дух, прижав к себе хрупкую фигурку девчонки. Ощупал спину, приподнял одну из безвольно повисших рук. Придирчиво осмотрел тонкие пальчики с серебряными колечками. – Ну просто кожа да кости. Ты что издеваешься надо мной, Карун? Ты кого мне подсунул нынче? Не девка, а скелет!

– Я просто предложил, господине, а ты согласился. – мягкий голос раздался за спиной Ратмира. Из тумана вышел высокий худощавый парень, облаченный в темное. Пегий плащ скользил по крыше намокшим тяжелым подолом, с длинных темных волос стекали капли и соскальзывали с крючковатого носа вниз. Тот, кого назвали Каруном, усмехнулся и по-птичьи склонил голову набок – Чего ты так переживаешь? Не есть же ты ее собрался. Для другого тебе девка нужна была.

– Тьфу ты! – Ратмир лишь сплюнул под ноги, и легким движением закинул Саяну себе на плечо. – Ладно, выбор в этом тереме все равно небольшой. Все такие малохольные, что тоска берет. Будто не замуж свою княжну выдают, а в полон гонят. А эта девка хоть веселая, может и разгонит скуку. – он раздраженно встряхнул обмякшее тело, тяжелая коса сползла вниз и колечком закрутилась на мокрых досках. – Ладно, о делах теперь. Какие вести ты принес мне с границы, Карун?

– Было три нападения упырей Бессмертного Князя. Твой старший брат с дружиной отразили их без потерь, граница между мирами цела, но тончает с каждым днем. Смотрящая говорит, что готовится Бессмертный Князь к чему-то, силы стягивает к подножию Иных гор. Неспокойно в приграничных лесах: звери и птицы покидают его, солнечный свет не может пробиться сквозь тьму, что окутала деревья и погрузила их в забытье.

Ратмир коротко кивнул и сжал губы, пытаясь не показать своих чувств. Впрочем, от чуткого Каруна этот жест все равно не укрылся, но слуга ничего не сказал. Лишь прищурился недобро и слегка качнул головой.

Белая дымка под ногами духа заворочалась, завозилась и резко взвилась, поднимая в воздух Ратмира с его ношей. Высокая луна осветила темные кудри и посеребрила большие глаза того, кого в народе называли туманом.

– Куда теперь мне прикажешь, господине? – спросил Карун, кутаясь в плащ.

– Отдохни пока и наберись сил. Впереди трудные дни. Только далеко не улетай, вдруг понадобишься.

Слуга поклонился, сделал спиной пару шагов назад и бесшумно сорвался вниз с крыши. А через мгновение в ночное небо, расправив могучие крылья, устремился пегий коршун. Ратмир проводил взглядом птичий силуэт и растворился в молочном мареве, оставляя после себя лишь капли ночной росы на крашеных алых досках.

***

Они опустились на влажную траву лесной опушки. Туман тут же окутал голые осины покрывалом, скрыл из виду еловый опад и прошлогодний перегной из листьев и мокрой земли. Талый снег кое-где упрямо лежал у корней могучих дубов и лип, не желая уступать дорогу весне. Но и его белое марево сокрыло от взгляда Ратмира, стоило ему только пожелать. Он подошел к упавшему мшистому бревну и опустил дочь воеводы на влажный, но теплый мох.

Девчонка тихо всхрапнула и как-то по-детски причмокнула губами. Дух усмехнулся. Эта смертная слишком наивна, раз туман ее просто усыпил, а не пробудил желание, как это обычно бывает.

Впрочем, картина зачастую была одна и та же. Девица пугается, визжит, падает на колени и умоляет не превращать ее ни во что, не наказывать и, самое страшное, не отправлять за границу миров. Потом Ратмир окутывает ее туманом, дева расслабляется и очень даже весело проводит время, а на утро все кажется лишь приятным сном.

Сколько он уже таких повидал: и княгинь, и знатных барышень, и простолюдинок. И даже дикарок из лесных племен. С каждой одно и то же: жар тел, прохлада ветра, соленые губы, истома, сладость кожи, нежность девичьих рук. Всему этому его обучил старший брат, который поистине знал толк в земных наслаждениях.

Вот и сейчас младший сын Дождя собирался повеселиться, раз уж дочь воеводы сама ему под руку подвернулась. Не первая красавица княжества, но искать кого-то еще было слишком лениво. Он придирчиво мазнул вглядом по тонкой фигурке. За широкой рубахой не было видно изгибов тела, темные волосы растрепались от ветра, и пара прядей чуть закручивались на высоком лбу.

– Давай уже, просыпайся, хватит дрыхнуть. – он небрежно махнул рукой перед ее лицом, и девушка, как по приказу, распахнула глаза.

– Рано еще. – выдала она сдавленным шепотом.

– Что рано, дочь воеводы? Все как раз во время. Подъем, краса ненаглядная, я тебя сюда тащил не для того, чтобы колыбельные петь. – Ратмир удивленно вскинул бровь, изучая бледное от страха лицо.

Девчонка приподнялась на локтях и помотала головой, пытаясь прийти в себя, после наведенного морока. Дух напрягся, наблюдая, как ее тело начинает заходиться дрожью от холода и от ужаса, когда она поняла, что находится посреди ночного леса в компании самого Тумана. И это было неправильно, не как обычно. Девок туман дурманил. Не заставлял силой, не принуждал, но расслаблял, нежил в своих объятиях, пробуждал скрытые, самые потаенные желания. Это была маленькая хитрость его хозяина: силой брать было запрещено, да и не нравилось такое Ратмиру. Не любил он женских слез, страха, отчаяния. Всегда ему казалось, что насилия и так слишком много в трех мира. А вот настроить девушку на нужное ему настроение – пожалуйста. И разве хоть одна потом пожалела? Но что это, к навьей бабке такое? Эта девчонка чуть челюсть от страха не теряет и обхватывает себя тонкими руками, пытаясь защититься то ли от ночного мороза, то ли от духа. Не одурманил ее туман, ослушался.

– Рано забирать княжну. Не по уговору это. – выдавила дочь воеводы уже тверже.

Дух чуть не расхохотался в голос. Знала бы девчонка, что эта печальная княжна Ратмиру уже поперек горла стоит.

– А ты здесь где-то видишь княжну? – он все же не удержался и издал пару кашляющих смешков.

Девчонка резко села, снова покрутила головой, щуря глаза и пытаясь разглядеть хоть что-то во мраке ночи. Тело все еще сотрясала нервная дрожь, и лишь пальцы судорожно вцепились в бревно и вырывали клочья влажного мха. Ратмир скользнул по худощавым дрожащим плечам и махнул рукой. Хватит со смертной впечатлений, еще умом тронется ненароком. Может оберег какой сильный на девке, раз не одурманил ее туман. Разбираться с этим совершенно не хотелось, поэтому дух мановением руки призвал дымку, чтобы снова погрузить дочь воеводы в сон и отправить обратно в терем почивать на теплой перинке.

Лучше он спустится в рощу к русалкам и проведет время там. Дух хотел было уже дыхнуть на нее туманом, как вдруг что-то серебристое блеснуло в девичьей руке. Ратмир с удивлением уставился на крохотный ножик, что Саяна обнажила, сжав зубы. Девушка выставила лезвие вперед, а дух, не выдержав, расхохотался а голос.

– Ты…ты серьезно? – спросил он сквозь приступы смеха. Он даже пополам согнулся от спазмов. Сидит такая худющая, мокрая, взъерошенная, точно воробей, и тычет в него, младшего сына Хранителя Дождя, незаточенным лезвием!

Девчонка хмуро уставилась на духа и продолжала наставлять на него свое оружие.

– Я смотрю, к тебе и на кривой кобыле не подъедешь. Ты всем парням ножом угрожаешь или только сегодня у тебя такое настроение?

Девушка залилась пунцовой краской, рот удивленно приоткрылся, а глаза покраснели от выступивших слез стыда. Ратмир с удовольствием наблюдал, как дочка воеводы судорожно вдыхает воздух, пытаясь совладать с собой.

– Убирайся, дух. Невесту свою получишь только после свадьбы! А на других девок негоже тебе смотреть! – прорычала она и гордо вскинула подбородок почти так же, как сегодня утром в конюшне. – И негоже духам слово свое нарушать!

– Да, какая она мне невеста? – все еще посмеивался Ратмир. – Я так просто, гость на свадьбе. Успокойся, дочь воеводы. Я тут не по ее душу.

– А по чью? – медленно спросила девушка, и глаза ее расширились от ужаса. Видимо она вспомнила их утреннюю встречу, сопоставила события и ахнула, зажав рот свободной рукой. Конечно же, смертная решила, что Ратмир пришел ее украсть или еще что похуже сотворить. Впрочем, права она была. Только вот невинная шалость, какую он постоянно проворачивал, оказываясь в Яви, обернулась чем-то невиданным доселе.

Ратмир перестал смеяться. Туман, задремавший было у изножия, проснулся, недовольно завозился и рассыпался по поляне рваными клубнями. Щербатая луна лениво качалась посреди чернеющего неба, усыпанного яркими светочами, а ночной ветерок неспешно доносил до духа шепот проснувшихся на озере русалок.

Парень потер переносицу, вдруг внезапно осознавая, что за последние дни порядком вымотался. Хотелось просто оставить все мысли и тревоги, окунуться в негу девичьих рук, позволить им гладить встрепанные кудри. Напиться сладостью чужих губ, согреться теплом смертного тела и на утро с новыми силами продолжить отбывать наказание, наложенное отцом.

– Спустись в Синий Яр и проследи, чтобы все по уговору вышло. – велел ему Хранитель Дождя три дня назад – Ветер доносит до меня разные слухи. Кроны деревьев шепчут о дурном. Речные воды поют тревожные песни. – его седые брови нахмурились, и на лбу залегла нехорошая складка – Проследи, Ратмир, чтобы князь уговор свой выполнил и княжну в срок отправил. И если все Славен сделает, как должно, и выйдет княжна за твоего старшего брата, то все своим чередом пойдет. Коли нет…– тут Великий Хранитель Дождя махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

Желудок полоснуло яростной волной. Она рванула вверх, забилась где-то в районе гортани невысказанными словами. И Ратмир тихо спросил, сжимая кулаки:

– Почему Мизгирь сам не присмотрит за своей нареченной? Я могу подменить его на границе. Там неспокойно, я знаю. Бессмертный Князь и его упыри…

И осекся, замолчал, не смотря в глаза отцу, прекрасно зная, что тот скажет.

– Твое наказание не закончено. – суровый голос обдал холодом – Поэтому ты будешь выполнять то, что я тебе прикажу. А еще раз посмеешь меня ослушаться, посажу в Острог до конца времен. Я велел не пересекаться со Смотрящей, но тебе было наплевать на отцовский наказ. Вот теперь пожинай плоды своего непослушания. Тебе все шутки: только и знаешь, что девок смертных щупать, да бражничать с нечистью. Знаю я, кто тебя на такой путь наставляет. Все Смотрящая! Упыри все чаще появляются в Яви, спускаются с Иных гор и нападают на ближайшие веси. Мне не до твоих выходок, Ратмир. Следи за князем, за этим стареющим бражником, чья голова теперь забита лишь увеселениями. И не смей больше видеться со Смотрящей, я последний раз предупреждаю тебя, сын!

– Для меня она не Смотрящая, а мать. – прорычал Ратмир сквозь зубы. Сжал кулаки до синевы, еле сдерживая себя, чтобы не кинуться на отца. Столько обидных горьких слов крутились на языке, но так и не сорвались. Дух тумана взял себя в руки и склонил голову перед Хранителем Дождя. – Ваше слово закон, отец.

– Не забывай об этом. – Хранитель снова махнул рукой, отпуская. Когда Ратмир выпрямился, развернулся на каблуках и направился к выходу, он запоздало бросил ему в спину. – Сын.

Ратмир спустился в Синий Яр, обнял туманом, пронесся моросящим дождиком по улочкам, постучал каплями в слюдяные окошки, послушал здесь, там, потом снова здесь.

Все княжество, казалось, взорвалось сотнями звуков, запахов и красок в предвкушении свадебного пира: бабы вычищали дома, мужики латали крыши да стены, юные девы дошивали праздничные наряды, доставали из закромов лучшие свои украшения, в надежде во время празднеств и себе суженого найти.

Ратмир кружил по округе, стелился туманом по почерневшим сугробам и заглядывал в окна,наблюдая. Внутрь войти он не мог, не пускали защитные резы. На славу постарался вещий Лешко, молодец колдун. Без приглашения ни один дух не мог войти внутрь княжеского терема, а желающих открыть гостю двери что-то не находилось. Единственное место, куда туману все же удалось попасть – это княжеский двор, да конюшня. Там резы давно не окропляли кровью и почти потеряли свою силу.

В самом тереме все три дня и три ночи царила суматоха: в тронном зале уже поставили широкие дубовые столы, застелили их белоснежными скатертями.

Кругленькая зеленоглазая стряпуха носилась взад-вперед, охала, ахала, всплескивала руками, не зная, какую снедь на стол подать гостям, что со дня на день должны были приплыть на расписных челнах да приехать с обозом из-за леса.

Конопатый рослый парнишка вычищал конюшню, дабы все прибывшие могли своих коней разместить по достоинству. Рыбаки тащили в терем корзины свежей рыбы, охотники – оленьи да кабаньи туши. Стряпуха велела открыть бочки с солеными огурцами, грибами и мочеными яблоками, достала самый терпкий и вкусный мед да черничную настойку, коей славился на все смертные земли Синий Яр.

Великий князь проводил время в своих покоях, особо не выходя. Задумчиво сидел около окна и смотрел вдаль, поглаживая густую бороду, в которой нет-нет да проглядывала седина. В руках у него неизменно был зажат кубок с медом, а пара красивых чернавок всегда находились около его покоев, в ожидании, когда Славен пригласит их к себе. Ратмир с досадой вспомнил, каким великим воем был князь по молодости. Как огнем и мечом разгромил войско багров, заставив заключить мир, спустя сотни лет войны. Как лично пожег все идолы Мораны, которой поклонялись потомки волков. А теперь что стало с ним? Бражник и развратник, как и многие смертные, коих коснулась длань власти.

Княгиня же чинно прогуливалась по шумным галереям, шуршала подолом красной рубахи, поправляла золотой венец на лбу. Хмурилась, кусала красивые губы, иногда порывисто прижимала к себе дочь, целовала в лоб и заглядывала в голубые, такие же, как у нее самой глаза.

– Почти все готово, милая. – приговаривала она, гладя золотистые волосы княжны – На славу пир грядет. Столы будут ломиться от яств, мед литься рекой, музыка звучать из каждого угла. Не будет в княжестве ни закоулка, где бы не пили за твое счастье, Рогнеда! Уж Саяна позаботится. – она с улыбкой кивала на темноволосую дочку воеводы, что носилась по расписной галерее и, как казалось Ратмиру, только мешала всем работать.

Ратмир три дня и три ночи кружил по синеярской земле, рассыпался моросящим дождем, слушал разговоры рыбаков, ловил сплетни местных баб, бродил вокруг княжеского терема, пытаясь найти хоть какой-то подвох. Но все шло своим чередом: свадебный обряд близился, а народ потихоньку затихал в ожидании.

И Ратмир окончательно убедился в том, что отец сослал его в Синий Яр просто так. Чтобы младший сын глаза не мозолил. Разозлившись, он пролился яростным ливнем на город, и успокоившись, продолжил наблюдения за Рогнедой. Ослушаться отца дух не мог, тот слов на ветер не бросал. Раз сказал, что отправит в Острог, значит так и случится, оступись он хоть раз. Нужно было в оба следить за княжной, пусть в этом и не было толка.

Княжна была настолько же красивой, насколько печальной. Золотые косы, белое круглое лицо, полные губы, большие глаза-озера, в которых тихими всплесками шумела тоска. Дева молчаливой тенью слонялась по терему, пустым взглядом скользя по всей этой предсвадебной суете. Казалось, что перстни и кольца слишком сильно сжимают тонкие пальчики, золотой венец давит на голову, сапоги трут усталые ноги.

Ратмир же только плечами пожимал. То, что княжна печалится – временно, дух даже не сомневался. Как увидит красивого широкоплечего Мизгиря, как окунется в темноту его глубоких глаз, как почувствует силу его рук, так и забудет обо всем. Но сейчас княжна Рогнеда была буквально соткана из грусти и страдания. Рядом с ней было тяжело дышать, хотелось отойти подальше, но Ратмир не мог. Ему было велено проследить, вот он и следил, скрипя зубами от досады.

На границах миров снова было неспокойно. Мизгирь со своей десятиной который день нес дозор, отбивая нападения упырей Бессмертного Князя. А что же Ратмир? Таскается за смертной девчонкой и слушает бесконечную болтовню ее нянек.

Не здесь, не здесь ему надо быть, а скакать на коне рядом со старшим братом и разить мечом врагов, что пытаются прорваться и уничтожить все живое, дорогое, любимое сердцу. И это наказание было для Ратмира самым страшным – не быть рядом с братом и не прикрыть его спину, если будет необходимо. А если вражеская тварь сразит Мизгиря? Ратмир старался не думать об этом, и гнал от себя дурные мрачные картины, что маячили перед глазами, каждый раз, когда дух смеживал веки. Но тягучая и жгучая обида грызла изнутри, подтачивая опору, на которой держались вся выдержка и спокойствие. Он должен, должен защищать родные ему миры: и Правь, и Навь, и Явь.

Но вместо этого он, точно сваха какая, летает по Синему Яру и за малохольной княжной смотрит. Будто какого мелкого духа послать нельзя было! Да никакой дух такой участи не заслуживает. Послали бы дивников – как раз для них работенка. Но нет, Хранителю Дождя уж очень хотелось проучить нерадивого сына. От осознания своего унижения хотелось что-нибудь сломать или с кем-нибудь подраться. Но ни того ни другого в мире смертных дух себе позволить не мог.

Да и все окружение княжны уже успело набить оскомину. Уставший от всего , вечно хмельной князь, что тискает по вечерам в бане чернавок, красивая холодная княгиня с цепким проницательным взглядом, неуклюжий сын писаря, от которого постоянно пахло масляными красками, сам писарь, что не отрывался днями и ночами от своих свитков да играл в таврели со всем, кто под руку попадется, две дочки воеводы: непоседливая младшая и такая же беспокойная только старшая. Самого воеводы в тереме не было, и это была первая и единственная странность, которую подметил Ратмир. Как так, Войцех, прозванный за безупречную меткость Зорким, правая рука Великого князя, отсутствует в такой важный день. Из разговоров стражей да дворового люда, дух узнал, что воеводу отправил сам Славен в Сосновую Падь, крепость на границе княжества. Она, древняя, каменная, похожая на торчащий из земли осколок обсидиана, возвышалась у подножия Иных гор, там, где стерегла вход в иной мир Смотрящая. Зачем понадобилось Войцеху ехать в эту мирную и спокойную глушь, даже духам было неизвестно. Границы там упыри не прорывали, боясь гнева Смотрящей – что там было делать второму человеку в княжестве оставалось для Ратмира загадкой. Он послал слетать туманного зверя до сосновой пади, так тот вернулся и ничего интересного не рассказал: тихо, мирно и до ужаса скучно. Так что Войцех, видимо, так себе отец, который оставил старшую дочь на выданье одну-одинешеньку в окружении багров. Саяну, кажется.

Бойкая, языкастая, смешливая, она так разительно отличалась от княжны, делая ее образ еще печальнее и несчастнее. Девчонка вихрем носилась по терему, постоянно что-то выдумывала, шутила с мужиками, сплетничала с дворовыми бабами, неумело тренировалась на мечах, скакала на лошади галопом, колола пальцы иголками и путалась в нитках, пытаясь вышить на ткани узор. Запоем рассказывала сказки на ночь младшей сестре и из кожи вон лезла, чтобы отвлечь княжну от тягостных дум. А как она в русалку камнем кинула! От души Ратмир повеселился.

Поутру Карун, что тоже помирал со скуки и коршуном кружил над городом, наблюдая за порядком с высоты, явился к господину и сказал, что нашел ему пригожую девку, Саяну-воеводишну. Ратмир повел бровью: сам уже приметил девку, хоть и близко не подходил. На такую шумную девицу трудно не обратить внимания.

– Повеселись хоть, господине. А то зеленый весь от скуки-то. Небось там уже все мхом у тебя поросло, вот и кривишься так.

Сказал, оскалился в ехидной усмешке и вспорхнул коршуном до того, как Ратмир кинул в слугу сапогом.

– Так по чью ты душу здесь, дух тумана? – голос дочери воеводы вырвал из раздумий.

Ратмир как-то обреченно посмотрел на неудавшуюся любовницу и устало присел рядом на бревно. Девчонка дернулась и резко отодвинулась к самому краю. Казалось, что она хотела завизжать, заголосить, но сдержалась. Лишь судорожно втянула носом воздух и крепче сжала свой ножик, будто он, воистину, мог ее защитить. Дух снова усмехнулся: все же жаль, что не получилось затуманить разум этой неразумной смертной. Ее тело стало бы мягким и податливым, точно сливочное масло, голос тягучим, вздохи томными, а взгляд наполнился бы желанием до краев. Она бы дарила ему тепло до самого рассвета, а потом очнулась в своей кровати, думая о том, какие яркие сны ей сегодня снились.

– Да ни по чью душу я не явился. – небрежно бросил Ратмир, успокаивая туман. – Я же говорю, что гость. Или ты думаешь, что на пиру будут только смертные ? Со стороны жениха приглашенных нет?

– Но ведь жениха даже на свадьбе не будет. Или…или будет? – за дрожью в голосе Ратмир уловил заинтересованные нотки и снова не удержался от усмешки.

– Какая же ты глупая, смертная.

– Я не глупая! – лезвие снова блеснуло в лунном свете. Теперь в голосе засквозила злость. Казалось, еще секунда и смертная зарычит от обиды.

– Глупая-глупая. – спокойно сказал Ратмир – Не знаешь, что духа нельзя зарезать железным лезвием. Впрочем, оно такое тупое, что им даже палец поранить трудно, что уж говорить.

– Так значит ты не старший сын Хранителя Дождя? – осторожно спросила дева, но нож все еще не опускала.

– Не старший. – кивнул Ратмир, наблюдая как Саяна сжимает губы, что-то обдумывая. И добавил – Младший я. Был бы старшим, повелевал бы громом и молнией, а не стелился туманом по Синему Яру битый день. Да и тебя за твою дерзость точно бы не пощадил. И опусти уже свою железяку. Или в Синем Яру всех гостей с оружием в руках встречают? Казалось мне, багров по утру встречали радушнее. – он выгнул бровь, а девушка, снова густо покраснев, все же опустила ножик и, подрагивая, убрала за пояс. – Так-то лучше. И не бойся, смертная, я тебя не обижу и не трону, коль сама не попросишь. Слово даю.

Саяна посмотрела на Ратмира, и в ее серых глазах засквозило сомнение. « А зачем тогда притащил меня по среди ночи в лес?» – говорил весь ее вид, но девчонка молчала, и сердце ее начало стучать чуть медленнее. Знала, что не обидит, раз сказал. Духи слово свое держат всегда.

Лунный свет посеребрил темную косу, заиграл причудливо на кованом очелье, будто бы специально прихорашивая. Распахнутые серые глаза, стали лучистыми, а кожа бархатной и белоснежной. Лунный луч скользнул по тонкой шее вниз под плотный воротник, обхватил точеный стан, обнял за плечи, поцеловал в мягкую щеку, тронул приоткрытые губы, дразня и заманивая духа. Окутанная сиянием Саяна казалась легкой пушинкой, почти прозрачной, шелковой и невесомой.

« Прекрати!» – мысленно возмутился Ратмир, поднимая глаза на Лунную деву, что, забавляясь, проливала свое сияние на смертную. – « Твоей заботой я нарушу слово, которое только что дал ».

« Так хочет Смотрящая…» – шепот Луны пронесся ветром.

« Что именно хочет моя мать? Чтобы я тронул смертную? Чтобы слово нарушил? Да и не затуманил я ей разум. Умом тронется девка, если я сделаю чего. Али мать моя не знает, что бывает с девами, которых духи сильничают? » – не понял Ратмир, снова от удивления отпуская туман. Саяна шумно выдохнула, наблюдая, как белесая дымка причудливо ворочается под ногами. И в этом выдохе внезапно пронесся восторг.

« Теперь понятно, почему мы с Каруном обратили на этого воробышка внимание. Все проделки Смотрящей. » – Ратмир начал злиться. Зато теперь ясно, почему ему, присыщенному духу, стала интересна эта тощая девчонка с темной косой.

Смотрящая – всего лишь смертная и не может внушить что-то или заставить. Но попросить мелких духов посодействовать ее плану – запросто. И вот солнечный лучик лишний раз позолотил косу, ветерок принес приятный аромат женского тела, вода, которой дева умывалась, подрумянила щеки – и заинтересованный взгляд Каруна остановился на ее тонкой фигурке. А там уже и сам Ратмир не оплошал, знала мать сына, как облупленного. Встрепенулся, радуясь возможности разогнать скуку, и бросился в конюшню, чтобы позабавиться. А там эту смертную целует багр. Да не просто целует, а кровь горит в венах, нутро волчье призывает и жаждет горло девчонке разодрать. А та обмякает в сильных руках, позволяя творить с собой, что вздумается, следует за волчьим зовом и ничего почти не соображает. Пришлось Ратмиру лошадь по крупу пнуть, чтобы заржала и морок развеяла, а к девчонке разум вернулся. Дуры девки, прав Мизгирь. Чем зверинее натура, тем больше тянутся.

Ратмир бы сказал Смотрящей в лицо, что думает по поводу этой смертной девки, но общаться с матерью не имел права. Запрет отца был слишком суров. Спасибо Лунной деве, что иногда носила весточки.

« Так чего именно хочет Смотрящая?»

« Чтобы ты всего лишь сходил со смертной на Плакучее озеро» – озорной шепоток снова обдал бледное лицо Ратмира и тот поморщился. – « Смотрящая говорит, что так нужно. Сходи с дочерью воеводы на озеро и отведи ее к Шуе.»

« А я могу без нее сходить?» – Ратмир заметил как девушка обхватила себя за плечи и зябко поежилась. Смертное тело такое хрупкое – чуть ветерок и валится в лихорадке. Отпустить бы воинственного воробушка домой, да пойти по своим делам. А то как бы завтрашняя свадьба похоронами замерзшей воеводишны не обернулась. А там еще багры взбунтуются, чай без пяти минут невеста вожакова сынка. Одни неприятности да и только.

Саяна смотрела на духа все еще подозрительно, но ожидающе. Конечно, он же уже с минуту переговаривается с Лунной девой, а для Саяны лишь стоит, замерев.

« Смотрящая говорит, что нужно отвести смертную к Шуе. Это важно.» – голос снова заскользил по поляне переливами ночного ветра.

« А моя мать не может сказать точнее? Зачем мне эту невзрачную девчонку к старой ведьме тащить?»

Но Луна уже замолчала, напоследок обдала щеки прохладой и скрылась за клубистым облаком.

– Значит так, – скомандовал Ратмир, поняв, что больше ничего от небесного светила не добьется. Саяна подпрыгнула на своем бревне и снова с силой вцепилась в него руками. – Мы сейчас с тобой пойдем на Плакучее озеро, будем там веселиться до упаду. Вставай!

Дух повелительным жестом велел Саяне подниматься с бревна. Весь его вид говорил, что веселиться до упаду они сегодня ночью будут в последнюю очередь.

Но девчонка не двинулась с места, лишь удивленно захлопала глазами и будто не понимая, что ей только что сказали. Ратмир щелкнул пальцами и туман, взметнувшись, закружился по поляне, вращаясь призрачными кольцами. Ухватил дочь воеводы за плечи, вздернул с бревна, опустил на пожухлую листву и обнял, повисая на спине белоснежным плащом, согревая от ветра и холода.

– Духи милосердные…– только и смогла вымолвить Саяна, несмело касаясь обновки.

– Не обольщайся, на время тебе даю, чтобы не околела – проворчал дух тумана – Не заслужила еще подарков.

Но девушка будто и не слышала недовольного голоса, она во все глаза смотрела на дымчатый белесый плащ, запускала в него пальцы и на посиневших от холода губах заиграла восторженная улыбка. Выпрямленная колом спина расслабилась, а рваное дыхание выровнялось.

– Я все поняла! – торжественно изрекла Саяна, оторвавшись от созерцания диковинной одежи. Она перестала ежиться, видимо плащ, сотканный из июльского тумана обогрел озябшее тело. Серые глаза засеребрились лунным светом, что одобрительно заскользил по порозовевшим щекам.– Это все сон. Я уснула и мне все это снится!

– Именно – хмыкнул Ратмир – Иначе с чего бы к тебе, такой глупой, духу приходить?

– Я не глупая! – девчонка гордо вскинула подбородок, видимо решив даже во сне не сдавать позиций.

– Ножик свой подальше спрячь. Там, куда мы идем, оружие не любят. Не все так великодушны и всепрощающи, как я, смертная.

С этими словами он развернулся и направился в черноту уснувших елей, что тихо сопели ветром в густых и колючих ветвях. Хотелось уже добраться до озера, послушать пение русалок, выпить браги, выполнить наказ матери и отправиться веселиться.

Веселиться – именно это любил дух тумана больше всего. В двух вещах знал он толк: в ратном деле и в развлечениях. Хорошо после славной битвы расслабиться в девичьих объятиях, ощущая на губах то сладкий мед чужих поцелуев, то терпкую пряность браги. Хотелось ощутить нежное тело, что согреет после холода смерти, что плащом пыталась опуститься на плечи, да не сдюжила, не смогла. И вот сейчас, несмотря на то, что битва в Синем Яру была лишь у Ратмира в душе, хотелось этого самого приземленного смертного тепла. Нечисть – не люди, наслаждение дарят, но по-другому. Света в них нет, как и души.

Лесавки красивы, стройны и рыжеволосы. Тела гибкие, ладные, точно стволы осины. Кожа темная, солнцем поцелованная. Волосы густые, кудрявые, как листья клена по осени. Но как вопьются когтями, как оскалят острые клыки – совсем отбивают желание подходить близко.

Русалки белы кожей, волосы золотятся в солнечных лучах, глаза красивые, светлые, а тела налитые, полные. Но этот запах тины и прелых камышей…

Про остальную нечисть Ратмир даже думать не хотел: не девы, а страх один. Мизгирь всегда говорил, что развлекаться нужно именно со смертными. Тела у них теплые, мягкие и нежные, косы тугие, шелковые, губы сладкие, медовые, а руки…только их руки могут дарить нежность.

И казалось бы вот она, смертная совсем рядом. Осторожно ступает между проталинами, боясь споткнуться о какую-нибудь корягу или торчавший из мерзлой земли корень. Обернись, прижми к толстому сосновому стволу, да и позволь себе забыться на пару часов. Но нельзя. Смертную, которую не одурманил туман, можно было лишь отпустить.

Ночная чаща кутала холодом, редкий снег под ногами похрустывал льдистой коркой, проснувшаяся неясыть недовольно заухала, сверкнула во тьме желтыми глазищами, взмахнула тяжелыми крыльями и устремилась ввысь, купаясь в серебристом свете Луны. Неуверенные шаги смертной шуршали позади, и дух, ухмыляясь, устремился сквозь бурелом туда, где уже слышался русалочий смех, плеск воды и недовольное ворчание хозяина озера.

В голове иголочкой кольнула мысль о том, какая странная у матери однако просьба. Зачем глупенькую маленькую смертную девчонку вести к старой Шуе, да еще и накануне свадьбы синеярской княжны? Не скормить же ее старой ведьме на ужин собрались в конце концов? Впрочем, с них станется над смертными потешаться. С Шуей синеярский князь толков не вел, в сговоры не вступал – может что хочет сотворить, карга старая.

Ратмир вопросительно возвел глаза к Луне, но та лишь шепнула в ухо легким порывом ветра:

« Так надо, дух тумана».

Так надо. У его отца и матери было намного больше общего, чем они думали. Например, ничего не объяснять, а лишь повелевать. Надо дочь воеводы к лесной ведьме отвести, пока ее отец в Сосновой пади, что от Синего Яра почти в седмице пути. И сиди сам гадай, что там на уме у сильных мира сего.

Ратмир, устало вздохнув, вышел на покатый бережок, думая о том, что все же сходит вместе со смертной к Шуе да послушает, что к чему. И если что, все же не даст девчонку сожрать. Не хватало еще внезапных смертей в княжестве, когда все духи подлунного мира обратили свой взор именно сюда. Поэтому Ратмир выполнит наказ матери, но и не забудет про повеление отца. Всех уважит младший сын Хранителя Дождя. А уже потом выпьет долгожданной браги и забудется до утра.

***

Саяна частенько бывала на Плакучем озере, но никогда ночью. Кто ж ее, дочь воеводы, пустит за ворота терема впотьмах? Да и ни один синеярец в здравом уме во время полной Луны к русалкам не сунется.

Мохнатые еловые лапы раздвинулись перед духом, и Саяна юркнула вслед за ним, морщась, когда влажные иголки чуть задели щеку.

Удивительный ей снился сон. Настолько яркий, наполненный звуками и запахами, что казался явью. Даже капли на согревшейся коже были, точно настоящие. Но все же это был сон. Разве стал бы ее дух, в самом деле, красть да и еще веселиться с собой тащить? Дал бы ли он ей такой диковинный теплый плащ, сотканный из белой дымки? Он был неосязаемым, невесомым и пах, словно летний луг на заре.

Плакучее озеро встретило незваных гостей тихим плеском воды и кваканьем проснувшейся от зимней спячки лягушки. Оцепеневшие ивы во мраке были похожи на сгорбленных плачущих женщин, что тянули руки друг к другу. На мгновение Саяне показалось, что они и есть девы, от тоски и скорби поросшие корой, пустившие корни и навечно застывшие в своей беспросветной печали. Луна серебрила прошлогодние бурые листья, что не успели опасть по осени, а так и схоронились под толщей снега до весны. И вот сейчас они жили свою вторую жизнь, купаясь в холодных лучах и перешептываясь с ветром.

– Значит так, смертная, – Ратмир повернулся к Саяне и чуть придержал за плечо. Взял пальцами ее подбородок и заглянул в глаза. Руки у него оказались холодными и влажными. Саяна дернулась от неожиданности, но дух резко шикнул. – Молчи и слушай. Будь весела и беззаботна. Что бы ни происходило, улыбайся, точно немного хмельная, будто…будто разум у тебя затуманенный. Ничего не ешь и не пей, хотя почти каждый тебе что-то предложит. Никаких подарков не бери. И лучше…– тут Ратмир дотронулся до серебряного перстня на руке и слегка его потер. – Карун, ты мне нужен.

Не успела Саяна спросить, кто такой Карун, как полную, налитую Луну накрыла темная тень, и через мгновение с неба, клацая клювом и выпуская когти, спикировал огромный коршун. Он рухнул вниз, ударился оземь и поднялся уже человеком.

Ратмир предусмотрительно зажал девушке рот, потому что та, не сдержав крика, снова схватилась за оберег у себя на шее.

– Чего орешь, финистов никогда не видела? – человек-коршун повернулся к Саяне, стряхнул с острого плеча птичий пух и поклонился Ратмиру. – Так и думал, что без меня не справишься, господине. Точно мхом все поросло от семидневного воздержания.

– Высечь бы тебя разок за язык твой дерзкий – беззлобно фыркнул Ратмир. – Смертная тут не для этого. Когда меня рядом не будет, следи за ней в оба. Как на горизонте заалеет, проводи в терем и…

Он осекся, потому что Саяна подошла к Каруну и ткнула его пальцем в плечо. Заглянула в темные глаза, провела рукой по черному плащу, сотканному из птичьих перьев. Стремительно встала на цыпочки и дотронулась пальцем до большого горбатого носа и рассмеялась. Даже в ладоши хлопнула от восторга.

– Ты, господин, ее случайно головой не ударял? – финист мягко отстранился от девицы и поморщился. – Они после тумана частенько не в себе, но эта что-то особенно.

– Какой удивительный все же сон мне снится. – продолжала разглядывать Каруна Саяна – Я наяву такого даже представить себе не смогу. Финист-коршун, кто бы мог подумать! Финисты же обычно соколы…

– А вот и нет! – оскорбился Карун и скрестил на груди руки с тонкими узловатыми пальцами и темными длинными ногтями. – Соколы ваши слабаки и нытики, вечно из-за девок в истории влипают, вот и сказки про них потом складывают, чтобы таким глупеньким смертным как ты рассказывать. А мы, финисты-коршуны выше всех этих низких историй!

Саяна захлопала глазами и с еще большим интересом принялась разглядывать Каруна, ходить вокруг него и то и дело гладить перья его длинного плаща.

– Какие у тебя перья ладные. Подаришь одно? Я им писать буду! Меня Ивелин научил, сын нашего писаря. Все удобнее чем палочкой буквы выводить. Разводишь сажу водой, макаешь в нее перо и пишешь. По бересте не очень удобно, но у батюшки в сундуке хранится пергамент из самого Свет-Града.

С этими словами девушка протянула руки к Каруну, но тот совершенно по птичьи каркнул, и, в одно мгновение обернувшись коршуном, взлетел. Нарочно задел крылом Саяну и уселся на толстом суку раскидистого тополя.

– Ну и не надо! – надулась Саяна – Жадина!

– Идемте уже! – устало бросил Ратмир. – А ты, смертная, помалкивай лучше.

– Сам же сказал улыбаться и вести себя, будто хмельная. – обиженно пробурчала девушка, но все же притихла.

Удивительный сон. Такой красочный, наполненный запахами, звуками, образами. Высокое небо усыпанное звездами, похожими на маленькие кусочки слюды, спящие черные деревья, укрытые снегом и прошлогодними листьями, запах прели, талой воды, ночного свежего ветра, зеркальная гладь озера, что отражала собой небосвод и круглую Луну.

Ратмир кивнул Каруну, и тот вспорхнул с ветки, стрелой упал в сугроб и встал на обе человеческие ноги, отряхивая с плаща снег и недовольно фыркая.

– Смертная, знай, ты мне не нравишься. – бросил финист Саяне, и та пожала плечами. Весь ее вид говорил, что не очень-то ее это и заботит. Девушка хотела добавить, что в ее роду, поколений пять назад, был финист-сокол, и нытиком его уж точно никто бы не посмел назвать. Она уже открыла было рот, чтобы шепнуть об этом вредному коршуну, но тут ее внимание привлекла музыка.

Первая нота, высокая, протяжная, чуть надрывная пронеслась над спящим озером и эхом затерялась в древесных кронах. Вторая, тягучая, точно топленое масло, вязкая, будто кисель, ударилась об воду и затихла. И третья, легкая, летящая куда-то в самые небеса, устремилась к высоким белесым звездам. А дальше потекли, полились звуки, печальные, сладковато-горькие, с привкусом обреченной неизбежности. Они окутывали Саняну, точно туман, проникали под кожу, кололи под ребрами, выворачивая изнутри все то,что болело, что беспощадно ныло, что засело занозой и не давало нарыву вскрыться и пролиться желтым гноем горечи и тоски. Девушка замерла, не в силах смахнуть белую пелену слез, что застила глаза. Она так бы и стояла, придавленная неведомой музыкой, если бы Ратмир с силой не встряхнул ее за плечо.

Саяна вздрогнула, очнулась и уставилась на духа. Тот лишь покачал головой и прошептал одними губами: « Глупая смертная.» Боль отступила, и теперь мелодия казалась лишь красивой музыкой, глубокой и немного печальной.

Саяна закрутила головой, пытаясь понять, кто же играет такую трагичную и полную отчаяния песню. Мелодию, что возрождала тающий в пелене времени образ матери, распалял грусть предстоящей разлуки с княжной, заставлял скучать по отцу, что уже так давно был в отъезде, бояться и одновременно жаждать скорого сговора с баграми, отъезда в степное княжество совершенно одной без так горячо любимых батюшки, сестры и старой ворчливой няни.

– Только не реви, не выношу женских слез! – в притворном ужасе воскликнул Карун и как-то каркающе рассмеялся.

– Не выносишь или боишься? – Саяна все еще не сводила глаз с ивовых зарослей, откуда лилась мелодия.

– Если только захлебнуться – отбил финист-коршун и крайне довольный собой направился вперед.

– Смотрю, вы поладили – хмыкнул Ратмир. На его тонких губах играла улыбка, а лунные лучи игриво серебрили скулы.

И тут Саяна впервые посмотрела на духа, не как на всесильное существо из другого мира. Перед ней стоял обычный парень в синей заморской тунике, с купеческой серьгой в ухе и непослушной взъерошенной копной вьющихся темный волос. Его лицо было острым, скуластым, но неуловимо притягательным. Саяна бы назвала его красивым, если бы не рубец шрама на левой щеке и не эта наглая ухмылочка, что, казалась, приклеилась к духу и застыла навечно .

Но тут туман, клубящийся у ног, в очередной раз шевельнулся и растянулся вдоль. Девушка невольно сравнила это движение с тем, как потягивается кот после сна. И эта живая дымка вновь напомнила Саяне, кто именно ей снится и где она находится.

Ратмир повел рукой, и призрачный зверь встряхнулся, завозился и вдруг взвился ввысь, рассыпаясь по берегу молочными клоками и погребая под собой талый снег, проплешины травы и мшистые валуны.

« А может туман это и есть зверь? Эдакая призрачная котейка из мира духов?» – подумала Саяна, направляясь вслед за Ратмиром и его финистом. Дух снова легко взмахнул рукой, и ветви старых ив расступились сами собой, впуская на ту часть озера,что всегда была сокрыта от смертных. Считалось, что как раз за опущенными в воду ветвями и находится русалочье логово, поэтому даже самые отпетые синеярцы не рисковали туда соваться.

Сердце снова пустилось вскачь, но Саяна, снова вспомнив, что всего лишь спит, ступила в густой ковер трав и соцветий. Лицо тут же погладил теплый ветерок, и зеленая крона раскидистого дуба неподалеку приветственно зашептала листьями.

– Боги всемогущие! – не удержалась Саяна – Да тут Купалень-месяц не иначе. Лето в самом разгаре!

Невероятный сон! За косами плакучих ив прячется лето посреди Протальника, что только-только невероятными усилиями прогнал с трона холодный и ветреный Лютень. Саяна подумала, что по утру нужно будет о таком чуде Ивелину рассказать, пусть зарисует. Но тут снова заиграла музыка, на этот раз задорная, заводная. Ноги так и норовили пуститься в пляс. Прыгнуть, повернуться, еще прыгнуть и, выбрасывая ноги в стороны, пойти по кругу вприсядку, точно конюх Кузьма после двух чарок браги. Ратмир снова встряхнул Саяну за плечо, и наваждение прошло.

– Мир духов не для смертных, – высокомерно заметил он, – Слишком уж вы ведомые и слабые. Совсем песням русалочьим противиться не можешь.

– Я не слабая и не ведомая. – процедила девушка. – Если мир духов не для смертных, чего ты меня сюда притащил? Погреться что ли? Здесь даже нет никого…

– Ты в этом уверена? – Карун довольно потянулся и сбросил с плеч тяжелый плащ, оставаясь в простой рубахе и штанах. Скинул сапоги и довольно погрузил ступни в густую изумрудную траву. – Хорошо-то как!

Саяна хотела было сказать, что она точно в этом уверена, но тут музыка прекратилась и на пустующем доселе бревне возникла сама собой женская фигура. Дочь воеводы вздрогнула от неожиданности, но к своей собственной радости, не заорала.

– Господине! – дева поднялась, и серебряные в свете луны волосы рассыпались красивой воздушной волной. Ратмир кивнул, а Саяна ахнула. Перед ней была русалка, что стащила у Ивелина сапог. Только вот ее белая рубаха куда-то делась, и теперь дева являла миру обнаженное гибкое тело с высокой полной грудью и белоснежной кожей. Она сжимала в тонких длинных пальцах самую обыкновенную пастушью свирель, и Саяна поразилась, как совсем простая вещица может издавать такие неземные звуки.

– Есень! – Карун вдруг поклонился до земли, подхватил свой плащ и поспешно его натянул – Не ожидал увидеть тебя на страже границы сегодня.

– Не ожидала, что у русалок есть имена – вырвалось у Саяны прежде, чем она успела саму себя остановить. Русалка, что кинула финисту улыбку, перевела на девушку взгляд и недовольно прищурилась. Ее красивое, точно из глины вылепленное лицо ощерилось и приобрело хищное, звериное выражение.

– Дочь воеводы! Лучше помалкивай, а то я не посмотрю, что ты духом меченная, кину в тебя камешком в отместку. А потом пару раз до самого дна озера сопровожу, посмотрю потом, как дерзость твоя угаснет точно свечной фитилек.

– Нечего было чужие сапоги воровать и друга моего в воду тащить! Поделом тебе! – Саяна полезла в мешочек на поясе, где всегда хранила пару камней про запас. Кидалась дочь воеводы и правда отменно, это знали все, кто, не признав в босоногой девчонке знать, смел крикнуть ей вслед какую-нибудь шутку.

– Ты ругаешься везде, куда приходишь? – Карун посмотрел на Ратмира с явным осуждением, будто тот был виноват в поведении своей неудавшейся любовницы.

– Только на гульбищах нечисти. – Саяна достала из мешочка камень и довольно подкинула его на руке. Русалка зашипела и скрючила пальцы, точно новообращенная упырица. Теперь перед дочерью воеводы явила себя самая настоящая нечисть, что прикидывалась милой и красивой девицей. Лицо заострилось, улыбка превратилась в звериный оскал с острыми мелкими зубами, а красивые длинные ноги покрылись блестящей чешуей. Саяна отшатнулась и замахнулась камнем, но финист резко перехватил ее запястье и отдернул от выпустившей длинные когти русалки.

Ратмир рубанул ладонью по воздуху, призывая прекратить. Саяна опустила руку, Карун склонил голову, а русалка, которую финист назвал Есень, в последний раз зашипела и отступила на несколько шагов, укрываясь в ивовой тени.

– А ну прекратить! – процедил дух сквозь зубы. Туман сгустился вокруг него и стремительно пополз по земле, окутал все еще рычащую нечисть за ноги и руки, точно кандалами, а Саяну обтянул за пояс, словно ремень. Девушка почувствовала, что дымка на удивление тяжелая. Она, будто крепкая бечевка, обмотала талию и не давала двигаться. – Пусти ее, Есень. Мы идем к Шуе. У нас важное дело, не до вашего трепа сейчас.

Слова Ратмир бросал небрежно, даже особо не смотря на русалку. Но та вдруг снова вернулась в человеческий облик и мягко улыбнулась, хотя выцветшие серебристые глаза все еще недовольно сверкали из-под густых бровей вразлет. Туман отпустил ее руки, и Саяна заметила синие следы, что остались после его хватки.

– Конечно, господин. Твоя воля – закон. Веселитесь на празднике налитой Луны. – она приложила к губам свирель и легонько дунула, выпуская тонкий протяжный звук. – Пока можете.

С этими словами она вернулась к своему бревну, уселась, обхватив его с двух сторон коленями и заиграла, прикрыв веки.

– Идемте – устало кивнул Ратмир.

Он, больше не церемонясь, взял Саяну за локоть и потащил вперед, туда, где вдруг зажегся яркий алый свет. Девушка прикрыла свободной рукой глаза, не ожидав, что костер, разожженный нечистью, может гореть так ярко.

А он полыхал. Черный дым столбом поднимался над озером, а пламя все разгоралось и разгоралось. Вокруг кострища были…да кого там только не было. У Саяны поначалу в глазах зарябило от пестроты толпы, что расположилась вокруг огня.

Первым, кого она отчетливо разглядела, была девушка. Она так же как и русалка была обнажена, но стройное тело почти полностью скрывалось за россыпью огненно рыжих волос. Они мелкими кудряшками спадали почти до самых пят, пряча свою хозяйку от посторонних глаз. Дева лежала на животе и болтала длинными изящными ногами. Она лениво следила за тем, как два очень странных маленьких существа, похожих на ожившие трухлявые пни, пританцовывают и о чем-то переговариваются на непонятном языке.

– Не глазей. – закатил глаза Карун. – Это лесавка: разозлится и выцарапает тебе все глаза! – финист выразительно кивнул на тонкую руку, что виднелась из под рыжего покрова. Саяна дернулась и поспешно отвела взгляд. Длинные загнутые на концах когти совсем ей не понравились.

– Чего встала, идем! – Ратмир все еще был раздражен, о чем говорили сдвинутые на переносице брови. – Не хочу с тобой тут всю ночь проторчать.

– Так зачем ты меня…– но Саяна не договорила, потому что дух снова сжал пальцы на ее локте и повел вокруг костра – Помнишь, что я говорил? Улыбайся, точно хмельная, но лучше помалкивай. Язык у тебя вперед мыслей лопочет.

Девушка скривилась, но кивнула. Болтать с нечистью она и сама не собиралась, лишь таращилась на танцующие вокруг костра тени, открыв рот. Белокожие русалки кучковались у кромки воды, чесали зеленоватые волосы и тихонько хихикали. Издали они были похожи на обычных деревенских девиц, что собрались в избе на посиделки. Саяна никогда на такие встречи на ходила, но была наслышана от дворовых, как там поют песни, плетут косы и гадают на суженых.

Лесавки, все укрытые копной длинных волос, беззаботно потягивались на росистой траве. Они выгибали тонкие красивые тела, будто завлекая, приманивая. И у них получалось: из лесной чащи, окутанной туманом, то и дело выходили стройные гибкие юноши. Кожа их была темна, точно кора дерева, а вместо одежды они носили балахоны из еловых ветвей. Черт лица в полумраке разглядеть не получалось, но волосы их были длинные и серебряные, точно у дряхлых стариков. Удивительный сон! Приснится же такое: поджарые юные тела и седые длинные космы почти до пояса.

« Лешие. » – догадалась Саяна, когда один из мужчин прошел совсем близко, и девушка разглядела россыпь опят, что притаились у существа на плече. Темная кожа была неровной, будто изъеденной шрамами и напоминающей древесную кору. Девушка восторженно проводила взглядом широкую спину . – « Кому расскажу не поверят. Впрочем, кто верит чужим снам, если они не привиделись с четвертого на пятый день седмицы?».

Леший подошел к той самой лесавке, которую так бесстыдно разглядывала Саяна. Дотронулся рукой до ее волос, и дочь воеводы оторопело отметила, что вместо пальцев у лесной нечисти узловатые ветки. Лесавка повернулась и улеглась на спину. Лицо у нее было женским, но при этом каким-то лисьим с приподнятыми вверх уголками глаз, вздернутым носом и тонкими губами. Мужчина присел рядом, навис над девой, провел древесной рукой по обнаженному телу, задержался на округлой небольшой груди и вдруг рыкнул, точно голодный зверь. Саяна вздрогнула, а лесавка выгнулась, облизала губы, притянула мужчину к себе и сплелась с ним в таком порочном поцелуе, что дочь воеводы закашлялась и уставилась на свои ноги, чувствуя, как алеют щеки, а сердце снова пускается галопом.

Почему-то в голову тут же полезли мысли о том, что и она сама поутру целовалась с Рогдаем почти так же. Неужели…неужели со стороны это выглядит так? Так маняще и одновременно отталкивающе? Какой позор и стыд! Как она могла разрешить багру делать, что вздумается? Что за затмение на нее нашло?

– Я же сказал, не глазей, – хохотнул Карун и потрепал Саяну за плечо, точно она была его давним приятелем. В его черных глазах блестели смешинки, видимо, финиста поведение дочери воеводы крайне забавляло.

Девушка ничего не ответила, хотя ей показалось, что слуга духа тумана ждал от нее какой-нибудь колкости. Но от увиденного весь запал у Саяны куда-то испарился, и внутри остался лишь жгучий стыд.

– Не глазей, не глазей – мурчащий голос за спиной заставил девушку снова вздрогнуть. К ним приблизилась высокая длинноногая красавица, стройная, как березка. Одежды на ней не было, и лунный свет ласково гладил белоснежную кожу, что казалась в полумраке ночи шелковым полотном. Она улыбнулась красивыми полными губами, и мягко положила тонкую руку Ратмиру на плечо. Тот окинул деву взглядом с головы до ног, и одобрительно кивнул. Выпустил локоть Саяны и притянул красавицу за талию к себе. Убрал упавшую на лоб золотистую прядку и выдал:

– Кажется, я нашел ту, что меня сегодня обрадует.

– Обрадует, обрадует – все так же мурлыкала дева и прильнув всем телом к Ратмиру,запустила пальчики в вороную копну его волос. Нежно коснулась губами шрама на щеке, провела дорожку поцелуев вниз к шее. Дух расплылся в довольной улыбке, но взглянув на ошалелую Саяну, нахмурился и чуть отодвинул от себя красавицу.

– Обрадуешь, но сначала нужно завершить одно дело. – он недовольно кивнул в сторону дочери воеводы, и та нахмурилась, все еще полыхая от стыда и смущения.

– Дело, дело – кивнула девица. Она указала пальчиком на камышиную поросль и вдруг испарилась, будто и не было.

– Боги всемогущие….– прошептала Саяна. – Это что же…аука? Самая настоящая?

Ратмир хмыкнул, многозначительно поглядывая на заросли, куда видимо и скрылась девица.

– Стыд-то какой! – не удержалась дочь воеводы и отвернулась, не желая больше смотреть на такое бесчинство, что позволял себе дух, да и все вокруг. Карун вдруг расхохотался, а Саяна еще больше насупилась, чувствуя как смущение от увиденного сменяется жгучим раздражением.

– А ты что думала, дочь воеводы? Чем нечисть в полнолуние занимается? Нити прядет и цветочки вышивает? – продолжал посмеиваться финист.

– Ничего я не думала. – буркнула Саяна, изучая россыпь камушков под ногами. Старая Чарна рассказывала, что нечисть в полнолуние водит хороводы вокруг костров, но этот странный сон почему-то шел по другому пути. – Чего еще от вас нечестивых ожидать?

– Что значит от вас? – возмутился Карун. – Я птица духами благословенная. А эти все…такими же людьми когда-то были из плоти и крови, как и ты. Лесавки – девушки, которые заблудились в лесу и сгинули, русалки – утопленницы, лешие – добры молодцы, что вступили в схватку с лесным зверьем, да не сдюжили. Ауки…лишь боги ведают, как они появляются. Они же разговаривать не могут, лишь эхом вторят за всеми. А вон тех ребят видишь? Да вот тех, которые на пеньки похожи? Это шишиги, мелкие пакостники, живут в камышах. И откуда они взялись, думаешь? Вот ваши мужики щенят в пруду топят, а они потом шишигами обращаются.

Саяна снова подняла взгляд на танцующих трухлявых существ, вдруг отмечая, что они повадками и правда похожи на собак. Один подскакивает, будто на лапы задние встает, а другой задом крутит, точно хвостом виляет. Горько на душе стало, тоскливо. Не задумывалась никогда дочь воеводы, откуда нечисть берется.

– А теперь они нечисть – все равно сказала девушка, но уже не очень уверенно. – Людей не любят. Если со всеми наш Великий Князь смог договориться, то шишиги настолько злобные и глупые создания, что ни на какие уговоры не поддаются! По осени утянули нашего Кузьму под воду, еле выплыл.

– А с чего им вашу человечью породу любить, скажи? Вы их еще слепых в омут, да из сердца вон. Лесавок и леших никто по чащобам не искал, чтобы упокоить да последние почести отдать, а русалок и вовсе довели до самоубийства. Зачем им вас живых жаловать просто так? Из-за вас они не могут к предкам уйти и застряли между двух миров. Нет им нечестивым места ни на земле, ни на небесах.

Саяна ничего не сказала, все еще стараясь не смотреть, как отсветы костра подсвечивают поджарые гибкие тела, сплетающиеся в единый узор на изумрудном покрывале из росистой травы. Поодаль русалки и правда водили хоровод и одна из них, круглая и грузная, тянула заунывную песню звучным утробным голосом:

– На крутом на бережку

Слезы горько-горько лью

И прошу- прошу водицу

Взять меня в свои сестрицы.

Я шагну в пучину вод

Что покой мне принесет.

Вот другая сторона

Ждет-пождет меня судьба—

Суженый мой водяной

Стану прОклятой женой.

– А почему та русалка со свирелью не участвует в этих…посиделках? – это было первое что пришло в голову дочери воеводы. Румянец все еще окрашивал ее щеки, а сердце ускоряло ритм, поэтому она попыталась отвлечься от навязчивых картин.

– Есень наказана – в голосе Каруна проскользнула какая-то новая нота, и Саяне показалось, что это было разочарование – Провинилась перед Водяным, вот он и поставил ее границу стеречь и никого незваного не пускать.

– Это за ивелинов сапог, – со знанием дела закивала Саяна. – Да и не только за сапог. Она чуть его самого на дно не утянула.

Карун сомнительно хмыкнул, и постучал пальцем по виску, мол глупая ты смертная: станет хозяин озера из-за такой ерунды русалку наказывать. Он даже хотел снова сказать что-то едкое, но не успел, потому что за спиной раздался усталый и недовольный голос Ратмира. Алые блики костра играли на бледном лице, делая его отстраненным и пугающим.

– Идем смертная. Тебя ждет Шуя.

– Кто ждет? – испугалась Саяна, и почему-то подумала, что совсем не хочет идти ни к кому, кто носит такое страшное имя. Ведьминское, колдовское. У всех жриц тьмы имена короткие, шелестящие, будто гадюка шипит. Сон приобретал неприятный оборот, и девушке вдруг очень захотелось проснуться. Она с силой ущипнула себя за руку, но лишь вскрикнула от боли. Какой странный сон, и какая реальная боль.

– Шуя тебя ждет – не потрудился объяснить Ратмир и снова вцепился в локоть девушки. С усилием повел ее вокруг костра в сторону раскидистого дуба поодаль. Отсветы огня почти не доставали до толстого неохватного ствола, а спящие густые кроны казались мрачными грозовыми тучами.

– Я не хочу ни к какой Шуе! – запротестовала Саяна и попыталась вырвать руку. Конечно же у нее ничего не вышло: хватка духа была крепкой.

– Не бойся, она не кусается. – фыркнул Карун. Финист подтолкнул девушку в спину и вдруг снова каркнул, рассмеявшись – Ей, старой, жевать нечем!

– Не пойду я никуда! – Саяна воспользовалась тем, что Карун ослабил хватку, тут же вывернулась и бросилась бежать. В спину ей донесся каркающий смех финиста.

Саяна пронеслась мимо костра и рванула вдоль берега в сторону старых ив. Плакучие деревья были уже совсем близко, когда нога неловко подвернулась и девушка, поскользнувшись на влажной траве, полетела на землю. Она не успела опомниться, как ее вздернули вверх и поставили на ноги. Рядом с ней оказалось темное с белыми глазами лицо.

– Выпей с нами, красавица. Погрейся у костра – леший указал узловатым пальцем в сторону прыгающих через пламя нечестивых.

Саяна застыла, рассматривая высокую темноволосую деву, что готовилась к прыжку. Она разбежалась, черные одежды взметнулись вслед за волосами. Она оттолкнулась от земли и взмыла над огнем. Пронеслась поверху, не дав языкам пламени лизнуть белые ступни. Приземлилась неподалеку от Саяны и вдруг посмотрела на нее. Саяна чуть не заорала, не увидев на ее лице глаз. Лишь пустые черные провалы зияли на месте очей. Дева выпрямилась, оскалилась в сторону Саяны, но подходить не стала. Развернулась и неспешно пошла в сторону поющих русалок.

– Полуночница..– выдохнула дочь воеводы, чувствуя, как прирастает в земле от ужаса.

– Не бойся, красавица. – голос лешего прозвучал над самым ухом. И когда он успел оказаться так близко? Только же стоял поодаль – Я не дам тебя в обиду. Сегодня моей будешь…

Шершавые, словно покрытые корой пальцы, коснулись шеи Саяны. Та вздрогнула, заглянула в белые, покрытые молочной поволокой глаза. Казалось, что под этой пеленой виднеется голубая человеческая радужка. Лицо лешего приблизилось, и Саяна вдруг присмотрелась: под темной изрытой трещинами корой проглядывали человеческий черты. Дочь воеводы отчетливо разглядела очертания носа, губ и бровей и протяжно выдохнула, не в силах оторваться от нечестивого. Ее будто окутало облаком весенней пыльцы, в нос ударили запахи влажного мха, мяты и ранней земляники. Тело обмякло, белые глаза смотрели в ее серые и казалось проникали куда-то в самое нутро Саяны. Шершавый палец провел по скуле, спустился на нижнюю губу, пополз к шее к самому вороту рубахи.

Так спокойно и хорошо. Будто она сидит у подножия огромного дуба, а он обнимает ее ветвями и закрывает от всех невзгод. Солнце льется сквозь светло-зеленую листву и обдает теплом. Нет ни Синего Яра, ни отъезда батюшки, ни сговора с Рогдаем, ни свадьбы завтрашней, ни княжны.

– Княжна…– язык еле ворочался во рту. Леший дернул за верхние завязки на рубахе, что-то шепча на незнакомом языке. Казалось, что это кроны деревьев над головой играют с ветром.

Но Саяна уже очнулась. Она собрала все оставшиеся силы и резко ударила нечестивого по лицу.

Тот отшатнулся, удивленно вскрикнув. А Саяна, больше не мешкая, пнула его ногой. Раздался хруст коры и леший отскочил, завыв от боли.

– Ты что творишь, смертная? – обиженно воскликнул он, потирая ушибленную ногу.

– Это я только начала, тварь нечистая! – прорычала Саяна, доставая из мешочка на поясе камень и подбрасывая его в руке. – А ну иди сюда, клятый. Я тебе сейчас глазенки твои белесые повыбиваю!

Леший ничего не ответил, лишь развел руки в стороны и что-то прошептал. Саяна почувствовала, как земля под ногами зашевелилась. Из-под травяного покрова вдруг выползли чёрные корни, обвивая её сапоги, цепляясь за подол. Она рванулась в сторону, но одна из плетей впилась в лодыжку и дернула на себя. Боль пронзила ногу, но девушка лишь стиснула зубы, извернулась и швырнула камень.

Раздался вопль боли, и хватка живых корней ослабла. Саяна тут же вскочила, отбежала подальше и достала второй камень. Леший выпрямился, держась за левый глаз.

– Ах ты…– прошипел нечестивый. Корни взвились вверх, раскидывая вокруг себя комья земли, и устремились к Саяне. Та кинула камень, целясь лешему в голову. Попала, и тот снова взвыл.

Девушка достала последний, третий камень, но бросить не успела.

– Хватит! – раздался громкий голос Ратмира. А затем поляну накрыл его смех.

Леший обиженно заворчал, но отступил. Корни словно испуганные змеи спрятались под землю обратно, и Саяна выдохнула, только сейчас осознав, как дрожат коленки.

– Глупая смертная – Ратмир подошел к Саяне и придирчиво осмотрел ее. – Ран вроде нет – заключил дух.

– Как ты от волшбы очнулась? – к дочери воеводы подошла знакомая уже русалка по имени Есень. Она покосилась на все еще зажатый камень в руке Саяны и поморщилась брезгливо – Тебе только повод дай камнями покидаться, верно?

– Как только волшбу нечестивую вижу, рука сама тянется чем-нибудь в вас швырнуть – огрызнулась Саяна, пытаясь унять дрожь в ногах.

Раздался дружный хохот, и девушка огляделась. Нечестивые бросили свои дела и теперь толпились вокруг, с интересом разглядывая Саяну. Напавший на нее леший уже исчез, но остальная пугающая пестрая толпа продолжала стоять полукругом и глазеть, перешептываясь и посмеиваясь.

– Ну все- все! – махнул рукой Ратмир. – Закончилось представление! Идите уже пировать.

Он пытался казаться суровым, но серые глаза искрились смехом. Он резко приблизился к Саяне почти вплотную. Ее обдало запахом свежести, будто только что прошел дождь. Парень быстрыми движениями завязал ее рубаху обратно, отчего Саяна дернулась, чувствуя, как стыдливая волна накрывает ее. Краска бросилась в лицо, но Туман, будто не замечая, притянул девушку к себе и коснулся прохладными губами ее лба.

Нечисть одобрительно загудела, а дух отстранил от себя Саяну, громко объявив.

– Это моя смертная. Трогать ее не смейте, если не хотите на себе гнев духа испытать.

Нечестивые снова зашептались и принялись расходиться. Снова заиграла свирель, запел грузный голос, запрыгали полуночницы через костер.

– Господине, так ты все же решил с ней…– Карун, который оказывается стоял за спиной у Саяны каркающие засмеялся. Девушка вздрогнула и гневно обернулась.

Карун развел руками, а Есень, все еще стоявшая рядом, фыркнула, откинула длинные волосы за спину, потянулась, отчего Карун как-то тяжело и рвано вздохнул. Есень расплылась в ехидной улыбке, щелкнула пальцами и испарилась.

– Ничего я не решил – устало отмахнулся дух Тумана и потянул Саяну за рукав. – Идем уже, надоела хуже горькой редьки. Покажу тебя ведьме и домой отправлю, только помолчи немного, не сбегай и вообще веди себя, как покорная смертная, а не полоумная кикимора.

С этими словами он снова потащил девушку в сторону большого дуба, утопающего в ночной тени. Карун, пробурчав что-то про “ мхом уже поросло” направился вслед за своим господином. Саяна, гадая, точно ли ей все это снится, решила больше не сопротивляться. Если бы туман хотел ее убить, тогда почему спас от лешего? Или же она предназначается стать ужином для лесной ведьмы?

Додумать мысль Саяна не успела. Ратмир вдруг остановился, не дойдя до могучего дерева нескольких шагов. Девушка удивленно посмотрела на духа. Тот шумно втянул воздух, принюхиваясь и снова морщась, будто под нос ему кто-то щедро подложил компоста.

– Болотом завоняло. – рыкнул дух, и его финист, резко посерьезнев, взлетел коршуном и опустился своему господину на плечо. Распушил перья и грозно клацнул клювом.

Саяна удивленно завертела головой – она никакого противного запаха не ощущала. Только ароматы лета, росистой травы да чуть тянуло с озера камышами. Позади них полыхал костер, нечисть ласкалась и нежилась, кто-то танцевал вокруг огня, кто-то, видимо ивелинова русалка, выводил на свирели спокойную, трогательную песню.

– Ратмир! – из лесной чащи навстречу вышел молодой человек. Он был такой высокий, что Саяне пришлось задрать голову, чтобы разглядеть его лицо с выдающимся вперед подбородком и скособоченным сломанным носом. Парень был молод, могуч в плечах и румян щеками. Так румян, что даже в полумраке ночи можно было разглядеть, как алеют чуть тронутые щетиной щеки. Одет детина был в просторную расшитую зелеными узорами рубаху и широкие штаны. Он был бос и пояса не носил, поэтому Саяна сразу же поняла, кто перед ней. Еще один дух.

– Йован. – сдержанно кивнул Ратмир. Его и без того тонкие губы сжались в полоску и чуть скривились в ломаную линию. Девушке показалось, что дух тумана еле сдерживает себя, чтобы в который раз за ночь не поморщиться. – Что привело сына Хранителя Болот на наш скромный праздник Луны? Чем не угодили ему костры, что развели сегодня болотники, дабы порадовать своих господ?

Йован прищурился недобро, засучил рукава рубахи и выдал звучным и утробным басом

– По твою душу пришел, дух тумана.

В этот момент Саяна осознала, что то, что она приняла за румянец было красными пятнами ярости. Этот самый Йован скалой возвышался над Ратмиром, играл желваками и раздувал ноздри от еле сдерживаемой ярости.

– Что-то мне мой сон нравится все меньше и меньше. – прошептала девушка и на всякий случай отступила на шаг. Камень предусмотрительно решила не убирать. Вряд ли он поможет против духа, но как-то с оружием в руке было чуть спокойнее.

– А мне кажется, что в твой сон пора добавить действий, дочь воеводы. А то все хороводы вокруг костра водим, да с лешими обжимаемся – процедил Ратмир, не сводя глаз с сына Хозяина Болот. – Добавим еще огня в наш томный вечер.

– Мне огня с лихвой хва…

Но договорить Саяна снова не успела. Детина засучил рукава и замахнулся на Ратмира, метя тому прямо в голову. Коршун отлетел в сторону, а дух стремительно уклонился, присел и сделал подсечку, отчего Йован повалился всем своим грузным телом на траву. Саяне показалось, что содрогнулась сама земная твердь, и девушка взвизгнула, в ужасе присев и закрыв голову руками.

Коршун спикировал вниз на духа болот и, выпустив когтистые лапы, вцепился ему в загривок. Тот взревел, словно медведь и, вскочив, завертелся на месте, пытаясь стряхнуть с себя птицу. Ратмир в это время достал из-за пояса нож, в один прыжок настиг Йована, ударил ногой в грудь и снова повалил на землю, на этот раз нависнув над распластавшимся телом и приставив к горлу оружие.

– Прежде чем являться по мою душу, подумай о сохранности своей, сын болот. – процедил он противнику в лицо и сплюнул раздраженно.

– Я…отомщу тебе, туман. За Любаву отомщу!

Коршун ударился оземь и встал уже человеком. Карун в очередной раз отряхнул плащ и тихо засмеялся. Даже губы Ратмира чуть дрогнули, когда Йован назвал женское имя.

– Это мы должны мстить за Ратмира, но благородно воздержались. – хохотнул финист. – Твоя нареченная бесчестно воспользовалась наивностью и открытостью младшего сына Хранителя Дождя. Можно сказать, надругалась. А ты уши развесил и веришь Любавиным басням. Она тебе еще про горных духов наплетет и чуть позже про морских. Подожди пару дней, когда ее список еще именами пополнится.

– Убью…– все еще брызжал слюной Йован. Саяне казалось, что в болтовню Каруна он не особо вслушивается, а лишь буравит налившимся кровью взглядом духа тумана, что уже восседал сверху с видом победителя и вжимал лезвие ножа в мощную шею.

– Жаль не могу осквернить налитую Луну и пролить кровь. – с искренним сожалением сказал Ратмир. – Поэтому ты пришел именно сегодня, да, Йован? Говори, чего ты хочешь на самом деле. Только не неси ерунду про честь этой смертной. Тошно слушать!

Йован что-то просипел одними губами, но Саяна не услышала его слов. Лишь Ратмир одобрительно кивнул, но нож не убрал, продолжая сидеть на поверженном духе. Туман сгущался белым маревом вокруг своего хозяина, призрачными веревками пополз к духу болот и впился в руки и ноги, обматываясь вокруг них и не давая возможности шевелиться.

Саяна все еще сидела на земле и смотрела на происходящее во все глаза. Удивительный сон, такой яркий и реальный, что все труднее становилось напоминать себе о том, что все происходящее девушке лишь грезится. Она еще от схватки с лешим не отошла, а теперь тут перед ней развернулась самая настоящая битва духов.

Она осмотрелась и с удивлением увидела, что вокруг них уже снова во всю толпилась и перешептывались нечисть: и гибкие лесавки, и поросшие сединой лешие, и тявкающие шишиги-пеньки, и печальные русалки и даже та самая аука, что давече так томно вертелась вокруг духа тумана. Все оторвались от своих занятий и выстроились полукругом, не сводя глаз с духов.

– Нужен честный поединок! – вперед вышел один из леших, слава богам, не тот, который напал на Саяну. Он был невысок, приземист, но при этом хорошо сложен. Леший весь был покрыт темной корой, и лишь яркие белые глаза блестели в полумраке.

– Бой в кругу! – рядом с ним встала ивелинова русалка. В руках у нее все еще была та волшебная свирель, что проливала на свет тоску и печаль. – Только этот бой примет Лунная дева.

– Поднимайтесь, дух тумана и дух болот. – скрипучий шамкающий голос пронесся над освещенной серебряным светом поляной, закрутился вокруг кострища и ударился эхом о спящие деревья.

Толпа разошлась, и на свет вышла невысокая сухонькая старушка. Сгорбленная так сильно, что была похожа на поломанное коромысло. Она опиралась на корявую палку и неспешно ковыляла мимо нечистивых, что почтительно склоняли головы при виде нее.

– Здравствуй, Шуя, жрица Луны. – Ратмир не поднялся и головы не склонил, но все же в его голосе Саяна уловила какие-то новые нотки. Чуть позже она поняла, что это было уважением.

– Что же вы, соколики, здесь устроили?

Старуха улыбнулась, явив миру единственный передний зуб. Из-под алой шали выглядывала пара клоков седых волос, глаз почти не было видно из-за морщин. Да и черты лица будто бы заросли корой, точно кожа лешего. Саяна разглядывала ее ветхую темно-серую рубаху с красно-синей поневой, потемневшие от времени золотые браслеты на худых руках, яшмовые бусы с лунницей и думала о том, что эта старушка, должно быть, очень и очень стара. Возможно, даже древнее самого Вещего Лешко, а ведь именно он был самым старым человеком в Синем Яру. Никто не знал, сколько зим колдуну, но сама Саяна еще в детстве решила, что волхву где-то двести. Так ему и было двести уже зим так пятнадцать.

– Так напал на меня – невозмутимо пожал плечами Ратмир.

– А он мою невесту…– начал было Йован, но туманная веревка вдруг скрутилась во что-то круглое и, залетев в открывшийся было рот, захлопнула его, словно кляпом.

Дух болот взревел, а нечисть недовольно завозилась. Леший, что стоял впереди всех, неодобрительно покачал головой.

– В праздник Луны нельзя ругаться. Но если все же случилась размолвка, то решается она только боем в лунном кругу!

– Бой! Бой! Бой! – разнесся по поляне шепот, пронесся ветром и затих в камышовых зарослях.

– Бой! – запоздало откликнулась аука, откинула золотые волосы и обворожительно улыбнулась Ратмиру. Тот ухмыльнулся, подняв глаза к небу и сложив вместе ладони. В серых глазах разгорался азартный и предвкушающий пожар. Туман выпустил Йована из своей цепкой хватки, и тот, кряхтя, встал на ноги, повторив за своим противником движения.

– Да будет так. – кивнула Шуя, и прошаркав к поваленному бревну березы, медленно уселась. Оглядела обоих духов светлыми, почти белыми глазами и вдруг с неожиданной проворностью хлопнула в ладоши.

Тьма, ютившаяся где-то у корней деревьев, зашевелилась, поползла тенями по траве. Костер затрещал, взметнул пламенем ввысь и вдруг потух, осыпавшись еле тлеющими углями. Тьма стремительно погрузила в свой мрак все вокруг, скрыв от Саяны и нечисть, что затихла и затаила дыхание в предвкушении, и разминающих кулаки духов, и саму старую ведьму. Мгла расстелилась, укутала в темное покрывало землю и вдруг успокоилась, замерла, не тронув лишь небольшую часть поляны. Тот самый круг, что освещал серебряный лунный свет. И именно под эти прохладные лучи и ступили духи.

Ратмир стянул с себя тунику, отбросил в сторону, и Саяна с удивлением отметила, что худощавый на вид парень неплохо сложен. Дух стоял к девушке спиной, но уже от вида жилистой, точно сплетенного из кожаных ремней разворота плеч в щеки бросился стыдливый румянец. Йован тоже стянул рубаху, обнажив мощное мясистое тело.

– Отойди подальше – Карун, снова ставший человеком, дернул Саяну за рукав и оттащил под сень темноты. Усадил на что-то теплое и шершавое, похожее на бревно – во мраке было не разобрать.

– Почему они дерутся? Кто такая эта Любава? – шепнула девушка финисту, когда тот присел рядом. Она не видела его лица, но уже догадалась, как коршун снисходительно на нее смотрит.

– Да кому нужна эта смертная. – тихо ответил он, посмеиваясь. – Этот увалень давно искал повод насолить кому-то из рода Дождя. Ратмир, к сожалению, самая удачная мишень. Сам подставился, когда повелся на эту вертлявую девицу. Хотя на такие…кхм… прелести, я бы и сам повелся. Одним словом мстит болотник не за нареченную свою. Не первый и не последний…дело обычное.

– А почему? – удивилась Саяна, наблюдая, как угрожающе дух болот потрясает кулачищами, что-то громко восклицая на незнакомом языке. То что дух тумана был любителем женщин, дочь воеводы и так уже поняла, но вот почему духи хотят друг другу отомстить и невест как повод используют…

– Да все просто. – Карун еще понизил голос и Саяна придвинулась нему, ощутив пальцами мягкое оперение плаща финиста – Хранитель Дождя давно сделал Хранителя Болот своим холопом. Он у нашего господина на побегушках эдакий прихвостень. Что придется Дождю не по нраву, так затопит он его болота или совсем лишит милости и иссушит до сгоревших торфяников. Что могут болотники против силы небесной воды? Вот и подчиняются, а поскольку открыто противостоять не могут, ждут подобного повода, чтобы поквитаться.

Саяна удивленно открыла рот и уставилась на Каруна. Точнее она почти не различала в темноте его носатый профиль, но предполагала, что смотрит именно на него.

– Боги всемогущие… – удивленно прошептала девушка – За что же духи других себе подчиняют? Что они не поделили? Боги каждому духу свой надел отдали, всю землю меж ними поделили, каждому наказ дали править смертным миром в согласии!

– Как за что? – каркнул финист – Да за то, что если бы господин этого не сделал, был бы болотник в услужении Хранителя Солнца, или же Лесного Владыки. Низшие духи всегда имеют покровителя, по-другому не бывает. Только вот строптивые эти болотники, так и ждут, когда вырвутся из-под власти Дождя, чтобы перейти в услужение к Лесному Владыке. А боги…да что боги…– глаза уже привыкли в темноте, и девушка увидела, как финист небрежно махнул рукой.

– Прямо как у людей…– Саяна припомнила, как дед Великого князя воевал с баграми за владение Великим Лесом. Синий Яр забрал себе его целиком со всеми деревьями, болотами и даже нечистью, оставив вождя Багровых земель ни с чем и оттеснил потомков волков в степи. Много лет пытались багры отвоевать хотя бы часть леса, но синеярцы умело держали оборону. И только его внук, Славен Мудрый, смог заключить с баграми мир.

– Во всех мирах все одно, дочь воеводы – хмыкнул Карун и тронул девушку за локоть. Саяна вздрогнула: в этом странном сне до нее дотронулись уже столько раз, сколько не дотрагивались и за всю жизнь. Финист тем временем довольно продолжил – Смотри, начинается! Сейчас наш Ратмир покажет этому выскочке.

Саяна перевела взгляд на место боя. Круг вдруг засветился, заискрился и зажегся белым огнем. Языки белоснежного пламени окружили двух молодых людей, что уже нетерпеливо переминались с ноги на ногу и сжимали кулаки в ожидании.

– Луна зажгла круг и дала согласие на бой. – пояснил финист.

Он сказал что-то еще, но Саяна уже не услышала, потому что Йован взревел, точно медведь и, замахнувшись огромным кулаком, кинулся вперед, норовя снести Ратмиру голову. Тот присел, уклоняясь от удара, попытался сделать подсечку, но болотник в этот раз был готов к такому выпаду и подпрыгнул, сотрясая землю. Оскалился и снова размахнулся, с чувством впечатывая кулак Ратмиру в скулу. Тот упал на спину, но тут же ударил ногами Йована в грудь и вскочив, нанес несколько коротких ударов противнику в лицо. Брызнула черная кровь,окрашивая серебристую траву.

– Первая кровь. – дух тумана соединил ладони и снова посмотрел на небо, туда, где наблюдала за боем Лунная дева.

– До третьей крови будут драться. – пояснил Карун, и Саяна поежилась. В Синем Яру до третьей крови никто никогда не бился, лишь до первой.

– Убью…– прорычал болотник и снова кинулся на Ратмира.

Он размахнулся заведя обе руки назад, открывая живот, куда тут же получил ногой. Йован захрипел, согнулся и повалился на траву, когда на его спину обрушились удары быстрых и проворных кулаков духа тумана. Ратмир с хищной улыбкой поставил ногу на хребет, надавил, и болотник с грохотом стукнулся подбородком о землю. Раздался неприятный хруст, и пара зубов выпали из открытого в крике боли рта.

– Ай как грубо! – в притворном ужасе прошептал Карун, а Саяну передернуло. Она смотрела на битву духов во все глаза. Отмечала каждое быстрое и стремительное движение Ратмира. В свете серебряного света его тело казалось граненым, точно острие клинка. Он сам весь казался Саяне наточенным лезвием, что безжалостно обрушивает свой гнев на разозленного и опозоренного Йована. Как черная кровь выливается на траву, и как стонет поверженный дух, осторожно трогая пальцем место во рту, где еще мгновения назад были два нижних зуба.

– Вторая кровь. – довольно прошипел Ратмир, не убирая ноги. – Может хватит, болотник? Иди-ка уже домой под крылышко к нареченной. Не стоит ждать третьей крови. Не по зубам тебе сын Дождя. Вон уже двоих лишился, побереги остальные!

Йован вдруг задергался, рванулся взбешенным зверем, сбрасывая с себя Ратмира. Парень от неожиданности не устоял на ногах и повалился, а болотник оторвался от земли и в прыжке обрушился всем телом на лежавшего на земле духа тумана. Погребя под собой противника, Йован хищно рыча, принялся бить кулаком в лицо Ратмира.

– Первая, вторая…– скалил беззубый рот болотник, нанося точный удар в нос, а затем в голову. Белоснежная кожа Ратмира тут же окрасилась в буро-черный – Не по зубам, говоришь, слабак? – Йован чувственно сжал подбородок Ратмира в пальцах и с размаху врезал тому в глаз.

– О нет, не убивай меня, Йован, пощади! – завопил вдруг Ратмир, и зажмурился, когда очередной удар обрушился ему на голову – О великий и прекрасный дух болот, я знаю твое благородство не знает границ, отпусти, прошу! О великолепный Йован, умоляю, прости и отпусти бедного несчатного духа тумана! – продолжал голосить Ратмир.

Болотник, опешив от такого неожиданного поворота, озадаченно опустил кулак и почесал затылок, раздумывая, как поступить. На его бровастом лице отразилась внутренняя борьба. Саяне показалось, что каждая мысль отражается в его темных, налитых кровью глазах. Да и думы эти были сишком просты, чтобы не догадаться. С одной стороны превратить сына духа дождя в лепешку было уж очень заманчивой идеей, а с другой…что о все скажут, если он продолжит бить сдавшегося? Бить лежачего – дело нечестное, а Йован хочет славы и почета. Но с другой стороны, это же паршивец из рода Дождя! Когда еще выпадет случай пересчитать его зубы?

– Ты это…чего вдруг сдаешься? – неуверенно промычал Йован, так и не приняв решения.

– Наклонись, я тебе расскажу. Не для ушей нечистивых это. Кто узнает, позора не оберусь. Только тебе доверю, о великий Йован-победитель, чтобы ты сжалился надо мной и пощадил! – громким шепотом ответил Ратмир, приоткрывая один глаз.

– Вот дурак…– прошептала Саяна, когда болотник склонился к распластавшемуся на земле духу.

Потому что, как только он приблизился достаточно, Ратмир резко вскинул голову, ударяя Йована прямо в лоб. Он тут же ослабил хватку и отшатнулся, хватаясь за ушибленное место. Замотал головой, пытаясь прийти в себя. А Ратмир само собой не стал дожидаться, когда болотник оклемается и влепил ему с ноги в грудь, отбрасывая от себя на добрый пяток локтей. Выпрямился, вытер лицо рукой и, пожав плечами, просто сказал:

– Третья кровь.

Йован с трудом приподнялся, дотронулся до затылка, и его пальцы тут же окропились черным. Удар головой пришелся как раз по выступавшему из земли камню.

– Победа за духом тумана! – проскрипела Шуя, и Саяна подпрыгнула от ужаса, осознав, что старуха все это время сидела почти рядом с ней. – Почет и слава сыну Дождя!

– Почет и слава сыну Дождя! – тьма, впитав в себя пролитую кровь, отступила, и лунный свет снова озарил покатый берег, поляну, потухший костер и нечистивых, что все еще стояли полукругом и теперь складывали вместе ладони, отдавая почести и Ратмиру и Лунной деве, во имя которой и был бой.

– Сыну Дождя… – аука вышла из толпы, подошла к духу тумана, что все еще возвышался, над сопящим и корчащимся от боли Йованом. Девица прильнула к груди Ратмира и сладко провела тонкими пальчиками по залитому кровью лицу. Закусила полную губу и поспешно ее облизала. Парень прижал девушку к себе и, зарывшись лицом в ее густые волосы, что-то зашептал той на ухо. Нечистивая хихикнула и еще сильнее прижалась к обнаженной груди духа.

– Достойная награда для победителя – Карун довольно скрестил на груди руки, наблюдая за тем, как обвивается вокруг господина златовласая аука.

Снова полилась русалочья песня, заводили девы хороводы вокруг вновь разгоревшегося костра, пустились в пляс лесавки, потянули за собой леших, затявкали шишиги, и пополз по поляне аромат чего-то терпкого, пряного, дурманящего.

– А слуга тумана не достоин награды сегодня? – рядом с Каруном и Саяной присела ивелинова русалка, та самая, что так печально играла на свирели. Девушка была обнажена и прекрасна в серебристом свете, что щедро лила на ее длинные волосы луна. Финист тут же подобрался и шумно втянул воздух, когда ее тонкая рука игриво провела вдоль заросшей щетиной скулы.

– Думаю, я очень даже достоин…– как то хрипло сказал он, наблюдая, как Есень откидывает густые локоны назад, открывая взору круглую высокую грудь.

– Так пойдем, финист-коршун. Я награжу тебя – она придвинулась еще ближе, накрутила черную прядь волос Каруна на тонкий пальчик и нежно коснулась губами уголка его плотно сжатого рта.

– Ты это…дочь воеводы, тут посиди немного. – даже не смотря на Саяну бросил финист. Голос его звучал как-то сдавленно, а взгляд потемнел и не отрывался от белоснежного тела красавицы, что манила за собой. – Никуда не уходи, ничего не ешь и не пей, поняла?

– Поняла…– ответила Саяна уже его спине. Девушка потерла подбородок, совершенно не представляя, что ей тут теперь одной делать. Не водить же хороводы с русалками! Утянут еще под воду, не выплывет. Снова захотелось проснуться и встретить уже новый день.

– Как легко заставить мужчин плясать под свою дудку. – проскрипела рядом старая Шуя. Саяна обернулась. Ведьма сидела совсем близко, и в руках у нее было что-то странное и дымящееся. Это был деревянный брусок с отверстием, из которого валил дым каждый раз, когда старуха подносила другой его конец к тонким почти невидимым губам. Она выдыхала колечки густого пара и они расползались сладким ароматом по округе. – Красота. Кто из сладострастных духов не поведется на нее? Пьянящий вкус победы и девичьих губ – вот лучший способ поработить мужчину. Внуши ему, что он победитель, а потом подари свою ласку. После этого компота даже сам Бессмертный Князь сделает все, что ты хочешь.

– Но зачем это нужно? – сипло спросила Саяна. Морщинистая старуха внушала девушке холодящий хребет страх. Она и раньше встречала ведьм на торжище. Такие же ветхие старухи, они гадали по руке на суженого, рассказывали о грядущем, раскидывая маленькие дощечки с вырезанными на них рунами. Только вот ни одна из этих замотанных в шелковые шали гадалок не внушала желания убежать. Шуя же была ведьмой другой… он нее пахло тьмой и пеплом.

Девушка спрятала заледеневшие ладони под дымчатую накидку, что дал ей Ратмир, и покрутила головой: духа тумана и след простыл, как и златовласой ауки. Лишь Йован все еще одиноко сидел на траве и потирал разбитый затылок.

Ночной ветерок пронесся по поляне, всколыхнул спящую воду, и нагнал на небосвод облаков, закрыв Луне обзор.

– Затем, чтобы Сморящая нас не увидела, девочка. Ей Луна все, что подслушает сегодня, передаст. Но пока облака закрыли небосвод, мы с тобой быстренько поболтаем…– проскрипела Шуя, глядя на то, как закрывает ночная тучка серебряное светило. И вдруг проворно схватила Саяну за запястье. Девушка непроизвольно вскрикнула и попыталась вырвать руку, но хватка старухи оказалась на удивление цепкой. – Не бойся, Саяна дочь Войцеха Зоркого. Я единственная, кому ты можешь здесь доверять.

Саяна хотела спросить, зачем ей вообще кому-то доверять, но мир вдруг ушел из-под ног, закрутился спиралью, завертелся волчком и в мгновение померк, увлекая девушку за собой в кромешную темноту.

Глава 5

– Веля! Веля! Вставай скорее! Тебя князь зовет. – скрипучий голос отца вырвал из тягучего полного дымчатых образов сна. – Веля, хватит лежебочничать! Красна, скажи своему сыну, чтобы поднимался!

– Веля, сынок, вставай. Князь велел тебя привести. – сонно пробормотала мама, широко зевая.

Ивелин поморщился и нехотя приоткрыл один глаз. Над ним склонились оба родителя, и отец упрямо тормошил за плечо. Он, низенький и приземистый, нервно поглаживал редкую козлиную бородку и взволнованно приговаривал:

– Вставай, вставай, Велечка. Князь хочет тебе наказ важный дать. Сказал мне: « Веди сына своего, Кресень-писарь. Хочу я ему наказ дать важный. Только сыну твоему могу доверить такое дело, больше никому» – важно изрек отец.

Ивелин удивленно распахнул оба глаза и резко сел.

– Какой еще наказ? – голос его был хриплым спросонья. Матушка заботливо подала сыну крынку с водой и пригладила его пшеничные волосы.

– Так откуда ж я знаю, сына – сокрушенно покачал головой отец. – Давай, Веля, одевайся скорее. Не заставляй Великого Князя ждать.

Напившись, Ивелин встал, натянул рубаху, влез в сапоги прямо на босу ногу, подошел к лохани в углу светлицы и наскоро умылся. В распахнутое окно ворвался утренний ветер, принося с собой запахи талого снега и костра. Странно, вроде рано еще для костров – кто ж их посреди Протальника жжет?

С этими мыслями Ивелин кинул взгляд на сливочно-розовое небо, что с каждой секундой становилось все ярче и красочнее. Парень повязал пояс, закрепил кошель, нож и небольшой мешочек с подарком для княжны.

– Идем, отец – сказал он.

– Идем, Веля, идем – засуетился писарь, а матушка заохала, безуспешно пытаясь пригладить непослушные вихры сына. – Сегодня свадьба…видать важное дело поручить тебе хочет. Ты, Веля, князя слушай с почтением, и что бы он тебе не приказал, беспрекословно выполняй.

Ивелин кивнул, думая, что же такое за важное дело у князя на рассвете. Может велит ему что-то к свадьбе намалевать? Да это он только с радостью…только вот, как успеть?

– Может женить тебя решил! – мечтательно воскликнула матушка и всплеснула пухлыми руками. – Видать на Саяне. А на ком же еще, точно на Саяне нашей! Не верю я в эти слухи о Багровых землях. Не может наш князь этим кровопийцам дочь своего побратима отдать.

Ивелин еле сдержался, чтобы не закатить глаза. С матушкой разговаривать о женитьбе было бесполезно. Красна вбила себе в голову, что свадьба с Саяной – это лучшее, что может случиться с их семьей. Если только внезапно к нему в невесты не набьется какая-нибудь знатная девица из самого Свет-града. “ А что, в тебе, Веля, кровь княжеская, как ни крути, течет. Пусть опальная, но княжеская!” – частенько приговаривала матушка.

– И, правда, Краснушка, душа моя. – внезапно поддержал отец и деловито поправил сыну ворот рубахи – Внутри княжества надо связи укреплять. У Славена Мудрого наследника-то нет. Кому трон отдаст в будущем? – и не дожидаясь ответа продолжил – Войцеху Зоркому, воеводе нашему, отдаст как пить дать. Его род дальше править будет, если не родит княгиня сына. А мы, Велька, князю нашему родней приходимся. Седьмая вода на киселе, но все равно кровь в нас княжеская течет. Поэтому, Веля, надо тебе на Саяне самому жениться. Не надо никаким баграм ее отдавать, а то запустят свои загребущие руки в Синий Яр, вцепятся мертвой хваткой, и никакой поганой метлой этих волков не выгоним. Чую, что волки клятые хитростью нашим княжеством завладеть попытаются. На поле боя не смогли, так другим путем теперь попробуют превзойти Синий Яр. Надо, чтобы вокруг князя нашего только надежные люди были, верные. Например наш род чем плох? Мой прадед тогдашнему князю братом приходился. И подумаешь, что ублюдком был, кого это в наше время уже волнует? Мы, Велька, из поколения в поколение при дворе княжеском служим верой и правдой!

– Хватит, – раздраженно прервал Ивелин. – Сам говорил, нужно торопиться. Чего языками чесать за зря. И не называйте меня Веля. Я уже не мальчик!

– И то верно, сыночка – спохватился отец и засеменил к дверям. – Жди нас здесь Краснушка – кивнул он матери, и та взволнованно затеребила пальцами бахрому шерстяного платка, наспех повязанного на голову.

Покои княжеского писаря находились на втором ярусе терема, в северном крыле. Княжеские же палаты располагались на третьем, самом верхнем, чтобы быть ближе к духам. В народе его называли не иначе, как золотые палаты. Поднявшись наверх по широкой лестнице и миновав сонную стражу, Ивелин с отцом поспешно прошли по пустой галерее. Писарь шел привычно, не обращая внимания на богатое убранство третьего яруса, а его сын не смог сдержать любопытства: все же не каждый день у него была возможность посещать палаты самого Великого князя. Алый рассвет проливался сквозь высокие окна с оловянными рамами, стекал на дощатый узорчатый пол и скользил неровными розовыми полосами, окрашивая серебряные подсвечники на стенах, светильники под сводчатым потолком и высокий помост в конце палаты, где стоял большой, украшенный золотом трон. Он был не такой большой, как в приемных палатах, но и над ним висели два острых перекрещенных копья и шлем без забрала посередине – знак княжеского рода Славена Мудрого. В этих залах Князь устраивал небольшие пиры для ближайшего круга, поэтому убранство было скромнее, чем в огромных палатах на первом ярусе, где всю ночь без продыха готовились к свадьбе слуги. По обе стороны от помоста было две двери, ведущих в покои княгини и князя. Когда отец уверенно направился к левой, Ивелин замер в нерешительности.

– Мы что же, отец, в покои к самому князю пойдем? – громким шепотом спросил он. – Она нас не здесь принимать будет? – Ивелин кивнул на пустующий трон.

– Да-да – поспешно закивал писарь, озираясь – Князь велел тебя вот так привести, без доклада и прочей суеты. Давай же, заходи быстрее!

Он открыл дверь перед сыном, и Ивелин, с опаской озираясь, вошел в княжескую опочивальню. Здесь, в сердце Синего Яра, он раньше никогда не бывал да и даже представить не мог, что когда-то ему доведется посетить спальню Славена Мудрого. Ноги стали ватными, а сердце заходилось от волнения. Мысли скакали, пытаясь сложиться в ответ на казалось бы простой вопрос: к добру ли все это происходит?

Князь сидел в резном кресле у окна и задумчиво смотрел, на разрастающееся зарево над кромками сонных елок. Одной рукой он неспешно выстукивал по подоконнику какой-то незамысловатый ритм, а другой поглаживал края резного кубка.

– Княже! – писарь согнулся в поклоне, и Ивелин поспешил повторить за отцом. Он так опешил, что чуть не забыл о почтении.

– А, проходи Кресень, – кивнул князь, осушил кубок и рукой указал на широкую скамью за массивным столом. Дождавшись, когда писарь с сыном усядутся, Славен махнул рукой, отзывая двух чернавок, которых Ивелин даже и не заметил по началу. Они ютились в углу, и, казалось, пытались слиться со стеной. Девушки поспешно выбежали, а Славен Мудрый повернулся к пришедшим. – Ивелин, сынок, нужно скакать в Сосновую Падь.

Писарь вздрогнул, явно не ожидая такого поворота и сжал руку сына под столом. Ивелин ощутил ледяные пальцы отца, и от этого ему стало еще неспокойнее. Князь, тем временем, поднялся со своего места, прошел к широкой кровати и выудил из вороха подушек свиток, скрепленный восковой печатью.

– Это срочное донесение для нашего воеводы Войцеха Зоркого. Если ты тронешься в путь, когда солнце поднимется над этими елями, то третьего дня будешь на месте. Поедешь один, без сопровождения. Основной тракт размыло, поэтому скачи лучше проселочными дорогами, там мужики, говорят деревянные настилы на особо опасные места кладут. К тому же ты без телеги, лошадь не увязнет в грязи.

Ивелин ошалело уставился на отца. Тот в свою очередь как-то странно крякнул и схватился за козлиную бороду, потянув на себя. Его водянистые глаза нервно забегали, явно пытаясь понять: поручение князя приблизило их род к трону или отдалило. Как именно княжий приказ трактовать и жене объяснять.

Ивелин же испугался. Он, как говорил его дядя, крови не вкусивший, поедет на другой конец княжества, да еще и один. Как можно ему доверить важное донесение для самого воеводы, когда Ивелин за пределы княжеской рощи-то выезжал от силы пару раз и то не один. А тут без старших, да еще и к подножию Иных гор.

– К-конечно, княже, он сейчас же соберется и поедет. Я велю запрячь лучшего коня, самого быстрого… – пролепетал писарь, а князь покачал головой.

– Коня обычного, одежду надеть неприметную. – велел Славен Мудрый – Донесение срочное и, как вы уже поняли, тайное. Никто, слышите, никто не должен узнать об этом. Особенно багры. Поэтому тебя и отправляю, Ивелин. Во-первых, никто по пути в тебе не узнает княжеского посланника, а во вторых то, что написано на пергаменте должно попасть лично в руки Войцеху. И ничьи глаза более не должны читать его. Только твоему роду, Кресень, я могу доверить такое дело. Поскольку брат твой, Илай, в отъезде, то за него будет твой сын.

Ивелин заморгал и окончательно запутался. На языке крутились десятки вопросов, но задавать их князю сын писаря не решался. Он хотел обиженно воскликнуть: “Княже, ты отсылаешь меня в день свадьбы Рогнеды? Почему не даешь проводить ее в последний путь?”

Но он лишь горько усмехнулся, осознав, как по-детски прозвучат эти его восклицания. У князя срочное дело к отцу Саяны. И это важное для княжества задание Славен Мудрый доверяет ему, Ивелину! Не своими ближайшим ратникам, не гридям, а ему! Мальчишке, который еще не успел доказать свою преданность в бою! Гордость заклокотала внутри петухом и громко и радостно запела.

Князь протянул Ивелину свиток, и тот, поспешно вытерев ладони о штаны, поспешил принять его из рук Славена.

– Благодарю за оказанную честь, княже! – он склонил голову, стараясь говорить ровно и спокойно. – Я не подведу тебя. Доставлю свиток вовремя.

– Так поторопись! – кивнул князь – Я знаю, что не подведешь. Поэтому и прошу именно тебя, сына моего ближайшего человека. Времени у нас немного, тучи сгущаются, в голове туман…– Славен потянулся к кувшину на столе и плеснул себе в кубок меда.

Ивелин с отцом поднялись, снова поклонились и спиной направились к выходу.

– Княже! – вырвалось у Ивелина, прежде, чем отец успел его одернуть – Передай это Рогнеде, прошу! Это…небольшой подарок…память о доме.

При упоминании дочери Славен помрачнел, но кивнул, принимая из рук Ивелина небольшой мешочек. Внутри лежал глиняный черепок, на котором красками был изображен Синий Яр, сияющий золотом куполов и утопающий в хвойной зелени.

– Эх, и умелый у тебя сын, Кресень. Вон как малюет! Вернется, женю! И гридем своим сделаю. Сначала десятником, а там уж как послужишь. А в свободное от службы время, будешь терем расписывать так, чтобы послы из самого Свет-Града дивились. Как тебе, а, Ивелин?

– Твоя щедрость не знает границ, княже! – Ивелин поклонился, чувствуя, как щеки заливает краска.

– Только не подведи меня. Прямо в руки отдай! – в последний раз повторил князь и махнул рукой, отпуская писаря с сыном. Вернулся к окну и застучал пальцами по раме, выводя какой-то неровный и нескладный ритм.

Гридь…княжеский гридь, член его личной дружины, да быть не может! Ивелин всю жизнь провел в обучении ратному делу, неплохо владел мечом, копьем и луком, но чтобы прямо в гридницу княжескую попасть и стать его личной охраной…Дух захватило от таких мыслей и даже голова кружиться начала. Отец так вообще раскраснелся, по лбу потекли капли пота. Они бежали вниз по остроносому лицу и прятались в жидкой козлиной бородке.

Почести писарскому роду обещали знатные: и жену, и княжескую милость. Но на душе у Ивелина все равно почему-то свербило. Не видать ему свадебного пира, не пометать ножи по соломенным куклам на игрищах, не выйти на кулачный бой с кем-нибудь из багров. И самое страшное и болезненное – не проститься ему с Рогнедой и не проводить княжну в последний путь.

Хотелось возразить, попросить князя дать ему возможность побыть на свадьбе хоть до полудня, но разве мог он? Конечно, не мог Ивелин пойти против воли Славена Мудрого. Раз велел сейчас сделать коня, значит, дело срочное и не требует отлагательств. И, видать, слишком важное, раз князь посылает именно приближенного к себе человека, а не гонца или почтового ястреба. Грусть от невозможности быть рядом с близкими в такой важный день смешалась с осознанием, что он, Ивелин сын писарский, теперь не какой-то мальчик, у которого вот так просто русалка может стащить сапог, а самый настоящий мужчина. Без пяти минут княжеский гридь. Гордость снова разгорелась где-то внутри, но все равно этот свет не мог разогнать беспокойную дымку дурного предчувствия и какой-то детской и глупой обиды.

Покинув княжеские покои, отец развернулся к сыну и взял его за плечи. Кресень доставал Ивелину лишь до подбородка, поэтому писарю пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть сыну в глаза.

– Я горжусь тобой сынок! – изрек он звенящим в предрассветной тишине тоном – Видят духи, больше всех горжусь! Будешь с дядькой своим гридем княжеским. Он у тебя старшина, без пяти минут сотник. А это значит, будущее твое обеспечено. Можно мне, старому, и на покой… – он зашмыгал носом и его водянистые бледно-зеленые глаза увлажнились.

– Да что ты говоришь, отец! – отмахнулся Ивелин. – Развел тут болото! Идем быстрее, надо велеть скарб собирать да коня седлать. Если духи позволят, вернусь через седмицу. – он направился вперед к лестнице, но вдруг обернулся на Кресеня и с горечью произнес – Передай Рогнеде, батя, что не мог я князя ослушаться. Попрощайся за меня.

– Попрощаюсь, Велечка, попрощаюсь – отец утер рукавом глаза и поспешил за сыном. – Идем, сына, карту тебе найдем. Ты же за пределы терема-то не выезжал никогда…ну ничего, справишься,мой мальчик, дело нехитрое…

Ивелин заботливо придержал старого отца за локоть, помогая ему спуститься с крутой княжеской лестницы. Рассвет охватил все еловые верхушки, что виднелись в окнах и, казалось, поджег их ярким беспощадным пламенем, что стремилось вверх, будто пытаясь спалить сам небосвод.

– Ветрено будет…– услышал Ивелин голос Анисьи где-то под окнами. – Красный рассвет всегда к ветреной погоде.

– Или кровь прольется, вон-а как разгорелось… – подхватил Кузьма и затянул знакомую всем в Синем Яру песню.

Ой то не красный, то не алый,

То кровавый дня восход

Что нам ветер одичалый

С красным солнцем принесет?

Ой то не ветер, то не ливень

То богов великих гнев

Кровь прольется, и погибель

Будет ждать к закату всех.

Ой то не…

– Типун тебе на язык, Кузьма! – послышался громкий шлепок, и недовольный возглас конюха, видимо, Анисья дала мужику хорошую затрещину. – Кто ж песни погребальные в такой день поет?! Хочешь беду на свадьбу накликать! А ну иди работай, лодырь, сейчас я тебя…ух!

Ивелин усмехнулся, а отец нахмурился. Снова погладил бородку и недовольно крякнул, мол, вечно эти дворовые вздор какой-то городят.

– Идем, скорее Велечка…Ивелин… – поправился он и впервые за утро улыбнулся, потянув сына в сторону своих покоев, где все еще беспокойно куталась в шерстяной платок матушка.

***

Коня ему дали простого, но зато резвого. Он легко трусил по лесной тропинке, тихонько пофыркивая на просыпающихся в кустарниках птиц. Ивелин погладил жеребца по рыжей гриве и легонько пришпорил.

Собрался парень быстро: надел поверх кафтана черный шерстяной плащ с заячьей оторочкой, чтобы не выделяться. Сапоги обул ношеные, только суму взял новую, кожаную. В ней на самом дне лежал свиток с княжеской печатью, а поверх —незамысловатый скарб: пара носков, каравай, вяленое мясо да небольшой горшочек с ячневой кашей и пареной репой.

Утренний лес уже начал стряхивать капЕль с просыпающихся веток. Подтаявшие сугробы снега в тени влажно заблестели, окутанные теплом, а кое-где среди прошлогодней травы уже распустила белые лепестки ветреница и наполнила сырой воздух леса легким цветочным ароматом. Среди белоснежных головок виднелись желтые бутоны горицвета.

– Смотри-ка, – сказал Ивелин своему коню. – Горицвет распустился. Хороший знак, говорят, для путников. Вещий Лешко говорит, что его бутоны хорошо заваривать при лихоманке. Сорву-ка я немного, мало ли что в пути приключится. – он помолчал, осматривая белоснежно-желтый ковер – Красиво цветут, зарисовать бы…жаль времени нет.

Ивелин спешился и склонился над желтыми бутонами. Сорвал пару соцветий и хотел уже было вернуться к жеребцу, что довольно завтракал и белыми и желтыми цветами без разбора, как вдруг знакомый холодок пробежал по спине.

– Цветочки любишь, княжич?

– Я не княжич! – прошипел Ивелин и положил руку на меч. Он обернулся, встречаясь глазами со своей вчерашней знакомой. Русалка стояла чуть поодаль, скрываясь в еловой тени. Подол длинной рубахи был запачкан грязью, а с зеленоватых волос капала вода.

– Все вы для меня княжичи. – усмехнулась девка и рассмеялась, обнажая белые ровные зубы.

– Чего прицепилась ко мне? – разозлился Ивелин, чуть вытаскивая из ножен лезвие.

Русалка перестала смеяться и расширила глаза в притворном ужасе.

– Ой боюсь, боюсь. И что же ты сделаешь, княжич? Заколешь меня?

– Надо будет, заколю! – огрызнулся парень, положил соцветия в мешок и направился к лошади – Иди куда шла, или плыви. Что вы там русалки делаете обычно?

С этими словами он запрыгнул на коня и, больше не обращая внимания на нечисть, потянул поводья. Конь недовольно фыркнул и продолжил жевать ветреницу, помахивая хвостом.

– Пшел, я сказал! – Ивелин с силой дернул повод, и русалка звонко и заливисто захохотала. Чувствуя, как краска приливает к щекам, парень спрыгнул с жеребца и снова потянул в сторону тропинки. – Давай же, ну!

Конь упрямо продолжал поедать травку, даже и не думая двигаться с места. Ивелин зарычал и попытался подтолкнуть жеребца сзади, но тот обиженно махнул ногой, чуть не заехав хозяину в грудину копытом. Парень отпрянул и зло уставился на русалку, что с интересом наблюдала за происходящим из полумрака чащи.

– Твоя волшба нечистивая?

– Я всего лишь русалка. Откуда у меня силы живое подчинять? Я лишь мертвое могу – неожиданно мягко улыбнулась она – Твой конь сам не хочет идти. Чувствует недоброе.

– Какое еще недоброе? Если только тебя чует, тут больше никакого зла вокруг нет. – Ивелин поправил съехавшую шапку, отряхнул травинки с плаща и снова подошел к коню. Погладил по рыжей гриве, провел пальцами по белой полосе на широкой переносице. Конь ткнулся парню в шею и довольно фыркнул.

– А ты далеко собрался? Смотрю, мешок прихватил такой здоровый, оружием обвесился, словно береза сережками. Точно, думаю, княжич замыслил что-то нехорошее раз в день свадьбы княжны покидает Синий Яр. – вкрадчиво произнесла девка, делая шаг из тени. Солнце тут же позолотило бледную кожу, окрасило волосы в пшеничный.

– Я не княжич. – уже привычно поправил Ивелин, продолжая гладить коня и не смотреть на русалку. – Куда еду, не твое дело.

После слов русалки о свадьбе притихший было огонек сожаления и горечи снова разгорелся. От мысли, что княжну Ивелин больше никогда не увидит, защипало глаза, но он тут же одернул себя, запрещая горевать о той, кто уходит в лучший мир. Рогнеду ждет бесконечное счастье в объятиях могущественного и всесильного духа, что повелевает громом и молнией.

– Согласна, не мое. – кивнула тем временем русалка и сделала еще шаг. Ивелин напрягся, наблюдая краем глаза, как неспешно приближается к нему тонкая фигурка. – Только вот чую я, соколик, что в один конец твой путь проложен.

– Да что ты мелешь, глупая! – парень зло сплюнул под ноги и снова положил руку на рукоять меча – Проваливай отсюда по-хорошему, пока не получила клинок в сердце.

Он не успел сделать и полвдоха, как девка оказалась рядом. Прижалась вплотную к его рубахе, обдавая запахом ряски и кувшинок. И снова Ивелин подивился, какие у нее живые глаза: светло-серые, словно утренний туман, в который янтарыми крапинками закрался солнечный луч.

– Отойди, иначе…

– Хотел бы убить, уже убил бы. Сам знаешь, сил пока мало у меня. – она провела ледяными пальцами по скуле Ивелина, и тот вздрогнул, чувствуя как сбивается в груди дыхание. – Знаю, не веришь мне, нечестивой. Не виню тебя за это. Только вот, возьми этот камыш с собой. Сделай из него свирель и позови меня, когда нужда будет. Сам не сорвешь, поэтому я сама тебе принесла.

У русалки в руках сам собой возник тонкий прутик камыша с коричневой мягкой шапкой. Она вложила его в обмякшую руку парня и снова заглянула в глаза. Огоньки, так похожие на алатырь, засияли, расползаясь от зрачка в стороны, заполняя всю радужку. И снова у Ивелина стянуло живот, и сердце понеслось галопом. Он подался вперед, чувствуя прохладное дыхание на своей щеке. Рука сама собой легла на тонкую талию и прохладная кожа девы внезапно обожгла пальцы даже сквозь влажную ткань ее рубахи.

– Возьми камыш, княжич. И помни, доверяй только своему сердцу. Лишь оно знает правильный путь.

Ивелин сглотнул, неотрывно следя, как двигаются красивые полные губы. Ему хотелось вот так стоять, обнимая хрупкую спину, никуда не спеша и не думая ни о чем. Зачем нужны какие-то заботы, дела, обязанности, когда можно чувствовать мягкое дыхание красивой девушки, тянуться к таким манящим губам, тонуть в янтарном взгляде и растворяться в нежном голосе, похожем на переливы весенней капели. И зачем он вообще куда-то ехал? Кажется, у князя было важное задание для него? Срочное донесение воеводе, от которого, возможно, зависят чьи-то судьбы и жизни…

Он чувствовал девичью грудь под тонкой тканью, ощущал ее, твердую и налитую. И вот здесь должно бы биться у девы сердце, сбиваться с ритма и заходиться галопом. Кровь должна бежать по венам и румянить щеки. Но в груди русалки было пусто, ее сердце молчало, делая похожей на каменное изваяние. Красивое, притягательное, но мертвое.

– Если я возьму камыш, ты отстанешь? – хрипло спросил он, сжимая челюсти и заставляя себя разжать объятия и отстраниться. Русалка недовольно поджала губы, но кивнула и тоже неожиданно отошла на шаг.

– А ты сильнее, чем я думала. Мало кто может противиться моему очарованию. Даже духам не всегда это под силу… – хмыкнула она. Ее голос все еще звенел в ушах колокольчиками, приоткрытые губы манили, поэтому Ивелин поспешно отвернулся, сунул камыш в сумку и вскочил на коня.

– У тебя нет никакого очарования. Только волшба нечестивая. А ты пустая и мертвая девка. Все, что ты можешь – это честных людей в топи заманивать! – слова вырвались сами собой, и Ивелин почти было пожалел о сказанном, все же девка, казалось, зла не желала, а так со скуки к нему приставала. Но тут русалка громко расхохоталась, запрокинув голову назад.

– Говорю же, княжич. Далеко я от озера, нет у меня силы. Поэтому, соколик, все что ты сейчас делал – только твои желания. Не такая уж я и мертвая и нечестивая, выходит. А очарование у меня обычное, девичье. – наблюдая, как лицо Ивелина бледнеет и идет красными пятнами, русалка снова расхохоталась – Не потеряй камыш, Ивелин. Я помогу, когда будет нужда. – с этими словами дева щелкнула пальцами и испарилась, будто ее и не было.

Ивелин почувствовал, как кровь приливает к щекам и склонился к своему коню, пряча в рыжей гриве лицо. Как же не волшба…точно она, а как иначе. Не мог Ивелин сам нечестивую девку обнять, да еще и думать о ее губах. Туманит ему рассудок, проклятая! Нет веры этим полумертвым тварям. Давно пора князю их всех со свету сжить, а он все жалеет, говорит, что они тоже часть бытия. Хороша часть бытия: ни живы ни мертвы, только гадят людям и при любой возможности пытаются живое умертвить да в нечисть обратить. Чтобы так же маялись, застряв между двумя мирами и не знали покоя. Дядька Ивелина всегда говорил: « Нога тоже часть человека, но если ту пожирает гангрена, ее отрезают.»

– Скачи, родимый, – шепнул парень коню – Скачи во весь дух!

Жеребец неожиданно взбрыкнул, привстал на дыбы и припустил по тропинке, вздымая копытами прошлогоднюю листву. Ивелин направил жеребца в сторону редеющих деревьев, чтобы выехать на проселочную дорогу и там уже направиться на север в сторону Сосновой пади. Синий Яр, Плакучее озеро и княжеский лес остались далеко позади, но русалочий взгляд Ивелин чувствовал, пока не доехал до ближайшей веси и не попал под защиту ее окропленных оберегов.

***

К вечеру Ивелин явно почувствовал как конь, которого он за время пути прозвал Рысым, замедлил бег и тяжело задышал. Нужно было остановиться где-то на ночлег, дать жеребцу отдохнуть да и самому перекусить и поспать часок-другой.

Оставаться в лесу парень не хотел: чем дальше от Синего Яра, тем злее и непредсказуемее была нечисть. Если русалки с Плакучего озера боялись гнева князя, то здесь, вдали от терема, можно было нарваться и на леших, и на лесавок и даже на полудниц. Эти утащат в чащу, закрутят дорогу, завертят, запутают так, что вовек не выберешься. Так и сгинешь в лесу, а если никто тебя не похоронит, то восстанешь и обернешься нечистью, такой же как они. Несколько раз мерещилась ему приставучая русалка, казалось что она следит из-за кустов, но сколько ни вглядывался парень в лесную чащобу, не мог разглядеть ее силуэта. Поэтому Ивелин решил не испытывать судьбу и остановиться в первой веси, что встретится на пути.

Когда солнце почти скрылось за горизонтом и лишь алело тонкой еле заметной полоской, Ивелин доехал до Вяток, небольшой деревушки у кромки леса. Первый же двор принял путника на постой. Хозяевами оказались радушный плотник Васко, его полненькая румяная жена и трое дочерей, что раскраснелись, увидев Ивелина. Его приняли в скромной, но просторной избе, усадили за стол, угостили квашеной капустой и вареной полбой. Парню не часто доводилась бывать в простых домах, поэтому он с интересом оглядывал прибранную горницу с большой каменной печью, добротными лавками по углам и парой сундуков с добром. На бревенчатых стенах висели полочки с глиняными горшочками, крынками и кувшинами. На льняных занавесках были вышиты красные жарптицы, такой же узор был и на скатерти. Ивелин достал прихваченные из дома репу,мясо, каравай и разделил трапезу с хозяевами, как велел обычай.

– Куда путь держишь, добрый молодец? – хозяин дома сидел напротив и довольно грыз кусок мяса. Его жена и дочери расположились у окна на лавке за рукоделием: кто вышивал узор на полотенце, кто вязал носки, а кто наматывал пряжу на веретено. Дочки то и дело стреляли глазами в сторону Ивелина, вгоняя того в краску. Он буравил взглядом тонкие полосы капусты, смущаясь смотреть по сторонам. Но услышав вопрос радушного хозяина, через силу поднял голову.

– Еду в Сосенки – ответил Ивелин, отпивая из крынки морошкового сбитня. Он даже и не соврал почти, чему был очень рад: не хотелось обманывать седого и добродушного плотника. Сосенки находились у подножия сторожевой крепости Сосновой Пади, почти там же, куда направлялся парень.

– Далеко-то как…– протянул Васко. – У меня в Ясном бору брат двоюродный живет, слыхал город такой? Недалеко от Сосновой пади, почти как твои Сосенки только побольше? – дождавшись, когда Ивелин кивнул, старик продолжил, чуть понизив голос и наклонившись вперед – Недавно письмо мне пришло от братца моего. Он у меня жрец, грамотей тот еще, все строчит мне и строчит. А я человек простой, грамоте не обучен, старосте вот письмецо-то и отнес, чтобы прочел. Так от и зачитал на всю нашу весь, что на севере неспокойно. Говорят Бессмертный князь хочет в мир наш вернуться, нечисть собирает. И что нечестивые стали вместе кучковаться и стаями нападать на деревни. Упыри с гор спустились, волкодлаки и всякие твари неведомые…страсть одна! Говорят десяток весей сожрали, никого в живых не оставили.

– Да что ты говоришь, плотник! – Ивелин удивленно отложил ложку. – Может ваш староста тоже грамоте не обучен? Если бы нечисть нападала на наши земли, то князь бы знал! Синий Яр самое мирное и спокойное княжество. Волкодлаков еще дед нашего Великого князя изгнал в горы. Упырей издавна в краях наших не водилось! А с остальной нечистью у Синего Яра личный сговор: она людей не трогает, а княжеские гриди их жилища не разрушают. В лесу конечно всякое случается, нечисть часто забывает о своих обещаниях, особенно по ночам. Но чтобы твари на веси нападали…да где ж такое видано! Да и чтобы князь о таком не ведал…вздор!

– Так может и знает князь. – пожал плечами Васко – Нам-то простым людям неведомо, что Великий Славен знает, а что нет. Нам простым людям дозволено лишь за князя умирать, сынок.

Ивелин спорить не стал: не стоило старому плотнику знать, что его ночной гость сын княжеского писаря и без пяти минут гридь. Последняя фраза Васко неприятно кольнула парня, и он удивленно спросил:

– А разве вы не рады умереть за Великого князя Славена Мудрого?

– Умирать, сынок, никто не рад. Ни за Великого Князя, ни за Бессмертного.

– А княжеская дочь сегодня умерла за вас… – вдруг вырвалось у Ивелина, и он прикусил язык, заметив, как еле слышно фыркнула полненькая жена плотника. Горечь затопила его всего, но он сдержался, пытаясь не выдать в себе того, кто княжну знал и любил.

– Хороша жертва, – хохотнула баба, с силой сжимая в пальцах шерстяную нить. – Будет на золоте едать, да с красавцем мужем миловаться. Всем бы так умереть, как княжна ваша. Простой люд каждый день с голоду издыхает, в лесах пропадает да теперь еще и от набегов нечестивых страдает, а она, бедненькая, за духа замуж вышла! Будет жить, как за каменной стеной, и горя не знать. А мы продолжим от нечисти отбиваться, боясь впотьмах за околицу ходить. То же мне…нашли спасительницу. Выдали б ее за упыря какого, может больше бы толка было.

Ее дочки захихикали, а плотник нахмурился, кинув на жену осуждающий взгляд. Женщина тут же присмирела, опустила глаза, но продолжила тихонько посмеиваться, переглядываясь с дочерьми.

– Если бы княжна не ушла к духам, обрушился бы на Синий Яр гнев Хранителя Дождя. Или вы забыли о засухе? – вскинул бровь Ивелин, чувствуя, как раздражение начинает жечь изнутри. Да что эти люди возомнили? Внутри засаднило с новой силой, и жгучая обида, казалось, вскипятила кровь.

– А разве это не долг княжеского рода нас защищать от напастей? Мы дань каждую осень платим за это. Хотим-не хотим, есть для нас самих зерно на зиму или нет, мы отдаем по три мешка с каждого двора. – тихо, но твердо сказала женщина.Она больше не смеялась, а глаза ее смотрели куда-то в пустоту. – Взяли на себя бремя править, так будьте добры оберегать и защищать свой народ: будь то замужество с духом или чего пострашнее.

– Да помолчи ты уже, женщина! – с мольбой в голосе воскликнул плотник и стукнул сухоньким кулаком по столу. – Помним засуху, помним. – обратился он уже к Ивелину – Не слушай мою жену, молодец. Она женщина глупая, брешит, что в голову придет. А то знойное лето мы никогда не забудем, сынок, уж поверь. – глаза плотника заблестели от воспоминаний, видимо тяжких и болезненных.

– Еще как не забудем. – процедила его жена. Казалось, она хотела сказать что-то еще, но плотник метнул на жену очередной предостеригающий взгляд. Та лишь покачала головой и продолжила прясть.

– Вот и славно. – буркнул Ивелин, снова уставившись в свою миску. Злость поутихла, но есть уже перехотелось.

Положили его на широкой лавке возле хозяйской печи, укрыли шерстяным покрывалом и напоили теплым молоком. Печь приятно грела бок, ровное дыхание спящих хозяев успокаивало, но сон почему-то не шел. Все звучал в ушах скрипучий голос старого плотника, что говорил о том, как бесчинствует на севере нечисть. Быть такого не может, чтобы в Синем Яру такое случилось, а князь не ведает. Давно уже синеярцы научились бок о бок с нечестивыми жить. Те по лесам прячутся и к людям не суются. Если только сам нарвешься на лешего, то судьбу свою примешь, а так…Ерунда какая-то! А эта баба, жена плотника, что городила, бес ее разбери. Говорит, за околицу выходить страшно. А чего на ночь глядя в лес ходить? Ночью надо дома спать, а если уж дорога тебя в лесу застала, так разожги костер и сделай вокруг своего спальника круг из серебряной крошки и соли. Нечисть ни за что не сунется. Точно безграмотные они тут все, чего с простого люда взять. Напридумывают с три короба и пугают друг друга до трясучки. Совсем как конюх Кузьма: как выпьет браги, так такие небылицы сочиняет, что весь двор от его россказней на стену лезет. Впрочем…может письмо князя как раз о нападениях нечисти? Может князь знает обо всем и дает воеводе важные указания, как защитить север? Неужели…неужели Славен такое важное послание доверил мальчишке?

Ивелин резко сел на лавке и руки сами потянулись к мешку. Что если прочитать письмо? Хоть краем глаза взглянуть, о чем там таком важном написал князь воеводе? Скажет, что упал с коня и печать княжеская сломалась, ему поверят…

Одернув себя, Ивелин лег обратно и на всякий случай скрестил на груди руки, будто боясь, что они без его ведома потянутся за письмом. Сказал князь отдать лично в руки Войцеху Зоркому, значит Ивелин доставит свиток целым и невредимым. А обращать внимание на людскую молву – не достойно княжеского гридя.

С этими мыслями Ивелин повернулся к печке, положил руки на теплые камни и, растворяясь в тихом посапывании одной из дочек Васко, начал погружаться в сон. И последнее о чем он успел подумать – это то, что нет наверное у простого народа столько серебра, чтобы его с солью мешать и обережные круги чертить.

Утром Ивелину пришлось признать страшную правду: не привык он спать на жесткой лавке, пусть хозяева и выдали ему сенник. Спину ломило, шея затекла, хотелось позвать Кузьму и попросить затопить баню, попариться с березовым веником, а после выпить горячего киселя из сушеной клюквы. Но княжескому гридю нежничать не пристало, поэтому Ивелин встал с петухами, попросил у хозяйки чарку ледяной воды, и начал собираться в путь. Старый плотник велел жене собрать в узелок пирогов с капустой, а сам отвел парня в сторону. Жена была подозрительно молчалива, а дочери так вообще скрылись на заднем дворе и носа не показывали.

–Ты это, барин, не серчай. Жена у меня, как нашего первенца в засуху потеряла, так умом тронулась. Злая стала, точно ведьма лесная. – и не дав Ивелину возразить, что никакой он не барин, продолжил – Не гневайся, вижу я, что из столицы едешь. Сума у тебя богатая, плащ с оторочкой, сам румяный, сытый. Сразу видно, ты не просто из Синего Яра, а из самого его сердца. Вон-а сапоги у тебя какие – носить не сносить. Не серчай на нас, коли обидели.

– Не обидели. – сказал Ивелин. Злость давно его поотпустила, внутри было как-то пусто и серо, совсем как небо над головой, что с утра уже хмурилось и грозилось пролиться дождем. Видать понравилась невестка Хранителю, раз решил Синеярское княжество своей благодатью одарить. – Думаешь, правду брат твой написал?

– Да поди правда, зачем ему выдумывать. Он у меня жрец, духам служит. Таким людям врать не положено – пожал плечами Васко, щуря подслеповатые глаза.

Ивелин кивнул на прощание, пришпорил коня и тронулся в путь, полный тоскливых и тревожных мыслей.

***

Дорога была простой. Лишь пару раз Рысый чуть было не увяз копытами в грязи, но Ивелин во время уводил коня в сторону. День выдался пасмурный, но безветренный. Изредка начинал накрапывать колючий мелкий дождь, от чего парень сильнее кутался в плащ.

Рысый трусил по проселочной дороге: по одну сторону темным чертогом возвышался лес, а по другую – пустые еще припорошенные снегом поля, которые то и дело сменяли небольшие поселения. Пару раз, остановившись на отдых возле леса, к Ивелину выходили местные весняки, разглядывали его с неподдельным интересом, приглашали в гости и, конечно же, не забывали расспросить, куда путь держит.

– На север, в Сосенки еду. – ответил Ивелин на этот раз доброй старушке, что жила на окраине небольшой веси и вынесла уставшему путнику чарку воды.

– Ох, да пребудут с тобой духи! – всплеснула она руками. Ее морщинистое лицо встревожилось, а во впалых глазах заблестел неподдельный страх – Опасный путь ты затеял, соколик. Ух, опасный…

– Тоже слышали про нападения нечисти? – спросил Ивелин, внимательно оглядывая и старушку, и ее покосившуюся от времени избу.

– Да, если б только слышали, сынок. – проскрипела старая и сокрушенно покачала головой. – Видели своими глазами. Вышли окаянные из леса пару ночей назад. Луна полная была, налитая. И всех, кого из людей ловили, с собой утаскивали. Своими глазами видела! Коровку мою, кормилицу, загрызли проклятые шишиги. Одни кости остались – старушка промокнула глаза платочком. – Староста велел серебра собрать с каждого двора. Кузнецы его в порошок истерли, с солью смешали и рассыпали вокруг деревни. Только дождь соль смывает все время. Парни и девки дозором ходят, обновляют круг, да разве уследишь за всем…Хранителю Дождя уж подношения носим, чтобы обходил нашу весь стороной, а он…

Старушка махнула рукой и забрала у Ивелина чарку. Парень удивленно разглядывал сухонькую сгорбленную женщину, в выцветшем платке и заплатанном плаще. Сердце защемило от жалости и ужаса, который будто бы передался от этой беззащитной к нему.

– Держите – он снял с пояса кошель и отсыпал серебра. – Тут хватит на двух коров.

– Да что же это, сынок…да как же…Постой!

Но Ивелин уже пришпорил коня и потрусил обратно на дорогу, чтобы объехать весь стороной. По левую руку зиял непроходимой чащей лес, и парень притормозил, настороженно вглядываясь в темноту еловых веток. Из леса веяло сыростью, холодом и прелью, и сколько Ивелин не смотрел сквозь черные и влажные ветки, ничего подозрительного не увидел. Этот лес был совсем не похож на княжеский, теплый и залитый солнцем. Он был дикий, необузданный и непокоренный. Разросшийся корнями могучих дубов, оборонявшийся острыми иголками елок, выставивший на дозор мелкие кустарники орешника. В такой лес лучше не ходить простым путникам, закрутят лешие тропинку – во век не выберешься.

Поежившись, Ивелин направил коня по дороге, думая о том, что уже во второй веси он слышит о бесчинствах нежити. А в Синем Яру жизнь идет своим чередом, и никто ни сном ни духом о таком. Почему же Войцех Зоркий, который находится на самом севере, посреди сожранных нежитью поселений не сообщил об этом в столицу? Или все-таки сообщил, просто тайно? Так же скрытно, как и посылает ему князь ответ?

Рука снова непроизвольно потянулась к мешку, но Ивелин одернул себя. Кто он такой, чтобы читать княжеские послания? Если он хочет стать гридем, но надобно наказ выполнить без нареканий. А правду он и так узнает. Завтра к вечеру, парень должен уже добраться до Сосновой Пади, там то все и станет ясно.

Солнце уже клонилось к закату, и Ивелин достал карту, чтобы решить, где ему остановиться на ночлег. Лес был все так же тих и спокоен, но ночевать даже у его края парню не хотелось. При одном только взгляде на эти черные мшистые стволы и путаное переплетение ветвей, внутри зарождалась тревога.

– По пути у нас Зеленый Угол – обрадовался Ивелин и погладил Рысого по холке. – Всегда хотел там побывать. Это большое село, почти что город. И славится оно искусными каменных дел мастерами. Вот бы хоть одним глазком посмотреть на их работы!

Конь в ответ понимающе заржал и припустил в сторону синеющих в сумерках домов. Но не успели они проехать и пары вёрст, как его окрикнули. Двое ратников расположились у дороги прямо на расстеленном плаще и пили что-то из фляг, закусывая лепешками.

– Куда путь держишь, молодец? – один из них, с длинной густой бородой и пышными усами грузно поднялся и, на всякий случай прихватив копье, подошел к Ивелину.

– В Сосенки еду, родичей повидать. – тут же отозвался Ивелин.

– Велька ты что ли? – вдруг восклинул второй, высокий и худощавый . В нем Ивелин признал одного из старшин княжеских стрельцов. Он частенько наведывался к отцу в гости пропустить чарку-другую браги да поиграть в таврели.

– Дядька Дамир! – обрадовался парень и соскочил с коня.

– Ты чего это тут делаешь? Али случилось с отцом худое? – настороженно спросил Дамир, и Ивелин заметил, как его рука медленно потянулась к мечу на поясе.

– Ничего не случилось…– пробормотал парень, отступая на шаг и не сводя глаз с руки отцова друга.

– И зачем тебе в Сосенки? Нет у тебя там родичей! – рука Дамира уже обхватила резную рукоять клинка. Худое, изрытое оспинами лицо заострилось, а глаза прищурились, будто он раздумывал, куда именно нанести удар.

– Д-дядька Дамир, т-ты чего? – запинаясь прошетал Ивелин, продолжая отступать – Соврал я про Сосенки, потому что еду по важному делу. Откуда ж я знал, что знакомого кого встречу! Хотел в Зеленом Углу на ночлег остановиться, а завтра дальше в путь.

Второй ратник, что до этого лишь задумчиво разглядывал Ивелина и накручивал на палец пышный ус, вдруг шагнул вперед и успокаивающе положил руку на плечо Дамира.

– Погоди горячиться, может не нежить он.

– Да как не нежить? Сам посуди: что сыну Кресеня так далеко от дома делать да еще и в такое время неспокойное. К тому же про Сосенки врет. У него родни то, мать с отцом, да дядя. Кресень с женой в Синем Яру, а где его дядька, ты сам знаешь. – процедил дядька Дамир и обнажил клинок. – А ну иди сюда, выродок. Я тебе покажу, как голову мне морочить!

Его соратник резко ухватил Дамира за руку и дернул назад ровно за мгновение до того, как лезвие настигло замершего в ужасе Ивелина.

– Пусть в круг ступит. – бородатый кивнул куда-то в сторону.

– Иди в круг. – не отрывая взгляда от парня процедил Дамир, соглашаясь.

Ивелин проследил за его взглядом и увидел, как неподалеку что-то мерно поблескивает в наступающих сумерках. Он, стараясь не спускать глаз с гневно дрожащего Дамира, сделал несколько шагов по направлению к блесткам и удивленно воскликнул:

– Вы что же…думаете, что я упырь какой?

– Встань в круг из соли и серебра и посмотрим упырь или нет. – ответил за Дамира бородатый.

Ивелин решил не спорить, уж слишком яростно сжимал друг отца свой клинок. Он пожал плечами и вступил в самый центр круга.

– Меня зовут Ивелин сын Кресеня. Я сын княжеского писаря, а ты Дамир, княжеский вой. Любишь к нам заходить вечерами в таврели играть. Отец тебе доверяет, поэтому всегда проигрывает, потому что у тебя в рукаве частенько припрятана фигурка волхва. А батя у меня рассеянный, не замечает, что на поле в какой-то момент становится на одну фигуру больше.

Бородатый расхохотался, а дядька Дамир облегченно выдохнул и убрал меч в ножны. Его лицо тут же смягчилось, став по обыкновению добродушным и чуть лукавым.

– Ты прости меня, Велька! – он подошел к Ивелину и в сердцах обнял. – Неспокойно тут у нас. Ох как неспокойно. А как тебя увидел, так не поверил глазам своим. Думаю, что Велька так далеко от столицы делать может? Странным это мне показалось, вот и рассвирепел, как представил, что нечисть тобой обернулась. Дела у нас страшные, Велька, творятся…ух, страшные!

– Да слышал уж – парень вырвался из цепких объятий и одернул плащ – Это у вас зачем? – он кивнул на круг, в котром только что стоял.

– Ох, Велька, дела страшные тут творятся – повторил Дамир, приобнял парня за плечи и повел в сторону оставленных фляг и лепешек. Усадил на расстеленный плащ и вручил кусок.

– Давече вышел из леса старик – бородатый ратник хлебнул пойла и поморщился – Ух, крепкую медовуху в Зеленом Углу делают…так вот. Вышел старик, дряхлый такой с палочкой, борода клоками, одет в лохмотья и босой. Ну, думаю, вещий наверное. Я ему говорю: куда путь держишь, старче? А он отвечает спокойно: иду, мол, в Зеленый Угол, есть хочу, всю зиму и маковой росинки во рту не было. Я даже ответить не успел, как он кинулся на меня и вцепился зубами в руку. Если б не Дамир, не говорил бы сейчас с тобой. Упырем проклятый оказался. Ну мы его связали и к старшине потащили. Он будет решать, что с ним делать.

– С тех пор мы каждого путника в кругу проверяем. А я, как тебя увидел, так разозлился, что и забыл про него. – закончил Дамир и хмыкнул, наблюдая как вытягивается лицо Ивелина. – Поговаривают, оборотники тоже в наши леса повадились с гор спускаться. Умеют любое обличие принимать.

– Да откуда ж тут упырям и оборотникам взяться? Они же уже несколько веков как в горы изгнаны… – он посмотрел вдаль, где еле заметно синели заснеженные хребты.

– Вот и мы не знаем. Даже сначала не поняли, что этот старик вообще упырь. Думали дед из ума выжил, а потом смотрим – зубы упырячьи выпустил и челюстями клацает, как голодный волк. – бородатый снова хлебнул из фляги и тяжело вздохнул. – Думали, князь нам подкрепление пришлет, а он все медлит.

Ивелин хотел сказать, что едет с важным донесением в Сосновую Падь. Возможно князь пишет Войцеху Зоркому об этом самом подкреплении, но промолчал. Помнил он наказ княжеский – только воевода должен знать о донесении и больше никто.

– А ты, видать, дядьку своего кровного приехал проведать? Отослал тебя отец мир посмотреть? Он же и есть наш старшина сейчас. Из нашего отряда только трое остались, вот мы к нему и присоединились. Как смена караула будет, отведу тебя к нему. Вот он обрадуется – с этими словами дядька Дамир сунул Ивелину еще одну лепешку, не спуская при этом тревожного взгляда с чернеющего леса неподалеку.

Ивелин задумчиво откусил кусок, чувствуя, как все тяжелее и тяжелее ему становится. Казалось, что запечатанный свиток на дне сумки с каждым шагом к Сосновой Пади становится все неподъемнее.

***

Зеленый Угол оказался большим селом, раскинувшимся на холме. На его вершине, красуясь резными башенками, возвышался терем старосты. Высокий, двухъярусный, с расписанными зеленой и красной краской ставнями. Чуть поодаль виднелись деревянные прилавки небольшого торжка, и от него вниз по склону сбегали деревянные домишки. У подножия холма острым частоколом выросла высокая ограда с массивными дубовыми воротами. Дамир и Ивелин въехали в село с последним лучом солнца, и ратники, сторожившие вход, принялись рассыпать соль с серебром и молиться, чтобы сегодня ночью не было дождя.

– Ты, Велька, не боись – подмигнул Дамир притихшему Ивелину. Тот неопределенно пожал плечами, мол, нечего тут переживать.

Дядька тем временем продолжал:

– Зеленый Угол – место безопасное. Село это богатое, серебра и соли много да и вещий свой имеется. Живет тут один, поди еще старше нашего Лешко. Раз в луну все резы окропляет да наговоры на них шепчет: никакие упыри не сунутся. А вот за околицей…

Тут Дамир раздраженно махнул рукой, почти так же, как это сделала лишившаяся коровы старушка. Ивелин лишь вздохнул, но спину расправил, слушая как лязгает за спиной засов и с шумом закрываются ворота, отрезая от наступающей ночи, что грозилась выпустить из леса чудовищ.

Дышать стало легче, сумеречный воздух наполнился влагой и осел на землю плотным туманом.

– Вот вроде бы понимаю, что взапрадву все, а поверить не могу. – честно признался Ивелин, и Дамир понимающе хмыкнул.

– Я бы тоже не поверил,не встреть я того упыря наяву. Подкрепление нам нужно, и как можно скорее. А князь…– тут стрелец вздохнул и сплюнул под копыта своей лошади. – Да чего я тут болтаю. Дядька твой, старшина, все тебе сам и расскажет. Может грамотку какую с тобой обратно передаст.

Дамир притормозил около добротно сколоченного сруба с деревянной крашеной крышей. В сумерках цвета было не разобрать, но Ивелину показалось, что она зеленая. На крыльце сидели два ратника и играли в таврели, попивая из чарок медовуху. Поле они начертили углем прямо на досках, а вместо фигур использовали речные плоские камушки.

– Это кто это с тобой, Дамир? – завидя старшину стрельцов, спросил один из них.

– Это Ивелин, сын княжеского писаря. Приехал дядю повидать.

– Дело хорошее.

Ратники поднялись, подождали, пока прибывшие спешатся и поднимутся по ступеням к двери.

– Может вести у мальца от князя какие…может подмога придет? – донеслись до Ивелина перешептывания за спиной. Он снова ссутулился, а рука потянулась к заплечнику, на дне которого лежало тяжелым грузом князево послание.

В освещенных лучиной просторных сенях дяди не оказалось. Лишь простоволосая девка сидела на скамье, недалеко от огня и штопала портянки.

– Нет его – не глядя на вошедших, пробасила она – На заднем дворе все с пленным развлекается честному люду на потеху. Прирезал бы его уже что ли? Слышать эти вопли никаких сил нет.

Дамир ничего не сказал, лишь нахмурился и легонько потянул Ивелина к выходу.

– Что за пленный? – удивленно прошептал парень, когда они обогнули дом и оказались на просторном дворе с наспех сколоченной поленницей и большой чугунной бочкой.

– Да тот самый упырь, который нашему ратнику чуть руку не отгрыз, – кивнул Дамир, и парень, проследив за его взглядом, увидел дядьку своего, Илая. Перед ним на коленях стоял сухоньких маленький старичок, связанный по рукам и ногам. В отдалении толпились сельчане и что-то яро обсуждали.

– Дядька Илай! – радостно воскликнул Ивелин. Все же не видел отцова брата вот уже шесть лун.

Тот обернулся недоверчиво, смерил племянника взглядом и вдруг широко улыбнулся, разводя руки в стороны.

– Велька! – он в два шага приблизился к Ивелину и сгреб в медвежьи объятия. – А ты чего здесь? С отцом чего приключилось?

– Нет-нет, – парень поймал встревоженный взгляд и поспешил успокоить – Меня отец отправил княжество посмотреть. Говорит, пора мне жизнь увидеть…

– Что верно, то верно – одобрительно кивнул Илай. В сумерках Ивелин плохо видел его лицо, но даже в этом полумраке было заметно, как осунулся дядя. Обычно статный, широкоплечий, с пшеничной бородой и яркими зелеными глазами, сейчас он казался усталым, чуть похудевшим и измотанным. – Идем, покажу тебе нашу новую жизнь, Велька. Такого ты точно никогда не видел. А ты, Дамир, иди отдыхай, там Купава, поди, дошила уже портянки.

Дамир дунул в ус, потрепал Ивелина по макушке и, поклонившись старшине, припустил обратно к избе. А Ивелин, предчувствуя, что увиденное ему не понравится, нехотя отправился вслед за дядькой.

Илай вернулся к сельчанам, что толпились вокруг связанного старика. Вблизи он казался совсем дряхлым, израненным и голодным. Щеки ввалились, глаза наоборот располагались навыкате, будто старик был все время слегка удивлен. В полумраке его кожа казалась белоснежной, точно мраморной, но при этом тонкой-тонкой, чудилось, тронь – и порвется. Он стоял на коленях, утопая штанами в грязи, и тихонько поскуливал, пугливо оглядывая толпу.

– Ну что, старшина, делать-то будем? – спросил Илая один из мужиков.

– То же, что и вчера, Рябой. Попытаемся развязать ему язык.

Дядька снял с пояса огниво, чиркнул кресалом над обмотанным соломой деревянным бруском. Огонь вспыхнул мгновенно, освещая дрожащим светом того, кого Дамир назвал упырем. Илай поднес факел к лицу старика, и оно вдруг заострилось, приобретая хищное выражение. Упырь рыкнул, оскалив острые, словно у волка, зубы. Он дернулся, будто хотел кинуться на старшину, но пламя слепило выцветшие глаза, не давая этого сделать.

– Ах ты! – Илай ударил старика по голове, и тот повалился на спину в самую грязь, жалобно завыв, точно нашкодивший щенок. Дядька пнул его ногой в бок и навис сверху, все еще держа пылающую головежку. – А ну говори, как вы в Синий Яр попали? Откуда пришли? Говори, сказал! – с этими словами он снова ударил.

– Дядька! – воскликнул Ивелин, не сводя глаз с избиения старика – Он всего лишь старик! Зачем же ты так! Ты же гридь княжеский!

– Как же старик! – хохотнул один из мужиков, и остальные подхватили его смех. – Зубы его видал? Упырь он, кровосос проклятый. Бей его, Илай, да похлеще!

– Бей! Бей! – вторили остальные, принявшись топать ногами и размахивать руками, указывая Илаю, куда именно лучше врезать.

Дядька в очередной раз ударил старика ногой в грудь, и тот, надрывно захрипев, свернулся калачиком, насколько позволяли связанные конечности.

– Молчит, тварь! – процедил старшина – Рябой, давай сюда нож! Сейчас заговорит!

С этими словами, он вздернул упыря за шкирку и заставил снова встать на колени. Рябой протянул Илаю охотничий длинный клинок, поставил перед стариком одно из поленьев. Старшина разрезал путы на руках и с силой дернул правую кисть упыря, укладывая на полено. Поняв, что с ним собираются делать, упырь протяжно завизжал, а по впалым щекам покатились крупные темные слезы.

– Что ты делаешь? – вскрикнул Ивелин, невольно подаваясь вперед. – Зачем же так? Почему нельзя попытаться просто договориться? Князь всегда договаривается с нечистью, а не пытает ее! Предложи ему свободу в обмен на сведения…

– Договориться? – Илай, все еще крепко держа скулящего упыря за руку, серьезно посмотрел на племянника. – Когда мы эту тварь поймали, Велька, то заперли в кузнице у Рябого, думали не сбежит оттуда. А этот гад сбежал. Как – одним духам известно. И знаешь, что сделал? Нет, не удрал в лес, пока была возможность. Он побрался в избу и загрыз новорожденного мальчика.

– Семь дней от роду сынишке было. – глухо отозвался Рябой, смотря себе под ноги. Мужики за его спиной притихли, и через миг снова взорвались гневными призывами убить кровожадную тварь.

– Так как с ним можно договориться, а, Велька? – невесело усмехнулся дядька и занес над упырем нож. Притихший было старик снова заверещал, пытаясь вырваться, но Рябой вдруг подлетел сзади и приставил к тонкой жилистой шее еще одно лезвие.

– Ты же видишь, что пытками ничего не добиться. Не первый день же мучаешь его. Может попытаться поговорить по-другому? – не унимался Ивелин. – Он же старик! Посмотри на него! Я уверен, что если хотя бы попробовать поговорить, а не уподобляться таким, как он…

– Я помню, тебя отец жизнь посмотреть отправил? – резко перебил Илай. Он уже не смотрел на племянника, вглядываясь в трясущегося от страха упыря. – Так вот тебе урок.

Взмах клинка, звук рассеченного воздуха, и что-то с противным хлюпанием упало в грязь. Брызнула черная в полумраке кровь, и старик завыл зверем, падая на землю и прижимая к себе руку.

– Я начал с пальца. У тебя их десяток на руках и столько же на ногах. Думай, тварь, а я буду тебе каждый день отрезать по одному, пока не заговоришь. Тащите его в амбар. – Илай поднялся, отряхнул штаны, кивнул мужикам, веля поднять трясущееся тело и повернулся к племяннику. – С такими,как он, разговора быть не может. Душу этого нечестивого уже не спасти. Ему одна дорога – к праотцам, если они примут этого ублюдка. И он отправится,уж поверь, но перед этим расскажет, почему твари повылезали из своих нор и нападают на веси?

С этими словами Илай развернулся и твердым шагом направился к избе, даже не обернувшись посмотреть, идет за ним племянник или нет. Ивелин проводил взглядом мужиков, что потащили обессиленного упыря прочь со двора и тихо вздохнул, чувствуя, как на сердце становится еще тяжелее и горше.

– А как же твоя душа, Илай? – спросил он, но ответом ему лишь был плачущий за околицей ветер.

Глава 6

– Явь оставь позади, Навь вокруг обойди, в Правь невеста иди. – приговаривала Чарна, выливая на обнаженное тонкое тело третий ушат теплой воды. – Была невеста, потому что не ведала, стала вестой и теперь ведает…

Рогнеда стояла в широкой деревянной лохани, чувствуя, как капли воды стекают по ногам вниз.Она хотела раствориться в этом скольжении, обратиться этой самой водой и пролиться на дощатое промокшее дно. Но она

лишь улыбнулась старой няне, когда та накинула на плечи княжны мягкое льняное полотенце.

Омовения были свадебной традицией Синего Яра. Невесту обливали водой три раза, чтобы она таким образом попрощалась с мирозданиями. Сначала с Явью, миром людей, затем с Навью, миром нечестивых, а следом, чистая и обновленная, отправилась в Правь, мир духов и богов. Хотя…где же там могут быть боги, если они давно покинули все миры. Оставили их на духов, детей своих. И повелели, что три мира должны быть связаны, только так будет продолжаться жизнь.

Когда-то много зим назад еще маленькая Рогнеда спросила матушку, почему не существует духов женщин.

– Существует, – мягко улыбнулась княгиня, поправляя дочери одеяло. – Лунная Дева разве не дух? Или же Мать Грез? А как же Великая Пряха судеб? Много есть духов-женщин. Только вот зачать дитя они не в силах. Поэтому и нужда такая в земных девах. Духи ведь тоже смертны, им обязательно нужно продолжать свой род.

– Как это смертны, мама?

– Духи не могут умереть от старости или болезни, как мы, люди. Но и их можно убить. Каждому в трех мирах даны нить жизни и игла смерти. Только продев нить в иглу, Пряха сможет вышить узор на полотне судьбы. Не существует одно без другого…

– Но ведь Бессмертный Князь…

– Изгнан из всех трех миров и не может вернуться. Ведь его лишили смерти, а значит, никто не проденет его нить в иглу.

Слова мамы, мягкие но твердые, и сейчас звучали в голове Рогнеды так явно, будто это было вчера.

– А куда делась его игла? Ее уничтожили? – княжна помнила, как спросила об этом мать, но та лишь пожала плечами.

– То лишь боги, что изгнали его, ведают. Но есть предание, что только Проклятая княгиня сможет найти иглу князя и продеть в нее нить. Она встанет под его руку, и вместе они поработят и Явь, и Навь, и даже Правь. – увидев, как вздрогнула Рогнеда и натянула одеяло до самого носа, мама снова нежно улыбнулась и потрепала дочь по светлой макушке – Но это лишь народная болтовня, а ты сама знаешь, как любят наши бабы чесать языками. Спи, родная, спи. И ничего не бойся.

И почему-то именно в момент омовений полезли в голову эти непрошенные воспоминания полузабытых маминых историй. Девушка вытерла мокрое тело и вновь отдалась в морщинистые руки Чарны. Она натянула на княжну нижнюю простую рубаху и усадила перед окном, принявшись расчесывать густые локоны.

Позади расписной рамы виднелся Синий Яр. Он простирался далеко-далеко до самого горизонта, что покоился в объятиях низких облаков. Там, за оградой княжеского терема, словно маленькие грибы, росли домишки простого люда: даже отсюда, с высоты третьего яруса можно было разглядеть рыбацкие избы, землянки шорников и просторные хаты кузнецов. За домами виднелся княжеский лес, тихий, спокойный и почти всегда солнечный. Купающийся в молоденькой зеленой листве. Отсюда не было видно княжеского широкого тракта, вытоптанного сотней конских копыт, но Рогнеда безошибочно знала, что он находится к западу от столицы.

Княжна смотрела на родные просторы и как-то отрешенно думала, что видит это все в последний раз. Нет обратного пути из мира духов, это знал каждый. Еще ни одна отданная туда дева не вернулась. Анисья всегда говорила, что это потому, что так счастливы новоиспеченные жены и не тянет их обратно домой. А Чарна всегда с ней спорила, причитая, что запирают их духи под замок и не пускают на белый свет.

« Скоро я узнаю правду» – усмехнулась про себя Рогнеда, вспоминая жаркие споры кухарки и старой няни – « Жаль им рассказать не смогу».

Подумала об этом, и дыра внутри разрослась еще больше. Казалось, что уже вся княжна превратилась в бездонную пропасть, и от самой Рогнеды уже ничего не осталось. Девушка больше не плакала, не кусала до крови губы, не скулила по ночам в подушку от безысходности. Она лишь безучастно смотрела в окно, позволяя теплым рукам Чарны заплетать волосы, облачать в расшитую золотом и жемчугом рубаху и затягивать на талии пояс, который скоро ей больше никогда не понадобится. Няня опустила ей на голову венец с лунным камнем посередине и вздохнула. Открыла рот, чтобы что-то сказать, да так и закрыла.

А Рогнеде вдруг захотелось чтобы все это уже закончилось поскорее. Чтобы не было никакого пира, никакой музыки, танцев и даже заунывных причитаний плакальщиц. Чтобы не было никаких прощаний ни с матушкой, ни с батюшкой, ни с Саяной, ни с Ивелином. Чтобы не бил челом о землю весь синеярский люд. Просто пусть ее покроют белым саваном и отведут на капище. А дальше будь что будет.

Почти всю жизнь Рогнеда одновременно ждала и боялась этого дня. Все ее земное время было посвящено подготовке к переходу в иной мир. Она усердно училась у лучших наставников, приглашенных из самого Свет-Града. Княжна отлично писала, бегло читала, умела быстро считать, превосходно танцевала, пела, вышивала и даже готовила. Она почти не покидала терем, никогда не видела ничего кроме столицы и княжеского леса, у нее не было друзей, кроме Саяны и Ивелина, что жили с ней в одном тереме. И дочь воеводы и сын писаря всегда были рядом, развлекали, рассказывали истории, шутили. Они оба были такими живыми, такими по-разному сильными, интересными и яркими, что Рогнеда невольно завидовала.

Порой ей очень хотелось быть Саяной: темноволосой, с глубокими серыми глазами, обрамленными черными, как ночь, ресницами. Подруга всегда была весела, остра на язык и полна жизни. А еще она была влюблена. И видя как озаряется ее лицо при каждой мысли о багре, у Рогнеды щемило внутри. С одной стороны княжна была счастлива, что Саяну ждет счастливая замужняя жизнь , но с другой… сердце болело от одной мысли, что не испытать этого Рогнеде никогда. Не познает она, что такое объятия любимого, ее лишь ждет старший сын Хранителя Дождя, при мысли о котором, начинала сотрясать дрожь.

И вот сегодня, в день своей свадьбы, Рогнеда четко и ясно осознала одну вещь: все эти годы она не жила, а лишь готовилась к смерти. И вдруг прошлого стало как-то не жаль. Невозможно жалеть о жизни, которой практически не было.

– Какая красавица! – всплеснула руками Чарна и протянула Рогнеде небольшое зеркальце.

Девушка безучастно взглянула на свое отражение и выдавила улыбку. Пусть няня думает, что княжна любуется собой – ведь так старалась старая.

Рогнеда хотела было похвалить работу Чарны, как вдруг за дверью раздался звонкий и громкий голос Саяны.

– Как это ты меня не пустишь? Хочешь от батюшки моего розг получить?

– Не велено, госпожа. Князь не велел пускать никого. – испуганно пролепетал стражник у входа в покои Рогнеды.

– Вот смотри, Еремей, – уже тише сказала Саяна – Князь о том, что ты меня пустил, не узнает. Он сейчас на пристани встречает челны из Любичей, а значит, в терем вернется еще не скоро. А вот батюшка мой, Войцех Зоркий обязательно узнает, что ты его дочь не пустил проститься с княжной. Как ты думаешь, что для тебя страшнее? Князь, который ни о чем не ведает или воевода, которому я обязательно все расскажу?

– Не стращай, воеводишна, полно!

Через мгновение дверь распахнулась, и в опочивальню юркнула Саяна. Рогнеда еле удержалась от улыбки при виде раскрасневшихся от гнева щек дочери воеводы.

– Ночью спала плохо, так еще и этот…– она махнула рукой, не договаривая.

Княжна окинула подругу взглядом, подивившись, как похорошела и изменилась Саяна за последний год. Все еще невысокая, но стройная и ладная с темной косой, что так красиво смотрелась с темно-синей рубахой, украшенной шелковой вышивкой по подолу и рукавам. Тонкую белую шею украшали жемчужные бусы, а голову обвивал венец из морского крупного жемчуга. Серебряные височные кольца мягко переливались в свете лампады, а серые глаза казались небесно-голубыми.

– Какая ты красивая! – вырвалось у Рогнеды, и Саяна зардевшись, стиснула рукой нежную ткань рубахи.

– Не красивее тебя, княжна, – улыбнулась девушка. – Лучшая невеста в Синем Яру за всю историю. И я совсем не преувеличиваю!

Рогнеда кивнула, а Чарна, о которой княжна уже успела позабыть, вдруг засуетилась и, проворчав что-то про нерасторопного Кузьму, поспешила выйти из опочивальни.

Княжна проводила сгорбленную спину и устало присела на кровать.

– Так странно, – вдруг сказала она, не смотря на подругу – Всю жизнь спала вот на этом месте, и больше не буду.

Провела бледными пальцами по медвежьей шкуре, что уже десяток зим согревала ночами, по покрывалу из шерсти, что вязала для нее Чарна, по расшитой обережными узорами подушке и вздохнула.

– У тебя будет место лучше – без особой уверенности выдавила Саяна.

– Думаю, там и перина мягче, и шелк одеяла приятнее. Все же муж у тебя будет…

Она замолчала, видимо, не придумав, каким именно будет старший сын Хранителя Дождя.

– Интересно, у него есть имя? – вдруг спросила Саяна, присаживаясь рядом с княжной. Пальцы тут же принялись теребить бахрому на шерстяном покрывале.

– Имя? – озадаченно переспросила Рогнеда и посмотрела на неожиданно бледное лицо подруги. Несмотря на красивые одежды и дорогие украшения, дочь воеводы казалась какой-то уставшей и измотанной, будто всю ночь не спавшей.

– Ну да, имя, – Саяна откинулась на подушки и залезла на кровать с ногами. Она всегда так делала, когда гостила в покоях княжны, смеясь, что только тут может не быть дочерью воеводы и просто валяться на кровати так, как ей вздумается. – Мне сегодня снился сон…– тут она поморщилась, словно пытаясь вспомнить. – Снилось, что меня утащил дух на праздник нечисти. Сон жуткий, конечно. И такой яркий, что все утро голова гудит от картинок, что лезут в голову. Так вот, у духа было имя – Ратмир. А еще он дрался с болотником по имени Йован. И я вот проснулась и подумала, а какое имя у твоего будущего мужа…Надеюсь, не Рябой или Кривой, а то знаешь, любят некоторые детей не пойми как называть…

Рогнеда горько усмехнулась, осознав, что за всю жизнь она ни разу не задалась этим вопросом. И ведь знала, что земные матери обязательно дают своим детям имена, как у смертных. Княжна часто пыталась представить, как дух будет выглядеть в своем смертном обличии, какой у него будет характер, насколько он будет к ней добр, а вот об имени никогда не задумывалась. И даже сейчас, в день своей свадьбы, Рогнеда поняла, что не хочет знать, как нарекла духа его мать. Потому что, если старший сын Дождя будет названным, он тут же станет настоящим.

—…а потом ведьма взяла меня за руку и все померкло. Дальше ни черта не помню, как ни стараюсь. А жаль, хотелось бы узнать, чем закончился этот дикий сон…

Оказывается, Саяна что-то говорила, но Рогнеда так сильно ушла в свои мысли о будущем муже, что забыла слушать подругу. Поэтому она лишь сконфуженно улыбнулась, изобразив на лице сожаление.

– Да знаю я, что ты меня не слушала, княжна, – подруга хохотнула и вдруг тяжело вздохнула – Прости меня, я лишь хотела как-то отвлечь.

– Я знаю, милая – Рогнеда дотронулась ледяным пальцами до руки Саяны и тут же одернула, потому что кожа подруги показалась пылающе горячей. – Горячо-то как…права была Анисья, не для меня уже этот мир. Все становится чужим и враждебным.

Саяна удивленно похлопала глазами, потерла руки друг об друга и пробурчала:

– Они прохладные, а ты княжна ледяная, как русалка. Кстати о русалках, где носит Ивелина, я все утро его искала. Кузьма сказал, что он уехал куда-то ни свет ни заря.

Рогнеда лишь пожала плечами. Ивелин часто бродил вокруг города по лесу, зарисовывал деревья, что казались ему красивыми и необычными, или выслеживал часами зайца, чтобы запечатлеть его углем на куске холстины. Поэтому отсутствие сына писаря княжну совершенно не удивляло. Не будет же он, в конце-концов, как Саяна, ломиться в покои, угрожать стражнику и пытаться найти слова утешения для умирающей подруги. Ивелин был слишком робок и стеснителен, да и к тому же, он мужчина, не гоже ему по девкам шастать. Его бы стражи точно не пустили.

Дверь снова открылась, и в покои прошаркала Чарна. Она тоже приоделась, сменив неизменный красный платок на белый с золотой вышивкой, и повязала свежую поневу на пояс.

– Пора, княжна. Гости собираются в гриднице, пировать будут. Анисья уже велела кабана нарезать, да бочонки с медом открыть.

Рогнеда краем сознания подивилась, что ничего не чувствует. Казалось, что страх, горечь и скорбь покидают тело, оставляя лишь болезненное оцепенение. Видимо, холод внешний потихоньку превращался в холод внутренний. Даже когда Саяна порывисто обняла и прижалась лбом к ее лбу, Рогнеда лишь ободряюще потрепала подругу по влажной от слез щеке. И когда дочь воеводы успела заплакать? Да и чего слезы лить? По чему скорбеть? По жизни, которой не было? Или по смерти, которая, может, принесет облегчение?

– Я хочу, чтобы ты улыбалась сегодня, Саяна, – собственный голос показался княжне глухим и посторонним – Танцуй, участвуй в игрищах, улыбайся своему Рогдаю. И не смей плакать. Это мой последний приказ.

С этими словами Рогнеда чуть наклонилась, поцеловала подругу в пылающий лоб и, оправив складки свадебного наряда, медленно направилась к двери, за которой ее ожидали княжеские гриди.

– Ух, горе… – тихо прошептала Чарна, и княжна даже не видя няню, была уверена, что старая схватилась за ладанку на шее.

– Рогнеда я…я…

Но княжна не услышала, что сказала подруга. Она захлопнула за собой дверь и окончательно позволила холоду захватить себя.

***

Юный певец так старательно ударял по гуслям, что те, казалось, вот-вот треснут. Лель был красив и одарен голосом, похожим на соловьиную трель. Все девки Синего Яра нет-нет да заглядывались на высокого стройного парня с копной кудрявых русых волос. Даже Рогнеда и та украдкой поглядывала на княжеского певца. Частенько сидела на резном балкончике третьего яруса и смотрела, как он внизу сидит на траве и обнимает свою любимую домру или же отбивает ложками незамысловатый ритм.

Саяна заставляла себя есть и уныло наблюдала за Лелем. Она с тоской подумала, что даже повернись судьба княжны иначе, не бывать ей с красавцем-певцом. Кто ж ее за оборванца отдаст? Как бы ни вышила ее узор Пряха, не было бы у Рогнеды счастья. Рано или поздно уехала бы княжна в Любичи или вон в Маревы Топи, а может и в сам Свет-Град, если бы царь Константин захотел породниться с Синим Яром.

– Саяна, а кто эти бородатые дяди? – Рада сидела рядом с сестрой и довольно уплетала куриную ножку, с интересом рассматривая пирующих за столами гостей. А посмотреть здесь было на кого: казалось, весь свет приехал проводить княжну Рогнеду в мир духов.

Утром к Синему Яру причалили десятки челнов с разных концов смертного мира. Поначалу у Саяны рябило в глазах от пестрых одежд, разных говоров и сотен терпких и пряных ароматов. Может поэтому она и уставилась на Леля, что белым пятном выделялся среди разномастной толпы гостей. Конечно, лучше бы ей смотреть на Рогдая, что сидел рядом со своим отцом, но было слишком уж неловко. Если Храбр Сивый увидит, как дочь воеводы пялится на его сына, что подумает? Решит еще, что не подходит им Саяна и откажет в сговоре. Нет, лучше она потерпит, к тому же юный багр тоже на нее не смотрел. Девушка еле удержалась от вздоха: со вчерашнего утра они с Рогдаем ни разу не пересеклись.

– Это марцы, – ответила старшая сестра, отводя взгляд от Леля. – Они приехали из Маревых Топей. Их княжество стоит прямо на болотах. Не повезет той, кого отдадут замуж за их князя.

– Это тот, у которого один глаз и нет зуба? – хохотнула Рада и тут же прикрыла рот ладонью, озираясь: еще услышит кто, батюшка потом расстроится.

Саяна хмыкнула, а в висках заныло. Обрывки ночного сна возникли перед взором и замелькали, закружились в бешеной пляске. Болотники, круг из лунного света, красивый полуобнаженный дух тумана и третья кровь сына болот, которому выбили зубы. Девушка тяжело вздохнула и сделала большой глоток из кубка. Ей то и дело подливал служка черничной настойки, будто желая напоить свою госпожу. И кажется, дочь воеводы была вовсе не против. Захмелеет, и чудовище, которое ворочалось у нее в груди снова погрузится в долгий сон до следующей разлуки. Когда пропала мама Саяны, оно пробудилось и выло, громко и надрывно, скребя когтями грудную клетку. И теперь девушке было очень страшно, что оно вновь выпустит свои острые, словно лезвия, когти.

Рогнеда сидела по левую руку от Славена Мудрого. Княжеский стол располагался отдельно от гостей на небольшом возвышении. Там восседали все приглашенные правители с женами и детьми. Синий Яр одарили своей честью южные и теплые Любичи, туманные и промозглые Маревы Топи, суровые и ветряные Багровые Земли и даже сегодня поутру прибыл небольшой челн из Свет-Града с послом. Сам царь Константин явиться не смог, но зато прислал несколько сундуков свадебных даров.

Гости сидели за длинными столами, расставленными вдоль стен, а посреди гридницы восседал на низенькой скамеечке белокурый Лель и пел звонким пронзительным голосом о счастье девы быть замужней, о чести отправиться в Правь и встать под руку со своим нареченным.

Саяна, не выдержав, покосилась на Рогдая. Тот в черной рубахе и неизменной волчьей шкуре на плечах пил из кубка и что-то обсуждал с княжичем из Любичей, рыжим, тонким, как тростинка, и конопатым. На его фоне и без того широкоплечий багр казался мощной нерушимой скалой. Издали миндалевидные глаза казались двумя тлеющими углями. Он вдруг повернул голову и встретился взглядом с Саяной. Девушка зарделась и тут же уставилась на блюдо с запеченной рыбой, но успела краем глаза заметить, как Рогдай довольно ухмыляется.

Так и шел княжий пир. Гости опустошали ломившиеся от яств столы, хвалили то кабанину, то окуня, то медовуху, Лель перебирал струны на гуслях и красиво пел, а княжна безучастно разглядывала кубок, что крутила в пальцах. Князь общался с приглашенными правителями, поглаживал бороду и пил больше обычного, княгиня тихо разговаривала с послом из родного Свет-Града и прятала глаза.

– Это самый скучный пир на свете! – вздохнула Рада, догрызая куриную ножку. Румяные щечки перепачкались мясным соком, и девочка поспешно вытерлась рукавом рубахи.

Саяна мягко дернула сестричку за косу и улыбнулась:

– Так будет веселье, погоди. Какая же это свадьба без плясок и кулачных боев.

И снова вдоль спины пробежал неприятный холодок и в висках закололо. Кулачный бой до третьей крови. Сильные тела в лунном кругу выбивающие друг из друга дух, крики нежити, рыжие волосы лесавок, черные когти леших. И старая беззубая ведьма, укутанная в шаль. Костер подсвечивает алым ее сухое сморщенное лицо: губы-полоску, острый подбородок с седыми волосами на нем, нос, похожий на клюв, черные ямы щек. Она хватает Саяну за руку и дальше все меркнет. Или нет…

Девушка с силой сжала кубок, пытаясь вспомнить. Уставилась невидяще на пустое блюдо перед собой и прикрыла глаза. Под веками будто раскрошили горячий песок, а в висках стучало.

– Саяна…– испуганная Рада осторожно потянула сестру за рукав рубахи – Может хватит уже настойку хлестать? Батюшка бы не одобрил…

Девушка открыла глаза, с сомнением посмотрела на полупустой кубок в руках. Отставила пойло и перевела взгляд на Леля. Тот уже закончил петь, поднялся, поклонился на три стороны и под одобрительный гул гостей выпил чарку до дна. И тут же распахнулись двери, заголосили девки, заиграла веселая скрипучая балалайка. Ворвались в гридницу разодетые скоморохи, затанцевали вприсядку вокруг медведя, стоящего на задних лапах. Один, видимо самый смелый, бросил зверю кусок мяса, а тот принялся кружиться вокруг себя и забавно размахивать когтистыми лапами.

– Кто танцует, кто поет,

Кто на честный бой идет.

Айда во двор за терем-

Посмотрим, кто тут смелый! – прокричал второй скоморох, подыгрывая себе на балалайке.

После этих слов гости зашумели, завозились, вставая с лавок. Поклонились князю, и тот одобрительно кивнул, хлопая в ладоши.

– Да будут игрища в честь моей дочери Рогнеды Прекрасной! – изрек он повелительно и осушил до дна золотой кубок с медом.

Мужики поскидывали шубы и верхние кафтаны. Кто-то улыбался предвкушающе, кто-то засучивал рукава рубахи и затягивал потуже пояс, чтобы не слетел во время боя.

– Ну наконец-то! – воскликнула Рада, вскакивая и несясь вслед за толпой к выходу. – Чарна! Чарна, идем со мной. Будем кулачный бой смотреть!

Сестра убежала, а Саяна кинула тоскливый взгляд на Рогнеду, что не двинулась с места и продолжала сидеть за столом. Конечно, она с отцом и матерью выйдет на балкон и будет по традиции наблюдать за боем оттуда, но дочь воеводы уже точно знала, что следить за ним княжна не будет.

Рогнеда велела ей улыбаться, участвовать в игрищах и радоваться.

– Если бы рядом был Ивелин, радоваться было бы проще, – пробурчала Саяна себе под нос.

По дороге на пир, девушка догнала матушку Ивелина, разодетую в красивую бобровую шубку. Поклонилась вежливо и спросила о друге. Красна, важно раскрасневшись, сказала, что Ивелин уехал по поручению князя, но это большая тайна, поэтому,она, Саяна не должна никому об этом говорить. Заговорчески заулыбалась и упорхала в сторону своего низенького и худощавого мужа.

« Велика тайна, раз ты, матушка, болтаешь о ней налево и направо.» – усмехнулась про себя дочь воеводы, но вслух конечно же ничего не сказала. Лишь заверила, что будет нема как рыба. Да и кому говорить? Рогнеде-то уже и дела нет…

Внутри чудовище сново подняло голову и недовольно рыкнуло, подпаливая ребра и заставляя чаще задышать. Мало того, что княжна уже будто бы не тут, так еще и Ивелин куда-то делся. Что за дело такое срочное, раз князь не дал сыну писаря попрощаться с княжной и поприсутствовать на пиру? Невесту себе присмотреть в конце концов. Ведь весь свет княжеский тут собрался. Особенно дочь купца Василина – красива как солнечный дух. Волосы русые, чуть рыжие, будто закрались в него предзакатные лучи, глаза голубые, большие, фигурка ладная, стройная – ну чем не невеста для Ивелина?

Саяна понимала, что дочь воеводы должна присутствовать на игрищах. Поэтому она, хоть и хотела бы залезть на любимую крышу и наблюдать за всем с высоты, заставила себя пойти за толпой. Правда ноги шли как-то медленно, в висках гудело, а обрывки ночного сна мелькали перед глазами, путаясь с явью. Поэтому мысли о купеческой дочке и Ивелине ее хоть немного отвлекали, отгоняя непрошенную обиду на друга. И чего она обижается? Раз князь повелел что-то, как мог он отказаться? Только вот что такого срочного случилось, что подождать было нельзя? Неужто с ее отцом чего?

Войцех Зоркий, воевода синеярский, отбыл с десятком лучших ратников еще когда поливал землю колючими дождями месяц Ветренец. Размытые дороги только только подморозило первым ледком, и отец тут же отправился в путь. Вернуться обещал к Купаленю, когда отцветут деревья и зазеленеют поля, поспеет в лесах земляника и зимолист. Обещал из Зеленого Угла привезти Саяне малахитовую шкатулку, а для Рады яшмовую свистульку в виде жарптицы. Да и поездка была хоть и затяжная но привычная. Раз в две зимы объезжал воевода все ратные заставы. Заезжал в каждый город и весь, проверял хорошо ли дозорные караул ведут, не обижают ли местных, не пренебрегают ли княжеским наказом нести дозор и охранять Синеярское княжество. Последней остановкой была Сосновая Падь у подножия Иных гор. Дальше отец три луны должен был лично следить за подготовкой новобранцев, а затем отправиться домой к любимым дочерям.

« Все с отцом хорошо» – сказала сама себе Саяна, чувствуя как всю ее охватывает необъяснимая тревога. – « Да и если бы что худое случилось, стал бы князь к нему Ивелина отправлять? Он-то меч в руках держать нормально не умеет. Его белые ручки созданы исключительно для того, чтобы макать кисть в краску, хоть он и мечтает стать княжеским гридем.»

Конечно, Саяна преувеличивала, пытаясь себя этим успокоить: Ивелин достаточно уверенно владел клинком, умело держался в седле и метал копье даже дальше опытных ратников. Только вот за пределы терема почти не выезжал ровно так же, как и сама Саяна. Будучи маленькой, она попросила отца взять ее с собой на объезд застав, но тот лишь покачал головой и сказал, что девочкам не место в дружине.

Погруженная в свои мысли Саяна неспеша шла по галерее первого яруса вслед за галдящей толпой. Громко играла балалайка, где-то раскатисто пел песни Лель и ревел медведь, кричали скоморохи, зазывая всех на княжеский двор на других посмотреть да себя показать. Она уже хотела было выйти на крыльцо, как вдруг ее кто-то схватил за руку и с силой рванул на себя, прижимая к стене. Девушка попыталась закричать, но кто-то закрыл ей рот поцелуем, и Саяна тут же расслабилась, почувствовав знакомые горячие губы. Но через мгновение очнулась и с силой толкнула Рогдая в грудь.

Тот прищурился, улыбаясь и прижав палец к губам, потянул девушку за собой.

– Мне нужно присутствовать на боях! – зашипела Саяна, испугавшись. – Я дочь воеводы! А еще я хочу кинжалы метать!

– А я сын Храбра Сивого! – хохотнул Рогдай, обнажая острые, точно волчьи, резцы – Идем, мы посмотрим бой, не волнуйся. Просто немного опоздаем.

Он выпустил ее рукав, перехватил похолодевшие пальцы и повел за собой, уверенно вышагивая по деревянному полу. Саяна уже знала, куда они направляются: багр уверенно вел ее в сторону поварни и подсобки. Конечно, Рогдай вел ее именно туда, зная, что все дворовые сейчас на свадьбе смотрят бой и уж точно не пойдут работать.

« Заранее что ли место разведал? Или уже был там с кем-то после бани?» – недовольный внутренний голос заставил девушку остановиться и серьезно посмотреть на Рогдая. Саяна мягко высвободила руку и встретила недовольный потемневший взгляд багра.

– Во-первых, с легким паром, – дочь воеводы старалась говорить уверенно, хоть внутри и все натянулось, когда Рогдай снова засмеялся, как будто бы с облегчением.

– Неужели ты ревнуешь, дочь воеводы? – он скользнул ужом к ней и прижался вплотную. Даже сквозь плотную ткань рубахи Саяна чувствовала, как его возмужавшее тело пылает жаром. Кровь боросилась к щекам, когда девушка почувстовала, как Рогдай тверд и полон желания.

– Не ревную, – она снова попыталась отстраниться, но в этот раз багр не дал ей этого сделать, сомкнув свои руки у нее за спиной. – Я предпочитаю быть единственной. Если это не так, то сговора не будет.

Черные глаза полыхнули багрянцем, и Рогдай крепко сжал челюсти, с такой силой, что зубы угрожающе скрипнули. Но через мгновение снова улыбнулся, хоть радужки и продолжали полыхать.

– Ты думаешь, я с кем-то был вчера? – голос его звучал низко и мурчаще.

– Нет, Саяна. Я бы не стал никогда размениваться. Я весь день вчера думал только о том, как бы мне сбежать от отца к тебе. Но ты весь день была с княжной и этим вашим сыном писаря. И даже ни разу не взглянула на меня.

Саяна хотела сказать, что даже не видела Рогдая с того момента, как они расстались в конюшне, но он вдруг мягко и непривычно нежно коснулся губами ее виска. Поцеловал в лоб, в щеки и в конце прильнул к губам тягучим и медленным поцелуем.

– Не сомневайся во мне – твердо сказал он, прижимая Саяну к себе. – Я же не сомневаюсь.

– Я поводов не давала – девушка чувствовала, как колотится в груди сердце багра и пытает жаром широкая грудь.

– Как и я. – серьезно сказал Рогдай, наконец выпуская ее и заглядывая в глаза. Пожар успокоился и теперь черные радужки были похожи на глубокую безлунную ночь. – Не сомневайся во мне и доверяй. И тогда мы будем счастливы.

– Хорошо – кивнула Саяна, и попыталась понять, что же чувствует. Ей нравилось вот так стоять с Рогдаем, чувствовать, как сильные руки обвивают стан, прижимают к себе, а губы порхают по ее лицу так чувственно и нежно. Но вот доверия внутри почему-то не было. Девушка видела, как он скрывает свой гнев и недовольство, будто борясь с собой, и это вызывало в ней страх.

– Сегодня ночью не закрывай ставни – шепнул он, снова целуя и проводя руками по ее спине. – Я приду за тобой и мы поедем в одно место. Я уверен тебе понравится. Оно очень красивое.

Багр как всегда говорил коротко и по делу, но у Саяны внутри что-то дрогнуло. Она вспомнила свои недавние мысли о том, что ей бы хотелось сидеть с Рогдаем вдвоем на крыше, смотреть на звезды и обниматься. И ей вдруг показалось, что багр будто прочитал ее мысли и захотел сделать что-то приятное, как-то сблизиться спустя три зимы разлуки.

– Хорошо – снова сказала Саяна и вдруг хитро улыбнулось. Страх потихоньку отступал и внутри проснулось желание поддразнить багра. – Если не свалишься со стены, приходи.

Рогдай снова расхохотался и легонько дернул девушку за косу.

– Красивые волосы. Такие темные и теплые, словно кора дерева.

Виски закололо воспоминанием и Саяна чуть не поморщилась, сдержавшись в последние момент. Еще Рогдай подумает, что это она на его похвалу так кривится. А перед взором уже мелькали лешие с темной, точно древесная кора, кожей и седыми длинными волосами. Она вспомнила, как рыжая лесавка заходилась порочным поцелуем с одним из хозяев леса и зябко поежилась. И приснится же такое. Жуть одна.

– Идем, пока нас не хватились. Слухов потом не оберемся. – улыбнулась девушка. – Я буду кинжалы кидать, а ты?

– А я буду любоваться на свою воинственную деву – он снова поцеловал ее в лоб, и у Саяны вдруг обмякли ноги и сладко екнуло где-то внутри. Чудовище в груди положило голову на лапы и прикрыло глаза, задремав, обещая вскоре погрузиться в глубокий сон.

***

Пропустив почти весь кулачный бой Саяна тихонько вышла на крыльцо и встала рядом с Анисьей. Та была так увлечена созерцанием дерущегося Кузьмы с гончаром Рачимиром. Оба были уже без рубах, а у конюха под глазом наливался огромных синяк. Толпа галдела, что-то кричала, кто-то даже ставил деньги на победу или проигрыш. Саяна краем уха услышала, что какой-то умник поставил два серебряника на Кузьму и покачала головой, усмехаясь.

« Вот дурак». – подумала она и кинула смеющийся взгляд на Рогдая. Перед выходом из опустевшего терема они, конечно же, разделились, чтобы не вызывать никаких подозрений. Рогдай решил пойти к отцу через поварню, а Саяна пошла напрямик, через княжеское крыльцо.

Рогдай перехватил ее взгляд и дернул уголком губ. Сердце снова вдруг екнуло и забилось, а руки взмокли, будто на улице был не протальник, а уже наступил Купалень. Даже не Купалень, а сам Знойник. Багр стоял рядом с отцом, совсем недалеко от дерущихся. Храбр Сивый был слишком увлечен боем, чтобы обращать внимание, на кого там смотрит его сын.

Когда поверженный гончар свалился на землю, сплевывая кровь, а Кузьма радостно завопил и принялся кланяться князьям и гостям, скоморохи снова запели, заголосили на разный лад, призывая всех перестать уже мять друг другу бока, а посоревноваться в меткости. Потешить честной люд и великих духов.

Кинжалы Саяна метала хорошо. Еще бы, ведь ее этому обучал сам Войцех Зоркий, а его не зря так прозвали. Она целилась недолго, легко выбрасывала руку с лезвием. Оно летело стремительно и почти всегда попадало в цель.

Девушка сначала боялась идти показывать свои умения, и только то, что она уже похвасталась перед Рогдаем, заставило выйти и встать в ряд соревнующихся. Хвала духам, Саяна была не единственной девой. Еще две красавицы решили попытать счастья, и среди них оказалась и Анисья. Она встала рядом с Саяной и ободряюще ей улыбнулась.

– Я лучше всех управляюсь с ножами. Недаром на поварне столько лет работаю – шутила она, затягивая потуже поневу и закатывая рукава рубахи. Толстую косу она обмотала вокруг головы, закрепив деревянной заколкой.

– С ножами управляешься, а готовить не научилась – хохотнул изрядно побитый, но довольный Кузьма, за что тут же получил от воинственной стряпухи подзатыльник.

– Следи за языком, дурень. У нее же нож! – захохотал один из дворовых и толпа подхватила его смех. Кузьма зарделся и что-то пробурчал себе под нос, а Саяна подумала, что неплохо было бы этих двоих уже поженить. Жизнь в тереме тут же стала бы веселее.

Подумала об этом и тут же сникла. Потому что рядом не было ни Ивелина, ни Рогнеды, с кем она обычно делилась такими вещами. Сын писаря тут же бы подхватил ее шутку, развивая дальше, придумав что-нибудь смешное про их будущих детей, а Рогнеда бы улыбнулась и может даже тихонько рассмеялась.

« Интересно, Рогдай со мной посмеется, если я ему такое скажу. Или скажет, что я глупая?» – подумала она, выискивая в толпе багра. Он снова поймал ее взгляд и вдруг ободряюще ей кивнул, мол не волнуйся, я знаю, ты отлично кидаешь кинжалы. Конечно, этого багр знать не мог, но от его немой поддержки внутри снова растеклось приятное тепло. – « Конечно, он посмеется вместе со мной, а как иначе» – успокоила себя девушка.

Перед неровной шеренгой метателей поставили набитые соломой куклы с нарисованными углем кругами в зоне сердца, живота и головы. С каждым броском куклы отдалялись все дальше и дальше, пока княжеский двор не закончился, и все толпой не повалили за ворота, наблюдать за самыми меткими.

– Саяна! Саяна, давай, ты всех победишь! – звонкий голос Рады разрезал толпу, и кто-то, похоже князь марцев, умилительно засмеялся.

Конечно, Саяна не победила. Куда ей тягаться с княжескими ратниками, безжалостными баграми, хитрыми марцами или могучими любичами? Но показала она себя хорошо. Ни разу не промахнулась и даже пару раз попала в самое сердце соломенной куклы.

Храбр Сивый потом даже отдельно выделил Саяну из всех и внезапно многословно похвалил, вспомнив, какой меткий у нее отец, и она, дочь воеводы, не посрамила свой род и показала себя достойной. Девушка зарделась, а Анисья тут же зашептала.

– Ой, госпожа, неспроста он тебя медом на людях-то поливает, ой неспроста…Ты, воеводишна, спину-то выпрями, и подбородок подними, пусть видит, какая ты у нас ладная.

От ее причитания Саяна еще больше раскраснелась,но стряпуху послушала, вскинула голову, чувствуя как предательски пылают щеки и губы от недавнего поцелуя сына вожака багров.

Снова заиграла музыка, запели скоморохи, подхватил их песню и белокурый Лель, который тоже метал кинжалы, правда почти не попав в свою цель ни разу. Заревел медведь, снова закружился на месте под смех и галдеж пирующих. В воздухе летал запах хмеля, меда и черничной настойки, что так любил Славен Мудрый.

Саяна посмотрела на балкон, где сидел князь, княгиня и Рогнеда. Последняя смотрела в пустоту заледенешим взглядом, и казалось, что здесь в Яви осталось только ее тело, а душа уже обходит стороной Навь и направляется в Правь.

И не успела Саяна об этом подумать, как вдруг музыка стихла, резко подул ветер, разметав соломенных кукол по княжему двору. Небо до этого подернутое тонкой пленкой облаков, вдруг сгустилось темными тучами, раздался раскат гулкого грома, яркая молния располосовала небо, и острый колючий дождь пролился на землю, покрывая своим пологом весь Синий Яр.

– Пора – голос князя нарушил стройную песню дождевых капель. И все гости несмотря на красивые богатые наряды попадали на колени, склоняясь до земли перед княжной. Ливень поливал их спины, а гром заглушал молитву, что срывалась у каждого с уст.

Рада, все это время крутившаяся среди гостей, прижалась к сестре, испуганно задышав.

– Кланяйся – Саяна потянула сестру за собой, падая на колени и чувствуя, как холодеет и намокает праздничная рубаха.

Сестренка послушно повторила за ней.

– Холодно – прошептала она.

Саяна ничего не ответила. На нее накатило какое-то ощущения сна. Будто все происходит в какой-то полудреме, и вот она откроет глаза и окажется в своей кровати. Сквозь закрытые ставни будет просачиваться тонкая полоска рассвета, а за дверью ворчать на девок сонная Чарна. Будет скрипеть старая, что воду для маленькой госпожи принесли слишком холодную, а для старшей наоборот горячую.

Перед глазами возникла темная изба, в нос бросился запах хвои и сырости. Старая ведьма, кутается в шаль и пронзительно смотрит на Саяну молодыми глазами.

– Я единственная, кому ты можешь доверять. – говорит она и протягивает ей жестяной кубок – Пей. Это защитит тебя, когда все оставят.

Саяна вцепилась мокрыми руками в пожухлую траву, будто пытаясь задержаться сознанием в этом ярком и таком отчетливом видении, но тут дождь больно хлестнул спину, точно плетью, будто бы напоминая о том, что вот она Явь. Морок рассеялся, ливень отступил, и из-за туч выглянуло солнце, проливая свой прощальный золотой свет на замерший в поклоне Синий Яр. Когда тучи снова заволокли небо, над толпой раздался глухой голос князя.

– Явь оставь позади. Навь вокруг обойди. В Правь невеста иди.

Народ поднялся с колен и молча расступился, создавая живой коридор. Через несколько мгновений на крыльце показались князь с княгиней, а за ними стояла бледная, как полотно, Рогнеда. Она уже сняла нарядные одежды и стояла простой рубахе. Славен мудрый повернулся к дочери, дернул за пояс, распуская его. Поцеловал дочь в лоб и что-то прошептал одними губами. Княгиня с каменным лицом тоже коснулась лба Рогнеды, взяла в руки ее золотую косу и срезала ножом шелковую ленту. Локоны рассыпались по плечам русой волной. Княгиня накрыла голову дочери белым саваном, скрывая тонкую фигуру от посторонних глаз.

– В Правь невеста иди – глухо сказала княгиня, и голос ее предательски надломился.

Саяна наблюдала, как княжна медленно ступает босыми ногами по продрогшей земле, давя белыми ступнями алые ягоды рябины, что раскидывали перед ней люди. Лицо ее было плотно закрыто белым саваном, но дочь воеводы и так знала, как Рогнеда бледнеет с каждым шагом все больше, и как давит ей на виски венец с лунным камнем. Саяна была уверена, что в ее ушах набатом звучит: « Явь оставь позади, Навь скорей обойди, в Правь невеста иди.» И она шла, пачкая ступни алым соком.

Сердце Саяны колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Хотелось кинуться вслед за Рогнедой, остановить, обнять крепко и взмолиться Дождю оставить княжну здесь, в смертном мире. Ведь не было у Саяны ближе подруги. И не будет никогда.

Вдруг кто-то сжал ее пальцы, и Саяна даже не оборачиваясь, поняла, что это Рогдай. Тепло багра рядом успокаивало, и Саяна, медленно растворялась в чувстве благодарности к казалось бы бесчувственному наследнику степей.

А княжна все шла вперед. Ровно, с прямой спиной, так, как ее учили и готовили всю жизнь. Сок ягод брызгал из под ног, смешивался с грязью. Подол белой рубахи запачкался буро-красным и издали казался запекшейся кровью. Она прошла мимо людей, дошла до ворот. На пороге замерла, чуть дернувшись. Но тут же пошла дальше, медленно и степенно, как ходит только истинная дочь князей.

Она вышла за ворота, и там ее низким поклоном встречал простой люд. Они кидали ей под ноги рябину и тихо шептали:

– В Правь невеста иди.

И она шла мимо застывших в ожидании изб, мимо уснувшего торжища, мимо реки с покрытой тонким ледком водой. Рогнеда шла прочь от города, туда, где на лысом холме возвышалось капище, где ее ждет дорога в новую жизнь.

Фигура Рогнеды уже пропала из виду, а Саяна все смотрела вдаль до боли в глазах и до колючих слез по щекам. Рогдай грел ее пальцы, а Рада тихо плакала, прижимаясь к ногам.

– И чего это духи так рано решили забрать княжну? На закате ж надобно было ее отправлять. А сейчас только за полдень перевалило. Эх не к добру…– услышала она приглушенный голос Анисьи.

– Молчи, глупая – тут же отзывался раздраженный Кузьма. – Тебе что ли за духов решать, когда невесту забирать?

Анисья огрызнулась, Кузьма ответил, народ вокруг поддакнул. Кто-то крякнул, кто-то засмеялся. А кто-то особенно смелый сказал:

– Айда медовуху пить. Кто больше выпьет, получит бочонок черничной настойки и сушеных грибов связку!

И Синий Яр зажил обычной жизнью, празднуя, ликуя и восхваляя союз прекрасной княжны со старшим сыном дождя. Заиграла вдруг балалайка, запели скоморохи, заревел медведь и в который раз за день пустился в пляс. Засмеялись люди, запахло жареным мясом, соленьями и брагой. Лишь княгиня вдруг повалилась на бок и, подхваченная мужем на руки, лишилась чувств.

– Вот и все. – сказала Саяна, и Рада, пряча лицо в складках сестриной рубахи, заплакала навзрыд.

Глава 7

Рука у княгини была тонкая, узкая с длинными красивыми пальцами, унизанными золотыми перстнями. Драгоценные прозрачные камни поблескивали в свете лампады, словно застывшие слезы. Саяна держала мягкую ладонь Меланьи Заморской и тихо шептала наговор, который помнила с детства:

– Мята, пижма и полынь

Неба полночного стынь

Цвет ромашки, васильки

Лихоманку прогони

Его всегда тихо напевала мама, когда ее маленькую дочку одолевала эта самая лихоманка. Забиралась внутрь, и, чиркая в голове кресалом, начинала разжигать огонь. Тело Саяны горело, а лихоманка радовалась, питаясь жизненной силой. Но ласковый голос, влажная ткань, приложенная ко лбу, отвар из сушеной калины изгоняли духа, погружали в целебный сон.

“ Никакой отвар не вылечит сердце от потери” – думала девушка, чуть сжимая ладонь княгини. – “ Ни отвар, ни наговор, ни даже жертвенный теленок во славу духов”.

Внутри ныло и скреблось чудовище. Оно уже не бушевало и не ярилось, а лишь тихо скулило, пложив уродливую голову на могучие лапы. И Саяна беззвучно плакала, позволяя слезам свободно литься по щекам.

Рогнеды, ее любимой Рогнеды, больше нет в этом мире. Она оставила Явь позади, обошла стороной Навь и направилась в Правь, в новую и очень долгую жизнь. Она станет женой старшего сына Дождя, красивого, сильного, статного. Он будет любить ее, осыпать золотом, а княжна подарит ему белокурых сыновей, что рано или поздно встанут под руку Хранителя.

Сердце тянуло от тоски по подруге и от жалости к княгине, что лишилась чувств, не выдержав такой боли. Очнулась она на руках у мужа, который бережно протирал ей лицо снегом и молился духам. Княгиня слабо дотронулась рукой до заросшей щеки князя и тихо попросила отнести ее в покои. А еще чтобы Саяна посидела с ней. Так дочь воеводы и оказалась у кровати княгини.

Давненько она тут не была, кажись с прошлой зимы. Тогда приезжал посол из Любичей, и князь давал пир в его честь. Княгиня пустила Ронеду и Саяну посмотреться в зеркало: дивное чудо, что она привезла с собой из Свет-Града как приданое. Большое, в полный рост, в сияющей золотой оправе, гладкое, словно ледяная гладь. Даже сейчас девушку так и тянуло посмотреться на себя хоть краем глаза, но зеркало было накрыто покрывалом, да и не пристало без позволения великой княгини заглядывать в завораживающую глубину стеклянного омута.

Все горница казалось вращалась вокруг зеркала, оно сразу притягивало взгляд, и хоть и стояло у окна, резная рама из чистого золота видилась всем вошедшим центром княгининой опочивальни.

– Она будет счастлива. – тихо сказала Меланья, открывая глаза и приподнимаясь на подушках. Лицо ее было бледным, чуть заострившимся, и от этого выглядело болезненно уставшим.Саяне вдруг подумалось, что давно уже она не видела княгиню так близко. Издали, она, Меланья Заморская, казалась статной, стройной и безумно красивой. Длинная золотая коса, тонкая шея, узкие плечи, ладный стан, а лицо… княгиня была истинной дочерью царей Великой Ахеи. Когда-то ее, самую младшую сестру правителя, привезли из Свет-Града и выдали замуж за княжича Славена, и вот уже долгих двадцать пять зим она не видела родного дома. В детстве Саяне казалось, что краше княгини Меланьи не сыскать на всем белом свете: она казалась будто бы вылепленным изваянием с прямыми чертами, толстой и длинной косой, бровями вразлет и красивыми пухлыми губами. Вот бы ей, Саяне-воеводишне, быть такой: но девушке достались темные материнские волосы и нос с горбинкой от отца. И вот сейчас дочь воеводы смотрела на некогда красивую княгиню и беззвучно плакала еще и от того, как тоска по дочери загубила ее очарование. Саяна видела паутинку морщинок у глаз, скорбные складки около носа, ввалившиеся щеки и серебряные пряди в некогда золотой косе. Почему-то от этого вида увядающей молодости сердце девушки сжалось еще сильнее, и какая-то неописуемая тоска пролилась наружу новыми горячими слезами.

– Моя дочь обязательно будет счастлива. – повторила княгиня уже тверже и медленно села – Спасибо, что осталась со мной, Саяна.

Девушка склонила голову, выпуская руку княгини. Та улыбнулась тепло и нежно, погладив Саяну по мокрой щеке.

– Поплачь, милая.– вдруг сказала она, раскрывая руки для объятий. – Хорошо поплачь, во славу духов.

И Саяна, больше не сдерживаясь, бросилась в объятия княгини, заливая слезами ее праздничную золотую рубаху. Она цеплялась руками за скользкую ткань, не стесняясь громких всхлипов, что сливались в унисон с рыданиями самой Меланьи. Так они и плакали, обнявшись в полумраке просторных покоев.

Сколько прошло времени Саяна не знала, но очнулась она, уткнувшись лицом в худое плечо, вся мокрая от слез и обессиленная. Внутри разливалась такая долгожданная и блаженная пустота, так и норовившая утянуть в глубокий сон без сновидений. Княгиня гладила волосы Саяны и что-то тихо напевала под нос. Кажется, это была колыбельная на ахейском языке.

– Я хочу, чтобы ты знала, Саяна. – проговорила княгиня, отстраняясь. Она взяла девушку за подбородок, заглядывая в глаза. – Я очень люблю тебя, девочка. Ты стала мне второй дочерью, которую так и не послали мне духи. Что бы ни случилось, знай и помни, что я тебя люблю.

Саяна хотела сказать, что и она тоже любит княгиню. Любит, восхищается и даже немного боготворит за ее стать, ум и доброту. Но лишь снова разрыдалась, в этот раз спрятав лицо в собственных ладонях.

– Ну-ну, будет – мягко сказала Меланья. Голос ее бархатным покрывалом опускался на плечи Саяны, по своему обыкновению успокаивая и завораживая. – Давай-ка выпьем с тобой киселя, да перекусим.

Она встала и потянула девушку в сторону стола, что стоял около натопленной печи. Ее расписал жар птицами Ивелин пару зим назад. Красивый получился узор, княжеский: летящие в небесной лазури алые создания с огненными перьями и пушистыми хвостами, напоминающими языки пламени. И Саяне вдруг подумалось, что, наверное, так хорошо быть жарптицей. Летать над Иными горами, бескрайним морем, над всеми дальними и ближними княжествами. И единственная твоя печаль, это то, что ветер все же быстрее широких крыльев, обгоняет и дружески треплет огненные перья.

Княгиня усадила Саяну на лавку, и крикнула:

– Палашка, неси киселя да курник.

Через мгновение в горницу вошла служка-чернавка,и дочь воеводы грустно подумала, что видела ее в бане с князем вчера вечером. Девка поставила яства и хотела было разлить по кубкам напиток, как вдруг княгиня повелительно махнула рукой, отпуская.

– Иди, Палаша. Мы дальше сами. – и когда девка вышла, Меланья продолжила, ласково улыбаясь глазами, отчего морщинки вокруг них снова сложились в узор-паутинку – Хочу, чтобы ты поухаживала за мной немного. Мне будет приятно получить заботу от тебя, девочка моя.

– Мне только в радость – Саяна вскочила, поклонилась и поспешила нарезать курник и разлить кисель. Горница наполнилась нежным мясным ароматом.Пирог был еще горячий, румяный по бокам, с узором красивой тонконогой лошади, вылепленной заботливыми руками Анисьи. Девушка взяла самый ровный кусок и протянула Меланье, думая о том, что мать Синего Яра не просто красива и мудра, но еще и невероятно сильна духом. Вот она сидит за столом с прямой спиной, убранной косой и сухими глазами, будто бы и не лишалась чувств, не плакала навзрыд по потерянной дочери. Не то что зареванная распухшая Саяна, плечи которой все еще подрагивали, горло саднило и до конца взять себя в руки не получалось.

– А ты, молодец, хозяйственная. Хорошей женой будешь – княгиня горько улыбнулась. – Справишься со всем. Ты девка сильная, не то, что Рогнеда. Она…не справится.– голос дрогнул, и Меланья замолчала, собираясь с силами. Плечи ее поникли, и княгиня часто задышала, борясь с собой.

– Конечно, справится!– жарко воскликнула Саяна. – Рогнеда сильная, очень сильная! Я знаю! К тому же разве придется ей нарезать курник да кисель разливать? У нее на то служки будут, матушка княгиня!

– Сломается она – отмахнулась Меланья, и в речи ее засквозило что-то новое и непонятное, отдающее железом. Глубокие глаза блеснули в полумраке сталью – Зачахнет там, как роза по осени. А ты бы не зачахла, я знаю точно. Ты всегда была сильной и выносливой, поэтому тебя Славен и прочит в Багровые земли. Кто еще справится с крутым нравом младшего Храбровича, как не ты. Твоя мать обуздала самого Войцеха Зоркого, княжего ястреба, как его называли за меткость и жесткость. Ты же укротишь волка, девочка, я даже не сомневаюсь.

Саяна почувствовала, как краска приливает к щекам, но не посмела ничего сказать или спросить. Смущение затопило нутро, потеснив на мгновение остальные скребущие душу чувства. Она и волка укротит? Да куда ей, Саяне-воеводишне? Но не время было о себе расспрашивать. Не гоже на пепелище материнского сердца танцевать свадебный хоровод.

– Ты пей кисель, девочка. – кивнула княгиня на кубок. – Вкусный, морошковый.

“Хорошо, что ты забыла наказ Тумана ничего не пить и не есть в Нави, девонька…” – пронесся в сознании отчетливый голос, и голова заныла от непрошенных картин, что тут же замелькали перед глазами. Темная изба, совиное уханье и черные, как ночь, глаза лесной ведьмы. Обрывки ночного сна, снова закрутились с бешеной пляске, не давая покоя.

– Пей, ты устала – княгиня встала, взяла кубок и вручила его Саяне. – Во славу духов!

Саяна пригубила киселя, подивившись его вкусу. Терпкий, пряный, бражный, вовсе не походящий на морошку. Она попробовала еще: и правда не кисель, видимо Палашка перепутала и принесла одну из Анисьевых настоек, что так любил выпивать по вечерам Кузьма.

– Мне кажется, Палашка перепутала и это какая-то брага…– Саяна вдруг осознала, что ее голос звучит как-то глухо, отдаленно, будто бы она сама от себя стояла шагах в двадцати. Она попыталась продолжить говорить, но язык стал тяжелым, веки налились свинцом, а тело задеревенело, словно его выбросили нагим на улицу в разгар Вьюженя-месяца. Она лишь почувствовала, как голова с силой ударилась об пол, когда непослушное тело повалилось с лавки.

– Это не брага, – сказала княгиня.

Голос ее звучал ровно, без удивления, будто бы так и было нужно. Будто бы Саяна и должна была окоченеть и упасть на пол, словно мешок с сеном. Меланья встала, поправила складки рубахи, засучила широкие рукава и присела рядом с Саяной. Приподняла одеревеневшую голову девушки и бережно уложила себе на колени. Взяла в руки косу и вдруг принялась расплетать. Красивое лицо выглядело печальным и сосредоточенным, в уголках глаз будто бы совсем не осталось морщинок, и на пушистых ресницах льдинками поблескивали капельки слез.

Саяна хотела крикнуть, спросить, что происходит. Почему она не может пошевелится, почему княгиня не пугается, не зовет на помощь? Может быть она тронулась умом от потери дочери? Или…или же решила отравить Саяну? Но…зачем?

От этих мыслей, ужас подскочил к горлу. Саяна пыталась пошевелиться, напрягалась изо всех сил, чувствовала как внутри нее все натягивается и дрожит, но ничего не получалось. Даже пальцы на ногах не шевелились. Лишь глаза смотрели на княгиню, что молча расчесывала темные волосы девушки. Красивые губы сжались в полоску а меж бровей залегла задумчивая складка, но Саяне показалось, что тонкие пальцы все же слегка дрожат, а золотое очелье плачет, позвякивая янтарными серьгами.

– Палаша, помоги ее переодеть.

Девка снова вошла в комнату, и Саяна заметила, насколько чернавка бледна. Обычно видная медноволосая красавица сейчас казалась маленькой, сутулой и неприметной. Зеленые глаза потухли, превратившись в болотную марь, а губы были искусаны до крови.

“ Переодеть? Но зачем?” – забилось в голове и Саяна была готова закричать от страшной догадки. Она все поняла, как только увидела вошедшую служку с белой аккуратно сложенной рубахой в руках.

– Княгиня, прошу, помилуй! – вдруг зашептала девка, падая ниц. Она уткнулась лбом в доски пола и зажмурилась, будто готовясь к чему-то страшному. – Помилуй, матушка! Как же мы духов ослушаемся! Как же…

Меланья опустила голову Саяны и встала, возвышаясь над служкой, что все еще прижималась к полу, боясь поднять голову и царапая ногтями пол.

– Я сказала, помоги переодеть. – небрежно бросила она – Давай пошевеливайся. Белую рубаху и венец с лунным камнем не забудь. Волосы расчеши получше. И скажи спасибо, что ты еще жива, девка. Если бы мой муж тебя, клятую, не обрюхатил, давно бы гнить тебе в каком-нибудь колодце. Родишь ему сына, а там я уже подумаю, что с тобой делать. Отправишься вслед за Лелем на дно реки рыб кормить, коли будешь перечить. А коли все, что велю, беспрекословно исполнишь, позволю подле сынка остаться в качестве его поломойки.

“ Лель? На дно реки?” – сердце Саяны забилось так, что казалось сейчас пробьет грудь насковозь и принесет ей смерть, что уже начала казаться спасительной и желанной. – “ За что они нашего певца утопили? Он же только на свадьбе пел, ножи кидал, улыбался деревенским девкам своей очаровывающей белой улыбкой. Что же происходит? Неужели…”

Палашка заскулила, оборвав путаные мысли Саяны, и поспешно вскочила, прижимая руки к чуть округлившемуся животу. В глазах девки плескался искренний неподдельный ужас. Она бросилась к Саяне и с усилием взвалила обездвиженное тело себе на плечи. Протащила до кровати, уложила и принялась развязывать рубаху. Руки у Палашки были холодные и влажные, но она споро справлялась со своей работой, периодически поглядывая в сторону княгини, тревожно и напряженно. Что та делает, Саяна не видела, но слышала, как Меланья снимает с зеркала шершавую ткань и что-то шепчет на незнакомом языке.

– Все обереги, лампадки и прочую защиту сними и потом сожги. – донеслось до Саяны. – И пояса не надевай. Он ей там не нужен.

Палашка стянула с девушки верхнюю и нижнюю рубахи, освободила ноги от сапог, сняла все украшения и потянулась к руне, висевшей на шее, той самой, которую Саяна нашла у себя в кровати и бережно хранила, думая, что это последний мамин подарок. Девка дотронулась до оберега, осторожно сняла шнурок через голову. Саяна закричала беззвучно, не способная открыть рот. Но внутри все взметнулось и заполыхало пламенем страха и злости. Непонимание кружило голову, грудь сдавливало ужасом и осознанием, что сейчас с ней происходит что-то поистине страшное. Если Саяна все правильно поняла, и княгиня решилась на такой отчаянный шаг, то…о боги, да она просто безумна! Неужели Меланья готова поставить под удар весь Синий Яр? Она, что была верной и любящей матерью всех синеярцев вот уже двадцать пять зим? Да что же это происходит, о духи пресветлые и темные! А Саяна тут лежит, как кукла, набитая соломой и даже не может позвать на помощь.

“ Может быть я снова сплю? “ – мелькнула в голове спасительная мысль. – “ Или я и вовсе не просыпалась?”

Но сон снова был слишком настоящим. Она чувствовала прохладные пальцы Палашки, тепло белой рубахи, в которую та ее облачала. Вдруг девка вложила что-то в ладонь Саяны и сжала ее пальцы в кулак.

– Это твой оберег, воеводишна. Пусть с тобой будет и охраняет, где бы ты ни оказалась. Я буду молиться за тебя, госпожа. Да помилуют тебя духи. Да помилуют они нас всех.

С этими словами девка встала и, поклонившись, подошла к княгине. Саяна лежала на спине и видела перед глазами лишь расписанный Ивелином потолок. Лунная дева в серебряных одеждах, в окружении звездных светлячков. Она стоит, тонкая, прямая с длинными белыми локонами до самых пят и простирает руки в сторону златокудрого духа Солнца, что с тоской смотрит на деву, кутаясь в алый плащ рассвета. Они тянутся друг к другу, изо дня в день, из года в год, из века в век, мечтая коснуться, хотя бы дотронуться на миг. Но по велению богов влюбленные Луна и Солнце были разлучены, и нет в этом мире силы, что позволит им слиться на небосклоне. Так они и сменяют друг друга на посту, способные лишь на мгновение увидеться по разные стороны небесного полотна. В детстве Саяна всегда плакала, когда Чарна рассказывала эту легенду. Маленькой воеводишне было до слез обидно за Лунную деву, не способную коснуться своего Солнца. И в своих мыслях кляла эгоистичных богов, разлучивших два любящих и верных сердца.

– Наденьте на нее белый саван и несите к зеркалу. – голос княгини разрезал тишину и Саяна снова попыталась дернуться. Все нутро ее подалось вперед, горло засаднило от застрявшего в нем хрипа.

То что она увидела, через мгновение заставило ее почти потерять сознание от нахлынувшего ужаса. Закручивая вокруг себя воздух, над ней закружили две черные густые тени, окруженные серо-зизой дымкой.

– Все готово, господин – в голосе княгини вдруг пронеслось что-то новое, чего Саяна доселе никогда не слышала, похожее на подобострастие.

– Прекрасно, моя дорогая – мужской, бархатистый голос, обволакивающий спокойный, как горный массив, обрушился на горницу откуда-то сверху и заполонил собой все пространство. Саяне стало трудно дышать, легкие сдавило то ли ужасом, то ли неведомой потусторонней силой. По лицу потекло что-то липкое и густое, и она не сразу поняла, что это кровоточит ее нос.

– Несите девушку бережно, не причиняйте боли. Это будущая жена самого Мизгиря, Старшего сына Хранителя Дождя.

Догадка, та страшная догадка, что билась в голове, была озвучена вслух. Княгиня безумна, раз решила подменить невест и отправить вместо Рогнеды другую. Неужели Меланья думает, что духи настолько глупы? Что они не заметят подмены? Да они растерзают сначала Саяну, а потом весь Синий Яр за такой обман.

Почему-то вспомнился рассказ Чарны про Остаханское княжество, которое ушло под воду, когда купец спрятал от духов свою дочь. Остахана не стало, а сама девушка была проклята на веки вечные.

Тени, застывшие было над Саяниной головой, вдруг задвигались, заклубилась дымка, превращая в подобие призрачных когтистых рук. Они вцепились в девушку и с легкость подняли над кроватью, и неспеша понесли.

Крик застрявший в горле, раздирал его, кровь заливавшая лицо закапала на пол. Чудовище внутри Саяны рванулось, завыло отчаянно и страшно, грозясь вырваться наружу и растерзать всех, кто посмел напугать его хозяйку. И впервые девушке стало жаль, что чудовище – лишь плод ее воображения.

– Стойте – голос княгини, вдруг тихий и печальный.

Тени замерли, а Меланья склонилась над девушкой. Вытерла бережно лицо влажной тканью, и Саяна увидела, как та тут же окрасилась красным.

– Прости меня, милая – ласково сказала княгиня и поцеловала Саяну в лоб – Помни, что я люблю тебя, моя девочка, моя спасительница. Именно благодаря твоему существованию я могу спасти Рогнеду. Только ты можешь ее заменить, Саяна.

“ Нет. Нет. Нет. Что ты делаешь, матушка? Остановись? Что же происходит? Так нельзя! Так неправильно?” – хотелось кричать и выть волком от ужаса и безысходности – “ Как же предназначение? Как же судьба Синего Яра? Что же будет с княжеством после того, как раскроется обман? Что…что будет со мной? Как же…как же моя жизнь?”

– Лучше ты станешь женой духа Дождя, чем подстилкой волчонка из Багровых Земель – княгиня будто бы услышала мысли Саяны, и голос ее зазвучал жестко. – Дни народа степей сочтены. Скоро они станут рабами великой Мораны и Бессмертного Князя, как и должны были испокон веков.

– Заканчивай, Меланья – голос оборвал ее речь, и княгиня покорно склонила голову.

– Да, господин.

– У тебя не так много времени. Мои силы в Яви не безграничны. Проход через зеркало скоро закроется.

– Прощай, милая. Помни, я люблю тебя и желаю счастья. – княгиня снова поцеловала Саяну в лоб, крепко и чувственно, будто бы и правда любила. На ее лицо что-то легло, прозрачное и белесое, и дочь воеводу не сразу поняла, что это белый ритуальный саван.

“Нет. Нет. Нет” – билось в голове.– “ Что же вы делаете. Нет, пожалуйста, умоляю, не нужно! Умоляю, матушка, не поступай так со мной! Как же мой отец? Моя сестренка? Как же Рогдай? ”

Тени снова понесли ее деревянное тело. Краем глаза девушка увидела золоченую раму и стеклянную гладь зеркала, что сейчас рябила, будто кто-то кинул в воду камушек, запустив на ровной воде круги.

Ее ноги погрузились в нее, точно и правда стекло стало жидким, а через мгновение всю Саяну затянуло внутрь, обдав приятной чуть покалывающей прохладой. Расписной потолок сменился хмурым небом, и полукругом деревянных идолов, головы которых она могла видеть сквозь ткань савана.

Капище. Тени принесли ее на капище.

Осторожно положили на прохладную каменистую землю и пропали, будто бы их и не было.

“ Сейчас меня найдут” – Саяна ухватилась за эту крупицу надежды. Сейчас придут жрецы или служки, или же кто-то зайдет помолиться во славу духов и богов. Но тут же тонкая ниточка оборвалась об осознание: никто не придет. В день свадьбы смертной девы с духом никто не смел приближаться к капищу. Ведь дух, явившейся за невестой мог взять ее тело прямо там, посреди деревянных идолов и закрепить союз перед покинувшими этот мир богами. Правда это были лишь слухи, которые так любила обсуждать старая Чарна.

Чарна…ее милая любимая ворчливая старушка. Как же она переживет потерю воспитанницы? И…что вообще ей скажут? Что скажут всем? Куда делась Саяна? Не скажут же князь с княгиней народу правду? Нет, конечно не скажут, иначе толпа просто порвет их, и никакие гриди не смогут остановить разъяренных синеярцев. Куда они спрячут Рогнеду? Что скажут о пропаже дочери воеводы? И что будут делать, когда духи раскроют обман.

“ Думаю, я об этом уже не узнаю. К этому времени я уже отправлюсь к своей матери в глубины Нави. Одно хорошо, увижу ее снова…может быть ради этого и стоит умереть. ”

Спасительная мысль чуть согрела на стылой земле. Уйти в Навь казалось самой лучшей идеей, но тело все еще было деревянным и двигаться не могло. Так бы Саяна схватила один из ритуальных ножей, что лежали у подножия деревянных идолов ушедших богов и вонзила бы лезвие в сердце. Уж лучше так, чем то, что ей уготовила княгиня.

Земля была холодной и влажной, ветер гулял вокруг, чуть трепля ткань савана, но к невесте духа Дождя приближаться опасался. Сознание кружилось, пуская головы идолов, что открывались взору, в бессмысленный серый хоровод. Небо закручивалось облаками, и на капище обрушились тяжелые дождевые капли.

“ Вот и пришла моя смерть” – как-то отстраненно мелкнуло в голове. Тучи над головой закружились, зарябили бликами и сознание медленно поплыло куда-то ввысь.

И последнее, что возникло перед взором, это темная изба, старая ведьма и бесконечно долгая ночь между Явью и Навью. Ночь, которая вовсе ей не приснилась. Теперь Саяна четко осознавала, что все, что с ней приключилось на празднике нечисти было на самом деле. И дух тумана, и драка с болотником, и финист-коршун, и старая ведьма, утащившая ее в свою темную избу. Все было явью. Так же как и скорая смерть дочери воеводы.

Саяна прикрыла глаза, дивясь, как ярко вдруг вспыхнул перед глазами обрывок сна, который все никак не могла вспомнить. Как четко сейчас девушка слышала слова старой Шуи, как явно ощущала в носу запах дерева и сушеных трав. И погружаясь в пучину воспоминаний, Саяна горько подумала.

“ А ведь помни я, что со мной случилось ночью, все было бы иначе. Все было бы хорошо.”

***

Это была темная изба, в которой было натоплено, сухо и темно. Лишь одинокая лучина тлела у окна с плотными ставнями, не пропускающими света. Как только Саяна и ведьма покинули сборище нечестивых, страх перед обитальницей Нави отступил сам собой.

– Ух и развели темень! – Саяна увидела, как старуха погрозила кому-то кулаком, а затем хлопнула в ладоши. – Так-то лучше.

Саяна зажмурилась от яркого света десятка свечей, что в один миг загорелись, озаряя прибранную горницу. Подивившись, откуда у лесной ведьмы взялись свечи, Саяна огляделась: с бревенчатых стен причудливыми бусами свисали пучки разных трав, там же были развешены рыболовные крючки, сеть, несколько больших заточенных ножей. Напротив двери стояла большая белая печь, рядом стол с двумя лавками и сундук в углу.

– Чего дивишься? Изба как изба. Али думала я в пещере какой живу? – усмехнулась ведьма и прошаркала к столу. При свете она уже не казалась такой жуткой. Сухонькая сгорбленная старушка засуетилась, скинула с себя шаль и воззрилась почти бесцветными глазами на гостью – Садись давай, буду тебя потчевать. А то поди ничего не ела.

– Не ела – согласилась Саяна, все еще с любопытством вертя головой. – Чудно тут у тебя, бабушка. У нашего вещего Лешко изба и то больше на ведьминскую похожа. У него там котел стоит на столе, потолок черен от копоти и паутина по углам, а на двери череп козлиный висит, мелких духов и дивников отгоняет. Паутину-то Лешко убирает,конечно, но пауки снова плетут свои ловушки, да еще такие узорчатые, красивые, точно сама Пряха их научила.

– Неряха ваш Лешко. Всегда таким был, а на старости лет совсем плох стал. – проскрипела Шуя, снова хлопая в ладоши. – Так и будешь на пороге мяться? Я думала, ты посмелее. Сказала же, проходи, садись, трапезничать будем.

Старуха рассмеялась беззубым ртом, а Саяна, спохватившись, поспешно подбежала к столу и уселась на лавку.

– А ты знакома с Лешко? – полюбопытствовала девушка, наблюдая,как ведьма достает из печи горшок с кипящим варевом.

– Мы с ним в одном лесу обитаем, как не быть знакомыми. Уже который век шастает туда-сюда, все ворчит, нечисть пугает. А чего она ему сделала? Сидит себе в теньке, песни поет, никого уж и не трогает. Тронет – и князь ваш дотла все деревья пожжет, а что не пожжет, то вырубит. И так почти все нечестивые подальше от терема княжеского ушли. Не с кем даже поговорить, душу отвести. Не с русалками же этими унылыми хороводы водить? У меня ноги уже не те и спина. Думала на север податься, но там…– ее взгляд потемнел, и Шуя как-то досадливо махнула рукой – Горе там и пропасть и ничего боле нет и не будет, коли князь ваш и дальше будет разумом спать. А Лешко слепой и старый дурак! Говорила ему, проклятому, так он не слушал. Ведьма говорит, ты, Шуя, добра от тебя не жди. Только вот я уже пятьсот зим прожила, многое вижу, что от других сокрыто.

Старуха вздохнула и снова достала из-за пазухи причудливую дощечку, набила ее какой-то сушеной травой и подожгла щелчком пальцев. Втянула в себя дым и с упоением выдохнула причудливые колечки.

– Табаку отведаешь? Заморская диковина из самого Халифата Хаббатского. У вас тут такого не встретишь. – Шуя протянула Саяне маленькую деревянную шкатулку. Девушка поколебалась, но все же покачала головой. – Ну как знаешь.

Саяна удивленно наблюдала, как старая ведьма выпускает из беззубого рта кольца сладковато-пряного дыма и думала о том, что Хаббатский Халифат находится настолько далеко, что и представить трудно. Это же на другом краю мира! Неужто ведьма там бывала?

– Бывала-бывала – ответила Шуя, будто прочитав мысли Саяны. – Вы тут в Синем Яру думаете, что за морем-то и нет ничего, а мир он большой, девонька, ух какой большой. Я уж почти весь вот этими ногами исходила, везде побывала.

– За морем Великая Ахея и ее столица Свет-Град. – ляпнула Саяна. – А Халифат еще дальше через пустыню.

– Ученая ты, девка, смотрю. Ну не мудрено: в княжеском тереме все грамоте обучены. А дальше Халифата что, ведаешь? – старуха выгнула седую бровь так по-молодецки, что дочь воеводы удивленно открыла рот и тут же закрыла. Потому что понятия не имела, что там за Халифатом. Саяна знала, где расположены все соседние княжества, и могла по памяти нарисовать заученную с детства карту. Синий Яр окружали не только леса. С княжеством соседствовали Багровые Земли с их ветреными степями, поросшими вереском и терновником, через реку, на востоке располагались Маревы Топи и Любичи, а ещё дальше через непроходимые чащобы было ещё несколько небольших княжеств, а за морем возвышалась золотом башен Ахея, пустыня и Халифат, пропахший пряностями и пеплом. Что дальше Саяна ведать не ведала, да и все ученые мужи Синего Яра не знали. Может дальше была грань, как за Иными горами на севере? Может и там охраняет покой трех миров Великая Смотрящая?

Шуя хмыкнула, пожевала тонкие губы и хлопнула в ладоши. На столе тут же возникла крынка киселя, горшок с дымящейся кашей и каравай, румяный и пышный, почти такой же, как пекла Анисья на княжеский стол.

– На вот, глотни киселя моего морошкового. – старуха придвинула Саяне крынку, и та, обхватив, ее двумя руками, осторожно глотнула.

Кисель был сладкий, чуть вязкий на языке, такой вкусный, что Саяна вдруг припала к глиняному краю и осушила всю крынку залпом. Утерла рукавом губы и вдруг покачнулась. Горница закружилась перед глазами, все заплясало и смешалось в единое яркое пятно. Девушка судорожно вцепилась в край стола, тщетно пытаясь хоть на чем-то остановить взгляд.

– Хорошо, что ты забыла наказ Тумана ничего не пить и не есть в Нави, девонька…

Голос Шуи звучал на удивление звонко, но ее образ расплывался, как и все пространство вокруг Саяны. Чувствуя как ледяная паника хватает за горло, девушка часто задышала, кляня себя, дуреху, за беспечность. В избе у темной ведьмы, что с нежитью якшается изволила киселя выпить. Да кто ж сказал, что это кисель, а не зелье или отрава? Зря что ли она на заимке Лешко пропадала в детстве? Будто и не учил он ее всякому, что от нечисти спасти может? Сколько раз за эту ночь Саяна попалась? Сначала дух тумана вздумал поиграться, теперь вот – ведьма.

– Не бойся, девонька. Не яд это никакой – голос ведьмы звучал как-то отдаленно и успокаивающе. – Это защита твоя от настоящей темной волшбы.

Саяна почувствовала, как цепкие пальцы хватают руку,острое лезвие режет ладонь и что-то теплое и вязкое стекает по коже и с хлюпаньем капает куда-то. Она хотела вскочить, броситься бежать, но перед глазами все плыло, а ноги точно приросли к полу. Поэтому когда ведьма запрокинула ее голову назад, разжала челюсти пальцами и что-то влила в рот, Саяна даже не смогла шелохнуться. Горло обожгло чем-то горячим, сладковато-горьким и пахнущим кровью. Желудок взбунтовался, пытаясь изрыгнуть назад ведьмино варево, но старуха продолжала запрокидывать голову Саяны, заставляя глотать неведомое зелье.

– Все до капли, Саяна, дочь Войцеха Зоркого…– шептала ведьма в самое ухо – Все до капли. Это защитит тебя от настоящего врага.

Когда сильные руки отпустили девушку, она безвольно повалилась со скамьи на пол и зашлась приступом хриплого кашля. Горница перестала кружиться, зрение вернулось и лишь руки мелко дрожали от пережитого. Девушка ошалело уставилась на место пореза: ладонь была гладкой, будто и не проходилось по нему острое лезвие ведьминого ножа.

– Что…что ты со мной сделала? – прошептала Саяна, вставая на четвереньки и тряся головой. Со второй попытки девушке удалось встать на ноги и схватиться за спинку скамьи. – К-кто ты?

Старухи в комнате больше не было. Вместо нее стояла молодая женщина: темноволосая, смуглая, с большими темными глазами, обрамленными пушистыми густыми ресницами. Нос у девы был с небольшой горбинкой, а губы алыми и полными. И лишь старая рубаха с поношенной поневой поверх говорили о том, что эта красавица и есть ведьма Шуя.

– Теперь ты видишь суть. – ее голос был мелодичным с заморскими непривычными ноткам. – Не каждому дано узреть истинный облик проклятой. Только той, кто умеет не просто видеть, но и смотреть.

– Ты…ты…кто ты? – Саяна оторопело смотрела на женщину, дивясь, зачем она скрывает от мира такую красоту.

– Мой отец был купцом, а я купеческой дочкой из далеких-далеких земель, коих уж не существует под небосводом. Когда-то давно меня звали Лала, но вот уже пятьсот зим кличут Шуей. – улыбнулась ведьма, жестом приглашая Саяну присесть. Та поколебалась, но ведьма рассмеялась и тряхнула копной густых вьющихся волос. – Садись, девонька, больше тебе ничего не угрожает. Ты нынче под моей защитой. Я не могу изменить грядущее, но защитить от гибели – да. А гибели тебе желает такая сила могучая, что ты и вообразить не можешь.

– А кто мне угрожал кроме тебя? – девушка осторожно присела на край скамьи, боясь приближаться к ведьме. Внутри все буквально умоляло сорваться с места и бежать без оглядки, но любопытство, как всегда, пересилило страх и здравый смысл. Сон уже совсем перестал казаться сном, и Саяна с содроганием подумала, что вовсе не ложилась этой ночью. Сейчас ей четко было понятно: взаправду повстречался ей на крыше дух, что отнес ее в Навь на сборище нечисти, где предавались порочным ласкам лешие и лесавки, где водили хороводы русалки и дрались в лунном кругу духи. От этого запоздалого осознания, Саяну пробрал озноб, а туманный плащ на плечах вдруг показался колючим и тяжелым.

– Слушай внимательно – понизила голос Шуя и подалась вперед, склонившись над столом. – Облака вот-вот откроют Лунной деве обзор, поэтому у нас очень мало времени. Тебе угрожает опасность, Саяна, очень большая опасность. Зелье, которое ты выпила, защитит тебя от твоего врага. Теперь он не сможет прикоснуться к тебе, чтобы причинить вред. Но это не значит, что ты в безопасности. Никому не доверяй, слышишь? Особенно в тереме. Темные силы поселились под крышей княжеских покоев и творят темную волшбу, какая даже мне не под силу. Туманит нечистая сила разум князю, отводит взгляд Лешко, чтобы беду не распознал, заговаривает зубы княгине, сподвигает ее на темные, опасные дела. Давно уже князь не видит, что происходит под самым его носом. Пригрел он на своей груди змею ядовитую, у ног посадил волков, прислужников самой Мораны. На севере бесчинствует нечисть, кровопийцы спустились с гор и уничтожают синеярцев целыми поселениями. С ними ведьмы, колдуны, что ведут за собой лесных нечестивых. Упыри – самые верные прислужники Бессмертного Князя. А он, как мы все знаем, раб самой Мораны, изгнанной богини. Но не видит синеярский князь беды. Он целыми днями смотрит в окно, и разум его блуждает где-то между тремя мирами. А когда пробуждается на время, то Славен лишь девок щупает да брагу хлещет. Такой вот у вас теперь князь. Войцех Зоркий на севере уже в который раз посылает ястребов с мольбами прислать подкрепление, но не долетают они до терема княжеского, гибнут на подлете к столице, потому что сам воздух там отравлен тьмой. Заперты синеярцы в своем счастливом мирке, окруженном лесом и рекой, и не видят ничего дальше своего носа. А тем временем на север княжества пришла страшная беда…

– Да что ты несешь, ведьма! – вспылила вдруг Саяна. – Клевета все и ложь! Отрезать бы тебе твой гнилой язык за такие слова о князе! Все в нашем княжестве хорошо, как никогда! Со всеми соседями живем в мире и согласии, Славен Мудрый даже с Багровыми Землями мир заключил, чего не удавалось никому из его предков. На севере тоже все в порядке. Границу от упырей охраняет великая Смотрящая! Синий Яр под надежным ее приглядом!А если в столице случится что, так у нас вещий Лешко есть, от него никакая волшба темная не укроется! А завтра княжна выйдет замуж за старшего сына Хранителя Дождя и засияет Синий Яр ярче прежнего! А ты старая, сиди тут в своей норе и доживай свой век! А если чего мне сделаешь, так князь тебя завтра же на пику посадит и повесит твое тело на ворота, чтобы впредь все в Синем Яру знали, что с клеветниками будет!

Саяна вскочила, чувствуя, как лицо полыхает от гнева.

– Стар ваш Лешко и разумом ослаб, а ты еще мала и глупа. Шоры у тебя на глазах, как у необъезженной кобылы. – усмехнулась красавица, но тут же посерьезнела и тяжело вздохнула – Эх, не готова ты девонька к правде. Рано еще, ох рано…ну ничего, всему свое время. Мы с тобой поговорим еще Саяна. В новолуние капни кровью на свой оберег, что ты нашла у себя на кровати много зим назад. Я приду к тебе, где бы ты ни была, и тогда мы уже поговорим по другому. Тогда ты уже будешь готова услышать правду.

Саяна неосознанно коснулась холодеющими пальцами глиняной таблички с куриной лапкой, что вот уже шесть зим висела на шее рядом с ладанкой. Сколько ночей она сжимала ее в кулаке, думая о том, что ее послала мать, на минуту прорвавшаяся сквозь миры в Явь.

– Это…это твоя руна? – хрипло спросила Саяна, не сводя глаз с красивого, но печального лица. Оно было удивительно молодым, даже юным, но взгляд…острый, цепкий, проникающий под кожу и достающий до самой сути выдавал возраст ведьмы.

– Моя – кивнула Шуя, и тихо рассмеялась – Я тебе ее подкинула много лет назад. А до этого мамке твоей. Только вот…не уберегла я ее, не успела, не поняла вовремя…– она тяжело вздохнула – Но тебя, девка, сберегу, ты не робей.

Шуя вскинула руку, и Саяна увидела тонкие длинные пальцы черные на концах. Казалось, что ведьма испачкала их в саже, но девушка прекрасно знала, что это метка проклятой. Той, кого отвергли сами боги. Шуя щелкнула пальцами, и вдруг тени, что отбрасывала небогатая утварь горницы зашевелились, растянулись и взмыли над полом, сгущаясь и закручиваясь. Саяна не успела и вскрикнуть, как они обратились в иссиня-черных птиц, напоминающих сов. Одна из них утробно каркнула и, взмахнув крыльями, уселась ведьме на плечо. Клацнула клювом и сверкнула ядовито-зеленым глазом. Остальные же взлетели, подняв вихрь пыли и уселись на подоконник, замерев в ожидании.

– Анис, здравствуй, малыш – Шуя нежно погладила птицу по грудке, и та ткнулась пернатой головой в щеку ведьмы. – Приведите сюда финиста коршуна. Этого недоумка так пленило женское тело, что он забыл о наказе своего хозяина. Напомните ему, что он должен доставить эту девочку домой в целости. Потом летите на север, в леса близ Ужинки-реки, там скоро будет нужна ваша помощь. – ведьма втянула носом воздух и поморщилась. – Запах крови становится все сильнее. Скоро она потопит Синий Яр.

Сова утробно ухнула, взмахнула черными крыльями и вылетела в открытое ведьмой окно. Остальные птицы поспешили вслед за ней, растворяясь во мраке навьей ночи.

– Я думала, это матушка оставила мне руну – как-то хрипло выдавила Саяна, опускаясь на скамью. Глаза назойливо защипало, а чудовище внутри заворочалось и ударило по ребрам. Под грудью заныло, и девушка неосознанно обхватила себя руками. Стало холодно, несмотря на то, что туманный плащ до сих пор дымкой лежал на ее плечах.

– Это была не твоя мама – в голосе ведьмы промелькнуло сочувствие – Но эта руна принадлежала ей. Я даровала ее много лет назад, как только узнала, что ей угрожает опасность.

– Но почему ты дала ее моей матери? Почему нужно было ее защитить? Чем простая смертная заслужила такую милость? – выпалила Саяна. Животный страх перед обитательницей Нави неосознанно сменялся жгучим желанием хоть что-то понять. Почему ты говоришь, что терем окутала темная волшба? Это как-то связано со смертью матушки?

Шуя усмехнулась и снова щелкнула пальцами. В ее руках тут же возникла глиняная плошка, и Саяна с удивлением заметила, что на ее дне лежали кости. Она прижала палец к губам и кивнула на окно: там густые облака, устав бороться, уступили Лунной Деве и унеслись прочь, подгоняемые духами ночного ветра. Белый свет тут же залил дощатый пол и потянулся к скамье, на которой сидела Саяна. Лунные лучи погладили заляпанные грязью сапоги, посеребрили их темную кожу.

– Ну что, девонька, посмотрим, кто твой суженый-ряженый.– девушка удивленно обернулась на скрипучий старческий голос. Перед ней стояла сгорбленная старуха, и усмехалась беззубым черным ртом. Она прошаркала к скамье и тяжело опустилась на нее. Тряхнула несколько раз плошку, что-то прошептала и резко подкинула ее вверх. Ударившись о стол, она раскололась на черепки, а кости с гулким стуком рассыпались перед ведьмой. Она склонилась над столом так низко, что крючковатый нос почти уперся в гладкое дерево, а Саяна молча и ошалело наблюдала за Шуей, окончательно сбитая с толку.

“ Наверное не хочет, чтобы Лунная Дева слушала наш разговор. Говорила же ведьма, что нельзя ей доверять” – пронеслось в голове – “ Только вот, кто сказал, что проклятой темной ведьме можно? О боги, скорее бы этот сон закончился, пусть уже скорее наступит новый день.” – взмолилась девушка, больше совсем не уверенная в том, что спит. Все было так похоже на явь, что подгибались ноги.

– Меж двух выбирать будешь. Один предаст тебя, а другой предаст ради тебя. – голос ведьмы звучал тихо. Ее сморщенное желтое лицо казалось в свете свечей восковой маской. Она провела костлявой рукой над столом, и кости вспыхнули за мгновение обратившись в пепел. – Сердцем чувствуй и не ошибешься.

Саяна что-то ответила, кажется она возмущалась, кричала о Рогдае и скором сговоре, но все это всплывало в памяти как-то неохотно. Голос ведьмы стал звучать глухо, будто из-за толстой бревенчатой стены, перед глазами снова начало темнеть, и дочь воеводы, не в силах больше бороться, погрузилась в темную липкую пучину забытья.

Глава 8

Петух прокричал так громко и пронзительно, что Ивелин буквально подпрыгнул на печи, распахивая глаза. Анисья говорила, что крик петуха прогоняет нечисть и рассеивает любые тёмные чары. Сын писаря искренне считал это народной выдумкой, чтобы хоть как-то заставить себя не яриться на бедную птицу и не мечтать свернуть ей шею.

Печь, на которой разместили Ивелина, была добротная, высокая и теплая. Ее жар пробивался сквозь плотный сенник, будто обнимая и лаская. Укрытый теплым вязаным одеялом, сын писаря уныло подумал, что вот так бы еще повалялся, пока солнце не встанет. Потом бы подняться, потянуться лениво и попросить хозяйку подать крынку молока с хлебом, а затем только отправиться в путь. Но медлить было нельзя, ведь уже к вечеру Войцех Зоркий должен был получить в руки княжеский свиток.

Разрешив себе еще несколько мгновений понежиться в тепле, Ивелин встал, пригладил пальцами светлые вихры и спрыгнул на пол. Тот был тёплым и шершавым, в натопленной горнице пахло свежим хлебом и топленым маслом, а в закрытые ставни упорно стучал дождь.

– Проснулся, барин? – за широким столом у окна сидела хозяйка, которую, насколько Ивелин помнил, звали вдовушка – Купава. Она уже не была простоволоса, как вчера: дева заплела русую косу, а простую рубаху украсила яшмовыми бусами, подозрительно напоминавшими Ивелину работу столичных зодчих.

“ Уж не подарок ли дядьки моего за гостеприимство?” – подумал Ивелин, и к щекам тут же прилила краска, когда он вспомнил, как просыпался ночью от странных звуков в сенях. И только теперь парень осознал, что это были стоны наслаждения и удовольствия. В полусне и не разобрать было, что именно нарушает ночную тишь и тревожит сон. Вчера парень так устал и вымотался, что ему и дела не было до того, что происходит вокруг. Лишь что-то упорно щемило в груди после того, как дядька Илай отрубил палец пленному упырю. И чтобы избавиться от нового,непривычного и тянущего ощущения, он поспешил забыться сном.

– Кушать изволишь? – Купава проворно встала с лавки, отложила рукоделие и кинулась накрывать на стол.

Девка вытащила из печи горшок с кашей, сдобрила кусочком масла и поманила сына писаря за стол. Как только Ивелин уселся, Купава вручила ему ложку, поставила перед ним крынку с молоком, пышный еще горячий хлеб и уселась напротив.

– Держи ложку, барин. Кушай-кушай.

– Благодарствую, – улыбнулся Ивелин, немного смущаясь ее любопытного взгляда. Конечно, девке интересно на холеного барина посмотреть, а то все вокруг деревенские да вояки.

Девка взяла кусок хлеба и принялась отламывать от ломтя пальцами, отправляя в рот. Руки у нее были красные, натруженные, мозолистые, а тыльную сторону правой ладони пересекал рваный шрам.Совсем не такие руки привык видеть у девушек Ивелин. Он вспомнил тонкие бледные пальцы княжны с золотыми перстнями, чуть тронутые веснушками нежные ладошки Саяны, теплые и гладкие – матушки, не знавшие никакого труда, кроме рукоделия.

Осознав, что смотрит на Купаву слишком долго, Ивелин поспешно отвел взгляд и принялся упорно отправлять в рот ложку за ложкой. Когда та застучала о дно тарелки, парень отложил ее, поднял голову и столкнулся с насмешливым взглядом девушки.

– Дядька твой к старосте пошел вместе с Дамиром. – она вдруг лукаво улыбнулась и облизала пальцы. Ивелин проследил за этим легким движением и почувствовал, как внутри растекается жаркая волна. А девка, тем временем, продолжала – Вернутся после полудня, будут там медовуху пить и болтать о мужских делах.

– Благодарствую, хозяйка – Ивелин встал, неловко задев коленями столешницу, от чего вся посуда подпрыгнула, и молоко расплескалось по дереву. – Пойду к старосте, попрощаюсь и в путь.

– Да, куда ты поедешь, барин? Мост-то рухнул! – хохотнула Купава, наблюдая, как вытягивается лицо парня. – Говорю ж дядька твой с Дамиром пошли к старосте, решать, что теперь делать и как мост восстанавливать в такую-то непогоду.

Ивелин поспешно кинулся к своей суме, висевшей на гвозде, достал карту, разложил на столе и вгляделся в нарисованную местность. И правда, сразу за холмом, на котором стоял Зеленый угол, лениво протекала река Ужинка, спокойная, но глубокая и широкая – вброд не перебраться.

– Как так мост рухнул? Когда? – удивленно спросил Ивелин, чувствуя, как под ребрами снова тянет тревогой. Как же он теперь во время княжеское послание доставит? Велел же князь на третий день вручить свиток Войцеху Зоркому, а Ивелин, получается, не выполнит приказ? Да какой же он после этого гридь? Шут гороховый, а не воин – даже кусок пергамента достать не сумел, куда ему князя великого защищать?

– Ночью сегодня. Говорят, непогода бушевала – вот и упал. – Купава заглянула Ивелину через плечо и с любопытством уставилась в карту, будто что-то понимала в начерченных чернилами линиях.

– Не мог тяжелый деревянный мост упасть из-за дождя. – нахмурился парень. Он никогда не видел его, но знал, что зим пять назад по указу Славена Мудрого построили через Ужинку добротный дубовый мост с железными креплениями. Возводили его по образцам, доставленным из самого Свет-Града, поэтому эдакая махина просто так не разрушится.– Если только ему не помогли упасть…

Купава ничего не ответила, лишь хихикнула ему в ухо, и Ивелин вдруг четко осознал, как близко эта девушка успела подойти. Почти вплотную прижалась, положила подбородок на плечо, и теплые пальцы поглаживают руку, теребят янтарную пуговку на рукаве, пока вторая – лезет под рубашку, касается живота и медленно, смакуя, скользит вниз к завязкам на портах.

– Наше дело десятое, барин. Пусть староста с Илаем решают, что делать, а тебе отдохнуть надо, сил набраться. – зашептала Купава, и парня прошибла жаркая волна, отдающая тяжестью внизу живота. Липкий пот тут же покрыл спину, а сердце застучало галопом, несясь вслед за тихим и мягким голосом девушки. – Я тебе помогу отдохнуть, барин. Лучше меня в Зеленом Углу никто тебя не приласкает…только в лес не ходи, опасно там в лесу, сгинешь, ох сгинешь, барин, как ладушка мой Драгош…не ходи в лес, не ходи…

Ее пальцы зарылись в кудри Ивелина, а мягкие губы вдруг коснулись шеи. Невесомо, почти неощутимо, но от этой ласки тело само выгнулось и подалось навстречу деве, желая ощутить больше. Ивелин развернулся, встречаясь с зелеными круглыми глазами. Рука сама скользнула вверх и замерла на талии Купавы, сжала с силой ткань рубахи, будто желая содрать эту преграду между Ивелином и красивым, сочным молодым телом. Девушка вся горела от предвкушения, ее губы налились алым цветом, а взгляд стал томным, чуть затуманенным. Грудь часто вздымалась, от чего яшмовые бусы подрагивали, будто бы от нетерпения. Купава была такой живой, с яркими голубыми глазами, прикушенной губой и горячими, почти полыхающими ладонями. Казалось, еще секунда и она вся превратится в необузданное пламя и спалит и себя, и Ивелина дотла.

– Не ходи в лес, не ходи…– горячечно шептала вдовушка в самое его ухо.

Сердце замерло, когда девка приподнялась на цыпочках, лизнула кончиком языка его заросший щетиной подбородок и тихо засмеялась. Его никогда еще не касались так. Русалка с ее ледяными пальцами и прозрачными глазами разве могла сравниться с такой теплой Купавой? И даже когда солнце золотило подернутые зеленью волосы, румянило щеки и делало пухлые губы похожими на соцветие шиповника. Почему-то вдруг вспомнились пальцы утопленницы, тонкие, длинные, будто созданные для игры на домре. Изящные и красивые, не такие грубые и мозолистые, как у радушной вдовушки. Пальцы русалки цепко держали, холодя кожу, словно порыв прохладного ветра.

– М-мне к старосте надо – Ивелин выдохнул, резко выпуская Купаву из объятий. Не сводя взгляда с яшмовых бух, парень поспешно отошел к двери, прыгнул в сапоги, кажется перепутав ноги, схватил кафтан, мешок, и выбежал под дождь, слыша, как кричит ему в след вдовушка:

– Только в лес не ходи соколик, в лес не ходи!

Ивелину казалось, что он весь превратился в свечной огарок, который забыли на солнцепеке, и он теперь плавится, растекаясь восковой лужей. Но ледяные капли быстро остудили разгоряченное тело, а промозглый ветер поторопил прочь со двора вдовушки-Купавы.

Дом старосты найти оказалось нетрудно. Как Ивелин и заприметил вчера вечером, он возвышался на холме, окруженный свежевыкрашенным зеленым забором. Пустили сына писаря без вопросов, видимо слух о приезде племянника Илая уже разнесся по всему селу.

Оглядев терем, сын писаря восторженно присвистнул: не княжьи хоромы, но тоже искусные мастера делали. Не даром Зеленый Угол славился своими зодчими и каменных дел умельцами. Резьба на крыльце была такой искусной, что Ивелин невольно наклонился к витиеватым цветам, покрытым красной краской. Так и тянулась рука прикоснуться к тонким лепесткам, проверить не живые ли. Вот бы и Ивелину так научиться…

Парень оторвался от красивой работы сельских зодчих, поднялся по ступеням, и, потоптавшись на пороге, прошел в горницу, миновав просторные сени. За длинным столом сидели Илай, Дамир и высокий широкоплечий мужчина с седой бородой и соболиной шапкой, сдвинутой на широкий лоб почти до бровей. Староста что-то взволнованно говорил, склонившись над картой.

– А, это ты Вель…Ивелин, проходи – завидев племянника, дядька поманил парня за стол. Вид у Илая был все еще осунувшийся и угрюмый. Светлые брови сошлись на переносице, и хмурая складка между ними делала княжеского гридя похожим на старика. Ивелин с жалостью подумал, что дядьке всего двадцать семь зим, а в глазах сквозит вековая усталость. Дядьке бы девку какую найти хорошую, жениться, деток родить, хозяйство завести, осесть в столице и служить в тереме верой и правдой. Но Илай предпочел ратную жизнь, ночевки под луной, походные харчи и ветреных девиц, как эта вдовушка Купава. Такая и слезинки не обронит, пади гридь на поле боя.

– Проходи, барин, садись да отведай наших щей, уважь мою хозяйку— добродушно поприветствовал Ивелина староста, махнул рукой, и из-за огромной печи вдруг выбежала низенькая женщина с дымящимся горшком наваристой похлебки. Быстро поставила его на стол, сунула сыну писаря в руки ложку и убежала обратно за печь. – Чай из столицы путь неблизкий проделали?

– О столице позже поговорим, – перебил Илай и ткнул пальцем в карту, смотря на племянника – Слышал уже, что мост рухнул?

– Слышал,– кивнул Ивелин, откладывая ложку. В горле стоял непроходимый ком, и есть больше не хотелось. – Только вот не мог он взять и рухнуть сам по себе. Либо духи гневаются, либо…

– Либо нечисть пути к отступлению обрубает – закончил за парня Дамир и переглянулся со своим старшиной.

Илай нахмурился еще пуще, хотя казалось, это уже было невозможно. Он внимательно принялся всматриваться в карту, оперевшись могучими руками о столешницу. Ивелин невольно отметил, какой же его дядька мощный и широкоплечий. Такой голыми руками может упырю шею свернуть, Да что там упырю – и самому волку-оборотню хребет пополам переломает. Ему, Ивелину, до такой силушки еще расти и расти.

– Рябой! – вдруг гаркнул Илай, отрываясь от карты. Дверь распахнулась, и в горницу вошел мужик, что вчера рассказывал, как упырь загрыз его ребенка. Поклонился, сняв шапку, и вытянулся в струнку, ожидая приказаний. – Собери по домам всю соль и серебро, какие найдешь. Кто утаивать будет – публично высечь другим в пример. Отнеси к себе на кузницу, сделай порошок. К ночи вели мужикам обнести им всю деревню. Дамир, а ты выставь караул из наших ратников, пусть сменяют друг друга почаще и берегут силы. К ночи все должны быть в строю. И вещего приведи, пусть кровью еще раз все руны защитные окропит. Девок собери, пусть тоже на каждом заборе руны углем начертят, а еще вели всем коньковые подвески из сундуков достать и на пороге повесить. Не сунется нежить в тот дом, где знак Солнца вход оберегает.

Дамир и Рябой поклонились и вышли. Отцов друг напоследок по привычке потрепал Ивелина по светлой макушке. Староста тяжело опустился на лавку и обреченно посмотрела на Илая.

– Как думаешь, старшина, ночь переживем? Вещий-то наш руны окропит, круг из соли и серебра обновим. Только вот вдруг волшба какая черная у упырей водится? Слышал я, что ведьмы у них есть. Говорят, Бычий Вал сожрали. Хоть и вещий у них был, и серебра вдоволь. А ведьма черная все равно ворота отворила. Вошли нечестивые внутрь: и упыри, и лешие, и даже лесавки с русалками. Сожрали всех до единого, а Бычий Вал спалили дотла.

– Если всех до единого сожрали, как же слухи-то распространились? И как же они его спалили, если нечестивые огня боятся? – вырвалось у Ивелина, и староста недобро на него покосился.

Дядька не ответил, а староста снова махнул рукой. Жена вышла из-за печи, держа на руках младенца.

– Настойку тащи, Евсеюшка. Ту самую, которую я на Купалень-день берег. Может и не пригодится уже.

– Подожди брагой забываться – покачал головой Илай – Если ночь переживем, с тобой вместе уговорим твою настойку. Сейчас же собери мужиков да вели мечи наточить. Каждый, кто оружие держать может, пусть приходят к тебе на задний двор, будем оборону продумывать. Нападут клятые к ночи, не просто так мост обрушили. Руны – хорошее подспорье, но вот лучше меча и копья еще не придумали защиты.

Ивелин смотрел на Илая во все глаза. Молча проследил за старостой, что пригладил бороду, снова махнул жене, поднялся, чуть поклонился и вышел, тяжело ступая и как-то неловко горбясь.

«Как же это выходит…там где-то в двух днях пути возвышается резными башнями Синий Яр. Там жизнь идет своим чередом: люди торгуются за кусок осетрины, девки сидят у прялок и их звучные песни разносятся по всей округе, мужики ловят рыбу, строят дома, куют подковы лошадям, вещий Лешко окропляет каждый двор своей кровью и вырезает защитные руны: ни дух, ни нечисть не пройдёт. Солнце освещает княжеский лес, тихий, спокойный, просыпающийся от зимнего сна. В пруду живет нечисть, что не трогает людей, слушая строгий наказ синеярского князя.

А что же тут… Зеленый угол, большое село, почти город. Стоит на окраине леса, такого темного, непроходимого и дикого. Казалось, он ощетинился еловыми иголками, готовый в любой момент напасть на противника и поглотить его чернотой своей чащи. Чаши, полной чудовищ, что выйдут из-под спасительной тени, как только Солнце и его духи отправятся на заслуженный отдых. И Лунная дева позволит тварям стать хозяевами ночи, терзать людские тела, разрушать их дома и проливать столько крови, сколько сможет впитать в себя земля.”

– Как же это, дядька? – одними губами прошептал Ивелин, осознавая происходящее. – Пока столица пирует и провожает княжну в замужнюю жизнь, в другой части княжества льется кровь и гибнут люди! Да что же наш князь ничего не делает?

Илай недобро усмехнулся в бороду, подошел к племяннику и положил руки тому на плечи.

– Боюсь не так все просто, Ивелин. Не думаю, что князь до конца ведает о происходящем. Сдается мне, кто-то скрывает от него почти все, что здесь происходит. Может и знает Славен о нападениях нечисти на деревни, но вот о том, что тьма сгущается на севере, что просыпаются Иные горы, что все тише становится защитная песнь Смотрящей…Воевода наш, Войцех, битый день ястребов с посланием отправляет, только вот ни один с ответом не вернулся. Надо бы послать гонца, а кого пошлешь – тут каждая душа сейчас на счету. А если деревенского кого отправить, так тот не удержится, всему люду простому о том, что на севере творится расскажет да еще и преукрасит так, что люди побегут из Синего Яра, как крысы с тонущего челна. А вот тебя нам духи видать послали. Обратно повезешь письмо от Войцеха Зоркого, отдашь прямо в руки князю, ибо нельзя в тереме ни единой душе доверять.

– Ты думаешь, у нас в тереме завелся предатель, который утаивает вести с севера? – ошалело заморгал племянник, не в силах поверить в то, что сам говорит.

– Я думаю, волшба нечистая в тереме поселилась. Такая темная сила, которая глаза застит и разум туманит. – покачал головой Илай, сворачивая карту и закатывая рукава рубахи. – Скажи мне честно, Велька, что за послание у тебя к Войцеху от князя?

Ивелин дернулся, и рука его судорожно сжала ремень сумки на плече. Мотнул головой, понимая, что вздумай дядька письмо отобрать, шансов на победу у сына писаря не будет.

– Конечно, я догадался, иначе чего бы тебе делать так далеко от дома. – усмехнулся дядька и успокаивающе похлопал племянника по спине— Не трясись, Велька, не читал я. Клятву я давал князю нашему верой и правдой служить. Коль для Войцеха послание, так пусть он и читает. Долетел, видать, один из ястребов, хвала богам. Только с тобой я поеду к Иным горам, Велька, опасно здесь одному да неопытному на холеной кобылке разъезжать. Поутру, как всех нечистых побьем, отправимся через лес. Там река мелеет, на конях переправимся. Сейчас ехать опасно, лес кишит тварями, пусть сначала выйдут к нам на честный бой, а там уже и разберёмся.

Ивелин хотел закричать, что это его задание, личное. Коли выполнит, так тут же гридем княжеским станет, будет ему и почет и слава, и благословение самого Славена Мудрого. Один он должен послание доставить, без дядькиной указки. Только вот промолчал и лишь кивнул – прав был Илай. Доставить свиток Войцеху важнее, чем почести и слава.

– А сейчас пойдем-ка навестим нашего пленного. Пора развязать ему язык, как считаешь? – Илай залпом осушил стоявший на столе ковш и утер рукавом усы. Ивелин шумно сглотнул, но снова кивнул, ничего не ответив. В ушах отозвался пронзительный визг старого упыря.

Дядька накинул на плечи кожух и направился из натопленной горницы в прохладные сени, а оттуда и под колючую весеннюю морось. Ивелин, чувствуя, как на плечи опускается что-то невидимое и очень тяжелое, поплелся следом.

Они вышли на проселочную дорогу, сапоги тут же с чавканьем увязли в грязи. Ивелин скосил глаза на свою заляпанную промокшую обувь и мысленно застонал: все-таки впопыхах натянул не на ту ногу. Чувствуя, как краска приливает к щекам, парень поспешил за дядькой, надеясь, что никто не заметит такого позора.

Они прошли по главной улице мимо расписных теремов сельской знати, свернули куда-то несколько раз и, огибая лужи, вышли к околице, где собранные Рябым сельские девки рисовали углем защитные руны на высокой ограде, сколоченной из массивных бревен, обточенных сверху. Неподалеку косил крышей небольшой заброшенный сруб. Сразу было понятно, что в нем никто уже много лет не живет: окна зияли черными дырами, стены отсырели и покрылись зеленым мхом, а печная труба и вовсе наполовину рассыпалась. Илай махнул племяннику, взбежал по сгнившим ступенькам и скрылся в темноте. Порыв ветра растрепал волосы Ивелина и заколол щеки, заставив парня спрятать лицо в сгибе локтя.

“ Берегись, княжич…берегись…” – прошелестел в ушах знакомый голос.

Ивелин вскинулся, огляделся по сторонам в поисках русалки, но вокруг никого не было, лишь поодаль заводила песню румяная девка в красном платке, да старый пес ковылял вдоль дороги в поисках съестного.

“ Берегись…”

– Не запугаешь меня, нечисть клятая – прорычал Ивелин сквозь зубы и направился вслед за дядей.

***

Внутри избы пахло сыростью, затхлостью и спекшейся кровью. У заколоченного окна стояла трехногая лавка, рядом с ней – темная, заросшая плесенью печь, возле которой копошились две тощие лысые крысы. Илай уже во всю тормошил ногами какой-то ворох тряпья, который вдруг зашевелился и издал тихий, еле слышный стон. Ивелин не сразу понял, что это грязное месиво – вчерашний пленник.

Старик лежал на боку, прижав худые израненные колени к груди, и тихо, сквозь зубы, поскуливал. Вокруг царил полумрак, лишь крупицы дневного света проникали сквозь щели между бревнами, Они осторожно скользили по сгнившим половицам, даже не пытаясь дотянуться до жавшегося в углу упыря.

– Ну что, надумал чего или продолжим вчерашнюю беседу? – Илай склонился над пленным и достал из-за пояса нож. Заточенное лезвие угрожающе блеснуло, и Ивелин невольно отступил на шаг.

Упырь молчал, обнимая худыми руками колени и шумно дышал, ожидая, когда старшина продолжит свои издевательства.

– Ну как знаешь! – Илай резко вздернул упыря за шкирку, поднял его над полом и с силой встряхнул. Дед зарычал, обнажая острые клыки, мутные глаза вдруг сверкнули пугающей, опасной краснотой. Его и без того худое лицо заострилось, приобретая какое-то хищное, звериное выражение.

Рука Ивелина сама потянулась к кинжалу, он выхватил лезвие и тут же направил его на трепыхающееся тело упыря. Илай держал крепко, разглядывая нечисть со смесью интереса и отвращения. Племянник тоже пригляделся: с виду обычный старик, борода торчит клоками, залысины на лбу, лицо изрыто морщинами и следами перенесенной лихоманки, сам худой, чуть сутулый, а босые ноги стерты в кровь и мозоли. Правая рука небрежно перевязана грязной засаленной тряпкой, почерневшая от запекшейся крови. Но этот взгляд, точно у оголодавшего волка выдавал в этом немощном старике нечеловека. Мутные радужки отливали багровым, мерцая в полумраке, словно кровавые рубины. В груди упыря клокотал то ли рык, то ли рев, вот-вот собиравшийся вырваться наружу призывным кличем.

Почему-то в памяти возник образ Чарны, что зимними вечерами любила греться у печки, кутаться в мягкий пушистый платок и тихо, скрипуче рассказывать легенды былых времен. Рогнеда слушать старую няню не очень любила, а вот Саяна с Ивелином садились на лавку с крынками теплого молока в руках и слушали, затаив дыхание. Чарна любила говорить о Нави и о населяющей этот мир нечисти. Навь и Явь существуют близко друг к другу, и грань между ними тонкая. Мертвые могут ходить за эту грань, появляясь в мире смертных, если у них на это хватает сил. Смертные же слишком слабы, чтобы видеть мир Нави, но и они могут туда попасть, если им показать дорогу. И лишь одну нечисть не приняла Навь – тех, кто пьет кровь и терзает людскую плоть. Чудовищ, не способных ни на жалость, ни на сострадание. Одержимых жаждой и голодом. И были они изгнаны за грань миров, за великие и непроходимые Иные горы. Поставили боги на границе избу, в которой поселилась Смотрящая, та, что стережет проходы между мирами и видит их все. И многие столетия не знали три мира такой напасти, как ночные твари, выпивающие до дна все живое, что встретят на пути. Дети ночи, что смогли избежать изгнания за грань, прятались от Солнца и его духов в горах, изредка нападая на приграничные деревни по ночам. Но то было столь редко, что казалось выдумкой суеверных местных жителей. Именно так рассказывала старая Чарна, пока за окном бушевала снежная буря, а печь грела так жарко, и так уютно было сидеть в шерстяных носках и отцовой телогрейке.

– Вот, Велька, смотри на этого проклятого – присвистнул дядька. Ивелин вздрогнул, выныривая из воспоминаний, и с содроганием посмотрел на ожившую страшную нянину сказку. – Смотри, кого вчера пожалеть хотел. Даже зверя дикого жальче, чем это отродье.

С этими словами Илай опустил пленника на пол и тут же, не медля ни мгновения, дал ему кулаком под дых, заставив согнуться и протяжно захрипеть. Старшина, не дав упырю прийти в себя, снова опустил кулак ему на спину, опрокидывая на пол. Тощее тело с грохотом повалилось, и упырь тут же сжался в комок, спрятав лицо в тощих коленках.

– А ну говори мразь, зачем мост обрушили? – Илай схватил нечисть за косматый чуб, запрокинул его голову назад, отчего Ивелину на мгновение показалось, что тонкая шея не выдержит и переломится пополам. – Говори, сколько вас, зачем на наши земли явились ? Чего вам в горах, клятым, больше не сидится? Говори, и я обещаю, твоя смерть будет быстрой и безболезненной. А коль не скажешь…

Дядька договаривать не стал. И так было ясно, что Илай выполнит свое обещание и будет отрубать упырю по пальцу в день, а после обязательно придумает что-нибудь еще.

Упырь, корчившийся на полу, вдруг замер. Он приподнял голову и с наслаждением втянул носом воздух, принюхиваясь, точно зверь.

– Ничего я тебе не скажу, раб Прави. – вдруг прохрипел он, и тут же скрючился обратно, заходясь приступом булькающего и хрипящего кашля. – Все уже предрешено, смертный. Не тебе решать судьбу мира.

– Не скажешь, значит, ничего. – подытожил Илай и обреченно вздохнул. – Ну что ж, ты прав старик, не мне решать судьбу мира, не по зубам простому вояке такая ноша. Но вот твою судьбу я могу решить и прямо сейчас.

Илай вздернул костлявую руку упыря, замахиваясь ножом, а Ивелин едва подавил в себе малодушный порыв зажмуриться, продолжая смотреть на пленника и сжимать в руке клинок. Внутри у него все натянулось, точно тетива, вот-вот готовая спустить стрелу. Сердце ухало в груди, а горле что-то болезненно клокотало, вызывая назойливую тошноту. Пленник протяжно заверещал, клацая зубами и пытаясь дотянуться до Илая, но тот поставил сапог упырю на грудь, и тот обессиленно рухнул на пол, ударяясь головой.

– Видишь, какой слабый. Это потому что кровь не пьет. А как напьется, так разнесет тут все к навьей бабке. – пояснил дядька, и Ивелин снова кивнул, не зная, что сказать. Казалось, открой он рот, и вся утренняя трапеза выльется на надетые не на ту ногу сапоги.

Дверь со скрипом отворилась, впуская в избу запыхавшегося Рябого и дневной свет. Упырь тут же закрыл раненой рукой лицо и дернулся, пытаясь отползти в тень.

– И света вон как боится. Жжет он его, словно огонь. Не любит Хранитель Солнца всякую нечисть, вот и хлещет пламенными плетьми по чему достанет. – продолжал пояснять Илай, – А ну лежи не дергайся! – шикнул он на заливающегося слезами упыря.

Рябой хмыкнул и подвинулся с прохода, пропуская в избу двух рослых парней, волочивших под локти кого-то.

– Вон, Илай, смотри кого поймали – довольно объявил Рябой, когда к ногам ратника бросили простоволосую девку.

Ивелин в ужасе уставился на бледную, темноволосую упырицу. То, что это именно упырица было понятно по синеватой коже, багряному отсвету в глазах и хищному нечеловечьему оскалу. Руки и ноги у нее были связаны, поэтому девка хрипела и извивалась, словно прибитая камнем змея.

– Вот это улов! – Илай выпустил своего пленника, и тот тут же поспешил отползти в угол, подальше от дневного света. – Где нашли?

– Пряталась в ельнике, день пережидала. С собой у нее было это.

Рябой вытащил из кармана круглые железные колечки, в которых Ивелин сразу узнал крепления для моста через Ужинку. Именно такие он видел на чертежах из Свет-Града. С помощью этих колец доски прикручивали к железным креплениям, державшим мост.

– А вот это уже интересно. Зачем мост разрушила, нечестивая?

Илай присел рядом с девкой, и она тут же замерла, лишь тихо зашипев, когда гридь , морщась от отвращения, взял ее за подбородок. Откинул спутанные волосы со лба и вгляделся в лицо. Ивелин с удивлением увидел молодую, даже юную девушку. На красивом скуластом лице отражался страх и даже ужас перед могучим воином, что мог одним легким движением свернуть ее шею.

– Ничего я тебе не скажу, смертный – с дрожью прошептала она. – Хоть на весь день меня на солнце оставь, хоть железо каленое в горло заливай, хоть…

– Благодарствую, что идеи мне подкидываешь, но у меня есть и другие способы заставить тебя заговорить. – усмехнулся Илай, отпуская девку. Та облегченно выдохнула и попыталась отползти, насколько ей позволяли связанные руки и ноги.

– Что с ней велишь делать? – спросил Рябой, кивая на ожидающих приказаний парней.

Илай задумчиво потер подбородок, оглядывая сгнившее убранство заброшенной избы.

– Сначала старика на солнце выведем да железа в горло зальем, как нам любезно посоветовала наша гостья, а потом уже и за девку примемся, если этот не расколется. Духи нам благоволят, облака расступились и явили солнце. – дядька кивнул на окно, сквозь ставни которого просачивалась тонкая полоска золотого света. Парни тут же подхватили под локти упыря и поволокли к выходу. Тот был настолько слаб, что даже сам не мог передвигать ноги и лишь тихонько и как-то жалобно поскуливал, точно побитая собака.

Девка зарычала, брызжа слюной, и снова принялась извиваться, в попытках развязать веревки.

– Смерть уже близко, Илай, сын Негоша. – вдруг прошипела она и тихо рассмеялась, обреченно откидывая голову на половицы. Ее глаза багровыми бликами светились в темноте.

Плечи Илая дернулись, когда он услышал собственное имя, но гридь лишь хмыкнул, смерив упырицу презрительным взглядом.

– Если уж моя близко, то твоя в затылок тебе дышит, нечестивая. Поэтому лучше помалкивай, пока я с тебя не спросил. А если спрошу, отвечай по делу. – с этими словами Илай направился прочь из избы. На пороге он остановился и вдруг обратился к Ивелину, про которого, казалось, все уже позабыли. Тот так и стоял с обнаженным кинжалом, растерянно смотря то на Илая, то на извивающуюся на полу девку – А ты, племянник, пойдем со мной, у меня для тебя тоже задание будет.

Дядька вышел, а Ивелин почему-то медлил. Девка на него не смотрела, в ужасе следя за солнечной полосой, касающейся ее рваной рубахи. Скоро она поднимется вверх и прожжет бледную шею насквозь.

Подумав, что девке ещё понадобится горло, Ивелин поднял с пола грязную рваную тряпку и быстро накинул на ставни. Упырица замерла, перестав извиваться, и вдруг осознанно и заинтересованно посмотрела на Ивелина. На тонких разбитых губах дрогнула хищная и почему-то довольная улыбка.

Чувствуя, как спину прошибает ледяной пот, парень поспешил к выходу и вдруг услышал тихое:

– Стой, меченый.

Ивелин удивлённо обернулся, не сдержав возгласа:

– Какой ещё меченый? – нехорошее предчувствие холодным червяком закралось в голову. Не довело его до добра общение с русалкой, как пить дать клятая сглазила.

Девка хмыкнула, с интересом оглядывая парня. Так увлеклась, что будто бы и забыла, что валяется связанная на грязном полу в ожидании пыток и расправы. Проскользила взглядом по взъерошенной пшеничной макушке, по лицу с россыпью веснушек на прямом носу, по ямочке на заросшем подбородке. Хмыкнула, оглядев промокший кафтан и сапоги, обутые неправильно. Покачала головой и изобразила притворное удивление на лице:

– Как какой? Русалка тебя выбрала, печать свою оставила. Аль не знаешь?

– Не знаю – буркнул Ивелин, мгновенно разозлившись. – Брешешь все. Нет на мне печати.

– Сам чувствуешь, что не брешу. – тихо рассмеялась девка, и тут же закашлялась. – Русалки всегда были странными, тянет их вечно обратно в Явь, вот и зовут смертных в свои объятия. Столько времени прошло, а их привычки так и не поменялись. Даже смешно, что тебя, такого неумеху выбрали. Что ж… тебе же лучше, смертный. Эту ночь ты переживешь.

– А что будет ночью? – Ивелин подался вперед, сжимая кинжал, который так и не убрал за пояс. – Когда нападете, с какой стороны? Сколько вас? Лучше скажи сама, тогда может жива останешься. А не скажешь…

– Уж не ты ли, соколик, меня убивать будешь? Молод ты ещё слишком, молоко вон на губах не обсохло, а уже за клинок хватаешься.

Ивелин хотел глупо возразить, что девка не далеко от него по возрасту ушла, но потом сообразил, что этой нечестивой может быть и не одна сотня лет. Они же не стареют, а навеки замирают в том обличии, в каком умерли. И вдруг странная инородная жалость кольнула сердце: а ведь когда-то эта девушка была такой же как Ивелин, теплой и дышащей, живой. Как настигла ее смерть, что превратило в самое жестокое и безжалостное чудовище всех миров?

– Я тебя убивать не буду – процедил парень, отгоняя от себя непрошенные чувства. Тварь перед ним кровожадная, и какая разница кем была при жизни.– А вот дядька мой, Илай, не только убивать может. Так что ты подумай: лучше уж с нами договориться, чем в молчанку играть. Так может и выживешь.

– Не выживу. – казалось, девка хотела пожать плечами, но связанные руки ей не позволили.

Ивелин в отличие от упырицы смог это сделать, чем вызвал раздраженное шипение. Он, больше не говоря ни слова, собрался уже, наконец, покинуть эту пропахшую кровью и плесенью избу, как вдруг девка жалобно зашептала:

– Прошу соколик, умираю с голоду. Покорми меня. – ее лицо вдруг стало жалобным, а в багряных глазах заметался страх. Эта перемена была настолько резкой, что Ивелин невольно остановился.

– Чего ещё удумала, клятая? – разозлился он. Тут же вспомнил, как загрыз новорождённого ребенка пленный упырь, и это придало ему сил не жалеть эту с виду беззащитную девицу.

– Ты же меченый, ты должен помочь мне, молю…хотя бы глоток…

Она снова закашлялась, запрокидывая голову, а Ивелин брезгливо поморщился, от осознания, о чем эта девка просит.

– Неужто ты думаешь, я тебе своей крови дам? Из ума выжила?

– Не давай свою, коль боишься. Ягненка мне принеси, или хоть птаху какую. Я даже на это согласна… Прошу тебя, горло жжет, не ела ничего с седмицу. Зачахну…

– Значит, зачахнешь! – бросил Ивелин, стараясь не смотреть на просящие темно-багровые глаза. Упырица вдруг как-то уж совсем по-девичьи всхлипнула и отчаянно зашептала.

– А как вы тогда узнаете, зачем мы мост разрушили? Старик Радко ничего не скажет, как ни пытайте. Это у него тело слабое, зато духом крепок, как никто. Даже ваш Илай ему уступит, хотя вижу, силен и смел, правда в самое сердце ранен скорбью.

Ивелин замер и медленно обернулся. Сначала он удивился, как много девка знает о дядьке. Правда, о какой скорби говорит, нечестивая? Да и откуда упырице знать, что на душе у другого сокрыто? Душу человеческую только вещие разглядеть могут. Брешет нечисть да зубы заговаривает. Пора уже привыкнуть Ивелину, что нет веры проклятым.

Мысли его метались от одной к другой, но самой яркой было удивление от того, что упырица назвала старого пленника Радко. У кровососа было имя, и от этого Ивелину было так странно и одновременно жутко. Но с другой стороны, чего дивиться – нечестивые же раньше были смертными, их матери нарекали при рождении, как и всех. Этот старик вот – Радко, девку, видать, тоже как-то кличут. Но есть ли дело Ивелину до имени этого чудовища? Вон лежит, извивается, дышит тяжело. Губы спеклись, лицо белое, как полотно, а глаза багряные, мерцают в полумраке. По щекам оставляют дорожки жирные крупные слезы. Девка беззвучно рыдала так по-человечески, что сердце снова дрогнуло и закололо жалостливыми иглами.

– Накорми меня, соколик, и я все расскажу твоему дядьке. Вот только отдохну немного и все ему доложу. Богами клянусь – шептала девка, сомкнув ресницы и жмурясь. – Хоть птичку какую, хоть собаку…

Ивелин тяжело вздохнул, принимая решение, и с силой пнул копошившуюся в ворохе тряпья крысу. Она с визгом улетела в сторону упырицы, лишь лысый хвост мелькнул в полумраке горницы. Раздался хруст костей, остро запахло кровью, и Ивелин вышел не оборачиваясь, борясь с новым приступом удушающей тошноты и омерзения.

***

Задание Ивелину дали, и правда, ответственное. Он сопровождал вещего по кругу сельской ограды. Вещий Благомир был настолько дряхл и стар, что синеярский Лешко казался молодым парнем по сравнению с ним. Старец был высохшим, с длинной бородой до колен и скрюченными еле гнущимися пальцами. Но глаза Благомира были ясными, пронзительно голубыми, а взгляд острым и внимательным. Вещий смотрел прямо, будто бы насквозь, куда-то глубоко в душу, отчего по телу бежали мурашки и холодели ладони от волнения. Он цепко держал Ивелина под руку, и казалось, не парень вел вещего, а старик тащил его за собой.

– Подожди-ка, сынок. Давай здесь побольше рун выведем. Уж больно холодом из чащи веет.

Ивелин покосился на лесной массив, что возвышался прямо у самой околицы, и рука сама потянулась к кинжалу на поясе.

– Не доставай его, не тревожь лес зазря. Ему и так худо, старому. Столько тьмы скопилось в еловых кронах, сколько мрака ползет меж корнями могучих дубов, сколько теней окутало березки и рябины… – остановил парня Благомир. У самого в руке был небольшой ножик, которым он сотый раз за день разрезал сухую морщинистую ладонь. Кровь потекла багровой струйкой, и вещий, макнув в нее пальцы, провел по вырезанной на доске руне, окропляя. Закрыв глаза, старик прошептал – Перед богами всесильными заклинаю: не пройдет здесь ни Навь, ни Правь. Только Явь здесь силу имеет и под Луной и под Солнцем. Убирайся нечистая сила за грань миров, нет здесь тебе ни места, ни чести.

Ивелин почти беззвучно вторил за вещим, зная этот наговор с детства. Сколько раз он слушал Лешко, который так же окроплял городскую ограду раз в несколько лун. Ивелин всегда вызывался пойти со стариком в обход, помогал вырезать ножом руны на новых срубах, вешал на доски подковы, пучки полыни, венки из дубовых и рябиновых ветвей. Все это защищало от нечистой силы и духов, пришедших в Синий Яр со злым умыслом. Лишь духам, что пришли за справедливостью или помощью был вход за тяжелые дубовые ворота. В дома же обитатели Прави войти не могли без приглашения. Так завещали боги перед тем как покинуть три созданных ими мира.

Сейчас же некогда было искать по болотам полынь и срезать с деревьев ветки, к тому же Илай строго-настрого запретил кому-либо из Зеленого Угла соваться в лес. Село приняли решение защитить солью, серебром и кровью вещего. Остальное, по словам дядьки, должна была решить сталь, если придется.

Весь день сельчане судачили о разрушенном мосте и нечестивых, что притаились в чаще, ожидая сумерек.

Женщины и мужчины собрались у главного сельского колодца слушать Илая. Туда же явились все его ратники, которых Ивелин насчитал целую дюжину. Староста с семейством стоял рядом с дядькой и задумчиво поглаживал бороду. Он молчал и никак не вмешивался в сельский треп, лишь слушал, казалось, вполуха, мыслями блуждая где-то далеко. Иногда поднимал глаза на хмурое небо и что-то шептал одними губами.

– Пусть нападают! – с напускной бравадой заявил рыжий парень в красной рубахе, местный зодчий, каменных дел мастер. – У нас вещий сильный, руны на каждой доске вырезаны. Не пройдут они в село!

– Говорят, ведьма черная у них, слыхал о такой? Убить ее с первого раза нельзя, клятую, несколько душ у нее. Одна душа выйдет вон, так вторая тут же телом завладевает. Такая ведьма своей волшбой все ворота открывает, сколько не окропляй и не заговаривай. Бычий Вал вон-а сожрали! А там-а село богаче нашего было: и вещий молодой и сильный, и соли три сотни пудов, а серебра – целая гора! – возразила ему дородная женщина с младенцем на руках.

– Да что ты брешешь, нет у ведьмы души, как и у всей нечисти! Откуда ж у мертвого душа! – заспорил приземистый круглый детина.

– Не было у Бычьего вала три сотни пудов соли. Ты хоть знаешь сколько это, пуд? – хохотнула Купава-вдовушка

– Пуд – это много, а три сотни – тьма! – невозмутимо откликнулась женщина с младенцем. – Илай-старшина сказал, мой старшой пуд весит. А теперь представь тьму таких мальчонок – вон-те и три сотни!

Илай молча слушал сельчан, изредка переглядываясь с Дамиром, что стоял во главе ратников. Наконец, вдоволь наслушавшись слухов о ведьмах, сожранном Бычьем Валу и темной волшбе, старшина вышел вперед, и село тут же погрузилось в молчание. Все воззрились на Илая, в ожидании.

– Войдут они в село или не войдут нам не ведомо. Много столетий не было на наших землях упырей, поэтому не знаем мы, на что эти твари способны. Но дело тут в другом. Мост они обрушили, через лес хода нет, ибо кишит он этими тварями. Дорога осталась лишь одна – в сторону столицы, да и по той ехать опасно. Сами знаете, вдоль леса она проходит. Окружили нас твари, взяли в кольцо. Если не войдут в село, так заморят нас тут голодом. Думаете поедут сюда купцы, когда узнают, как здесь упыри людей жрут?

– Так что ж делать-то…– всплеснула руками Купава-вдовушка – С голоду помирать? Ох духи, на кого ж вы нас оставили…и в лес не пойти, страшно там в лесу, ух страшно…

– А давайте им Казима отдадим? – хохотнул рыжий и толкнул в бок черноволосого, кудрявого паренька. – Они им либо подавятся, либо отравятся, это я вам точно говорю.

Раздалось несколько одобрительных смешков, и Казим опустил голову, делая вид, что не обращает внимание. Ивелин уже не раз видел, как задирают щуплого паренька, смуглого и черноглазого, явно нездешнего. Чарна рассказывала о кочующем племени рунаров, что любили петь звучные песни, воровать чужой скот и гадать по ладони. Они были свободны как ветер, легки как тополиный пух и хитры, словно лисы. Что здесь, в Зеленом Углу, делал рунар, Ивелин так и не понял. От мыслей его отвлек громкий голос Илая и женские скулящие всхлипы.

– Держать оборону будем, пока можем. Сегодняшняя ночь покажет расстановку сил – не обращая внимания на слузы и причитания продолжал дядька. – Все, кто может держать оружие, будет выставлен к ночи в караул у околицы. Дозорные пусть стоят каждые тридцать шагов. Лучники – каждые десять. Любое движение за оградой – стрелять на поражение. Завтра утром мы с племянником отправимся в Сосновую Падь за подмогой. Дамир останется за старшего. В мое отсутствие за ограду выходить только вместе с кем-то из ратников. В лес не соваться. А коли сунетесь и вернетесь с ранами или укусами, не обессудьте, будете сидеть в подвале связанные до моего возвращения. Все понятно?

– Старшина, – обратился к Илаю один из зодчих – Может отдашь им пленных упырей? Кто знает, а вдруг они их заберут и уйдут по добру по здорову? Договориться, может, попробовать?

Сельчане одобрительно загудели, а Илай хмыкнул:

– Голодные упыри возьмут и уйдут? Ты уверен в своих словах, мастер? Кровожадные твари, безжалостно жрущие младенцев? Нет с ними сговора. Сами посмотрите, мы что с упырем этим только не делали: и пальцы рубили, и железо в горло заливали, и на солнце жариться оставляли, а он все молчит. Лишь хрипит и крови просит, клятый. Так какой с ними разговор можно вести? Завтра девку допросим, может она посговорчивей будет, когда мы ей под ноги головы собратьев кинем. – он обвел притихшую толпу взглядом и подытожил – Поэтому, к заброшенному срубу не подходить под страхом быть публично высеченными. Это понятно? Дозволяю только дозорным стоять у сеней, но входить запрещаю. Что бы эта тварь ни говорила, как бы ни умоляла покормить, пожалеть, послушать —не откликаться. Это она только внешне девка, а внутри тварь кровожадная: вы ей чарку воды подадите, а она тут же горло перекусит. Кто вздумает с ней толк вести, высеку на глазах у всех и в погреб на хлеб и воду посажу, всем ясно?

Сельчане закивали: кто-то нехотя, кто-то с пониманием. Причитающие женщины поспешили по домам защищать свои жилища от нечистой силы всем, что найдут. Повезет, если в закромах остались дубовые веники, или сушеная с прошлого лета полынь. Мужики и парни направились вслед за Дамиром, а дети хотели было разбежаться кто куда, но под строгим взглядом старшины Илая поплелись вслед за матерями.

– Не робей, староста – ободряюще похлопал его по плечу Илай. – Отстоим Зеленый Угол, не пройдут нечистые. Жизнь отдам, а не пущу их в село.

– Нужно на капище сходить, оставить духам подношения. Пусть Солнце и Дождь защитят… им Синий Яр вон какую невесту отдал…– тихо и обреченно ответил староста. – Пойду, пока солнце высоко стоит, а то за ограду же…надобно Евсеюшке сказать…– и он поспешно засеменил в сторону своего терема, что возвышался резными башенками над всем селом.

И вот теперь Ивелин, полный тягостных и тревожных мыслей, вел под руку вещего Благомира и они окропляли доску за доской, защищая село.

– Вот и закончили – вещий вытер окровавленный нож о подол длинного плаща и довольно крякнул, оглядывая работу. – Пора уже возвращаться, скоро смеркаться начнёт. Пойдем, сынок, назад к воротам.

И они побрели по продрогшей земле, подернувшейся к вечеру тонким слоем льда.

Небо больше не радовало солнцем, закрывшись плотным покрывалом пустых, но темных облаков. Ветра не было, и вместе с сумерками на землю опускалась звенящая и тревожная тишина.

– Даже птицы не щебечут, – прошептал Ивелин, косясь на черноту дремучего леса невдалеке. – Хоть бы сова какая ухнула, или камышовка.

– Этот лес покинули и звери и птицы, сынок – проскрипел Благомир, ковыляя через небольшой овражек. – Ты не робей. Сердце, вижу, у тебя смелое, чистое, а главное, доброе. Все ты сдюжишь, все преодолеешь, если будешь держаться света.

Ивелин подумал с секунду, кинул изучающий взгляд на старика. Изъеденные морщинами впалые щеки, синеватые, почти невидимые полоски губ, густая блестящая брода и голубые, как летний небосвод, глаза, в которых лучилась мудрость прожитых лет.

– Пленная упырица сказала мне, что я меченый – прошептал парень, и уставился на свои сапоги, которые он все же переобул, как только выдалась возможность. Боязно было такие вещи вслух произносить, но разве кто-то, кроме вещего, сможет рассказать ему о словах девки?

Старик хмыкнул, продолжая неспешно ковылять вдоль забора.

– Это значит, что ты под защитой кого-то, кто живет в Нави. И я был меченым в свое время. Сестрица моя старшая в лесу сгинула, а через три зимы я встретил ее в чаще, когда собирал морошку. Она обернулась лесавкой, вышла ко мне нагая и рыжеволосая, хотя всегда была светленькая, почти белая. Но я сразу же ее узнал и кинулся к ней. Малой был, только одиннадцать зим прожил, даже испугаться не подумал, что сила нечистая мне явилась. Заключил в объятия, а она рассмеялась, потрепала по волосам, поцеловала в лоб и растаяла прямо у меня в руках. Больше я никогда не видел сестру, только вот нечисть стала меня стороной обходить. Лешие тропинку не путали, шишиги не пугали, русалки в топи не заманивали. И уже через много лет, когда я в ученичестве у вещего был, он мне поведал о том, что оставила на мне моя сестрица след, видимый лишь обитателям Нави.

– Так значит… это хорошо? – неуверенно спросил Ивелин.

– Касание мертвого никогда не может быть к добру.– старик нахмурился и помрачнел на мгновение – Меченого не только нечисть стороной обходит, но и счастье людское. Не встретить такому любовь, не завести детей. Сберегла меня сестрица от зла, но и лишила добра. Поэтому, сынок, надо тебе твою нечестивую отыскать и попросить снять метку. Договориться с ними можно, не прав твой дядька. Горяч он и молод, с плеча рубит. Сердце его тоской и болью отравлено, месть глаза застит. А ты, сынок, не будь как он. Пусть не злоба и ненависть тебя по жизни ведут, а доброта и милосердие.

– А почему ты был меченым? Твоя сестра сняла метку? – спросил Ивелин, чувствуя, как на плечи начинает давить что-то неосязаемое и тяжелое.

– Сгинула моя сестрица. Не знаю как и где, но сердцем чую. – Благомир посмотрел дымчатое небо, щуря глаза – Метка пропадает либо по желанию нечестивого, либо с его гибелью – так завещали великие боги, прежде чем покинуть все три мира, что создали. Вот мы и пришли.

Ивелин распахнул перед стариком калитку, помогая перейти через порожек. А сам мрачно думал, что как вернется в Синий Яр, расскажет все Саяне, а вместе они уже придумают, как вразумить русалку и снять метку. Дочь воеводы никогда не терялась, у нее всегда была идея и выход из любой передряги.

Саяна всегда была смелой, бойкой и, как говорила Анисья, немного дурной. Ивелину часто думалось, что, будь дочь воеводы парнем, точно бы стала гридем. И будь Саяна на месте Ивелина, придумала бы, как доставить послание князя в срок. А ещё сын писаря не сомневался ни секунды: его подруга уже прочитала бы свиток. Рука снова сама потянулась к заплечнику, но парень, сжав зубы, снова сдержался. Саяна – любопытная и взбалмошная, а Ивелин – без пяти минут гридь, у которого, вероятно, этой ночью случится первый бой.

Осознание шарахнуло по затылку и потекло кипятком на спине. Ноги предательски подкосились, и Ивелин рухнул бы на землю, если бы не цепкая рука старика Благомира. Во рту загорчило, и парень судорожно втянул влажный пропахший талым снегом воздух.

– Не робей, сынок.– вещий будто бы прочитал мысли парня и ободряюще похлопал сухой рукой по сгибу его локтя. – У каждого в жизни случается первый бой. И поверь мне, прожившему почти целый век: порой сложнее победить чудовище внутри самого себя, чем снаружи. Запомни мои слова, сынок.

Благомир остановился у своей чуть покосившейся калитки и осенил Ивелина защитным полукругом над головой. Парень благодарно склонил голову, а вещий лукаво улыбнулся, сверкнув голубыми радужками:

– Боле мы с тобой не увидимся, Ивелин сын Кресеня. Мой путь к концу подходит, а твой только начинается. Долгая у тебя впереди дорога, тернистая, извилистая. Но ты ее пройдешь, сынок, до самого конца пройдешь. Пряха крепко судьбу твою связала, не уйдешь от нее, не свернешь. Но ты сдюжишь, вижу, что сдюжишь. Все преодолеешь,и не будет в Синем Яру мудрее…

– Велька, вот ты где! Ищу тебя по всему селу! – к ним широкими шагами приближался Дамир. – Солнце скоро садится, в дозор мы с тобой идем на вышку – он кивнул в сторону сторожевой деревянной башенки, наспех сколоченной за день. Поставили ее прямо рядом с воротами, чтобы удобно было стрелять по атакующим вход в Зеленый Угол. – Но перед этим тебя дядька твой кличет, поговорить хочет.

Ивелин поспешно кивнул, чувствуя, как успокоившееся было сердце снова начинает нестись галопом от волнения, страха и какого-то тягучего предвкушения.

– Благодарствую, вещий – Ивелин поклонился старцу до земли и помчался вслед за Дамиром, который уже почти бежал в сторону небольшой группы ратников, которые должны были заступить в дозор вдоль сельской ограды. В досках были проделаны специальные отверстия, чтобы через них можно было наблюдать за местностью и, если что, стрелять из лука по приближающимся упырям. ( а так вообще можно???)

Благомир, сощурившись, посмотрел вслед убегающему парню. Тонкие губы тронула кривоватая улыбка, и старец махнул рукой, прощаясь.

– Так и не узнал, кем станешь. Ну может и к лучшему, на все воля богов… да…все к лучшему – и он кряхтя засеменил в сторону своей избы, где на крылечке его поджидали рыжая пушистая кошка да плешивый хромой пес.

***

– Ну что, Велька, проверим, не забыл ли наши с тобой занятия…

Илай ждал племянника на заднем дворе старостиного терема, обнаженный по пояс и взъерошенный, будто бы со сна. Он подобрал с завалинки овчинный тулуп, натянул его прямо на голое тело и довольно потянулся.

– Бери вон палку и вставай ко мне – он подобрал с земли тонкий березовый прут и выставил его вперед наподобие клинка.

Ивелин вздохнул, понимая, что выбора у него нет. Когда дядька бывал дома, каждый день будил племянника с рассветом, выводил на задний двор и гонял до изнеможения. Заставлял отрабатывать удары мечом, бегать по кругу и отжиматься на пальцах. Частенько за ним увязывалась Саяна и радостно носилась с Ивелином кругами, колотила мечом по чему придется и ныряла в сугробы в одной рубахе, повторяя за старшиной. Ивелин же все это терпеть не мог, и лишь ждал, когда же это все закончится и он сможет вернуться к росписи какой-нибудь стены княжеского терема.

– Старшина! Старшина-а! – раздался чуть хрипловатый голос.

Ивелин обернулся. По другую сторону забора неловко переминался с ноги на ногу мальчишка-рунар, кажется Казим. Он с интересом вытягивал шею, и в глазах его горел огонь предвкушения.

– Старшина, возьми меня тоже поратиться!

– Ишь чего удумал! – хохотнул Илай, даже не смотря на Казима. – Я тебе велел с Рябым и Бавалем быть. А ты чего тут шатаешься?

– Так они меня это…– парень потупился, явно не желая договаривать. Черные вихры трепал непоседливый ветер, заставляя рунара вжимать голову в плечи и ежиться. Потертый тулупчик совсем не грел, а лапти на ногах просили каши.

– А ну пшел отсюда, говорю – чуть прикрикнул Илай. Его голос прозвучал грозно, но в глазах плескалось веселье. – Не для рунарских глаз сия наука. Твое дело коней красть да по ладошке гадать.

Казим потупился еще сильнее, развернулся и медленно побрел прочь.

– А ты чего стоишь? Бери оружие и вставай на позицию.

Ивелин покорно взял палку, чуть сжал пальцы на грубой древесине. Прут был лёгким, но Илай знал, как сделать так, чтобы даже простая палка стала оружием, а тренировка – пыткой.

– Готов? – Дядька ухмыльнулся, и без предупреждения резко хлестнул парня по ноге.

Ивелин отскочил в сторону и зашипел, почувствовав жгучий удар. Деревянный прут свистнул в воздухе снова – на этот раз, целясь в плечо. Племянник машинально вскинул свою палку, парируя удар, но от толчка всё равно пошатнулся.

– Медленно, Велька, медленно! – рыкнул Илай, вновь делая выпад и со свистом рассекая воздух своим оружием.

Ивелин стиснул зубы, заставляя себя сосредоточиться, вспоминая все то, чему его учили. Ненавистные уроки крутились в голове вяло и нехотя: перед глазами всплывал лишь образ Саяны, младше на несколько зим, чем сейчас. Она, закатав рукава рубахи уклонялась от ударов дядьки Илая и весело смеялась, когда прут в очередной раз проносился мимо. Ивелин дождался, пока дядька снова замахнётся, и в последний миг шагнул в сторону, уклоняясь. Почувствовал, как прут рассекает воздух рядом с ухом. Илай довольно хмыкнул.

– Вот, можешь, когда захочешь!

Расслабиться старшина не дал. Он резко выставил вперед ногу, сделав племяннику подсечку, отчего тот вскрикнул и полетел на землю, ударяясь спиной.

– А вот расслабляться, Велька, не надо. Ты больше не у мамки под юбкой, соберись и думай только о битве.

Ивелин поднялся, вытер рукавом крупицы пота на лбу, перехватил палку покрепче и бросился вперёд. Его прут встретился с дядькиным, древесина скрипнула, но Илай легко отразил атаку, тут же отбросил палку в сторону и ударил племянника кулаком в грудь.

Ивелин отлетел назад, рухнул на траву и закашлялся. Место удара пульсировало и жгло, а воздух выходил из груди рваными толчками.

– Слишком прямолинейно, – Илай склонился над ним. – Ты ж не конь на привязи, чтобы скакать только прямо. Думай, Велька, думай головой!

Ивелин сжал зубы, вытер ладонью рот и поднялся на ноги.

– Ещё раз, – сказал он, чувствуя как нутро заполняет жгучая обида.

Дядька улыбнулся.

– Ну еще, так еще. – выдохнул старшина, уворачиваясь от очередного удара племянника – Не поднимай руки так высоко, ты открываешь живот и становишься легкой добычей.

С этими словами он выставил прут и легонько ударил Ивелина по животу. Тот снова зашипел обиженно и увернулся от нового удара.

– Будь на месте палки настоящий клинок, твои кишки уже бы вывалились наружу.

Ивелин стиснул зубы, отошел на шаг. Оглядел дядьку с ног до головы. Вот он стоит, высокий могучий как дуб. Обе руки сжимают прут наподобие меча, ноги расставлены на ширине плеч, спина чуть согнута и напряжена. Если противник сильнее, значит надо отступить и подумать. Именно так всегда говорил отец, играя с Дамиром в таврели. Кресень не был могуч телом, но зато считался одним из самых ученых людей княжества.

“ Чем дальше отойдешь, тем лучше видно” – наставлял батюшка,посмеиваясь в бороду и делая очередной ход.

Ивелин отошел еще на шаг, всматриваясь в фигуру воина перед собой. Это не дядька Илай, это вой, что одним ударом может вогнать всего Вельку под землю. И у этой могучей горы должно быть слабое место. Например, левая нога, которую в детстве покусала собака. Ивелин помнил рваный некрасивый шрам на икре страшины. Он начинал ныть перед сменой погоды, чем порой выводил дядьку из себя.

Решив больше не медлить, Ивелин бросился вперед замахиваясь метя в правое плечо старшины. Тот усмехнулся, выставляя защиту. Прут со стуком опустился на палку Илая, и в этот момент Ивелин согнулся, выставил ногу и резко подсек дядьку под левое колено. Тот охнул и упал, а племянник недолго думая, кинулся Илаю на спину, всем телом вдавливая старшину в землю. приложил к горлу прут на манер кивка и сипло прохрипел в ухо.

– Ну что, сейчас я подумал головой?

Сзади раздались хлопки. Ивелин дернулся от неожиданности, вскочил на ноги и обернулся. Дамир сидел на завалинке, пил что-то из глиняной крынки и с интересом разглядывал лежавшего на земле Илая.

– Ну молодец, Велька. Можешь же, когда захочешь! – хохотнул он, вытирая пышные усы.

– Молодец-то молодец. – Илай поднялся, скинул запачканный грязью тулуп и тряхнул русой головой. В голубых глазах плескалось одобрение, но губы все еще кривила усмешка. – Только вот не станет враг стоять и ждать, когда он слабое место у него найдет. Быстрее надо думать, Велька. Там где не можешь взять силой, бери смекалкой и хитростью. Может так и сможешь выжить против настоящего противника.

Они постояли в тишине. Где-то вдали каркала ворона, над головой плыло тяжёлое вечернее небо. Дамир молча пил, а Ивелин рассматривал запачканные мысы своих сапог, надеясь, что в наступающих сумерках не видно его пылающих обидой щек. Он смог одолеть Илая, но вместо похвалы снова получил наставления. В глазах защипало и парень с новой силой уставился на свои ноги, стараясь не моргать.

– Ну что, Велька, хочешь спросить что-то? – вдруг сказал Илай. Голос его звучал весело. Он стоял с голым торсом, будто бы и не замечая наступающего мороза.

– Почему ты всегда так со мной? – вырвалось у Ивелина. Он все еще не поднимал головы и смотрел на леденеющую весеннюю грязь под ногами.

– Как? – вскинул брови старшина.

– Будто я твой враг, а не племянник. – тихо шепнул Ивелин, чувствуя как вместе с обидой нутро заполняет еще и стыд.

Илай молча посмотрел на него, потом медленно сел на завалинку, облокотился о бревенчатую стену. Взял у Дамира крынку и глотнул поморщившись.

– И как ты это пьешь? – фыркнул старшина, возвращая другу пойло. – И вот как мне ему объяснить, что если я буду с ним тут телячьи нежности разводить, это все закончится его смертью?

– Если завтра на село нападут упыри, думаешь, они пожалеют тебя за то, что ты Илаев племянник? – Дамир строго посмотрел на Ивелина и потрепал старшину по плечу.

Ивелин ничего не ответил.

– Я не хочу, чтобы ты умер, – тихо добавил Илай. В его голосе не было привычной насмешки и задора. Он говорил серьезно, чуть сдвинув к переносице светлые брови. Эти слова прозвучали как нечто чуждое, словно ему самому было трудно их вытолкать из себя— Поэтому я сейчас гоняю тебя, Велька. Потому что лучше тебе сейчас падать на землю, чем потом быть под ней погребенным.

Он встал, подошел к Ивелину и поднял его голову за подбородок. Парень заглянул в его глаза, светло-голубые, с серыми прожилками и увидел в них необъяснимую, пробирающую до дрожи тоску. Илай похлопал племянника по плечу.

– Я уже слишком многих потерял, Велька. – он с силой сжал худощавое плечо сына писаря. – Слишком многих. И то, что тебя сюда к нам прислали, мне совсем не нравится. Не место тебе здесь. Но коли такова княжеская воля, будь добр слушать меня беспрекословно. Если хочешь выжить, будь готов убить, Ивелин.

– Может, я не хочу никого убивать? – вырвалось у племянника. Слова вылетели сами так стремительно, словно птица, мечтавшая о воле, выпорхнула из клетки.

Илай нахмурился. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, пока дядька наконец не выдохнул:

– Дело не в том, хочешь ты или нет. А в том, что когда придёт время, у тебя не спросят.

Ивелин опустил палку, в груди глухо забилось что-то тяжёлое. Он не хотел никого убивать. До дрожи в коленках, до кома в горле не хотел вонзать клинок в чье-то тело, чувствовать соленый запах крови, смотреть как угасает огонь жизни в глазах своего врага.

– Ладно, хватит разговоров, – дядька хлопнул его по спине. – Скоро дозор. Пошли, встретим ночь, как положено.

Он кивнул Дамиру, одним глотком осушил крынку и со стуком поставил ее на одно из бревен. Старшина направился со двора, а его ратник поспешил следом.

Ивелин еще несколько мгновений постоял, буравя взглядом темное покрывало туч, думая о том, что возможно у великой Пряхи закончилась белая пряжа, и теперь она ткет его судьбу вот такими иссиня-черными нитями, как и небосвод над головой.

****

Солнце, больше не показываясь из-за плотных туч, скатилось за горизонт, дав дорогу серым мглистым сумеркам. Дозорные стояли лицом к погружающейся во тьму чаще и неотрывно следили за полуголыми продрогшими деревьями и кустарниками. Лишь ели распустили темно-изумрудные лапы, закрывая лес от пристального взгляда защитников Зеленого Угла. Темные буреломы были насторожены и беззвучны: ни лист не шелохнется, ни сучок не скрипнет. Ветер совсем стих, будто бы затаившись в ожидании.

Стоять в дозоре оказалось труднее, чем Ивелину думалось. Тяжелая кольчуга с непривычки сковывала движения и давила на грудь, шлем, выданный ему кузнецом Рябым, оказался слишком велик и постоянно сползал на глаза.

– Тяжело, Велька? – чуть посмеивался Дамир, наблюдая как переминается с ноги на ногу сын писаря.

Вместе с солнцем ушло еле ощутимое весеннее тепло. Оно, борясь с зимним морозом чуть заметно коснулось земли и пропало, стоило лишь ночи вступить в свои права. Ноги замерзли, и холод медленно, но настойчиво пополз вверх по телу, под кафтан и кольчугу. Ивелин выдохнул облачко пара и замотал головой.

– Нет, дядька Дамир, не тяжело.

– Как же не тяжело – продолжал веселиться гридь и от души хлопнул парня по спине. Ноги подкосились, но Ивелин устоял. – Я когда в первый раз в дозор ходил, потом в горячке седмицу валялся. Помнится мне, стоял Вьюжень-месяц. Такие морозы обрушились на Синий Яр тогда…уж думали, духов прогневали. Зимние духи, они, сам знаешь, обидчивые. Так вот продрог я до костей, и как старшина отпустил, сразу свалился в горячке. Помню, Чарна меня снегом обтирала и еловым отваром отпаивала, чтобы жар усмирить. Когда очнулся, сказала, что я так ослабел на посту, что не заметил, как лихоманка на меня набросилась. Так что Велька, поесть тебе надо, да сил набраться. – он вдруг замолчал нахмурившись и уже без улыбки закончил – Ночь долгой будет.

Так они и стояли: Дамир прямо и ровно, а Ивелин переступая с ноги на ногу, пока не пришла пора смена караула.

– Пойдем, Велька к костру, похлебка как раз должна уже быть готова. – Дамир показал рукой в сторону небольшого костра, вокруг которого уже расселись закончившие дозор мужики и ратники.

Дважды Ивелина просить было не нужно, он, еле передвигая окоченевшими ногами, направился вслед за бодрым Дамиром. Большой палец на правой ноге совсем потерял чувствительность, поэтому сыну писаря очень хотелось стянуть с себя сапог и растереть замерзшую ногу. Но делать этого было нельзя: засмеют ратники, неженкой обзовут. И так вон посмеиваются, взгляды любопытные кидают. Приехал из-под крыла княжеского, холеный, румяный и стройный, как девка. А если еще и слабость свою покажет, так точно на смех поднимут. Станет здесь вторым рунаром- Казимом, которого пинал каждый, кому не лень.

Ивелин и Дамир присели на влажное трухлявое бревно и принялись наблюдать, как дымится котелок с кроличьей похлебкой. Густое варево нетерпеливо булькало, ожидая, когда кто-то снимет его с костра. Запах вареного мяса маняще начал расползаться в стороны, заставляя отдыхающих дозорных то и дело тянуть носом.

– Ух, годное хлебово! – Лютый, один из княжеских гридей, зачерпнул варево ложкой и довольно пригубил. Похлебка потекла по пышным усам, а Лютый довольно крякнул и зычно объявил – Налетайте, молодцы! Ешьте досыта, чтобы до утра хватило.

Сидящие вокруг костра принялись вставать один за другим, чтобы получить свою порцию. Здесь были и гриди, и селяне – они негромко переговаривались, посмеивались над чем-то, а кто-то даже тихо напевал себе под нос. Ивелин же ковырнул мысом сапога прелый лист, застрявший в вязкой земле, и сделал пару глотков воды из бурдюка. Она обожгла нутро холодом, заставив обхватить себя руками. Есть не хотелось: при одной только мысли о пище начинало мутить.

Щеки пощипывало от легкого морозца, а замерзшие пальцы уже с трудом сгибались. Сейчас бы надеть рукавицы на норковом меху, что подарил ему сам князь Славен за роспись своих покоев. Каких Велька ему красивых жарптиц на стене изобразил – заглядение! Но руковиц не было, поэтому Ивелин натянул рукава кафтана до самых пальцев и спрятал ладони подмышки. Хоть так согреется немного. Но тут же тоскливо подумалось, что дома у него есть еще и бобровая шапка – большая и теплая.

–На-ка, поешь, Велька. Уж не знаю, чем для нас эта ночь обернется, но по опыту скажу: драться на сытый желудок куда лучше.

Дамир присел рядом, дунул в ус и протянул Ивелину ломоть хлеба и плошку с похлебкой. Тот неохотно взял и сделал вид, что откусывает румяную корку. В животе что-то завязалось морским узлом, вызвав новый приступ тошноты.

Сын писаря окинул взглядом сидевших вместе с ним у костра. Трое гридей в доспехах уплетали похлебку с такой скоростью, будто боялись, что кто-то ее отберет. Лютый закончил разливать варево по плошкам и грузно опустился рядом с Дамиром, дружески похлопав того по плечу. Несколько сельских мужиков вместе с Рябым тоже ели вприкуску с хлебом и что-то негромко обсуждали. Казалось, они вовсе не робели перед этой сгустившейся вязкой темнотой, перед опустевшим селом, погруженным в ожидающее оцепенение. Некогда оживленный Зеленый Угол будто бы вымер. Женщины, старики и дети были отправлены в погреба, которые заперли на замки изнутри. Вещего Благомира поселили к старосте, окружили терем охраной, и Илай велел под страхом смерти никого до утра не впускать.

Всех мужчин, способных держать оружие, старшина поделил на два отряда: одни стояли в дозоре вокруг ограды или осматривали улицы, а другие в это время отдыхали и набирались сил. И теперь лишь небольшой костерок да пряный запах кроличьей похлебки напоминал о том, что Зеленый Угол жив и лишь затаился перед грядущей бурей.

– Не думаю, что пронесет нас этой ночью…– донеслось до Ивелина, и тот обернулся на голос. Говорили Рябой и еще один сельский парень, тот самый рыжий зодчий, что задирал мальчишку-рунара.

– Конечно, пронесет, ты чего робеешь, друже! – хохотнул конопатый и белозубый парень. Он поправил съехавшую на затылок шапку и одернул заплатанных кожух. – Благомир вон-а как поистрепался за сегодня: каждую досточку окропил, все руны заговорил. Коли никто внутрь не пригласит их— не пройдут. А кто ж и пустит, клятых?

– Думаешь, зря Илай так нас всех запряг? Женщин с детьми по погребам запер, а нам продыху весь день не давал? Не-ет, брат, не так все просто – Рябой хлебнул из бурдюка и нахмурился. – Знает старшина что-то, чего мы не знаем. А не говорит, чтобы народ еще пуще не стращать. И так пуганые: двух упырей у себя держим. Старик вот думали издох, да нет, живучий оказался. Слабый, а за жизнь вон как цепляется, все не выпустит ее нить. Так что расслабляться нам нельзя, ночь будет долгой, брат, я это чувствую до кончиков пальцев.

С этими словами Рябой встал с бревна, отряхнул порты, похлопал притихшего зодчего по плечу и направился в сторону продрогших, нетопленных изб.

– Эй, куда? – окликнул его один из мужиков

– Пойду жену проведаю. Сидит одна в погребе, ревет в три ручья. – ответил Рябой – Как эта тварь нашего сына…– он не договорил, махнув рукой, мол,и так ясно – так она сама не своя: не ест, не пьет, слезами только заливается и в окно смотрит…

С этими словами Рябой поспешил в сторону изб.

Ивелин сглотнул вязкую слюну и выдохнул тяжело. И правда, чего это дядька так всполошился? Вещий у Зеленого Угла сильный, никакая нечисть не пройдет. Могли бы сельчане спать спокойно, а не по сырым погребам ютиться. Страху нагнал такого, что староста весь день на капище с женой молился, пять телят зарезал во славу великих духов. Услышали обитатели Прави: прекратилась мерзкая морось, высохла земля вокруг села, которое тут же обнесли кругом из защитной соли с серебром. Никакая нечисть не пройдет – это было ясно даже младенцу.

– Вдовушка-Купава мясо вялила. – Дамир достал из-за пазухи сверток и, открыв его, принялся угощать всех, сидящих у костра. Раздав крупные пряные ломти, он повернулся к Ивелину и, склонившись, заговорил так тихо, чтобы слышали только сын писаря да Лютый, что тут же начал посмеиваться в бороду и снова довольно крякать – Эх, хороша девка. И пригожая, и хозяйственная, и ночью так приласкает, что утром от нее уходить не хочется. Только вот, жаль, блаженная.

– А чего блаженная? Девка – как девка вроде бы – буркнул Ивелин. Хорошо, что в сгущающемся мраке не было видно, как запунцовел сын писаря, вспомнив руки вдовушки на своих плечах поутру.

– Разум у девки помутился после гибели мужа. Она ж непраздная была, а как узнала, что муж в лесу сгинул, так ребенок и вышел мертвым. Теперь она в каждом заезжем молодце супруга своего ищет, да найти не может. Ночь дарит, а утром плачет, говорит о сгинувшем в лесу, как о живом. – пояснил Лютый и с жалостью потрепал Дамира по плечу.

Ивелин удивленно посмотрела на дядьку. А ведь и не скажешь по Купаве, что такой страх с ней случился в жизни. Девка как девка, красивая, молодая, сильная. Коса длинная, толстая, лицо круглое и румяное, а тело налитое, сочное – лучше девки и не сыскать для Дамира. А ведь Ивелин ненароком на Илая подумал, что это он с Купавой время проводит. Даже в голову ему не пришло, что старик – Дамир тоже может на кого-то глаз положить. Парень кинул на отцова друга взгляд: а ведь не такой уж он и старый. Высокий, как Илай, с темными гладкими стриженными волосами, усы и борода густые, всегда расчесанные, а карие глаза все смотрят с прищуром чуть лукаво. Телом жилист, нравом плутоват, но сердцем все равно добр. Всегда обдуривал отца в таврели, а на выигранные монеты ему, Вельке, что-то на торжище покупал. И почему-то вдруг подумалось: не приведи боги что случится сегодня с Дамиром и Илаем – как с таким потом жить?

Дамир внезапно нахмурился и усиленно принялся жевать кабанину. Ветер обдал порывом, и костерок и так еле тлеющий, совсем погас, принявшись мигать углями. Лютый с кряхтением встал и принялся раздувать их, возвращая пламя.

– Видать духи ветра пришли – сказал один из мужиков и суеверно схватился за лампадку на шее. – Не оставили нас, родненькие. Защитят, коль нужда будет.

– Не зря телят резали – подхватил рыжий. – Говорю же, все хорошо будет. А с рассветом пойду на двор к Добрынке и к дочке его посватаюсь. Во славу духов свадебку по осени сыграем, коль защищают нас, смертных. – парень мечтательно улыбнулся и запустил пятерню в копну черных кудрей.

– Так и красавица Таяна за тебя, голодранца, пойдет! – хохотнул один из гридей, высокий и широкоплечий Врон. – Я ее в Синий Яр заберу, как закончим здесь. Будет у меня в тереме жить не тужить.

– Ах ты! – вскочил зодчий. Тонкие ноздри принялись гневно раздуваться, а зеленые глаза зажглись злостью. – Только тронь мою Таяну, не посмотрю, что ты гридь княжеский! – зодчий засучил было рукава, но его друзья тут же увлекли парня обратно на бревно.

– Остынь, Баваль – примирительно вскинул руки Врон, поймав неодобрительный взгляд Лютого – Не Таяну, так Весняну , дочку шорника, заберу. У вас тут все девки как на подбор, да Ивелин?

Ивелин вскинул голову, не ожидав, что к нему обратятся. Неуверенно кивнул, снова краснея. Какие ему девки, когда Войцех Зоркий уже должен бы держать в руках княжеское послание. Не здесь у костра он должен кости греть, а в Сосновой Пади перед воеводой отчитываться. Врон по-своему истолковал молчание парня и снова захохотал. Ивелин лишь рукой махнул, не желая вступать в перепалку. Врона он знал с самого детства, поэтому прекрасно понимал, что этот вихрастый и красивый гридь все равно не замолчит.

Дамир хмыкнул и сунул Ивелину еще кусок кабанины.

– Ты ешь, Велька, ешь. Вдовушка старалась, вялила…я б ее взял с собой в столицу, да Илай не дает. Говорит, девка она сумасшедшая. А я говорю: так и что ж. Она ж не со зла такая, а разумом с горя тронулась. А я б ее в жены взял…бусы вот подарил яшмовые, а она так обрадовалась и давай слезами заливаться…

– Так возьми. Чего это Врону можно, а тебе нельзя? – пожал плечами Ивелин. В горле стоял такой ком, что слова приходилось выталкивать силой. Все эти разговоры о девках казались не к месту. Холод ночи, сковывающий по рукам и ногам, зияющая чернотой лесная чаща за оградой, темное, будто вымершее село…а эти все сидят про девок разглагольствуют, будто поговорить больше не о чем. Поэтому когда Дамир продолжил, Ивелин с усилием воли постарался вслушиваться в слова гридя, выкидывая из головы гнетущие мысли.

– Да, кто ж мне ее даст…Илай сказал, как домой вернемся, женит меня на какой-нибудь пригожей девке. А на кой мне пригожая, если мне Купава по душе? – махнул рукой Дамир и тяжело вздохнул. – Ты, Велька, ешь давай!

Парень послушно откусил кусок кабанины, с усилием прожевал и проглотил. Мясо рухнуло на дно живота точно камень. Хлебнул из бурдюка и принялся смотреть, как пляшет вокруг котелка рыжее пламя. Оно игриво колыхалось от каждого людского движения, вздоха или слова, клонилось к земле под натиском редких порывов ветра. Казалось, еще мгновение, и оно погаснет, но крохотный огонек, как назло, разгорался вновь, взмывая языками вверх и разбрасывая вокруг снопы ярких искр.

– Холодает – тихо сказал Ивелин, проводя рукой по бревну. То, влажное от прошедшей мороси, покрылось тонкой коркой льда. – Скорее бы смена караула, хоть размяться…

– Из леса тянет, – согласился Дамир – И не просто морозом, а хладом замогильным, совсем как в Иных горах по ночам. И зимой и летом – всегда у их подножия трава покрывается инеем, а вода обращается в лед.

Ивелин вдруг осознал, что после слов Дамира разговоры стихли. Мужики с интересом поглядывали на ратника, а его гриди задумчиво уставились в костер, даже Врон прекратил всех задирать и теперь хмурил густые брови.

– Почему так? – шепотом спросил Ивелин, не сводя глаз с черных елей, верхушки которых виднелись из-за ограды.

– Потому что путь туда проложен мертвыми. А рядом с мертвыми нет уже ни тепла ни света. – раздался голос Илая за спиной.

Ивелин вскочил вслед за остальными и вытянулся в струнку перед старшиной. Дядька Илай высокий, с густой русой бородой, широкими плечами и голубыми глазами, что во мраке наступающей ночи казались совсем черными.

– Ты там был, старшина? – подал голос рыжий. Илай тяжело посмотрел на селянина и тот тут же ссутулился и вжал голову в плечи.

– Потом все разговоры. – отрезал дядька таким тоном, что даже пьяному не пришло бы в голову ослушаться. – Заступаем в дозоры. Казим, Баваль и Рябой, вы идете к пленным и охраняете их. Никого не подпускать до рассвета. Даже меня. Лютый, бери своих ребят и направляйтесь воротам. Дамир и Ивелин, вы идете к дому старосты. Там стоят Ждан и Милад, смените их, пусть парни передохнут. Врон, возьми свой лук и иди на вышку в дозор. Глазастее тебя у меня нет ратника.

Врон довольно кивнул, расплываясь в задорной улыбке. Подмигнул Ивелину, поклонился старшине и широким шагом направился на свой пост. За ним потянулись и остальные,оставляя плошки с недоеденной похлебкой около костра. Теперь Ивелин понял, почему гриди ели так быстро: когда близится битва, отдых может закончиться в любой миг.

– А где Рябой? – вдруг спохватился Баваль, озираясь. – Ушел жену проведать и не вернулся.

– Так найди. Чего всполошился? – распорядился Илай – И передай, коль еще раз уйдет куда, розг лично дам за непослушание.

Баваль кивнул и чуть ли не бегом поспешил убраться с глаз старшины. Илай потер переносицу, устало проводил взглядом гридей, о чем-то шепчущихся селян и повернулся к Дамиру.

– Ты знаешь, что делать. – сказал старшина. Дождавшись согласного кивка, Илай повернулся к племяннику – Письмо княжеское при тебе?

– При мне – Ивелин дотронулся рукой до груди, где под кольчугой, за пазухой кафтана лежал запечатанный сверток.

– Если чего случится, сразу идете в дом к старосте и спускаетесь к нему в погреб. Вы мне живыми оба нужны, все поняли? Никакого геройства и сумасбродства. Коль со мной приключится беда какая, Дамир с тобой поутру поедет в Сосновую Падь.

Ивелин посмотрел на дядьку, чувствуя, как против воли холодеют согревшиеся было ноги. Он стоял перед ним высокий, могучий как дуб, с прямой спиной и острым взглядом. И голову снова наполнил страх за Илая и Дамира, ужас от осознания, что эта ночь, и правда, для кого-то может стать последней.

– Я хочу с тобой – вдруг вырвалось у Ивелина, и он тут же прикусил язык, ругая себя за малодушие. Вот же дурак, снова разнылся, как дитя малое. И перед кем разнылся – перед старшиной! То убивать не хочет, то теперь от дядьки оторваться боится. Не гридь, а шут гороховый.

– Да куда тебе со мной…– нахмурился Илай и вдруг взял племянника за плечи, легонько сжав. Заглянул прямо в глаза и с нажимом произнес – Скажи спасибо, Велька, что я тебя в погреба с женщинами и детьми не отправил. Знаю, не хочешь ты трусом прослыть, но…

– Но я не трус! – воскликнул Ивелин, сбрасывая руки Илая. Затопивший нутро стыд тут же сменился жгучей обидой. Да, он боялся первого боя, так боялся, что ноги подкашивались и живот сводило. Но никогда не пошел бы сын писаря в погреба под женскую юбку! Он будущий княжеский гридь, а значит будет биться. И пусть сегодня он сложит голову, но не выпустит из руки меча. Все это Ивелин хотел сказать старшине, но тот жестом остановил его, призывая к тишине.

– Знаю, Веля, все знаю. Сердце у тебя смелое, всегда так было. Только вот ратишься ты сам знаешь как, какая от тебя тут польза? А я разве смогу свой долг выполнять, постоянно думая, что с тобой может что-то случиться? Ты же родня мне, Велька…– тут он запнулся, и Ивелину показалось, что голос дядьки на мгновение дрогнул. – И скажи, кто повезет Войцеху княжеский наказ, если все мы здесь тут сгинем, навьей бабке на радость? – он снова потрепал Ивелина по волосам и вдруг резким движением прижал парня к себе. – Наше дело Зеленый угол защищать, а твое – все Синеярское княжество. Успеешь еще поратиться, какие твои годы…

Плечи Ивелина поникли, а во рту загорчило. Прав был дядька Илай, и от этого становилось еще горше. Он вжимался щекой в ледяную кольчугу и чувствовал, как сильно и гулко колотится сердце старшины.

– Но помни, Ивелин, если будет нужда убить – убей без колебаний. Ищи слабости, как я тебя учил. Отойди подальше и всмотрись, как учил тебя Кресень. Ты сын своего отца, малыш. А он у нас хоть и хилый, но никогда не пропадет.

Через мгновение дядька выпустил парня из объятий, кивнул Дамиру и, развернувшись, резко зашагал в темноту опустевших сельских домишек.

– Идем, Велька – спокойно сказал Дамир, подталкивая того в спину. – Наказы старшины надо выполнять беспрекословно. Раз сказал старосту охранять, значит будем там хоть с седмицу стоять.

Ивелин молча кивнул, погружаясь в свои мысли. Сапоги раздражающе чавкали, утопая в вязкой слякоти, а сельская дорога все больше погружалась во мрак. Зябко ежась, Ивелин снова подумал о рукавицах и шапке, что ждали его дома в сундуке. Вспомнился треск дров, запах вареной полбы и топленого масла, песни девок под окном и недовольное ворчание Кузьмы.

Из мыслей его вырвал тихий вскрик. За его спиной что-то грузно упало, разбрызгивая грязь. Парень обернулся и дернулся, в ужасе наблюдая, как Дамир, лежа на спине, судорожно хватает ртом воздух. Лицо его исказилось, из груди вырвался протяжный хриплый стон. Казалось, что все тело ратника пронзает иглами боль.

Ивелин бросился к Дамиру, падая на колени в мокрый перегной. Судорожно поднял голову ратника и уложил к себе на колени, в страхе осматривая тело на наличие ран. Но Дамир был полностью невредим, лишь тело его как-то неестественно замерло: напряженные пальцы скрючились, спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, и Ивелин увидел, как глаза стремительно наливаются кровью. Грудь дядьки перестала вздыматься, и лишь по тонкой струйке пара можно было понять, что он все еще дышит.

– Да что же это…– прошептал Ивелин с усилием приподнимая Дамира и взваливая обездвиженное тело себе на плечи – Сейчас, погоди, дядька, погоди…

Он потащил ратника к покосившейся скамейке у одного из заборов. Заваливаясь на бок и поскальзываясь на размытой земле, Ивелин еле уложил тяжелого Дамира на покрывшиеся инеем доски и снова вгляделся в лицо. Гридь смотрел на клубистые облака стеклянным взглядом, и тело его казалось холодным и мертвым. Замирая от ужаса, парень приложил ухо к его груди и, лишь услышав слабый удар сердца, снова смог дышать.

– Да что же это, Дамир…– прошептал Ивелин, глотая страх и кладя руку на ледяной лоб дяди. Но тот окончательно оцепенел, и теперь походил на каменное изваяние.– Я сейчас…я позову Илая. Он поможет. Держись только, слышишь!

С этими словами, Ивелин бросился в темноту спящего села. Он несся, поскальзываясь в грязи, падая, пачкая колени и руки. В сердцах скинув с себя шлем, парень рванул, что есть мочи в сторону главных ворот Зеленого Угла. Именно там должен был быть Илай со своими гридями.

Когда Ивелин выбежал к костру, за которым только что беззаботно пили и ели селяне и ратники, он тут же увидел Илая и еще нескольких воев, что склонились над лежащими вдоль ограды людьми. Приблизившись, парень тут же разглядел грузного Лютого, щуплого Баваля,широкоплечего Врона и еще нескольких мужиков, что сидели с Ивелином у костра. Все они лежали, смотря куда-то вдаль ночного неба, и не двигались. На их лицах застыло одинаковое выражение испуга и боли. Рот Врона исказился от ярости или гнева. Казалось, он хотел что-то крикнуть, но не успел, погрузившись в неведомое оцепенение.

– Там…там…Дамир… – Ивелин пытался говорить ровно, но дыхание сбивалось, а слова вылетали рвано и сдавленно. Он махнул рукой в сторону темных домов. – Там…недалеко от торжка. Он тоже…

– Идите, принесите Дамира сюда – Илай кивнул двум ратникам, и те послушно побежали в сторону, куда указал Ивелин.

Старшина присел около Врона, осторожно поправил выбившуюся из-под шлема черную прядь, склонился к его лицу и вдруг шумно втянул носом воздух, будто принюхиваясь.

– Так и думал. – прорычал Илай, резко поднимаясь. Его лицо было бледным, залегшие тени под глазами делали его устрашающе яростным. – Разжечь костры! – велел он еще одному гридю. – Мы здесь не одни.

Тот поклонился и поспешил выполнять приказ, а Ивелин в ужасе уставился на дядьку.

– Что…что с Дамиром? Что с остальными? Почему мы не одни?Ворота закрыты, Благомир их защитил…

– Идемте, – вместо ответа велел Илай и направился к костру. Племянник и оставшиеся ратники направились за ним. Сердце Ивелина прыгало так, что, казалось, вот-вот пробьет грудь насквозь.

Старшина обошел кострище, зачерпнул ложкой остатки похлебки, понюхал и вылил обратно. То же самое он повторил с ломтями хлеба и вяленым мясом, которое заботливо приготовила вдовушка-Купава.

– Вот оно – Илай с отвращением сплюнул и протянул одному из гридей сверток с кабаниной – Понюхай, Милад. Что чувствуешь?

Милад, высокий светловолосый мужик с густой бородой, поднес к лицу мясо и с отвращением сплюнул на землю.

– Кровь упыриная! Кто посмел? Как? – взревел ратник, отшвыривая от себя сверток. Поймав предостерегающий взгляд Илая, Милад тут же понизил голос до полушепота – Так как такое возможно, старшина! Они ж заперты и цепями прикованы. Никто к ним не подходил, сам лично следил!

– Значит плохо следил! – отрезал Илай, не сводя тревожных глаз с еловых верхушек за оградой. – Кто кабанину вялил? Чьих рук дело?

Гриди пожали плечами, а Ивелин вдруг выпалил, с трудом узнавая свой охрипший голос.

– Вдовушка Купава. Дамир говорил.

Илай посмотрел на племянника и тяжело вздохнул:

– Вот Велька, смотри и учись. Не доводят бабы до добра.Вскружила эта блаженная голову моему лучшему вою так, что разум потерял и не заметил, что кровью упыриной сдобрили эту вашу кабанину, будь она проклята! И как к упырям проникла, стерва? Поутру лично голову отрублю твари! А Дамир все: женюсь да женюсь, тьфу пропасть!

Старшина в сердцах пнул ногой бревно, отчего то, подпрыгнув, отлетело в сторону. Ивелин вгляделся в лицо дядьки: оно стало еще бледнее, на скулах яростно играли желваки, а ноздри раздувались, словно у взбешенного быка.

В этот момент все полыхнуло алым, и Ивелин быстро прикрыл глаза рукавом, жмурясь от яркого света. По всей деревне зажгли заранее заготовленные костры. Они осветили рыжими всполохами уснувшие дороги, окрасили темные дома, согрели покрывшуюся изморозью землю.

– Но…что же с ними? – тихо спросил Ивелин, наблюдая, как Илай обнажает меч и снова втягивает воздух шумно, точно волк, вышедший на охоту.

– Кровь упыриная тело силы лишает. – пояснил Милад, вторя своему старшине и доставая из-за пояса увесистую булаву. – Чтобы человека в упыря обратить, надо сначала его своей кровью напоить, а потом уже всего его тело осушить до последней капли.

– Но зачем вдовушке…

– Потом все разговоры! – резко перебил Илай и Ивелин замолчал, не смея спорить. – Я провожу племянника в укрытие, а ты, Милад, собери отряд. Пусть дозорные глядят в оба. Проверьте пленных, но скорее всего вы их там уже не найдете. Сбежали выродки, иначе, зачем нас так отвлекать. Но даже если они сидят на месте, все равно надо уничтожить нечестивых. Они нам больше не нужны.

– Слушаюсь, старшина – пробасил Милад и, покручивая в могучей руке булавой, повел за собой двух оставшихся воев.

Илай взял Ивелина за локоть и грубо дернул, уводя от кострища в сторону дома старосты. Он двигался так быстро, что племяннику приходилось почти бежать, чтобы не споткнуться и не улететь носом в грязь.

– Думаешь, они сбежали? Но зачем? Мы же их все равно найдем и убьем!

– Достань меч, Веля, – Илай снова пропустил вопросы парня мимо ушей. Он резко затормозил у высоких старостиных ворот. Сквозь щели в досках не было видно и лучика света, ставни терема были плотно закрыты, и из темноты высокого крыльца доносился еле слышный шепот.

– Косой, а ну хватит мухлевать! Я тебе щас дам! Здесь ратник простой стоял, а ты его на всадника подменил!

– А ну не бреши, Жданка, всадник тут стоял с самого начала! – возмутился Косой. В его голосе было столько праведного гнева, что Ивелин тут же понял: мухлюет. – Ты лучше скажи, откуда на поле снова лучник взялся, когда я его ещё три хода назад съел?

Ивелин невольно усмехнулся, вспомнив горячие споры отца и Дамира, который постоянно выигрывал в таврели, пряча в рукаве пару дополнительных фигурок. Но столкнувшись с взбешенным взглядом Илая, зародившаяся улыбка тут же увяла.

Несмотря на сжатые в ярости зубы, дядька мягко открыл калитку и бесшумно вошел внутрь. Жестом велев Ивелину оставаться на месте, он вытащил кинжал и в одно мгновение оказался у крыльца, на котором спиной сидел один из играющих парней. Второй сидел поодаль и так был увлечен продумыванием хода, что не поднимал головы от начерченного прямо на досках поля. И только приставленное к горлу лезвие, заставило обоих парней оторваться от игры. Илай прижимал кинжал к оголенной коже ратника, заставляя того подняться на ноги. Тот всхлипнул, цепляясь руками за руку Илая, будто бы пытаясь оттолкнуть его от себя, но старшина лишь сильнее надавил на горло, и Ивелин даже в полумраке разглядел выступившую алую кровь. Второй парень вытянулся в струнку и замер, испуганно зажмурившись. На вид ему было около пятнадцати зим – совсем еще ребенок.

– В следующий раз, Жданка, это могу быть не я. – процедил Илай в ухо парню, резко отпуская. Тот со стоном повалился на землю, но тут же вскочил и испуганно вытаращился на старшину.

– Старшина, прости. Я…мы…просто…

– Почему не на посту? – рявкнул Илай. – И где все остальные?

– Ушли воды попить, а нас оставили. – голос у Жданки был тонкий, еще не сломавшийся. Сам он был щуплый и долговязый, такой тощий, что кольчуга висела на худом теле мешком.

– Давно ушли? – Илай огляделся по сторонам. – Идите на крыльцо. Ивелин ты тоже.

– Давно старшина. Они еще в сумерках ушли. – закивал Косой, забираясь обратно на крыльцо.

– К кому за водой пошли?

– Да, к вдовушке – Жданка дотронулся пальцами до царапины на шее и обиженно засопел, совсем как ребенок. – Пришла, говорит, чего вы тут бедные стоите так долго без воды без еды. Идемте водицей напою и мясом угощу, сама, мол, вялила. Ну они все пошли, а нас не взяли.

– Благодарите духов, что не взяли – вырвалось у Ивелина.

Жданка и Косой переглянулись непонимающе. Последний почесал затылок и воскликнул, догадавшись:

– Невкусное мясо что ль?

– Невкусное…– подтвердил Ивелин, не сводя глаз с дядьки. Тот все еще настороженно принюхивался, точно выслеживал добычу.

– Отравили мясо это. – тихо сказал Илай. – Упыриной кровью сдобрили. Оцепенели все до рассвета, пока волшба не пройдет. Мало нас осталось, а скоро будет еще меньше. Вы трое идите в дом к старосте и спускайтесь в погреб. И без возражений! Времени нет выслушивать ваши глупости. Живее, Ивелин!

Он взлетел на крыльцо и распахнул дверь. Поправил висевшую над ней подкову, достал из-за пояса мешочек и посыпал на порог порошком из соли и серебра.

– Никого до утра не впускать. Ни одну живую душу, поняли? Даже меня. – в голосе Илая было столько железа, что Ивелин не посмел возразить. Он лишь смотрел, как разворачивается старшина и широким шагом направляется к воротам, сжимая в большой ладони клинок. Смотрел, как сгущается перед ним темнота, и вдруг что-то стремительно прыгает из ее недр, валит Илая с ног и с диким нечеловеческим воем впивается острыми зубами в руку.

Раздался крик, и воздух рассекло лезвие, блеснув в полумраке ночи. Запахло кровью так резко и остро, что закружилась голова. Упырь и Илай, слившись в кровавый клубок покатились по земле. Лезвие выпало из рук старшины и со звоном ударилось о каменистую дорожку. Нечестивый протяжно завизжал и впился зубами в уже израненную руку, давясь кровью и пытаясь порвать на куски плоть. В отблесках далеких костров Ивелин разглядел плешивую макушку, рваную бороду и перевязанную тряпкой культю. Старик-упырь рвал зубами своего мучителя, пытаясь дотянуться до глотки.

– Велька, беги! – донеслось до Ивелина, и тот будто очнулся из странного оцепенения.

Парень сорвался с места и рванулся вперед, туда, где упырь все еще рвал руку старшины.

– Стой! – услышал он за спиной окрик Жданки, но ноги сами несли его к Илаю. В прыжке Ивелин взмахнул клинком и приземлившись на спину упыря с яростью всадил лезвие тому в шею. Что-то черное брызнуло из рассеченной плоти, забрызгав кольчугу и лицо. Упырь рванулся, зарычал и обмяк, заваливаясь на бок.

Илай захрипел, сбрасывая с себя тело упыря и, покачиваясь, поднялся. Ивелин так и остался сидеть в грязи, слушая как бьет набатом сердце и как запоздалый страх комом подскакивает к горлу. Он посмотрел на упыря, в шее которого все еще торчало лезвие. Лицо старика, прежде миловидное, вытянулось, заострилось, стало похожим на звериную морду, изо рта торчали острые клыки, по которым все еще стекала кровь старшины.

– Второй облик упыря – Илай пнул его сапогом и сплюнул кровь. – Не успел до конца обернуться, клятый.

– Прямо как Чарна рассказывала – Ивелин не узнавал свой голос, хриплый и какой-то придавленный – И пришли они, кровопийцы, прислужники Мораны. Испили людской крови, обернувшись зверями неведомыми. И лик их был настолько мерзок, что духи отворачивались, не смея смотреть им вслед…

– Так и есть, Велька – дядька снова сплюнул в этот раз раздраженно – Где эти духи? Почему не выполняют наказ богов и не защищают нас?

– Старшина… – подал голос Жданка откуда-то со ступеней крыльца. – А он не поднимется? Ну как тогда, помнишь, в лесу?

– Не поднимется. – криво усмехнулся Илай. Он, прихрамывая, подошел к дровнице неподалеку, взял оставленный после рубки топор. – Отвернитесь. Не самое приятное зрелище. Успеете еще насмотреться.

Жданка и Косой юркнули в дом, захлопнув за собой дверь. Ивелин же остался стоять на месте, не сводя глаз с распластавшегося на земле упыря. А ведь это он, сын писаря, его убил. Ивелин тяжело вздохнул,посмотрел на ставший темно-сизым небосвод и подумал, что где-то там под этой непроглядной завесой прячутся яркие точки звезд. Лешко говорил, что это жемчужины, которые рассыпала сама богиня Макошь, становясь супругой великого Велеса. Ее свадебное ожерелье порвалось, рассыпалось по небу, и теперь, когда боги покинули три мира, перлы освещают их, как напоминание о Великой Матери. И даже сейчас, если заблудший помолится Макоши, звезды всегда помогут найти путь через мглу и мрак.

Раздался свист топора, разрывающее слух чавканье, и в нос ударил смрад упыриной крови. Ивелин и раньше знал, что она смердит точно торфяное болото, но никогда не думал, что он этой вони тошнота снова накатит на него волной. Он смотрел на небо и шумно дышал через нос, пытаясь унять ледяную дрожь, охватившую тело.

– Одной тварью меньше – Илай вытер топор о прошлогоднюю траву и, бросив на землю, схватился за раненую руку. Лицо старшины исказилось от боли и он снова покачнулся. Ивелин бросился к дядьке, оглядывая руку. Рана была рваной, неровной и из нее струями текла кровь, темная, как камни червенца*( гранат).

– Надо прижечь рану!

– Позже, Веля. Девку надо найти и убить. – отмахнулся Илай.

Ивелин поспешно, отрезал ножом лоскут от своего кафтана и перевязал руку старшины чуть выше раны. Лешко учил, что так кровь будет идти слабее. Илай хмыкнул удивленно, мол откуда у сына писаря такие умения.

– Иди в дом, Веля. А я пойду найду Милада и остальных. Нужно убить эту тварь, пока она не натворила дел. – он кивнул в сторону видневшейся вдали сельской ограды. Деревья возвышающиеся над ней, точно темные скалы, были неподвижны, будто погруженные в сон. Из леса веяло тишиной, ожидающей и настороженной.

– Я не оставлю тебя одного! – воскликнул Ивелин.

Илай хотел возразить, поднял здоровую руку, но вдруг как-то неловко взмахнул ей, ошалело качнул головой и начал медленно оседать на землю.

– Илай! – парень подхватил старшину под руки и согнулся под тяжестью обмякшего тела. – Жданка! Косой!

Парнишки выглянули из-за двери. Лицо Жданки было бледным, как снег, но увидя, как истекает кровью старшина парень бросился к Ивелину. Помог поддержать Илая с другой стороны и крикнул Косому

– Косой, открывай погреб! Несем старшину к Благомиру!

Послышался лязг железа, натужное пыхтение и позже скрип тяжелого засова.

– Готово! – послышался голос Косого.

Ивелин и Жданка внесли Илая в терем старшины. Внутри было так же темно и не топлено, а закрытые окна казались слепыми глазницами.

Они подошли к открытому погребу. Там внизу виднелся крошечный огонек лампады и кто-то тихонько шептался.

– Староста! – позвал Ивелин. – Старшина Илай ранен. Нужна помощь.

– Конечно, барин. – послышался взволнованный голос, и через мгновение староста выбрался наружу, взлохмаченный и заспанный. – Ох, боги милосердные! Евсеюшка, воды, скорее!

Он, могучий и крепкий, перехватил у Ивелина тело старшины и поспешил вниз, бережно поддерживая Илая за спину. Ступеньки мерно скрипели под тяжестью веса, почему-то вызвав дрожь в коленях.

– Благомир поможет? – Ивелин старался говорить ровно, и на удивление у него это получалось.

– Так ушел вещий! – Евсея принесла из сеней ведро воды и поспешила смачивать лоскуты ткани. Запахло разнотравьем, терпко и пряно.

– К-куда ушел? – Жданка так удивился, что сел на один из сундуков у окна. – Как он мог уйти, если мы сторожили крыльцо?

– Так Купава пришла, постучалась, говорит, старшина вещего зовет души нечестивых упокоить. Вот Благомир и ушел.– пробасил староста из-под полы. Послышался треск разрываемой ткани и протяжный стон старшины. – Ничего, голубчик, ничего. Сейчас Евсеюшка рану промоет, я ее прижгу тебе, а потом мы ее мазью помажем, у меня в закромах еще с осени лежит. Ты потерпи, старшина, потерпи…

Косой нахмурился, а Жданка испуганно прошептал:

– Не входила Купава в дом. За оградой стояла, наших испить водицы позвала да кабанины вяленой отведать. А потом ушла и больше не возвращалась. – парнишка с каждым словом становился все бледнее и вдруг со страхом посмотрел на Ивелина, падая на колени – Не вели казнить, барин. Мы с крыльца ни на секунду не уходили, никто не входил кроме вас в терем, клянусь посмертием родной матушки. Коли вру, встать ей из могилы упырицей!

С этими словами парень достал из-за пояса ножик и резанул по ладони, оставив тонкую красную полосу. Ивелин чуть было не отшатнулся, но вовремя спохватился: Жданка почему-то решил, что в отсутствие Илая главным стал его племянник, и остальные возражать не спешили. Даже староста притих, лишь еле слышно чиркал кресалом и зажигал лучины. И вот теперь право Ивелина подтвердили кровью перед духами.

Парень обвел горницу взглядом: темно, тихо, пахнет талым снегом и розмарином. Староста в погребе что-то тихо нашептывает, его жена тяжело дышит и сверкает глазами, Жданка и Косой, совсем еще дети, и что только забыли на службе у старшины? И что, великие боги, сын писаря может сделать? Что сказать этим людям? Как помочь?

– Так кто же тогда заходил к нам? – Евсея суеверно схватилась за лампаду и закрутилась вокруг своей оси, приговаривая.– Чур, чур, чур меня!

– Сила нечистая…– испуганно прошептал Косой, бегло озираясь и медленно пододвигаясь к погребу. – Благомира забрала! Ох горе! Ох что делается, что творится! Барин, что делать?

– Ох, дурно что-то…– Евсея, тяжело повалилась на сундук, обмахивая себя руками. Жданка кинулся к ней с чаркой воды, а Ивелин вдруг разозлился, позволив волне гнева смыть все сомнения, скребущие душу.

– Отставить причитания! – процедил он сквозь зубы. Получилось тихо, но его услышали. Староста выглянул из погреба, Евсея перестала тяжело вздыхать, а Косой трястись. Все замерли и выжидающе устремили взгляды на сына писаря. Тот набрал в грудь побольше воздуха, выпрямился и медленно заговорил— Какая уже разница, кто и как сюда вошел. Нечестивые внутрь попасть не могут, поскольку дом защищен. Купава это была, а как прошла – да какая уже разница. Поэтому оставайтесь здесь и приглядите за старшиной. Дверь заприте и никому не открывайте до восхода солнца: ни Купаве, ни сиротке Казиму, ни даже мне, все ясно? Я уйду, обновите на пороге черту из соли и серебра, закройте двери и окна, сидите в погребе и не высовывайтесь. Если Илай в себя придет, не выпускайте.

С этими словами, Ивелин поднял с пола меч старшины, заправил за пояс, и направился к дверям, чувствуя как бьется в груди сердце и как бежит кровь по венам, закипая и подталкивая вперед. Ему казалось, что доселе он был связан тугими кожистыми ремнями, и вот их разрубили невидимым, но острым клинком, выпуская на свободу. Все страхи, мучившие его весь день, вдруг пропали, улетели стаей визгливых ворон и затерялись в вышине небосвода. Остался только он, Ивелин. И меч Илая за поясом.

Он бесшумно прикрыл дверь терема и погрузился в объятия безмолвного, ледяного мрака. Выдохнув облачко пара, Ивелин вышел на проселочную дорогу и огляделся. Нужно было найти Милада и рассказать ему все, что произошло. Вместе они точно придумают, что делать. Парень поспешил в сторону сельских ворот, где, скорее всего, должен был находиться Милад с оставшимися в строю воинами.

В стороне ворот уже слышались чьи-то крики, ругань, звон железа. Тянуло пеплом, талым снегом и чем-то солоновато-горьким, кружащим голову. Ивелин бежал, стараясь не сбить дыхание и думал о том, что неужто Купава, и правда, упырям бежать помогла? Хотя что с нее, полоумной, взять? Вдруг решила, что упыри ей мужа сгинувшего из леса вернут или еще какой бред в ее больную голову пришел?

“ Ей нужен вещий…” – вдруг донесся до Ивелина шепот. Он резко затормозил от неожиданности и выхватил меч, оглядываясь по сторонам. За поворотом уже слышался звучный голос Милада, но Ивелин медлил, вслушиваясь в темноту. В густом покрывале ночи дорога закручивалась, точно кольца змеи, что затаилась и ждет, когда какой-нибудь неразумный птенец попадет в ее ловушку. Тени, плутая между покосившихся оград казались мороками, что вышли к смертным из Нави. Ивелин сглотнул, снова ощущая озноб, но усилием воли напомнил себе, что этот лишь лунный свет игриво серебрит уснувшие дома.

“ Упырице нужно убить его. Она пришла за ним. Ей нужен вещий, княжич. Не будет вещего – не будет и защиты деревни. Все окропленные руны потеряют силы, если старик умрет.” – продолжала шептать знакомый русалочий голос, и Ивелин не мог понять, взаправду он слышит его или же это происходит у него в голове.

– Где ты? – сказал он, озираясь. Перед ним была пустая улица, темная и продрогшая, а за поворотом играл бликами костер, звенел металл и что-то громко кричал Милад, вслед за ним послышался голос еще какого-то ратника. Что-то упало, раздалась такая брань, что услышь такое Велькин отец, точно схватился бы за сердце. – Ей нужен вещий, ясно. А где его искать? Куда он ушел? – он выхватил из-за пояса меч Илая.

“ Не будет вещего – не будет защиты” – повторил голос, и Ивелин,больше не тратя драгоценные мгновения, развернулся и, поскальзываясь на вязкой грязи, побежал в противоположную сторону от костра. На краю сознания долбилась мысль, что стоило добежать до Милада, рассказать все ему, собрать отряд и пойти к Купаве, к дому вещего – да куда угодно, лишь бы не одному, но страх, что упырица уже добралась до Благомира, бил набатом в ушах и подгонял тело нестись вперед, точно кожистая плетка хлестала по спине. Не было у Ивелина времени на объяснения: откуда он узнал про вещего, почему не выполнил приказ и не отправился в погреб к старосте, где Илай и что с ним случилось. И с чего Ивелин вообще взял, что ему не мерещится русалочий голос с голода? А вдруг сыну писаря поблазнилось, и он просто так уведет ратников от ворот, где они были выставлены дядькой на защиту Зеленого Угла. Нет, он сам сначала все проверит, и, если нужно, жизнь за Благомира отдаст. В конце концов найдется кроме Ивелина ратник, способный отвезти Войцеху Зоркому княжье послание. Возможно, опытный и закаленный в битвах Врон это сделает намного быстрее, чем худощавый сын писаря.

– Раз ты такая умная, может скажешь, где мне искать Благомира? – процедил он сквозь зубы, стараясь не сбить дыхание.

Порыв ветра, ударил Ивелина по щекам и, повалив парня на землю, шлепнул его по затылку. Парень еле сдержал вскрик и поспешно поднялся, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь далекими звуками жизни около сельской ограды. Он же стоял посреди вымершей улицы и вглядывался в серо-черные окна дома Благомира.

– Спасибо – он почему-то посмотрел на затянутое тучами небо, и ветер снова обдал холодом, но в этот раз будто бы погладив по щеке.

Более не медля, Ивелин влетел в калитку, взбежал по скрипучим ступенькам и замер в дверях, распахнутых настежь.

Она стояла у окна. Невысокая, в длинной грязной рубахе, изодранной в лохмотья. Густые черные волосы красивой волной струились по тонким плечам. Сквозь ставни бил белоснежный лунный свет, очерчивая контуры ее тела серебристым. Тонкая, гибкая, она казалась в этом белесом сиянии духом ночи.

Обернувшись, упырица мягко улыбнулась Ивелину:

– Я убила его быстро.

Парень судорожно огляделся, ища тело вещего, и, наткнувшись взглядом на лежащего у ног нечестивой старика, еле сдержал сдавивший горло стон.

Благомир лежал на полу с открытыми глазами, глядя в пустоту чуть устало и спокойно, будто бы и не смотрел в лицо собственной смерти перед тем, как душа покинула тело. На губах старика навечно застыла легкая улыбка, а поза его была расслаблена, будто бы вещий прилег ненадолго отдохнуть после долгой прогулки.

– Ему не было больно – упырица присела над телом и заботливо поправила прядь упавшую на морщинистый лоб старика. – Этот вещий был хорошим человеком, жил по совести, худого никому не делал.

– Но ты все равно его убила.– хрипло сказал Ивелин, отводя взгляд от тела Благомира и устремляя его в лицо мертвой девки. Она уже не выглядела такой изнеможденной и несчастной, как утром. Лицо, скуластое и красивое, налилось румянцем, губы окрасились алым, а глаза ярко сверкали рубинами. Лунный свет играл с черными волосами, будто поглаживая и окутывая серебристой вуалью.

– У меня нет выбора, меченый. Либо его жизнь, либо моя. – девка встала, оправила изорванную рубаху и сделала в сторону Ивелина шаг. Тот дернулся, но остался стоять на месте. Внутри волной поднялся животный страх, призывающий сорваться и бежать без оглядки, но парень сжал зубы и выхватив из ножен меч, выставил его вперед. Девка улыбнулась и покачала головой. – Я убила вещего, а ты убил Радко. И у тебя так же не было выбора, согласись. Я вижу, ты боишься, но я не трону тебя, меченый. Я не могу этого сделать, помнишь? Ну и ты спас мою, накормив, а я спасу твою. Дам тебе дельный совет. Беги, друже, беги как можно дальше на юг, потому что скоро север весь будет нашим, не останется здесь ни одной живой души.

– Я тебя не кормил. – прорычал Ивелин, с силой сжимая рукоять меча.

– Ты в этом уверен?– хохотнула девка – А крысу мне кто бросил? Не самое вкусное яство, но и на том спасибо. Благодаря тебе я набралась сил и смогла выбраться из развалин, где этот рябой кузнец издевался надо мной полдня. Вот его я убивала долго. – она хищно улыбнулась, обнажая острые клыки – Он заслуживал еще более страшной смерти, но я все же была благородна и просто выпила его без остатка. Ни кровинки не оставила в его потном теле. – она поморщилась, будто бы говорила о гнилой ягодке, что попалась ей среди спелых.

– Упырь загрыз его сына. – тихо сказал Ивелин. – Его убивали быстро или медленно? Младенец новорожденный какой смерти заслужил?

Девка снова скривила лицо, сморщив нос. Оглядела Ивелина с ног до головы,придирчиво и внимательно.

– Я, меченый, младенцев не убиваю. Мне почем знать, как его старик Радко пил. Одно тебе скажу: вы – нас, а мы – вас. Так испокон веков было и будет.

– Так что мне мешает убить сейчас тебя, раз такие здесь порядки? – процедил Ивелин, и так вцепился в свой меч, что заболели пальцы. Внутри снова все натянулось, точно тетива лука, да так сильно, что, казалось, еще вдох, и эта невидимая нить порвется с гулким оглушительным звуком.

– Тебе мешает то, что ты не убийца. – девка сделала еще один небольшой шаг вперед.

– Я убил упыря. – голос Ивелина прозвучал настолько спокойно, что упырица удивленно выгнула одну бровь и ухмыльнулась.

– Убил – кивнула она – И позже будешь себя винить за отнятую жизнь. Но я могу избавить тебя от мучений. Если хочешь, смертный, пойдем со мной. Я отведу тебя к твоей русалке.

– Это не моя русалка – быстро сказал Ивелин, и прикусил язык,понимая как же глупо это прозвучало здесь, в пустой холодной избе, посреди которой стоит кровожадное чудовище, убившее вещего и оставившее все село без защиты.

Село без защиты! Ивелин в ужасе отступил на порог, осознавая. Благомир мертв, а значит все защитные руны, окропленные его кровью, потеряли силу. И теперь лишь ненадежный круг из соли и серебра ограждает село он неминуемой гибели.

Девка внимательно наблюдала за тем, как сменяются чувства на лице Ивелина. Она смотрела с таким неприкрытым любопытством, будто давно никого живого не видела.

– Меня зовут Ванда— вдруг сказала девка, – запомни мое имя.

– Мне плевать, как тебя зовут – процедил Ивелин. – Вам не победить нас, сами духи на нашей стороне.

Упырица наигранно вздохнула и указала рукой на холодеющее тело вещего.

– И куда же смотрели ваши духи, когда я убивала защитника целого села? – она тихо рассмеялась, заломив тонкие руки – Мальчик мой, я зачаровала блаженную вдовушку, выбралась из темницы, убила стражей, вашего рябого кузнеца, и еще одного кудрявого неумеху отправила с ведром воды за околицу. И до сих пор никто, даже твой умник дядька не догадался, где искать беглую упырицу. Один ты смышленый, и то потому что меченый. И где, скажи мне, где ваши духи? Думаешь они не видят, что здесь творится? Почему не помогут и не защитят вас? У вас вся деревня телячей кровью провоняла во славу великой Прави. И где они? Где помощь?

Она в мгновение ока оказалась рядом с Ивелином, так близко, что он ощутил прохладное влажное дыхание на своей щеке. Рука дернулась, но Ивелин не выпустил меча.

– Захоти духи, мы бы и близко к вашему селу не подошли. Но взор их давно отвернут от вас. Духи погрязли в праздности, единственные их желания: как бы брюхо набить да девок попортить. Ни на что ваши защитники больше не годны. Грызутся друг с другом за мнимую власть, а остальное им уже не важно: одним селом больше, одним меньше – велика беда! Сегодня будет триумф нечестивых, мальчик мой. Триумф Князя Бессмертного и Великой Мораны.

Упырица вскинула руку, будто желая дотронуться до лица Ивелина, но тут же одернула, видимо вспомнив, что никакая нечисть не может коснуться меченого без согласия.

Ивелин замер, словно камень, не в силах вздохнуть. Лицо упырицы было так близко, что он мог разглядеть бледные веснушки на носу и роднику под правым глазом. В лунном свете ее кожа была белой, как скатерть, а глаза ярко рубиновыми, опасно сверкающими. Смотря в эти кровавые радужки, сын писаря вдруг четко и ясно осознал: если бы не метка русалки, он бы уже лежал обескровленным рядом с Благомиром. Точно так же смотрел бы вперед пустым мертвым взглядом и медленно холодел, постепенно погружаясь в Навь.

– Вы проиграли, смертные.– она втянула носом воздух, точно голодная волчица в поисках спрятавшегося зайца— Слишком понадеялись на волшбу вещего. А она хрупкая, как паутинка. Один взмах ножа, и весь ее красивый узор превращается в лохмотья.

– Нет, мы не проиграли. – сказал Ивелин. Его голос снова прозвучал ровно, отчего нечестивая снова удивленно вскинула брови и тихо рассмеялась.

– Не тешь себя последними крупицами надежды, мальчик. Неблагодарное это занятие. Ты храбрый, сердцем чистый, но глупый. Даже не понимаешь, что я всего лишь заговариваю тебе зубы, чтобы ты не успел предупредить о смерти вещего, пока Черген Лихой со своими воями не открыл ворота…Скоро они распахнутся и впустят…

Договорить упырица не успела, потому что Ивелин вдруг с рыком толкнул ее в грудь. От неожиданности девка упала, отлетев в сторону. Тут же вскочила на ноги и хищно, точно дикий зверь, оскалилась, обнажая острые зубы. Темные волосы упали на лицо, почти закрывая его от лунного света. Она выставила вперед руки с черными обломанными ногтями и зло прошипела:

– Ты и седмицы не проживешь хоть и меченый. Глупые долго не живут.( отсылочка на звонок хых)

Но Ивелин больше не стал ее слушать. Он замахнулся мечом, резко и стремительно нанеся им удар. Упырица отскочила, но лезвие все же успело задеть ей руку. Девка снова зашипела,и грязная рубаха тут же намокла, окрасившись черным. Не давая себе ни мгновения на размышления, Ивелин занес руку над головой и снова рассек воздух клинком. Упырица проворно вскочила на стол, по-звериному сжала босыми пальцами деревянный край. Алые глаза угрожающе блеснули в полумраке, но губы растянулись в довольной улыбке.

– Не будь ты меченым, ты был бы уже мертв, Ивелин сын Кресеня.

– Но тебе не повезло – прорычал он и снова кинулся на упырицу. Та перескочила со стола на скамейку, легко уклонилась от очередного удара и, хохоча, выбила ногой ставни. Выпрыгнув из окна на улицу, упырица кинулась к распахнутой калитке, но вдруг отлетела назад, точно ее сбило что-то мощное, намного сильнее нечестивой. Девка упала в грязный снег и зарычала, скалясь и отплевываясь.

Ивелин бросился на улицу, слетел по ступенькам и удивленно замер, когда заметил, как возле калитки поблескивает серебром защитная черта.

– Ивелин, мы ее заперли! – послышался вдруг голос Жданки.

– Весь двор вещего солью с серебром обнесли, не выберется тварь! – поддакнул Косой. – Режь ей горло и дело с концом!

– Не сердись барин, ослушались. Но ведь и хорошо, что ослушались! Так бы сожрала бы тебя.

Жданка вошел во двор. В худой руке был зажат увесистый топор, тот самый, что отсек голову старику-упырю. Девка выпрямилась, откинула слипшиеся от грязи волосы и самодовольно хмыкнула.

– Смертный, я могу перекусить тебе шею за одно мгновение. Но я не хочу лишней крови. Ее и так достаточно прольется сегодня. Иди и спрячься в погребе и помолись Прави, чтобы Черген Лихой прошел мимо твоей избы.

Жданка шумно сглотнул, но топор не опустил. Косой, хотевший было пойти за другом, благоразумно замер у калитки, делая вид, что осматривается. Алые глаза упырицы угрожающе блеснули в темноте, а улыбка становилась все шире и довольнее.

– А еще я могу сделать так…

Она склонила голову на бок, не сводя глаз со Жданки, и тот вдруг дернулся, схватился свободной рукой за лоб, лицо скривилось словно от боли. Он упал на колени, роняя топор, и застонал. Упырица расплылась в злой улыбке и закусила губу:

– Ну что же ты сопротивляешься, мальчик? – нежно проворковала она. – Дай волю тому, что сидит внутри, отпусти это и тебе станет легче.

– Н-нет! Нет! – горячечно зашептал парнишка. Лицо его покраснело, а из глаз потекли крупные слезы. Он зажмурился и уткнулся лбом в холодную землю. – Нет, нет, нет, уходи, убирайся! – шептал он, и рука его сама собой тянулась к топору. Жданка взял деревянную рукоять, вцепился в нее пальцами с такой силой, что рука побелела. Все еще подрагивая, поднялся, утер рукавом слезы, и его лицо вдруг снова исказила гримаса боли и муки.

– Жданка! – позвал Косой, а Ивелин еле сдержал крик, когда парень размахнулся топором и ударил лезвием себе по ноге. Брызнула алая кровь, а Жданка, завопив, повалился на землю, держась за раненую ногу.

– Что же ты сопротивляешься, мальчик? – захохотала упырица. – Позволь своей ненависти выйти наружу. Не держи ее внутри и не калечь себя. Направь ее на того, кого на самом деле ненавидишь.

– Я не…– сквозь плач просипел Жданка, но девка перебила его.

– Да ну…если бы в твоей душе не было злобы и зависти, я бы не смогла сделать с тобой то, что сделала. Отпусти себя, ну же, не сопротивляйся.

Жданка застонал с новой силой. Косой кинулся к другу, попытался помочь ему подняться, но тот вдруг вскочил, схватил топор и, больше не обращая внимания на раненую ногу, снова замахнулся, целясь во вторую. Ивелин бросился к нему, хватаясь рукой за острый край и рассекая себе руку. Но Жданка не думал останавливаться. Парень завопил как-то дико, по-звериному, дернул на себя топор, намереваясь продолжить начатое, но Ивелин с силой вырвал оружие и ударил парня в скулу. Тот покачнулся, но не упал, а лишь сжал кулаки и бросился на Ивелина. От неожиданности сын писаря пропустил удар в голову. Мир перед глазами поплыл, а ноги предательски подкосились. Парень упал, утонув коленями в луже, и набрав ртом грязь. Отплевываясь, он попытался подняться, но Жданка с необычайной силой толкнул его сапогом на землю, надавив на грудь каблуком.

– Как же ты меня раздражаешь! – зло процедил паренек – Холеный барин, откормленный, румяный. Живешь не тужишь у матушки с батюшкой под крылышком. Даже дядька твой с тебя пылинки сдувает, хотя ты этого не заслуживаешь. И что ты вообще тут забыл, княжье отродье?

– Жданка! – прохрипел Ивелин, наблюдая, как парень довольно скалится и подбрасывает в руке топор. – Остановись! Что ты к навьей бабке творишь?

Но Жданка зло хохотнул и размахнулся для удара, обнажая зубы, словно оголодавший после спячки медведь. Ивелин рванулся из последних сил впиваясь ногтями в ногу парня чуть выше сапога, там где болталась рассеченная топором штанина и зиял кровавый порез. Ивелин надавил на рану, и Жданка вдруг выгнулся, заорав от боли. Воспользовавшись моментом, сын писаря вскочил, повалил парня на землю и со всей мочи впечатал кулак тому в нос. Еще, еще, еще. С силой бил, с оттяжкой, позволяя яростному крику вырваться из горла и понестись гневной птицей по все еще тихо спящему селу.

– Б-б-барин, п-прошу…– прохрипел Жданка, обмякая и хныча. Рука Ивелина замерла, так и не долетев с очередным ударом до лица. Оно превратилось в кровавое месиво: глаз заплыл, налившись сливовой синевой, нос кровоточил, сместившись куда-то вбок, губы распухли и почернели – Это…это…– рука парня разжалась, и он выпустил топор, который Ивелин тут же отбросил ногой в сторону.

Сын писаря тихо слез со Жданки и огляделся. Упырицы и Косого не было, калитка была распахнута настежь, а блестящую ровную защитную черту будто бы подтерли сапогом.

– Барин – Жданка сел, морщась от боли и вдруг всхлипнул – П-прости, барин. Это не я был. Точнее, как бы я, но не совсем я…

– Что ты имеешь в виду? – Ивелин подал Жданке руку, подозрительно всматриваясь в заплывшее от ударов лицо.

Парнишка, поднялся, тут же оперевшись рукой на локоть Ивелина, вытер рукавом кровь с губ и снова всхлипнул.

– Я слышал в голове ее голос. Она сначала говорила тихо, почти шепотом, а потом все громче и громче. Она…она поднимала все мои тайные страхи и помыслы. Я же завидую тебе, барин. Прости меня. Мне Илай как отец, а он со мной никогда так не возился как с тобой. И тренировал тебя отдельно сегодня, и в избе своей поселил. Я это все в себе задавил, а эта нечестивая тварь разворошила, подняла и закрутила так, что я буквально задохнулся. Сначала от злости к себе, а потом от слепой ярости. Я пытался себя остановить, я боролся – он кивнул на рассеченную ногу – Но ненависть и ярость были настолько сильными, что когда ты ко мне подошел, я не справился с собой. П-прости, барин..

– Упырица сказала, что зачаровала вдовушку Купаву и еще кого-то – задумчиво сказал Ивелин. – Как она это сделала? Тоже разожгла внутри ненависть, отчего вдовушка мясо отравила?

– Это…это черная ведьма, барин. Та самая, у которой семь душ. Та самая, которая Бычий Вал со свету сжила. Ой чур меня, барин. Чур! – плечи Жданки затряслись, и он, больше не сдерживаясь, расплакался, закрыв лицо руками и запричитал – Волшба у нее черная, барин. Мне бабка моя рассказывала в детстве о ней. Ведьма, говорила она, самой Мораной в лоб поцелованная. Сама изгнанная богиня ей дар такой дала. Она выискивает в людях зло и разжигает его, раззадоривает. Маленький огонек обиды может превратиться в беснующееся пламя под ее влиянием, и противиться этому может не каждый. Говорят, только сильный духом может противостоять волшбе черной ведьмы. Я вот слаб оказался.

Сердце Ивелина дрогнуло жалостью. Он осторожно обнял худые плечи парня и повел на крыльцо. Посадил на ступеньки, положил раненую ногу на скамью и потрепал по голове.

– Совсем ты еще ребенок, Жданка. Сколько тебе?

– Десять зим и еще четыре, барин. – он уже не плакал, но голос еще звучал неровно и гнусаво.

– Четырнадцать, значит. – Ивелин еле сдержал улыбку и, оторвав от кафтана очередной лоскут, перевязал парнишке кровоточащую ногу. – Оставайся здесь, Жданка. Я черту обновлю, к тебе никто не войдет больше.

– А ты, барин? – Жданка испуганно вцепился в руку Ивелина. – Не оставляй меня тут одного. Я…б-боюсь, барин.

– Ты не один – Ивелин кивнул на жмущегося в углу пса. – С тобой псина Благомирова. Будет тебя охранять. А мне к Миладу надо. Кто знает, на что еще способна эта ведьма. Вдруг…вдруг она и их уже…

Он не договорил, снова потрепал Жданку по волосам, ободряюще кивнул и кинулся к калитке, не забыв восстановить черту, видимо стертую сапогом Косого. Оставалось надеяться, что второй воспитанник Илая испугался и убежал, а не ушел вслед за упырицей, ведомый ее волшбой.

« Беги, княжич, беги оттуда» – звучал в голове знакомый голос.

И Ивелин бежал так быстро, насколько позволяли его стоптанные сапоги. Он несся по пустым дорожкам, поскальзываясь в грязи, вперед, вперед к главным воротам. Туда, где защищают Зеленый Угол те, кто и не подозревает, какая опасность затаилась внутри села. Он вылетел на опустевший Торжок, перепрыгнул через прилавок, понесся напрямик туда, где алым полыхало пламя. Ворота сотрясались и дрожали, будто кто-то очень сильный толкал их с другой стороны.

И только теперь, видя как нечисть скребется, бьет по доскам, пытаясь пробить себе проход внутрь, стало окончательно ясно, что волшба Благомира и правда разрушилась, круг из соли и серебра не смог удержать нечестивых, и вот они, неистовые и обезумевшие от голода, рвутся на запах смертной крови.

Ивелин уже видел Милада, что обнажил меч и что-то громко кричал, занеся его над головой. Он видел княжеских гридей, натянувших луки и стоявших во главе селян, которые замерли клином, выставив вперед копья.

Вдруг ограда прекратила сотрясаться, и Зеленый угол накрыло безмолвным пологом. Ивелин замер, наступившая вдруг тишина оглушила, пригвоздила к месту.

И в этом рухнувшем на село безмолвии ворота вдруг скрипнули и затем с диким грохотом распахнулись.

Глава 9

Ратмир довольно потянулся и распахнул глаза. Он лежал на теплой, чуть росистой траве, на перине из лютиков, ромашек и пушистого мятлика. Солнце по-летнему припекало, а легкий ветерок игриво ласкал темные кудри духа.

– Проснулся? – нежный женский голос.

Тонкие пальчики пробежались по его груди вверх, скользнули по шее и игриво коснулись полуоткрытых губ.

Рядом с ним лежала нагая дева с длинными до самых пят золотыми волосами, в которых розовыми бликами ютился рассвет. Ее светло-зеленые глаза лучились светом, а белоснежная кожа сияла искрами.

– Яра?– слегка удивился Ратмир. Помнилось ему, он собирался коротать ночь с красавицей-аукой, безмолвной и покорной. Но потом было много хмеля, поэтому, как оказался в объятиях одной из дочерей Хранителя Солнца, Ратмир не помнил.

– Удивлен? – хихикнула дева, нежно касаясь его щеки. Туман выдохнул, кладя руки на тонкую талию и довольно проводя пальцами вдоль красивого тела.

– Приятно удивлён – улыбнулся Туман, позволяя Яре поцеловать его.

Губы у дочери Солнца были пухлые, мягкие с малиновым вкусом. От белой кожи пахло утренней росой, свежим ветром и полевыми цветами. Именно так пахли рассветы, которыми дева повелевала по приказу отца.

– Мой отец строго-настрого запретил с тобой видеться— шепнула она ему на ухо, прикусывая мочку.

– И как же ты ослушалась? – Ратмир усадил девушку на себя, откинул золотые волосы назад, открывая круглые плечи и высокую полную грудь. Любуясь, он слегка сжал тонкую талию, заставив Яру выгнуться и довольно улыбнуться.

– Отец на границе. Отбивает атаку тварей Бессмертного Князя. Ему не до младшей дочки.

Желание, разгоревшейся было пожаром, мгновенно потухло, и Ратмир, нахмурившись, осторожно приподнял деву и опустил на землю.

– Ратмир? – взволнованно спросила Яра, не понимая, почему дух тумана так переменился в мгновение ока.

– Ты, Яра, отца не гневи лишний раз. – сказал Ратмир жестче, чем хотелось – А то будет, как со мной. Сошлет тебя в смертный мир приглядывать за избалованной княжной вместо того, чтобы позволить обнажить меч и рубить врагов.

– Хранитель Дождя все ещё гневается? – девушка понимающе положила руку на плечо Ратмира, и тот лишь вздохнул, махнув рукой.

Дух тумана нашарил порты и поднялся, одеваясь. Вокруг зеленым ковром стелилась Навь, где по желанию Яры рассыпалось пестрыми соцветиями лето. Но Ратмир прекрасно знал, что это лишь морок. В Нави всегда царили сумерки, медленно погружающиеся в ночь. Но по велению дочери Солнца на лесной опушке царил Знойник-месяц: яркий, сочный, жужжащий роем пчел, чирикающий вьюрками и малиновками.

– И почему все мужское очарование испаряется, как только они начинают натягивать порты?– усмехнулась дева и тоже поднялась. Она и не думала одеваться, кутаясь в покрывало собственных волос.

Ратмир притянул к себе Яру, поцеловал в красивые губы:

– Увидимся ещё, красавица.

– Как скоро? – улыбнулась она, и духу показалось, что в голосе мелькнула надежда.

– Я сам к тебе приду, Яра. Не ищи встречи – как можно мягче ответил Туман, снова целуя девушку и думая о том, что позже через пару Лун снова ее позовет.

– И сколько нас таких, попавших под твои чары, дух тумана?– бросила напоследок Яра и исчезла, забирая с собой летнее тепло.

Ратмир закрыл глаза, и открыл уже в Яви, что встретила его ливнем и колючим промозглым ветром. Темные волосы тут же покрылись жемчужинами капель, а рубашка намокла и потяжелела.

– А ну хватит! – буркнул Ратмир, и дождь тут же прошел, а ветер, обиженно фыркнув, унесся к своим хозяевам-духам.

Белая дымка тут же поползла по земле, предано потерлась о ноги и взвилась вверх, погружая в молочное марево замерзающий лес и алые башни княжеского терема.

– Кару-ун! – протянул дух Тумана, осознавая, что, кажется пропустил свадьбу княжны. И надо было брагу нечестивую умудриться выпить? Их пойло любому разум туманит, даже духу тумана. Ратмир усмехнулся собственной шутке, наблюдая, как в чернеющем небе появляется стремительно приближающаяся точка.

Пегий коршун спикировал откуда-то из-за облаков, камнем рухнул на землю и, ударившись об нее, встал человеком.

– С пробуждением, господине. Что-то ты рановато. – криво усмехнулся Карун, кланяясь хозяину. Ратмир покосился на низкие облака, понемногу тонувшие в сумерках и подумал, как обманчива может быть Навь. Казалось, он был в мире нечестивых всего ничего, а в Яви уже пролетел целый день, который уже уступал место вечеру.

– Как свадьба? Все спокойно? Надеюсь, княжна уже отправилась в Правь? – спросил Ратмир и медленно двинулся вперед мимо продрогших лысых осинок в сторону города.

– Да что с ней будет-то. – отмахнулся Карун— Я весь день летал над Синим Яром, наблюдал. Народ гулял, веселился: то кулачные бои, то ножи метали, то с медведем в рукопашную шли, когда брага кончаться стала. Одним словом, скука смертная, не то что пиры в Серебряном граде. Княжна сидела ни жива ни мертва, Славен ее белым саваном накрыл, и она ушла на капище. А там я уже отправился на заслуженный отдых. Мне-то в храмы хода нет, сам знаешь, господине. Забрали ее дивники, поди уже радует Мизгиря своей красотой.

Ратмир поморщился – не любил дивников, внебрачных детей Хранителя. И ни за что не хотел себе признаваться, что сам мог стать не повелителем тумана, а слугой не побегушках. Дивники были детьми смертных женщин, с которыми дух не связывал свою судьбу брачными узами. Такие дети рождались слабыми и немощными. Чаще всего они оставались с матерями в смертном мире и потом становились вещими, защитниками Яви от нечисти. Но ни одна ни другая участь не постигла Ратмира. Как Смотрящая женила на себе Хранителя Дождя – было загадкой даже для их собственного сына. И пусть Всевидящая дева была несчастна с отцом Ратмира, она обеспечила своему единственному сыну будущее в Серебряном Граде. И только удостоверившись, что Ратмиру ничего не угрожает, вернулась в свою избу на границе миров. Ведь она уже точно знала, ее сын – не какой-то там дивник, а признанный дух тумана. И этот звание покинет его только вместе с жизнью, когда настанет черед.

Ратмир довольно кивнул и потянулся, радуясь, что теперь он может вернуться домой. Отца уважил, теперь Хранитель Дождя смягчится и отпустит своего младшего сына к старшему брату на границу?

Готовый уже отправиться в отчий дом, он вдруг хлопнул себя по лбу, вспомнив об ещё одном деле. И забыл ведь напрочь!

– Что там та глупая смертная? Ты отвел ее к Шуе?

– К Шуе? – кашлянул Карун и уставился на перегной под сапогами. – Д-да, отвел, конечно! Она ей на рунах погадала на суженого и отпустила. Девка узнала, что выйдет замуж за богатого и радостно отправилась почивать на мягкую перинку. Утром проснулась в полной уверенности, что все ей лишь пригрезилось. Пошутила над тобой матушка, видимо, обиделась, что ты с ней не видишься.

Ратмир сплюнул под ноги. С матушкой он не мог видеться из-за наказания Хранителя Дождя. Ослушайся он хотя бы ещё раз, и точно отец запрет его в острог до конца времен – неужели Смотрящая не понимает? Всевидящая же прекрасно все видит – она та, перед которой, как на ладони, раскинулись все три мира.

– Надеюсь, матушка от души повеселилась – с сомнением пожал плечами дух, выкидывая из головы и смертную, и старую ведьму, и странные просьбы матушки – Пойдем уже домой.

Ратмир отпустил своего туманного зверя резвиться по поляне, зная, что тот, наигравшись, последует вслед за хозяином. Дух улыбнулся, радуясь, что его пребывание в промозглой и холодной Яви подошло к концу, закрыл глаза и исчез, взметнув вокруг себя прошлогодние листья.

Карун помедлил с секунду, запахнулся в плащ, возвел глаза к восходящей луне и погрозил ей пальцем:

– А ты про меня помалкивай. Да, увлекся, не уследил за девчонкой. Но откуда мне было знать, что Смотрящей смертная была нужна. Живая же осталась – и слава богам. Так что ты молчи и не выдавай меня хозяину. Накажет, знаю я его. Буду человеком век целый коротать.

Лунная дева усмехнулась и тут же спрятала свой бледный лик за темной тяжелой тучей.

– Благодарствую, красавица— Карун чуть поклонился и взмыл ввысь коршуном, расправляя широкие крылья и купаясь в неге ночного ветра.

***

Саяна открыла глаза и тут же закрыла от яркого, пронзающего света. Подышала, пытаясь вспомнить, когда успела так крепко заснуть. Снова распахнула ресницы, подняла руку и посмотрела, как сквозь пальцы просачивается белоснежно-серебристый свет луны. Он был такой яркий, будто бы Лунная Дева находилась совсем близко, а не смотрела с высоты бескрайнего небосвода.

Саяна чуть приподнялась с удивлением рассматривая свои руки. Тонкие, длинные, будто бы созданные для игры на домре, с мягкой молочной кожей.

– Что еще за Навья напасть?

Она закрыла себе рот рукой, чтобы не заорать. Потому что вот этот тонкий золотой перстень с небольшим сапфиром князь Славен привез из похода в Маревы Топи. А вот этот массивный с алмазом – подарил посол из Любичей, а вот жемчужное колечко на мизинце, краснея и смущаясь, преподнес сын Оршанского князя. Только вот все эти дары предназначались Рогнеде. И рука это была княжны, а вовсе не Саяны. Никогда не было у дочери воеводы таких белоснежных и тонких пальчиков с аккуратными розовыми ноготками. Ее руки были тронуты загаром, да и перстень она носила всего один – мамин любимый, серебряный с изумрудом в окружении алмазной крошки.

Оторвавшись от пальцев, Саяна огляделась. Она лежала на огромной мягкой кровати, в гнезде из маленьких расшитых золотой тесьмой подушек. В горнице было темно и лишь яркий лунный свет бил в распахнутые настежь ставни. Вокруг все было обставлено по-княжески: кованые сундуки, украшенные золотыми цветами, дубовый стол с добротными широкими скамьями, печи не было, но при этом было удивительно тепло, словно летом. А в углу опочивальни стояло зеркало, большое, высокое, в тонкой оправе, обвивающей стекло узором золотого папоротника.

Это была не ее опочивальня. Это были не ее руки.

Тело прошибла дрожь, и Саяна вскочила, подлетев к зеркалу. И завизжала тонко и пронзительно, не успев сдержать вопль ужаса. А в отражении кричала и билась в истерике Рогнеда, с содроганием смотревшая на свои золотые длинные локоны. Она упала на колени, давясь рыданиями непонимания и страха. Воспоминания лавиной обрушились на девушку, прибив ее к полу.

Ночь, костер, нежить и старая ведьма. Свадьба, поцелуи Рогдая, княгиня и ее безумный взгляд. Тело Саяны, обездвиженное и деревянное. И черные тени, подхватившие его и унесшие на капище через большое зеркало. А еще там был голос, обволакивающий, бархатный, низкий. Голос, который хотелось слушать и за которым хотелось пойти хоть на край света. “ Господин”– назвала его княгиня. Только вот перед кем так преклонялась владычица Синего Яра, Саяна так и не успела разглядеть.

– Пожалуйста, пусть это будет дурным сном..просто дурным сном – сквозь рыдания прохрипела Саяна. Она вцепилась руками в волосы и с силой, до боли дернула, пытаясь проснуться. Но нет, все снова было слишком настоящим. Ничего ей не приснилось: ни праздник нечисти, ни ведьма Шуя, ни предательство великой княгини.

И вот теперь она здесь, в этой залитой лунным светом горнице. Ее отправили в Правь вместо Рогнеды, какой-то темной волшбой обратив дочь воеводы в княжну. Оторвали от дома, разлучили с отцом, Радой, Чарной, Рогдаем и мечтами о счастливом будущем с ним в Багровых Землях. И теперь…а что теперь? Что теперь с ней, Саяной, будет? А если обман раскроется? Что тогда сделают с дочерью воеводы? А что будет со всем Синим Яром?

Последняя мысль ударила под дых, выбив весь воздух. Если обман раскроется, то гнев духов обрушится на все княжество. И в этом будет виновата Саяна. Голова закружилась, и дышать стало тяжело, будто кто-то стиснул ее грудь железными тисками. Девушка закашлялась, пытаясь вдохнуть. Воздух еле проходил внутрь со свистом и хрипом, а перед глазами заплясали цветные пятна.

– Госпожа!

Чьи-то теплые маленькие руки, мягко опустились на плечи и успокаивающе погладили по волосам. Саяна замерла, не смея шелохнуться.

– Госпожа, успокойся, все хорошо – голос был спокойным и лучился добротой, но Саяна будто бы снова потеряла способность двигаться. – Здесь никто тебя не обидит, госпожа. Поднимись, прошу.

После этих слов, руки сомкнулись на ее плечах и потянули на себя. Саяна поднялась, следуя неведомой силе, что поставила ее на ноги, обдав щеки легкими теплыми брызгами воды.

Перед Саяной стояла девушка. Невысокая с темными волосами, завязаными на макушке в высокий хвост. Так в Синем Яру не ходили, но Саяна читала, что далеко на востоке у женщин приняты такие прически. Лицо ее было бледным, с пухлыми алыми губами и чуть крючковатым носом в котором сверкало золотое кольцо. От него тянулась вверх тонкая цепочка и терялась где-то в густоте черных волос. Одета незнакомка была тоже по-заморски. Тонкое тело обвивала длинная серебристая ткань, что красиво струилась и, казалось, танцевала на каждом изгибе, словно живой поток. Изящно перекинутый через плечо длинный отрез спадал водопадом вниз, вторая же рука была совсем не прикрыта, и ее украшало множество серебряных и золотых браслетов-колец. Девушка поклонилась Саяне и застыла, согнувшись в ожидании, когда госпожа разрешит подняться.

– Ты дух? – вырвалось у Саяны. Тут же захотелось обернуться в поисках Рогнеды, но через мгновение пришло осознание: это теперь ее голос. Звонкий и красивый, словно десятки маленьких колокольчиков колышутся на ветру.

– Нет, что ты, госпожа! – не поднимая головы, ответила девушка – Я всего лишь дивна. Меня зовут Айша. Отныне я твоя правая и левая рука, твои глаза и уши.

– И голова? – как-то глупо спросила Саяна, не отрываясь от серебристой ткани, так напоминавшей водяной поток.

– Нет, госпожа. Голова у тебя будет своя, не беспокойся. – в голосе девушки послышалась улыбка, и Саяне стало чуть легче.

– Выпрямись – тихо велела она,и тут же подумала, что, наверное, Рогнеда сказала бы это как-то больше по-княжески. Повелительно и милосердно одновременно.

Девушка выпрямилась и мягко улыбнулась Саяне. Золотая серьга в носу красиво переливалась в лунном свете, а браслеты мелодично позвякивали при каждом движении.

– Где я?

– Во дворце Хранителя Дождя, госпожа. – Айша развела руки в стороны, призывая оглядеться – Это твои покои. Здесь ты будешь теперь жить.

На горло снова будто набросили удавку, и Саяна судорожно задышала, жадно хватая ртом воздух. Она будет здесь жить. Здесь, в этих четырех стенах, как пленница. Узница, вынужденная принять на себя чужую судьбу.

Тоска, беспросветная и мучительная, заполнила нутро и пролилась крупными горячими слезами. Чудовище внутри вскочило на все четыре лапы, завыло отчаянно и яростно, расправило крылья и вонзило острые когти в сердце. Боль разнеслась, ударила в грудь, и Саяна сорвавшись с места рванулась к двери, дернула ручку, вывалилась в освещенный белыми огнями коридор и бросилась вперед, не слыша и не видя ничего перед собой. Она неслась, не разбирая дороги, вперед, вперед, вперед лишь бы подальше от этого ужасного места. Споткнулась, врезалась во что-то острое, почувствовала, как теплая кровь заливает голень. Припадая на одну ногу, Саяна упрямо продолжала бежать вперед, не обращая внимания на чьи-то голоса, музыку и даже крики. Вдруг на ее пути выросло что-то большое, широкое и золотистое. На бегу она врезалась в эту гору, что вдруг сомкнулась вокруг ее тела, заключила в тиски. Саяна подняла заплаканное лицо и столкнулась с темно-синими, как предгрозовое небо, глазами. Они лукаво прищурились, с интересом разглядывая красивую, тонкую, золотоволосую деву.

– Ну здравствуй, жена. – пробасил старший сын Дождя и рассмеялся раскатистым громом.

И Саяна потеряла сознание.

***

– Ну надо же было так удариться ногой. И обо что только умудрилась, госпожа! – причитала Айша, хлопоча вокруг Саяны.

Та только пришла в себя и теперь безучастно смотрела, как дивна промывает раненую голень и смазывает чем-то теплым и пахучим.

– Чтобы шрама не осталось. Негоже жене духа со шрамами ходить. У него у самого их знаешь сколько? Хоть ты, госпожа, будь чистой и гладкой, чтобы радовать глаз господина.

Саяна слушала Айшу вполуха. Слезы высохли, а тоска притихла, сменившись пустотой. Мысли текли плавно, медленно сменяя друг друга. Мягкие руки дивны успокаивали, дарили ощущение безопасности. Саяне даже подумалось, а не волшба ли это какая? Может и волшба, это же Правь, тут она везде.

– Это ты меня успокаиваешь? – тихо спросила девушка, удивляясь, как охрип ее голос от рыданий.

– Совсем немного, госпожа. Это мой дар от отца: я была приставлена к его старшему сыну, чтобы успокаивать его пылкий и горячий нрав. – призналась девушка, и смущенно улыбнулась. На пухлых щеках образовались очаровательные ямочки, и губы Саяны дрогнули в ответ. – Вот и для тебя мой дар пригодился.

– Спасибо. – искренне сказала дочь воеводы. Она и правда была благодарна нахлынувшему на нее спокойствию. Теперь она могла ясно думать и рассуждать.

Приподнявшись на подушках, девушка огляделась. Горницу теперь освещали красивые лампады, висевшие под потолком на длинных цепях. Теперь Саяна четко видела, что дворец Хранителя Дождя вовсе не похож на терем: он был сделан из камня на манер городов Халифата. Пол устилали мягкие ковры расшитые алыми и золотыми цветами, окна были большими, без ставней, и в них все еще проникал серебристый лунный свет.

– Я бы хотела помыться – призналась Саяна. Вдруг до безумия захотелось окунуться в теплую воду, смыть с себя весь этот липкий страх, боль предательства и ужас перед мыслью о том, что обман княгини раскроется. Саяна то и дело трогала свои волосы, разглядывала украдкой руки, боясь обратиться в дочь воеводы. Но коса все еще была золотой, а пальцы тонкими и длинным, унизанными перстнями княжны Рогнеды.

– Конечно, госпожа. – с готовностью отозвалась Айша. – Сейчас я искупаю тебя.

– Я бы хотела сама. – слишком резко сказала Саяна и прикусила щеку.

“ Не так порывисто. Рогнеда всегда говорила плавно и тихо, а ты орешь, точно бабка на торгу. Не дело это. Раз уж сплела тебе такую судьбу Великая Пряха, значит нельзя оплошать. Если, конечно, не хочешь стать горсткой пепла.”.

Айша снова улыбнулась и кивнула.

– Идем, госпожа. Я покажу тебе купальню. Она полностью твоя. – она поманила Саяну рукой, и та поднялась с кровати, следуя за дивной. Она прошла в угол комнаты и толкнула стену. Та на удивление сдвинулась в сторону, открыв проход.

– Это купальня? – Саяна прошла в полукруглое помещение и замерла в удивлении. Не было привычной ей бани или кадушки. В полу было ровное большое озеро, наполненное водой, прозрачной и, кажется, теплой.

– Да, госпожа. Здесь ты можешь искупаться. – Айша поклонилась. – Я не буду мешать тебе. Принесу пока чистую одежду. Береги ногу, госпожа, старайся сильно не мочить, она еще не зажила до конца.

Вспомнив о ноге, которая перестала болеть, Саяна посмотрела вниз. Некрасивая рваная рана стремительно затягивалась, покрываясь розовой коркой. Издав восторженный вздох, девушка дотронулась до ноги: и правда не болит. Чудеса!

Айша ушла, а Саяна, оглядевшись по сторонам, поспешно стянула с себя рубаху и принялась оглядывать свое тело. Точнее тело Рогнеды. Белое, мягкое, с округлой высокой налитой грудью и узкой изящной талией. Княжна всегда была прекрасна, стройна и ладна, словно лебедушка. И Саяна вдруг осознала, как же хотела бы снова оказаться в своем худощавом теле с темными волосами и веснушками на плечах. Тело, которое она всегда считала недостаточно красивым вдруг показалось ей самым любимым и желанным. Саяне хотелось свой небольшой рост,темные длинные волосы, что на солнце отливали рыжиной, большие серые глаза и нос с горбинкой. Маленькую грудь и родинку на шее, прямо посередине над ключицами.

В глазах снова защипало, но Саяна с силой впилась ногтями в ладони. Нет, нельзя тратить время на слезы и страх. Нужно думать, держать сознание ясным и действовать по ситуации. Слезами горю не поможешь— один из законов всех трех миров.

Она осторожно вошла в воду. Та оказалась теплой, как парное молоко, и на Саяну тут же снова нахлынула волна расслабления и спокойствия. Девушка погрузилась с головой, задержала дыхание и, оттолкнувшись от каменного бортика, проплыла вперед. Краешек души тронула радость и воспоминания, как в детстве она так плавала в реке с отцом.

Отец…Великий Войцех Зоркий, воевода синеярский. Неужели никогда больше не свидится Саяна с любимым батюшкой? Да быть такого не может! Конечно же они снова встретятся. Разве может быть по-другому? Девушке вдруг показалось, что она здесь, в мире духов, всего лишь на время. Скоро, очень скоро она что-нибудь придумает и отправится домой.

Саяна провела руками по телу, смывая с себя пот, грязь, рябиновый сок со стоп: и откуда он только взялся? Ведь это Рогнеда шла босиком по земле и давила ягоды? Палашка, видать, ноги испачкала, а она даже и не заметила.

Смыв застывшую алую корку, Саяна вдруг пригляделась к раненой ноге. На щиколотке что-то еле заметно поблескивало. Девушка подплыла к краю купальни, подтянулась на руках и села на теплый каменный пол. Склонилась над ногой и удивленно подцепила пальцем тонкую серебряную цепочку, которую скреплял маленький черный камушек.

– Это что еще такое? – девушка осторожно отстегнула браслет и поднесла к глазам. А через мгновение зажала себе рот рукой, чтобы не заорать. Руки Рогнеды начали меняться на глазах, превращаясь в привычные и родные, волосы потемнели и мокрыми прядями закрыли тело Саяны, дочери воеводы, от посторонних глаз. – Да что же….

Страх плетью ударил в спину и девушка поспешила надеть браслет обратно на ногу. Вот сейчас придет Айша, увидит тут Саяну и…да даже страшно подумать, что будет. Ее убьет дивна на месте или потащит к Хранителю Дождя? Что из этого было бы более милосердным? Но в любом случае, участь Синего Яра будет предрешена.

Как только браслет обнял ногу Саяны, тело снова изменилось, превратившись в княжну, и девушка повалилась на пол, ловя ртом воздух. Ноги все еще тряслись от страха, поэтому она резко спрыгнула в воду, заслышав приближающиеся шаги.

Айша вошла в купальню, держа в руках алую ткань с золотой вышивкой.

– Я принесла тебе свадебный наряд, госпожа. Сегодня ты исполнишь свой долг перед мужем, а завтра Хранитель Дождя устроит пир в твою честь.

Саяна нырнула, дотронулась рукой до браслета, проверив, крепко ли он застегнут на ноге, и только потом вылезла. Позволила вытереть тело мягкой нежной тканью и облачить себя в одежду, похожую на ту, что носила сама дивна. Айша обернула вокруг Саяны алую ткань, что тут же заструилась по телу, обнимая шелком и золотом. Перекинула ее через плечо, закрепив сзади. Открытую руку украсила крупными браслетами, а на голову надела массивный венец с большим рубином, каплей свисающим на лоб. Волосы оставила распущенными, лишь провела по ним гребнем.

– Как ты прекрасна, госпожа! – ахнула Айша. – Ну просто глаз не оторвать. Повезло господину! Ох, как повезло! Ночи с тобой будут для него самыми счастливыми. На других более и смотреть не подумает, когда рядом такая нежная золотая дева.

Саяна, с интересом рассматривающая тесьму на красном шелке, вдруг осеклась и резко выпустила ткань из пальцев.

– Н-ночи? – хрипло переспросила она, уже прекрасно осознавая, что это означает.

– Супружеский долг, госпожа – улыбнулась Айша и мягко подтолкнула Саяну к выходу из купальни – Скоро ты подаришь господину сына. Или же дочь. И то и то хорошо, все дети – великая радость в Прави.

“ Но я предназначена Рогдаю!” – хотела крикнуть Саяна. Слезы снова подступили к горлу, и стальная удавка сжалась на нем, не давая вдохнуть. Страх, только что тщательно смытый с тела, снова заключил в свою цепкую хватку.

А ведь она еще не успела подумать об этой стороне замужества. Да и когда ей было думать? Все случилось так быстро и стремительно, что единственным ее страхом было стать узницей в мире духов, не увидеть никогда родных и близких, быть запертой в своей горнице и прожить свой век так, как проживали его жены духов в сказках старой Чарны. А вот о супружеском долге как-то Саяна и не подумала. Но ведь это и есть самое худшее. Разделить ложе с тем, кто тебе не предназначен.

Девушка дернулась в сторону, ноги снова захотели сорваться с места и побежать, но Саяна остановила себя. Снова впилась ногтями в ладони. До боли, так сильно, чтобы эта самая боль отрезвила и прогнала связавший тело ужас.

“ Нельзя. Нельзя бояться” – сказала она себе, закусывая губу – “ Да и бежать мне некуда”.

Мысли заметались в голове, точно подстреленные птицы. Саяна позволяла Айше куда-то себя вести и по пути лихорадочно соображала. Должен, должен быть выход! Нельзя просто так взять и покончить с жизнью Саяны дочери Войцеха Зоркого.Разве так бывает? Разве можно за несколько мгновений сломать ее судьбу, что так старательно вышивала Великая Пряха? Не может же ее узор быт задуман именно таким?

“ Нужно выбираться отсюда. Нужно бежать” – билось в голове, вызывая боль в висках. – “ Только вот…как? Разве кто-то сбегал из Прави без ведома духов? Анисья говорила, что женам так хорошо живется здесь, поэтому они и не просятся назад. А Чарна рассказывала, что томятся они тут, словно в темницах, до конца своего века. И кому верить? Если только лично у этих самых жен спросить…они же где-то тут тоже живут, верно?”

Саяна закусила губу и оторвалась от размышлений. Теплая рука Айши держала девушку под локоть и аккуратно вела по длинной каменной галерее, освещенной белым огнем в свисающих с потолка лампадах. Дивна что-то говорила, но дочь воеводы не слушала, снова погружаясь в свои размышления.

“ Нужно потянуть время, чтобы не…не делать ничего с этим духом. Может мы просто пообщаемся? Скажу, что у меня те самые дни, когда жена не может ложиться с мужем? Тогда он точно меня не тронет. Да, не полезет же повелитель грома и молнии проверять в конце концов? А вдруг я откажусь, а он меня тут же этой самой молнией и испепелит? ”

Саяна судорожно сглотнула и снова посмотрела на Айшу. Та продолжала что-то рассказывать с легкой улыбкой и лукавым прищуром темных глаз:

– Господин любит веселых и смешливых. Ему не нравятся грустные и заплаканные девицы. Попробуй его рассмешить, завлеки танцем. Да, господин очень любит красивые танцы. Знаешь танец с виноградной лозой? Попробуй станцуй для него. Виноград – символ плодородия, господин оценит, что ты готова понести от него в первую же ночь. Он порывист, срастен и жаден до ласк. Не обдели его, госпожа, и на рассвете господин осыплет тебя золотом. Вот увидишь!

“ Да она поди его личный летописец, знать так подробно, что громовержец желает и любит” – ошалело пронеслось в голове.

– А если я не хочу – деревянными губами выдавила из себя Саяна. – Я сегодня…не готова! К-крови у меня…

Айша остановилась, выпустила локоть дочери воеводы и повернулась к ней. Ее лицо было крайне озабоченным. Дивна свела руки, плотно прижав ладони друг к другу, и чуть склонила голову.

– К этому нельзя быть готовой, милая госпожа. Ты смертная дева, а он один из величайших и сильнейших духов трех миров. Конечно же тебе страшно, я понимаю. Но сейчас тебе станет легче.И не переживай…даже если у тебя и были крови, то здесь в Прави их больше не будет. Так что ты снова чиста и можешь ложиться с господином.

Дивна раскрыла ладони и подышала на них, сдувая в лицо Саяне какую-то серебристую пыльцу. Девушка вдохнула нежный цветочный аромат и вдруг шумно чихнула, рассмеявшись. И почему она сказала, что не готова? Красивый, молодой, сильный дух хочет разделить с ней ложе, а она боится и думает о побеге. Какая глупость! Зачем ей бояться, когда все так спокойно, хорошо. Так легко войти в опочивальню повелителя грома и молнии, взять виноградную лозу с низкого стола на витиеватых ножках, закружиться с ним, взметая юбку, повести плечом и улыбнуться заигрывающе и маняще. Чтобы великий дух потерял разум и пропал в голубых глазах княжны Рогнеды раз и навсегда.

“ Только я не Рогнеда” – отрезвляющая мысль словно дала Саяне пощечину. Айша нежно гладила девушку по волосам, поправляла ярко красную одежду и тихо шептала слова успокоения. Но дочь воеводы ухватилась за свои мысли, как за соломинку, что не позволила ей снова утонуть в неге спокойствия и сладкого предвкушения. – “ Я Саяна дочь Войцеха Зоркого. И я выберусь отсюда. Я не дам испортить себя тому, кто мне не предназначен. Я могу сбежать! Вернусь в Явь, найду отца и все ему расскажу. И вместе мы придумаем, как спасти Синий Яр, как поквитаться с княгиней и как восстановить справедливый мир между духами и людьми!”

Внутри поднялось что-то жаркое, горделивое. Оно устремилось вверх и тут же рухнуло вниз, ударившись о высокую мощную дверь, перед которой они с Айшей вдруг остановились.

Дивна в последний раз провела руками по золотым волосам, погладила плечи, подержала в горячих ладонях замерзшие Саянины пальцы.

– Счастливой тебе ночи, госпожа. Будь счастлива и спокойна.

Дивна открыла дверь и мягко подтолкнула Саяну внутрь, где она, переступив порог, застыла, забывая как дышать. Вся ее бравада испарилась без следа, оставив лишь осколки ужаса и страха, похожего на клубок шипящих ядовитых змей.

Саяна дернула ручку двери, и осознав, что она заперта, бессильно сползла на пол, потому что ноги став деревянными подкосились и безвольно рухнули вместе с телом.

“Вот и все, прощай Саяна воеводишна.” – слезы потекли по щекам против воли, а из горла вырвался позорный тоненький писк. – “ Лучше пусть сразу убьет, но не трогает. Руки на себя наложу, не вынести мне этой ноши. Не вынести.”

– Ну снова здравствуй, жена – в темноте опочивальни раздался короткий смешок.

Щелчок чьих-то пальцев, и лампады под потолком загорелись тусклым, оранжевым светом. Убранство горницы наверное было роскошным, но Саяна могла смотреть лишь на высокого мужчину, вышедшего к ней навстречу.

Дух был широкоплеч, великолепно сложен и обнажен по пояс. На мощные плечи спадали пшеничные волосы, собранные сзади. Лицо его, заросшее щетиной, было красивым, правильным. На губах застыла улыбка, а глаза с интересом оглядывали сидящую на полу девушку.

Саяна смотрела на духа снизу вверх и ощущала себя маленькой, беззащитной и ничтожной. И ему она собралась отказывать? Врать что-то про крови,тянуть время, чтобы потом сбежать? Да такой одним ударом способен выбить из нее весь дух. Ему даже не придется метать молнии, достаточно просто замахнуться огромным кулаком.

Нет, от духа грома и молнии несмотря на улыбку веяло таким могуществом, что вся Саянина надежда на спасение разбилась словно глиняная плошка, упавшая со стола на пол.

– Так и будешь сидеть там, жена ? – пробасил дух, и в его голосе, казалось, проснеслось веселье. В одной руке он держал золотой кубок, а другой облокотился на деревянную балку огромной кровати, которую за широкой спиной Саяна сначала и не разглядела – Али боишься меня?

“ Боюсь?” – подумала девушка, прижимая колени к груди и обхватив их руками.– “ Нет, это даже не страх. Это что-то другое, такое глубокое, что и описать нельзя, что-то животное…”

Дух прошел вглубь опочивальни к большому окну, уселся на широкий подоконник и пригубил из кубка. Лунный свет подсвечивал его кожу, делая могучий образ еще более красивым и жутким одновременно.

– Да иди сюда, жена. Не съем я тебя – хохотнул дух и поднял в ее сторону кубок. Снова пригубил, утер усы и хмыкнул. – Иди-иди. Не трону тебя пока, коль боишься.

Саяна шумно втянула воздух, пытаясь заставить себя не дрожать, но получалось плохо. Выбора не было, не подчиниться приказу духа она не могла. Осторожно поднялась, держась за стену, и на негнущихся ногах пошла в сторону окна.

“ Духи врать не могут. Раз сказал, что не тронет, значит не тронет” – успокаивающе повторяла она про себя.

Остановившись в трех шагах от сидевшего на окне духа, Саяна замерла, пытаясь унять скачущее в груди сердце. Кровь бежала по телу так быстро, что стало жарко.

– З-з-здравствуй, господине – девушка поклонилась, подумав, что уже окончательно стала заикой, так много она запиналась в словах последние пару дней.

– Я тебе не господин, а муж – небрежно махнул рукой дух. – И выпрямись, нечего тут раскланиваться. Не надо мне этого раболепия. У меня для поклонов целое войско бравых витязей на границе миров и вся Явь. Как смертные раскат грома слышат, так тут же молиться начинают, бегут на капища, несут мне все, что под руку попадется. Так что поклонения мне достаточно с лихвой. А жена для другого нужна.

Саяна осторожно выпрямилась и уставилась на духа, не веря своим ушам. А тот тем временем продолжал, попивая из кубка что-то красное и терпкое.

– Как звать-величать?

– С..Рогнеда.

– Срогнеда? – хохотнул дух и ударил могучей рукой себя по бедру.

– Н-нет, просто Рогнеда. – дрожащие губы Саяны непроизвольно тронула улыбка. Тот одобрительно кивнул, и девушка, пересилив себя, рискнула спросить – А тебя как зовут, великий дух?

– Не великий дух, а муж – снова поправил он. – Мизгирь я. Можешь так называть, если тебе муж не по нраву.

– Благодарствую муж-Мизгирь. – не удержавшись Саяна снова поклонилась, но услышав неодобрительное сопение, тут же выпрямилась. – П-прости.

– Да не бойся ты меня! – воскликнул Мизгирь и в один глоток осушил кубок – Чего голову в плечи вжала, будто я тебя сейчас молнией шарахну.

Саяна хотела сказать, что она как раз этого и ожидает, но благоразумно промолчала и постаралась выпрямить спину,насколько это возможно.

– Дай хоть гляну, какая краса мне досталась.

Мужчина встал, сделал шаг к девушке и та застыла, перестав дышать и чувствуя удавку отступившего было страха. От Мизгиря пахло хмелем, железом и костром, синие глаза посмотрели на Саяну с интересом и вдруг блеснули в полумраке. В два шага он преодолел разделяющее их расстояние. Тронул рукой золотые локоны, скользнул вниз по шелку одежды, обвел большими пальцами навершия груди.Чуть надавил, сжал и шумно выдохнул, проведя ладонями вниз по ребрам и сомкнув руки на тонкой талии. Его дыхание обожгло висок. Девушка чувствовала, как от мощного тела исходит жар и как шумно вдруг начал дышать Мизгирь. Саяна осознала, что ее трясет так, словно она была осиновым листом на осеннем ветру. Дрожь помимо воли сотрясала тело с такой силой, что даже зубы начали клацать друг об друга.

“ Сейчас он поймет, что я самозванка и мне конец. Да, вот сейчас все и вскроется” – девушка зажмурилась, готовясь к самому худшему.

– Да, краса мне досталась ненаглядная…– его низкий голос вдруг зазвучал тихо и хрипло. Он взял пальцами подбородок девушки – Посмотри мне в глаза. Такие голубые, как летнее небо, большие, как лесные озера.

Мизгирь провел пальцем по ее нижней губе и склонился ниже. Так низко, что Саяна чувствовала запах только что выпитого хмеля. В одно мгновение он поднял девушку на руки и прижал к пылающей обнаженной груди.

“ Нет!” – мысленно закричала Саяна, когда дух кинул ее на широкую кровать.

Ужас, накрывший с головой, толкнул девушку вперед. Ничего не соображая, она рванулась, но сильные руки схватили ее за талию, и мощное тело вжалось сзади. Мизгирь втянул воздух около ее уха и зарылся лицом в волосы.

– И пахнешь так сладко – хриплый шепот, напоминающий пряный предгорный мед.

Горячая большая рука провела по спине, чуть надавливая и вжимая в мягкую перину. Второй рукой, Мизгирь согнул ноги Саяны в коленях, и девушка почувствовала, как тонкая красная ткань медленно ползет вверх. Когда сильные пальцы коснулись голой кожи, Саяна тихо заскулила, не смея двинуться с места.

А потом она ощутила, как что-то гладкое и теплое касается бедер, как сильная рука раздвигает ее ноги.

“ Нет!” – единственная мысль в голове, и животный страх, поднявшийся где-то внизу живота, рванувший вверх и закрутившийся в голове.

Саяна дернулась и закричала, поняв, что руки Мизгиря держат слишком крепко: не убежать, не спрятаться. Она слышала тяжелое дыхание за своей спиной, чувствовала жар мужского тела и терпкий запах вина и железа.

– П-пожалуйста…– одними губами прошептала девушка. Горячие крупные слезы стекали по лицу и расплывались на перине серо-белыми каплями. – Не надо…

Руки духа замерли, послышался удивленный возглас, и Мизгирь вдруг выпустил талию Саяны. Девушка так и лежала, замерев и боясь открыть глаза. Вот сейчас, сейчас он войдет в ее тело, ворвется жестоким захватчиком, пронзит до крови и уничтожит.

Но Мизгирь больше не дотрагивался.

– Ты так сильно меня боишься? – в его голосе прозвучала такая неподдельная обида, что Саяна открыла глаза.

Перевернулась на спину и осторожно села, натягивая на себя ткань платья. Прижала колени к груди и взглянула на духа.

Тот стоял неподалеку, снова держа в руках кубок. Сделал большой глоток и утер усы рукой. Осторожно шагнул в сторону Саяны, но та непроизвольно дернулась, отползла к спинке кровати, вжалась в нее, обхватив себя руками.

Но дух снова приблизился, медленно, чтобы не спугнуть, опустился на кровать. На его лице застыло странное выражение интереса и непонимания.

– Строптивые однако, девицы в Синем Яру пошли.– он задумчиво почесал подбородок, скользя взглядом по дрожащему телу Саяны. – Матушка моя отца уже в первую ночь обласкала. Да так, что он ее любимой женой сделал.

И Саяна с содроганием подумала, что настоящая Рогнеда бы не сопротивлялась. Она, давно готовая к своей участи, позволила бы духу взять ее так, как ему того хочется. Перед глазами явно всплыла картина: вот Мизгирь несет княжну на руках, кидает на кровать, ласкает тонкое тело, сжимает в огромных ладонях небольшую грудь, заставляет выгибать спину и подаваться навстречу к нему, возбужденному и твердому. И великий дух берет то, что ему предназначено и обещано. Долго, страстно, утопая в сладких стонах и удовольствии.

А она, Саяна, дрожит и медленно умирает от мысли, что ее тела будет касаться чужой. Тот, кто ей на самом деле и не муж. Ведь она, дочь воеводы, а не княжна. Не ее готовили к этой ночи с детства. Не ее обучали премудростям ласк и наслаждений. Да она даже не знает, что нужно делать в первую ночь с мужем. Саяна всегда думала, что свой долг она будет выполнять с Рогдаем, но как именно это будет, всегда стеснялась представлять. От одной только мысли о ночи с багром к щекам приливал жар, и по телу разливался кипящий стыд.

– Встань – велел Мизгирь, и девушка сотрясаясь всем телом поднялась, не смея противиться приказу великого духа. Оправила платье, пригладила волосы.Застыла стараясь дышать как можно тише и закрыв глаза крепко-крепко.

Снова почувствовала теплые руки на своих плечах и следом острожное, легкое объятие. Мизгирь прижал ее к себе, погладив по голове.

Саяна стояла не открывая глаз. Лучше не видеть, что он с ней сделает. Лучше не видеть.

– Горе ты луковое а не жена.– вдруг выдохнул дух с добродушным смешком, и Саяна вздрогнула – Ну и как с тобой ложе делить, если ты трясешься, словно перед казнью.

Мизгирь выпустил ее из рук и отошел подальше. Ноги предательски подкосились, и Саяна позорно ухватилась руками за небольшой столик, на котором стоял стеклянный сосуд с чем-то красным и корзина с фруктами. Завидев среди них виноградную гроздь, Саяна издала какой-то нервный хрипловатый смешок, закрыв рот рукой.

– Да…– Мизгирь взлохматил светлые волосы и многозначительно хмыкнул. – Так и ума лишиться не долго. Ладно, женушка, давай-ка ты лучше поешь для начала. Айша поди не кормила тебя. Все наставления

свои давала, как мне угодить, прихорашивала, а самое главное забыла. Вы ж,

смертные, хрупкие, как весенний лед. Матушка вон моя: пока не поест, с ней

вообще никакого сладу нет.

Он хлопнул в ладоши, и свет в лампадах стал ярче. Около кровати возник еще один стол. Саяна охнула от неожиданности и удивленно посмотрела на Мизгиря.

На нее вдруг нахлынуло ощущение нереальности происходящего: могучий дух собрался ее кормить? Не будет больше трогать? Или он думает, что еда успокоит трясущееся тело? Может Саяна все-таки спит и все еще не проснулась? А может, вообще умерла? Может дух уже разозлился на непокорную жену и превратил в горстку пепла?

– Садись давай, хватит мяться. – Дух с размаху опустился на кровать и похлопал могучей ладонью рядом с собой. Саяна с опаской приблизилась и села на краешек.

Стараясь не смотреть на громовержца, она сложила руки на коленях, вцепившись пальцами в красную ткань своего одеяния.

Мизгирь, закатил глаза и отодвинулся подальше. В его руке снова возник кубок, и он торжественно поставил его перед Саяной.

– Это вино. Пей.

Саяна никогда раньше не пила вина, лишь слышала от княгини, что его любят в Свет-Граде. В личных садах царя выращивают диковинный виноград из которого юные девы делают этот темно-красный напиток. Они собирают гроздья в большие кадушки, а затем залезают во внутрь и танцуют босыми ногами, превращая виноград в вино.

Саяна взяла тяжелый кубок и послушно сделала глоток. Вино оказалось пряным, горьковато-фруктовым, с долгим послевкусием. Совсем не таким как сладкая медовуха или ядреная брага, но вкусным.

– Благодарствую – Саяна сделала еще один глоток и поставила кубок на стол.

– Скажи, что ты хочешь поесть, Рогнеда – дух лег на подушки и теперь наблюдал за Саяной издали.

– Перловой каши? – неуверенно спросила девушка, хотя есть совершенно не хотелось. Саяна взвизгнула, когда на столе тут же возник ароматный горшочек перловки, приправленной сливочным маслом. Рядом с ним тут же появилась большая золотая ложка.

– Ты уверена? – скривился Мизгирь? – Может кабаний окорок?

Рядом с кашей тут же появилась внушительных размеров румяная ножка, пахнущая костром.

– Или гуся в яблоках? – на столике появилась запеченная птица, с коричневой хрустящей корочкой и ароматными яблоками.

–Б-благодарствую – только и смогла сказать Саяна, ошалело моргая. Она осторожно взяла ложку, осмотрела, потрогала, будто та может исчезнуть в любой момент.

Опустила ее в кашу и набрав немного, отправила в рот. Еда оказалась вкусной, и спустя три ложки, Саяне даже искренне понравилось. Где-то на пятой дух снова заговорил:

– Вы смертные, существа хрупкие. – изрек Мизгирь, наблюдая за Саяной – Матушка всегда так говорит. Как что, так сразу: я дева хрупкая, смертная, меня беречь надо. И предупредила, чтобы нежным с женой был. Говорит: смертные девки себя всю жизнь для мужа берегут, не то, что здесь у нас.

– А в Прави что же…не берегут? – Саяна так сильно удивилась, что вопрос вырвался сам собой. Она сначала испугалась, что дух разгневается, но Мизгирь лишь хохотнул и хлопнул ногой по бедру.

– Нет, конечно. А зачем беречь-то? Надо удовольствие получать, пока можем. Никто не знает, где заканчивается узор Пряхи, даже духи. Может меня завтра на границе миров растерзают слуги Бессмертного князя?

Саяна не донесла ложку до рта. Бессмертный князь – великое зло, изгнанное за границу миров. Прислужник самой Мораны, проклятой богини. О нем слагают самые страшные сказки, которыми пугают и детей и взрослых. О нем не принято говорить громко. О нем вообще лучше не говорить.

– Знаешь, жена, что сейчас на границе? Уууу, лучше и не знать тебе. Такое не для твоих прекрасных ушек. – Мизгирь глотнул вина и откинулся на подушки. – Одно скажу: страшно там. Нападают на нас темные твари каждый день. Пытаются прорваться в наши миры и погрузить все во мрак. Поэтому здесь, дома, я хочу получить хоть немного света и покоя. Где мне еще найти его, как не в родной опочивальне с красавицей женой?

Саяна закусила губу. А ведь правда: великие духи не только повелевают дождем, ветром и солнцем, они еще и охраняют смертных от зла, что пытается уничтожить все три мира, созданных богами. Отдают свои жизни обитатели Прави, чтобы смертные спали спокойно, за то и плата от людей. За то и молитвы, восхваления, праздники, жены. Ведь именно духи были назначены богами защищать все три мира, именно на их плечи возложили они эту ношу. Поэтому и берут они в жены смертных женщин, чтобы род продолжать и пополнять ряды своих воинов. Потому что нет ничего бессмертного в трех мирах, даже духа можно убить. Только Бессмертный князь лишен такой благодати, как возможность отправиться к праотцам. Поэтому и не может он прорваться в три подлунных мира, ибо нет хода тому, кто не способен расстаться с жизнью.

Так завещали боги.

Так будет до конца времен.

А она, Саяна, маленька вошка на ковре, сотканном Великой Пряхой, что уготовила ей такую судьбу. Что значит ее жизнь— крохотная вышивка на бескрайнем полотне? Какое дело мирозданию до ее страха, слез и всепоглощающего чувства несправедливости? Она всего лишь дочка воеводы, насильно отправленная в Правь княгиней вместо княжны Рогнеды. Если обман вскроется, то пострадает не только Саяна, но и все ее родные и близкие: отец, Рада, Чарна, Анисья, Кузьма и вместе с ними весь Синий Яр. Случись что с княжеством – сразу же по цепочке заденет соседние. Любичи и Маревы Топи во многом зависят от большого и сильного Синего Яра. Что если его не станет, как когда-то пятьсот зим назад не стало Остаханского княжества? Было ли оно на самом деле или эта сказка, придуманная запугать глупых смертных, таких как Саяна? А что будет с самой Рогнедой? Что сделают с ней, когда поймут, что княжна осталась в смертном мире под боком матери и отца? Что не вышла замуж за великого духа, подложив под него другую девушку? Что подставила под удар не только княжество, но и может быть весь мир?

Свадьба с духом – таинство, завещанное великими богами. И скрепляет этот союз только кровь. Именно так рассказывала старая Чарна, именно так было заведено из века в век. Пока не пролилась девственная кровь, они не могут назвать друг друга мужем и женой. Союз духа и смертного – еще один узелок, связывающий друг с другом такие разные миры, что создали великие боги.

Девушка посмотрела на духа. Мизгирь полулежал на кровати, держа в пальцах красивый золотой кубок. Рассматривал лицо Саяны и наблюдал за тем, как сменяются на нем эмоции, отражаются мысли. Свет лампад слегка чадил, играя бликами на мужском, заросшем лице. Темно-синие глаза сейчас казались совсем черными, и Саяне вдруг подумалось, что в них сквозит безграничная усталость. Девушка посмотрела на сильные крепкие руки, обвела взглядом широкие плечи, мощную грудь и живот, твердый, похожий на щит. На полоску светлых волос, что тянулась от пупка вниз и скрывалась за поясом свободных штанов.

– Ты прав, великий дух…то есть муж…Мизгирь – тихо сказала она и осушила свой кубок в два глотка. Голова слегка закружилась, и на сердце стало чуть спокойнее. – Я выполню свой долг.

Она сняла с руки браслеты, потянулась к ткани на плече, сдернула ее вниз, обнажаясь по пояс и закрываясь руками, борясь с новой волной дрожи.

– Только…только можно я буду смотреть на тебя? – дрожащим голосом сказала девушка. – Я не хочу вот так. Сзади.

Горячие руки снова тронули ее кожу, и Саяна против воли вздрогнула. Дернулась, но тут же остановилась, заставив себя замереть и позволить духу изучать ее тело.

Мизгирь откинул ее золотые волосы, провел пальцем вдоль позвоночника и дотронулся губами до обнаженного плеча.

– Я не сделаю тебе больно княжна, обещаю. – его голос снова стал хрипловатым, голодным. – Ты так красива, что я еле могу сдержать себя. Не думал, что мне достанется такая жена. Тонкая, златоволосая, с такими глазами, что можно утонуть и никогда не выплыть обратно. Я слышал от отца о твоей красоте, но не верил. Думал, просто так говорит, чтобы я больше интересовался своей свадьбой. Я, знаешь, Рогнеда, погряз в битвах и крови. Не до женитьбы мне. Уеду обратно на границу через пару дней, ты уж не обессудь. Но пока я тут, то буду любить тебя нежно, сладко и долго. Ты будешь смотреть на меня, если хочешь. Но…завтра.

– З-завтра? – Саяна не поверила своим ушам и обернулась к духу. Его лицо было совсем близко: такое мужское, правильное. С красивыми губами и голодным блестящим взглядом.

– Да, княжна. Завтра. – он опустил взгляд на обнаженную грудь и его дыхание на мгновение прервалось. Кадык нервно дернулся. Глаза потемнели еще сильнее, став похожими на безлунную ночь. – Но если ты не оденешься, то сегодня…

Саяна так поспешно натянула на себя алую ткань, что Мизгирь рассмеялся.

– Сначала я познакомлю тебя с матушкой. Она тебя уму разуму научит, успокоит, приголубит. Она у меня очень добрая, матушка моя. Всех пожалеет, поможет. Так что ложись-ка ты спать тут, чтобы молва не пошла. Дивники и дивны народ полезный, но болтливый. Увидят, что молодая жена до утра не осталась, начнут сплетни распускать, что Мизгирь Громовержец сплоховал… – он махнул рукой и хмыкнул. В его руке возник длинный меч без ножен. Саяна испуганно уставилась на острое лезвие, блестящее в свете лампад. Но Мизгирь лишь усмехнулся и положил оружие посередине кровати. – Это твоя половина, а это моя. Обниматься ко мне не лезь, порежешься.

С этими словами, он снова хохотнул басисто и раскатисто, будто бы по небу пронеслось грозовое облако и окатило округу громом. Улегся на бок, отвернувшись от Саяны и затих.

Девушка ошалело мотнула головой, не веря своему счастью. Мизгирь не тронет ее до завтра. Кто знает, сколько всего может произойти за один, следующий день? Все резко стало не важным, и сознание сузилось лишь до одной спасительной мысли: “ Не сегодня. Сегодня меня не тронут”. Саяна осторожно легла на самый краешек кровати и закрыла глаза. Силы тут же покинули, и девушка погрузилась в пучину беспокойного и липкого забытья.

Глава 10

Ивелин обнажил меч. Ему казалось, что нужно побежать вперед, занести над головой клинок и начать разить упырей огнем, мечом, ударами рук и ног. Всем, что под руку попадется. Так долго, насколько сможет.

Но он стоял, и смотрел, не в силах шелохнуться. Смотрел, как стая чудовищ выламывает ворота, врывается в село и нападает на горстку ратников, что сгруппировались в защите, выставив вперед копья. Один из упырей, огромный, как медведь, с черной кожей, изрытой кривыми линиями шрамов, прыгнул вперед, схватил копье Милада. Вырвал его с такой легкостью, будто перед ним был не сильнейший синеярский вой, а немощный старик. Сломав древко об колено, упырь оскалил острые желтые зубы, с которых крупными каплями стекала черная ядовитая слюна. Милад выхватил меч, замахнулся, но когтистая лапа стремительно взметнулась, схватила ратника за шею и отбросила в сторону. Милад влетел в сторожевую вышку, и та с надрывным скрипом рухнула на него, погребая под собой.

Упырь выпрямился во весь рост, выгнул спину и завыл, подставляя оскаленную морду лунному свету. Блики далекого костра освещали бугристые сухие мышцы рук и ног, жилистую мощную шею и уродливую морду с красными злыми глазами.

Он выл, словно обезумевший зверь, и бил себя в грудь мощным кулаком. А за его спиной стая рвала на части защитников Зеленого Угла.

– Милад…– холодеющими губами прошептал Ивелин.

На него вдруг обрушилось горькое осознание конца. Вот она, смерть Зеленого Угла, все лезет и лезет через разрушенные ворота. Упыри, черные, с короткой жесткой шерстью, загнутыми острыми когтями и вытянутыми уродливыми мордами. Упыри в истинном своем облике, а не в том беззащитном человеческом, которым так легко обмануться. Не люди-не звери.

– Велька беги! Спасайся! – донеслось до Ивелина.

Парень обернулся и увидел, как один из упырей набрасывается на синеярского воя и впивается в шею. Брызнула во все стороны кровь, ратник забился, закричал и затих, обмякая и подставляясь острым ядовитым зубам.

Раздался вопль. Душераздирающий, надрывный. Ивелин даже не понял, что это он, сын писаря, пытается перекричать собственный страх, что бился под ребрами. Он подбежал к распластавшемуся парню, наткнулся взглядом на разорванную глотку из которой все еще хлестала кровь. Желудок скрутило и Ивелин согнулся пополам изрыгая из себя желчь вместе с ужасом и страхом.

Голова предательски закружилась, и парень зажмурился, закрыл уши руками, шепча бессвязные обрывки молитв, что всплывали в его голове. Но даже сквозь закрытые уши до него доносился нечеловеческий надсадный упыриный рев, крики людей, звон оружия, а в нос был удушающе-соленый запах свежей крови.

“ Беги, беги оттуда, княжич. Ты не сможешь помочь этим людям. Они все обречены на смерть” – услышал он грустный шепот в своей голове. – “ Не создан ты для боя и драки. Так зачем тебе находиться тут, беги скорее, ты меченый, тебя никто не посмеет тронуть. Доберись до безопасного места и живи свою жизнь.”

– Я меченый. – сказал Ивелин, тяжело дыша. Тело все еще сводило от страха, но мягкий шепот в голове действовал успокаивающе. Он открыл глаза, снова уставившись на разорванного упырем воя. Желчь снова поднялась к горлу, и Ивелин поспешил зажать рот рукой, сдерживаясь. – Я не должен бежать.

“ Не глупи, княжич. Тебе не спасти Зеленый Угол.” – шепнула русалка предостерегающе.

– Не спасти – голос Ивелина подрагивал, он все еще не сводил взгляд с бледного мертвого лица, с застывшей на нем гримасой ужаса и боли. – Но разве я могу уйти, зная, что здесь останутся Илай и Дамир?

“ Они обречены.” – послышался грустный вздох. – “ Но ты нет. Убереги свою душу от крови. Уходи отсюда.”

Ивелин тряхнул головой. Оперся на Илаев меч и тяжело поднялся. Ноги были ватными, тело трясло, а голова кружилась. И вокруг все качалось из стороны в сторону и бесновалось, превратившись в кроваво-черное месиво. Огромные твари, порождения самой Мораны нападали на ратников Синего Яра. Ивелин крутил головой, пытаясь остановить свой взгляд, хоть на чем-то, но глаза разбегались, а голова все еще кружилась.

Рядом кто-то закричал. Ивелин обернулся и увидел, как мелкий упырь, покрытый серой короткой шерстью наступает на одного из княжеский ратников. Его, кажется, звали Птахой за маленький рост. Вой отбивался от твари копьем, пытаясь достать острой пикой до мягкого брюха упыря.

Не до конца осознавая, что делает, Ивелин бросился вперед, сжимая меч и занося его для удара.

Лезвие вошло в спину упыря, точно нож в сливочное масло. Тело чудовища оказалось на удивление мягким, поэтому Ивелин с силой вдавил лезвие в черную тушу и резко выдернул, пуская густую кровь.

– Сдохни, тварь! – прорычал он, стряхивая с лезвия капли густой крови.

Птаха хохотнул и довольно ударил Ивелина по спине. Гридь знал его с детства и частенько подтрунивал над худощавым сыном писаря, но делал это по-доброму, как-то по-братски.

– А ты молодец, Велька, не растерялся. – присвистнул он, озираясь. – А теперь беги отсюда, Илай велел тебе в погребе со старостой сидеть. Не твоя это битва!

С этими словами гридь метнул копье куда-то за спину Ивелина. Тот резко обернулся и увидел, как одна из тварей, вцепилась в руку рыжего паренька. Кажется его звали Баваль, и он был местным зодчим. Крик парня утонул в хрипящем реве чудовища, и ноги Ивелина сами понесли его к нему. Сын писаря размахнулся и снова всадил клинок в спину упыря, отдирая его от рыжего парня. Тот с ужасом смотрел на покусанную руку, дрожал всем телом, но кажется был жив.

Упырь завизжал, извернулся, ударил лапами Ивелина по ногам. И в этот же момент неведомая сила отбросила его от сына писаря. Перевернувшись в воздухе, нечестивый приземлился на все четыре лапы и зарычал, обнажая клыки.

– Мееееченный… – разобрал Ивелин сквозь звериный рев. – Здесь мечеееееннный…

Ивелин, повинуясь своей ярости: прыгнул вперед и одним ударом отсек чудовищу голову. Она покатилась по замерзшей земле, оставляя за собой кровавую полосу. Тело продолжало еще стоять несколько мгновений, разбрызгивая вокруг себя зловонную жижу, и с грохотом свалилось под ноги парня. Темные капли окрасили сапоги, и Ивелин согнулся, падая на колени, не в силах сдержать рвотный позыв.

– Молодчик, молодчик. Вон как отлетел от тебя, клятый! А с виду и не скажешь, что ты такой могучий у нас вой. – Птаха подбежал со спины, подобрал копье и похлопал по спине Ивелина. Наклонился к его лицу и потрепал по волосам, словно ребенка. – А теперь беги Велька. Бери парнишку под руки и бегите отсюда. Авось с рассветом снова свидимся.

Протерев кулаками слезящиеся глаза, Ивелин огляделся. Птаха уже скрылся в клубах поднявшейся пыли и дыма. В воздухе терпко пахло кровью и гарью, но костров почти не было видно: либо уже прогорели, либо кто-то из нечестивых смог их потушить. Зеленый Угол освещала лишь Лунная дева, равнодушно смотревшая на гибель большого и красивого села. По ушам били звуки стали, клацанье зубов, утробное звериное рычание. Перед глазами все плыло и смешивалось в черно-алое месиво. Говорят, что мир в начале создания был такого цвета. Возможно он возвращается к истокам в своем конце?

– Не пускайте их к домам…– донеслось до его ушей.

Ивелин вскочил на ноги, словно его ударило молнией. В погребах ветхих избенок прятались женщины, дети и старики. Кроме крови вещего, дома защищали соль с серебром и обереги, но разве они помеха для ведьмы-упырицы, что смогла обхитрить целое село и убить Благомира?

“ Нужно уводить людей” – парень бросился к домам, на ходу ударяя мечом бегущего упыря. Омерзение и страх подпрыгнули к горлу и камнями упали обратно в живот. – « Нужно спасать Илая и Дамира. Нужно Жданку вытащить. Нужно… нужно того раненого зодчего забрать!» – он заметался, в ужасе смотря, как сливаются в кровавой схватке гриди и упыри. Что он, сын писаря, может сделать? Разве он, слабый и трусливый, может спасти всех? В том, что он трус, Ивелин только что убедился, когда изрыгал собственную желчь и дрожал от ужаса, не в силах подняться с колен. Он с ненавистью схватился за волосы и с силой дернул. Зашипел от отрезвляющей острой боли, когда в пальцах остался волнистый клок . Нужно было успокоиться и мыслить трезво. Так всегда приговаривал батюшка, прежде чем сделать очередной ход в таврелях.

Ивелин несколько раз глубоко вдохнул, не открывая глаз. Успокоиться до конца не получилось, но голова перестала кружиться, а сердце чуть замедлило свой бешеный галоп. “ Если не знаешь, куда сделать ход, иди куда можешь” – поучал его отец, перебирая в руках игральные фигуры. Ивелин кивнул сам себе, развернулся и бросился к раненому парню, который отполз к забору одного из домов и вжался в него, сжимая одной рукой небольшой меч, а другой лампаду на шее. Губы его судорожно двигались, читая молитву. Лезвие выпало из раненой руки и утонул в талой луже.

– Нужно уходить отсюда! – Ивелин подбежал к парню и попытался поднять его. Тот застонал, оперся здоровой рукой о локоть и встал, стиснув зубы от боли. – Бежим!

Но бежать не получалось. Парень, несмотря на худощавость, оказался тяжелым. Он истекал кровью, голова его заваливалась назад, и из горла вырывались тихие рваные стоны. Что-то темное стремительно кинулось на Ивелина. Он упал на землю, прижимая к себе обмякшего паренька. Нечто завизжало и отлетело в сторону, сбитое невиданной силой.

– Меееченый – прорычал огромный упырь, покрытый серебряной шерстью. Его глаза злобно сверкали алым, а с внушительных клыков капала алая кровь. Рыкнув, он ударил лапами по земле, завыл, задрав уродливую сплюснутую морду и бросился бежать, скрывшись во мраке сельской улочки. Крики стали тише, звон мечей удалялся с каждым мгновением, и Ивелин осторожно поднялся, придерживая зодчего за спину.

Ворота были распахнуты, земля разворочена десятками могучих лап. Снег окрашенный алым, разорванные тела гридей и селян, обломки караульной вышки, под которыми погребло Милада.

– Они уничтожат все село – хрипло сказал рыжий, оглядывая побоище мутным взглядом. Скоро так будет во всем Зеленом Углу.

– Тебя нужно спрятать. – шепнул Ивелин, не сводя глаз с кровавой лужи неподалеку.

– Как ты меня спрячешь? Все дома заперты, никто не впустит нас.

Ивелин обернулся на груду досок, что остались от мощных сельских ворот. В черном проеме частокола мрачнели голые ветки деревьев и темные лапы продрогших елей. Лунный свет серебрил их концы, делая похожими на стальные когти. Тень от разрушенной ограды ложилась на снег неровными зубцами, будто кто-то невидимый провёл по земле гигантской чернильной кистью. Вдоль леса тянулась припорошенная снегом дорога, та самая по которой сюда въехал Ивелин. Он вдруг поймал себя на мысли, что прошли всего сутки, а казалось, что целая вечность. Дорога за воротами терялась во мраке, и лишь кое-где торчали покосившиеся верстовые столбы.Воздух был густым от мороза – каждый выдох превращался в дымное облако, а в нос бил удушающий запах крови и гари.

– Если все упыри в селе, значит надо бежать туда, мимо леса или через него…

– Сразу видно, что ты барин – человек не сведущий – закашлялся рыжий – Кто ж по ночам по лесу ходит? Думаешь там нет никого, коль тихо? Лешие, лесавки, русалки, навь их забери клятых…все они там, прячутся во тьме ельника. Чуют запах крови, и он дурманит их разум…

– Так князь наказал им не трогать смертных…– тихо промычал Ивелин, уже зная, что на его глупую попытку оправдаться ответит рыжий.

Тот засмеялся сквозь боль и вдруг дернулся, навалился на сына писаря всем телом и обмяк. Ивелин покачнулся, но, стиснув зубы, заставил себя стоять на месте и удерживать всеми силами теряющего сознание зодчего.

– Ты…ты меня оставь, барин…– шепнул Баваль – не жилец я с такой раной. Коль чудесным образом здесь знахарь какой не окажется или вещий…не дожить мне до утра. Либо упыри сожрут, либо кровью истеку…

– Я тебя не оставлю тут помирать. – твердо сказал Ивелин. Он с усилием взвалил слабеющее тело себе на спину, и, чувствуя, как подгибаются колени, пошел по направлению к лесу. – Я укрою тебя в валежнике. Обнесу его серебром с солью, до утра протянешь. Если выживу, вернусь за тобой.

Он тащил на себе Баваля, слыша, как за спиной звенит сталь, раздается нечеловеческий леденящий душу рев, крики ратников. Цедил молитву духам сквозь зубы и чувствовал, как горячая кровь Баваля сочится сквозь одежду и затекает ему, Ивелину за шиворот, стекая струйками по спине.

– Ничего-ничего…еще немного, чуть-чуть осталось…

Ивелин остановился в проеме и вгляделся в черную пелену ночи. Дорога тянулась кривой извилиной, а лес был тих и спящ. И вдруг Ивелина охватила дрожь, непонятная и пронзающая все тело. А так ли спокоен этот опустевший лес? Он всматривался во мрак до боли и слез, пытаясь разглядеть хоть малейшее движение сквозь путаницу ветвей.

– Бежим! Бежим! – послышался чей-то крик, и тут же мимо промчалась пара человеческих фигур.

Они бежали так быстро, что Ивелин даже не успел разглядеть кто это. Одна фигура была женская, высокая и дородная, а другая – мужская, приземистая и коренастая. Они бежали вдоль дороги, стремительно, не переводя дыхания и не оборачиваясь. И даже не успели закричать, когда из густоты чащи на них прыгнул тощий и жилистый упырь. Одним ударом лапы он сшиб с ног женщину. Та отлетела в сторону и исчезла за деревьями. Мужчина выхватил из-за пояса небольшой меч, замахнулся, но нечестивый зарычал, пригнулся от удара и вцепился зубами ему в ногу, утаскивая свою жертву в черноту леса. Раздался визг, хруст ломающихся костей, бульканье разорванного горла и все стихло, снова погрузившись в сонное оцепенение.

– Говорил же, нельзя в лес…– хрипло прошептал Баваль – Не выбраться нам, барин. Дом родной нам всем могилой сегодня станет…

Последние слова он прошептал одними губами, еле слышно. Голова его откинулась назад, из горла вырвался сдавленный хрип, и парень закрыл глаза, затихая.

***

Илай ощущал теплые маленькие ладошки на своем лице и ему было хорошо, спокойно. Глаза открывать совсем не хотелось. Блазнились ему ясные голубые глаза, обрамленные длинными светлыми ресницами, веснушки на чуть вздернутом носике и белоснежная, почти снежного цвета, коса. Злата всегда улыбалась широко, открыто, показывая ровные жемчужные зубы, закидывала назад голову и громко заливисто смеялась, пока слезы из глаз не брызнут. Простое очелье без каменьев звенело, сливалось с ее хохотом и казалось Илаю музыкой, какую и сам Лель не сможет на своей домре сыграть.

Но сейчас Злата не смеялась. Лишь смотрела задумчиво с грустной улыбкой.

– Ладушка мой. – голос ее был нежен и тих.

– Злата…– Илай попытался сказать ее имя, но не смог. Звук не шел из горла, слова застряли в нем непроходимым комом. Сердце вдруг сжалось от нахлынувшей вдруг тяжелой, беспросветной тоски. Не постарела ни на день. Пять зим прошло, а она все такая же.

– Не можешь ты ничего здесь сказать. В Нави мы, свет мой. – Злата тяжело вздохнула и дотронулась до его щеки. Ее пальцы больше не были теплыми, наоборот обжигали холодом.

Илай приподнялся на локтях и огляделся. Вокруг был темный, сумрачный лес. Пахло прелыми листьями и талым снегом, а над головой белым диском сияла Лунная Дева.

– Ранен ты, но не смертельно, поживешь еще, слава богам! Не время нам еще видеться, да не устояла я, прости. Как тебя здесь увидела, позабыла обо всем… – Злата провела пальцем по левой руке Илая, и тот ощутил тянущую ноющую боль, какая обычно бывает от свежей зашитой раны. – Проснуться тебе надо, Илай. Беда пришла в Зеленый Угол, страшная беда. Кровь рекой льется, навий огонь подступает.

Старшина попытался встать, но дева мягко придержала его за плечи. Легонько толкнула обратно на землю и Илай вдруг ощутил, как нестерпимо жжет глаза.

Злата была бледна, одета в ту же рубаху, в какой была в свой последний день жизни, а на плечах лежал красный, вышитый цветами платок. Он сам накинул его ей на спину, чтоб не зябла, пока они едут через ветреное бескрайнее поле. Месяц Туманник был на исходе, деревья окрасились багряным, небо заволокло тучами и дух Тумана во всю гулял и веселился наперегонки с ветром. Остановиться на ночлег посреди поля было плохой идеей, но выбора не было. Отец Златы, наставник Илая, был хвор и нуждался в отдыхе. Да и лошадям, что тащили нагруженную оружием телегу, нужно было поесть и поспать. До ближайшего села было с полдня пути, поэтому под ворчание старого учителя Илай разбил лагерь.

Круг из соли и серебра в ту ночь не спас. На мокрой земле эта старая, как мир, волшба почти бесполезна, Илай знал это, поэтому сидел в карауле, борясь со сном. Здесь, в северной части княжества, нечестивые договор соблюдали нехотя, поэтому нужно было быть начеку. Но напали не лешие с лесавками, не шишиги и даже не кровожадные полуночницы. Это были неведомые твари, каких Илай никогда доселе не встречал. Большие, жилистые, с огромными когтями, сплюснутыми мордами и острыми клыками. Они двигались стремительно, резко, оставляя после себя кровь, разрушение и смерть.

Тогда Илай даже и подумать не мог, что эти чудовища – упыри из сказок старой Чарны. Да даже если бы он и знал это…исход той роковой ночи был бы одинаков. Он сжал зубы, отгоняя от себя воспоминания и смахнул с ресниц непрошенные слезы. Боль внутри свербила и казалось вот-вот пробьет грудину насвозь.

Образ Златы медленно истончался, становился прозрачным, и лунный свет сочился сквозь него, серебря ночной лес. Илай рванулся к ней, попытался схватить за руку, но девушка была уже неосязаема, уходя все глубже и глубже в Навь.

– Проснись, свет мой. Ты нужен Зеленому Углу. А с тобой мы еще повидаемся, когда время придет…Прощай, мой любимый…прощай…

Ее голос унесло ветром, а тонкая фигурка растворилась в воздухе.

– Злата! – вскочил Илай, хватая ночной мрак руками. Звук снова не вышел из горла, и слова удавкой сомкнулись вокруг шеи, мешая вдохнуть.

– Не кричи, смертный, тебя не услышат все равно. Ушла твоя Злата туда, где и должна быть.

Из–за деревьев вышла простоволосая девка в длинной рубахе без пояса. Волосы у нее были длинные, и в лунном свете отливали зеленью. Рубаха была рваная, грязная, а ноги босы.

– Княжичу Ивелину передай от меня поклон. И скажи, чтобы не забыл про камыш.

Девка хохотнула и неуклюже поклонилась, будто бы специально манерничая.

– Ивелин не княжич – беззвучно вырвалось у Илая, и девка залилась грудным хохотом.

– Да, знаю я, но все вы барины для меня на одно лицо княжичи.– махнула она рукой. – Передай, не забудь. Камыш этот жизни вам всем спасет, когда время настанет. Чего вылупился, будто русалок никогда не видел? Иди уже отсюда, засиделся среди мертвых! Давай-давай, проваливай. Успеешь еще здесь нагуляться.

С этими словами она подбежала к Илаю и резко толкнула его руками в грудь. Толчок был такой силы, что старшина упал на землю, больно приложившись затылком. Открыл глаза и тут же увидел перед собой взволнованное лицо сельского старосты.

– Очнулся, родимый!– радостно воскликнул он и тут же засуетился. – Евсеюшка, душенька, подай водицы. Скорее-скорее!

На губы Илая закапала прохладная вода и тот, приподнявшись, тут же припал к поднесеной чарке. Горло все еще сдавливало невидимыми тисками, но голос слабый и хриплый все же прорвался наружу.

– Где мы?

– Так,старшина, в погребе моем. Упырь пленный сбежал, руку тебе порвал, ты ему потом голову топором отсек. Не помнишь?

– Помню – кивнул Илай и вылил остатки воды на голову. Мокрые капли разлетелись во все стороны. Он убрал мокрые пряди со лба и зашипел от боли. Левая рука была зашита и неумело перевязана.

– Прости, барин, раны шить раньше не приходилось. Я обычно сети рыболовные штопаю, а вот руки изорванные…– Евсея, жена старосты, виновато потупилась. Руки ее мелко подрагивали, а на белом рукаве рубахи темнела уже засохшая кровь.

– Благодарствую, матушка. – губы Илая дрогнули.

Он огляделся: погреб старосты был просторный, прохладный и сухой. Вдоль обнесенных досками стен стояли кадушки с соленьями, мешки с мукой да пара бочонков меда. На лавке, закутанный в теплую шкуру спал младенец, и Евсея то и дело поглядывала в сторону мерно сопящего сына. Повсюду горели свечи , а с потолка свисала пара тускых лампад.

– Хороший погреб, добротный – почему-то сказал Илай, и староста тут же закивал деловито.

– Да, чем богаты, барин…чем богаты…

Илай попытался встать, но голову повело и он бессильно откинулся к стене. Евсея тут же подала старшине воды, а староста тяжело вздохнул.

– Поспи, старшина. Утро оно, как говорится, вечера мудренее. Солнышко встанет и…

Стены сотряс оглушительный вой. Послышалось звериное рычание, крики и звон стали. Евсея охнула и поспешила к завозившемуся в шкурах сыну, а Илай вскочил и превозмогая головокружение заставил себя стоять.

– Не бойся, Евсеюшка. Благомирова волшба никогда не подводила, дотянем до утра, а там и за подмогой пошлем кого…– староста заботливо приобнял жену за плечи, и та судорожно всхлипнула, зажав рот рукой.

– Благомир мертв. – отрезал Илай, ища взглядом оружие.

– Но как же…

– Был бы жив, не ворвались бы упыри. Слышишь, что снаружи творится? Бой идет, наши нечестивых бьют. Я к ним пойти должен!

– Но как же, барин? Рана-то твоя только кровить перестала! – горячо воскликнул староста. – Без руки остаться можешь!

– Лучше без руки останусь, чем мы все без голов. – Илай покосился на раненую руку, что висела плетью вдоль тела. Пошевелил пальцами, попробовал согнуть локоть и скривился от режущей боли.

С этими словами он кивнул плачущей Евсее, потрепал по плечу сгорбившегося старосту и направился к лестнице. Ступени только скрипнули под тяжелой поступью, как староста вдруг окликнул его.

– Подожди, старшина. С тобой пойду. Я по юности рекрутом три года отслужил князю верой и правдой. Помню еще, как меч держать.

Илай обернулся. Полноватый, румяный староста, с мясистым носом и густой бородой походил на хорошего управленца, но вот на ратника…

– Помилуй, свет мой! – заголосила Евсея, кидаясь на шею к мужу. – На кого ты нас оставить решил! Пропадем без тебя, видят боги, сгинем!

Дева рыдала, староста пытался скинуть с себя ее руки, но Евсея с неожиданной прытью схватила мужа за грудки.

– Ты староста живым нужен – отмахнулся Илай. – Кто людей в Сосновую Падь поведет, как не ты? Доживи до утра. Будет у тебя еще возможность храбрость свою показать, обожди.

С этими словами он развернулся и поспешил наверх. Когда он распахнул дверь терема, то тут же понял: плохи дела. В нос ударил острый запах гари, крови, а по ушам ударил упыриный вой. У дома старосты битвы еще не было, судя по звукам, она шла где-то около торжка.

Схватив лежавший у поленницы топор, Илай побежал на звуки. Упыри всегда нападали стаей, бросали сразу все свои силы в одну точку, никогда не разделялись без нужны. Поэтому они всей оравой кинулись на ратников и принялись теснить тех в центр села. Конечно, Илай бы тоже так сделал на их месте: согнал бы всех в центр, чтобы покончить со всеми разом. Например, можно было бы загнать всех в какую-нибудь избу и поджечь. Только вот жечь упыри не умели, смертный огонь пугал их, обжигал и резал глаза так же как режет их солнечный свет. Но почему же тогда пахнет гарью?

Илай ускорился. Боль в плече рвала мышцы, как хищник плоть. Он прижал раненую руку к груди и вцепился пальцами в пуговицы на рубахе, будто пытаясь удержать резь в руке силой воли. Старшина завернул за угол и выбежал на торжок. Как он и предполагал, именно здесь развернулась битва.

Илай не успел до конца оценить обстановку. Черная тень мелькнула сбоку и с рычанием бросилась со спины. Старшина резко развернулся и рубанул топором. Одной рукой удар вышел слабее, но этого было достаточно, чтобы черная тень отпрянула с пронзительным визгом. Топор рассек упыриную плоть, и в воздухе брызнула темная горячая кровь.

Илай не стал ждать – он рванулся вперед, к кольцу ратников, которые, прижатые спинами друг к другу, отбивались от нападавших тварей. Упыри кидались яростно, но нестройно. В их движениях читалась та же жадность, что и в глазах голодного лесного зверя. Этот алый блеск Илай знал хорошо. Это была жажда крови, которая застилала разум даже сильнейшим из упырей. За пять зим, что Илай боролся с этими тварями, он выучил одно и самое главное правило: кровь их личное божество. Сильнее закона, сильнее воли.

Одна из тварей бросилась вперед, нападая на селянина с мечом. Тот неумело замахнулся клинком, но попал в капкан острых клыков. Упырь вцепился в ногу мужчины, тот закричал, пытаясь сбросить с себя тварь, но куда там. Стоявший рядом ратник попытался ударить нечестивого клинком, но тут же был сбит с ног другой тварью. Кольцо ратиников рассыпалось, люди бросились кто-куда, пытаясь защититься.

Дальше медлить было нельзя. Илай быстро посчитал выживших гридей: негусто, всего пятеро. Вместе с ними билось еще с десяток селян, но на них старшина не рассчитывал: что могут простые зодчие да пахари против порождения самой Мораны.

– Эй! – выдохнул Илай, зная, что его не услышат, но почувствуют. Он сжал ладонь на острие топора. Огонь боли вспыхнул, кровь хлынула по древку, капнула на землю. Это сработало. Всегда срабатывало. Кровь в еще живом теле: горячая, сладкая, княжеская. Что может быть желаннее княжеской крови?

“ Хоть где-то это родство пригодилось” – усмехнулся он про себя.

Твари замерли, потянули носом. Один из гридей не стал медлить, и с размаху отсек одному из них голову. На мгновение все затихло, замерло, время будто остановилось, чтобы вновь запуститься, пролиться на смертный мир кровавым потоком.

Упыри бросились на Илая. Тот достал из-за пояса нож и метнул его в одну из бегущих тварей. Раненая рука плохо слушалась, боль застилала глаза, а из открывшейся раны потекла горячая кровь.

“ Так даже лучше” – скривился Илай, размахиваясь топором – “ Чем безумнее будут, тем легче их порубить”.

Топор с хрустом вошел в живот упыря. Илай резко пригнулся, прокатился по земле, вскочил и не оборачиваясь побежал вперед. Один из ратников бросился к нему, быстро сунул в руку тонкий длинный кинжал и с разворота отразил атаку одного из упырей, всадив в него еще одно лезвие. Тот завизжал, оскалился и снова бросился, разевая огромную пасть и пытаясь схватить воя за руку.

– Пригнись! – крикнул Илай в прыжке. Мгновение, и он запрыгнул на спину твари. Схватился раненой рукой за жесткую шерсть на загривке, не давая визжащему упырю себя сбросить. – Отправляйся за грань миров, выродок! – прошипел старшина и резким движением перерезал чудовищу горло. Упырь дернулся, захрипел и рухнул на землю, заливая все вокруг кровью.

– Старшина, а ты меня так же научишь? – хохотнул ратник, вытирая с лица черную упыриную кровь. Глаза блестели предвкушением битвы. Молодой, лихой. Не знает еще, на что способны нечестивые.

– Выживи, и я тебя и не такому научу. – криво усмехнулся Илай, потрепал по плечу своего воя, и они разбежались в разные стороны.

В нос снова бросился запах гари, и Илай огляделся. Избы полыхали одна за другой, пламя трещало, охватывая крыши, вырываясь в чёрное небо. Воздух был густым от вони горящего дерева и человеческой плоти. И самое страшное, то, чего больше всего боялся старшина.

К нему навстречу бежали люди. Кто с чем – кто с узлом, кто с ребёнком на руках, кто с пустыми ладонями. Кричали, молились, проклинали, но бежали нестройной толпой. Волшба Благомира больше не защищала, огонь выгнал селян из домов,и теперь они неслись навстречу собственной смерти .

Селяне бежали вперед, охваченные ужасом. Они не разбирали дороги, не понимали, что гонят себя в ловушку.

– Спасать мирных! – заорал Илай что есть силы.

Сжав кинжал покрепче, старшина кинулся к людям. Подхватил упавшую рядом простоволосую девку. Её губы беззвучно шевелились, но Илай не слушал – только тащил вперёд. Позади раздался хруст – упырь налетел на бегущего следом старика. Илай не обернулся, он и так знал, что тварь перегрызла селянину шею. Он поставил девку на ноги. Та покачнулась, но устояла.

– Б-батюшка…– прошептала она, смотря за спину старшины. И вдруг пронзительно закричала – Упырь бежит сюда!

Меч вылетел из ножен. Илай повернулся и в один удар пробил чудовищу грудь. Тварь захрипела, выворачивая голову под неестественным углом, и осела в грязь. Илай обернулся на девку. Та стояла ни жива, ни мертва, прижав руки ко рту.

– Беги отсюда. Беги в лес и лезь на дерево. Всем скажи, чтобы на деревья лезли и сидели там до рассвета. Упыри не достанут. – отрывисто бросил старшина.

С этими словами, Илай побежал дальше. У плетня, у самой кромки пожара, стояли трое ребятишек – совсем маленькие. Вцепились в сухое дерево, не в силах двинуться. Илай подбежал, оттолкнул одного, когда сверху, будто бы из ниоткуда рухнула ещё одна тварь. Кинжал застрял в костях, упырь завизжал, но продолжал бороться. Клацая зубами, тварь еще сильнее насела на лезвие, пытаясь достать до лица Илая. Старшина попытался выдернуть оружие, но оно засело слишком глубоко. Тварь навалилась, заваливая на спину. Илай попытался сбросить с себя упыря, но левая рука обожгла так, что потемнело в глазах. Ничего не видя от боли, он вцепился в упыриную морду голыми руками. Старшина чувствовал смрадное дыхание твари, ощущал, как горячая слюна капает ему на шею. И когда упырь вдруг обмяк, навалившись всей тушей, Илай не сразу понял, что тварь издохла.

Старшина с рычанием отбросил от себя тяжелую тушу и медленно поднялся, пошатываясь. Перед ним стояла та же простоволосая девка, и к ней жались все те же ребятишки. В спине убитого упыря застрял один из обточенных кольев изгороди. Руки у девки были в черной упыриной крови. Тонкое тело тряслось от ужаса, а из глаз катились крупные слезы.

– Спасибо. – Илай подошел к девушке, быстро оглядел и ее и детей на наличие ранений. Вроде все целы. – Бегите! – жестко велел он. – Не оборачивайтесь!

Дети бросились прочь, а Илай остался один. Перевернул убитую тварь и выдернул свой кинжал.

Из огня выныривали новые тени. Всё ближе, всё отчетливее. Илай сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

Отойти далеко не получилось: еще одна тварь выросла на пути. Упырь был большой, намного крупнее обычного. Алые глаза блестели яростью, а серая шерсть стояла дыбом, предвкушая расправу. Илай узнал это хриплое рычание. Узнал наполовину сломанный передний клык – его, старшины, работа.

– Черген Лихой. – процедил Илай, выпрямляясь.

– Илай, сын Кресеня – ответил ему уже человек. Как только вождь упырей обернулся, его стая отступила. Выжившие упыри отбежали за спину своего предводителя и выстроились клином, готовые к защите Чергена. Выжившие ратники и селяне выстроились за спиной Илая, и замерли, наставив оружие на врага.

– Вот и свела нас судьбинушка. – упырь дружелюбно развел руки в стороны, будто и правда встретил старого приятеля. На лице твари застыло такое радушие, что Илаю захотелось метнуть кинжал прямо в алый глаз. Но знал: поступи он так, от Зеленого Угла камня на камне не останется.

– Что тебе нужно, Черген? Не далеко ли забрался от своих гор?

– Какой любопытный. – бросил Черген небрежно и довольно потянулся. Волосы его были черны и доставали почти до пояса, некогда красивое лицо было обезображено рваным шрамом. Он начинался от уголка рта, тянулся через щеку, пересекал глаз и уходил куда-то за кромку волос. Раненый глаз был закрыт бельмом, но зато второй полыхал алым пламенем не хуже горящего за его спиной села.

– Я гляжу человеку досталось больше, чем упырю – довольно усмехнулся Илай. Черген тут же сбросил с себя маску радушия и оскалился. Его рука непроизвольно дотронулась до шрама. – Славная была битва тогда. Жаль, закончить не успели.

– Вот сейчас из закончим – рыкнул Черген, и упыри за его спиной нетерпеливо залаяли, забив лапами по земле.

– Я вызываю тебя на бой чести, Черген Лихой – процедил Илай, и упыри завизжали и завыли еще сильнее. – Один на один. В человечьем облике. Я одержу победу – ты уйдешь из села обратно в лес и больше не тронешь ни Зеленый Угол, ни его жителей. Но коль ты победишь…

– Я и так сожру это село и все последующие, какие встречу на пути, сын Кресеня. Тебе не победить. Я чую твою кровь, старшина. Ты залил ей всю округу. – процедил Черген и облизнулся. – Но предложение твое не отвергну. Черген Лихой уважает силу, а ты сильный, хоть и смертный. Да будет Лунная Дева свидетельницей, бой чести состоится.

Илай кивнул. Девка с детьми уже скрылась в дыму пожарища, а о судьбе остальных селян Илай не ведал. То, что Черген согласится на бой чести, Илай даже не сомневался. Вожак не смог бы показать трусость перед всей своей стаей. Драться надо будет в человеческом обличии, не меняя облика – но шанс победить у старшины все равно был не велик. Он лишь надеялся, что пока он отвлекает на себя старого врага, как можно больше людей смогут сбежать в лес. А дальше, пусть духи помогут им выжить. Он знал, что не победит. Черген Лихой не просто так стал вожаком этой стаи: он был самым могучим и кровожадным – только такая тварь могла стать их предводителем.

Дым клубился в воздухе, мешая дышать, огонь поглощал дом за домом. Гарь забивалась в нос, легкие рвало и жгло. Илай посмотрел за спины упырей: полыхающая кровля ближайшего дома с грохотом рухнула. Раздался чей-то вскрик и все погрузилось в тишину, прерываемую лишь тяжелым дыханием ночных тварей и треском горящего дерева.

– Хорошо горит – оскалился Черген. – Огонь из самой Прави. Как тебе идея?

Илай мысленно застонал. Так вот почему упыри не слепнут от огня – не из Яви он. Кто-то взял огонь с капища и поджег село. Огонь Прави был дарован людям самими богами. Гореть ему в смертном мире можно было только на капищах. Выносить дар бессмертых строго запрещалось, потому что огонь становился неуправляемым, сжигал все на пути и потушить пламя было почти невозможно. Такой огонь нечисть не пугал, правда вот сами достать с капища они его не могли. В святое место потомкам Мораны не было хода.

« Видать упыриная волшба не только ратников потравила, но село подожгла. » – яростно подумал Илай. – « Неужто и правда у них ведьма черная завелась и не брешут селяне? »

– Дайте нам по мечу. – сказал Илай ратникам у себя за спиной. – И потом уходите. – Он повернулся к выжившим.

– И не подумаем старшина! – раздалось из толпы.

– Как же мы тебя бросим!

– Не по чести это!

– Идите, – Илай улыбнулся уголком губ.– Ослушаться приказа старшины – вот что не по чести. Если мы все тут сгинем, кто с рассветом выживших в Сосновую Падь поведет? Дайте нам клинки и уходите, пока можете. Кто сможет отравленных упырями воев на себе вынести – двойной почет тому.

Один из ратников вынес два клинка. Один дал Илаю, а второй бросил Чергену. Тот поймал его на лету и ловко покрутил в руке, оценивая. Кивнул упырям и те отступили на несколько шагов.

– Выходи, старшина. Да начнется бой.

– Ивелина найдите и защитите. Моя последняя воля, – бросил Илай своим и вышел вперед.

Черген напал первым. Длинный узкий меч скользнул по воздуху, как змея – быстрый, тонкий выпад устремился в живот. Илай отшатнулся, отбил удар. Меч Чергена с визгом соскользнул по лезвию и уткнулся в пустоту.

Старшина шагнул влево, низко, почти крадучись, и ударил снизу под рёбра. Черген успел отвернуть корпус, но не полностью – клинок Илая полоснул кожу на боку, и на голом торсе расползлось пятно чёрной крови. Вожак упырей не вскрикнул, лишь оскалился, выпрямляясь.

– Неплохо. Для смертного.

Они вновь сошлись. Черген рубанул сверху, резко, с силой. Илай принял удар на меч. Натсик был слишком сильный, и колени его подогнулись. Левая рука задрожала от удара, открывшаяся рана запульсировала огнём.

Черген не дал времени. Он шагнул вперёд, коротким рубящим движением нанес удар. Илай едва успел пригнуться, почувствовав, как лезвие свистит над макушкой. Он бросился вбок, перекатом ушёл от удара, вскочил на ноги и развернулся, уже нанося свой.

Клинок его прошёл по плечу упыря, рассекая плоть. Черген зашипел и сделал шаг назад.

Илай сделал обманный выпад в грудь. Черген отбил, но не заметил резкого движения снизу. Нога Илая ударила его в колено, и упырь качнулся. Илай шагнул вперёд, нанёс мощный удар мечом в бок по ребрам. Снова брызнула черная кровь, и упырь пошатнулся.

– Сейчас будет больно, старшина.

Он бросился с бешеным ревом, не переставая делать выпад за выпадом. Илай едва отбивал удары, двигаясь назад. Один – сверху. Второй – в бок. Третий – в бедро. Клинок Чергена скользнул по ноге Илая, разрывая штанину и оставляя жгучую рану. Старшина зарычал, но выдержал.

И вдруг Черген на миг раскрылся. Илай нанёс прямой, грубый, но точный удар в грудь. Клинок вошёл на ладонь. Человек бы уже упал замертво, но Черген остался стоять. зашатался, выронил меч, взгляд алых глаз помутнел. Илай в прыжке сбил его с ног, повалил в снег, и прижал лезвие к открытому горлу.

– Все – процедил Илай. – Да примет Лунная Дева мою победу.

Черген посмотрел на старшину снизу вверх и вдруг хрипло рассмеялся. Кровь булькала у него в горле и пузырилась на губах, но упырь продолжал хохотать.

– Глупец, – прошипел он.

Он вдруг с силой рванулся вверх,сбрасывая с себя Илая. Тот отлетел в сторону, снося телом ветхий плетень.

Тело упыря выгнулось в судороге. Кости захрустели. Кожа лопнула, и наружу вырвалась настоящая форма – серая, жилистая, покрытая серебристой шерстью.

– Держи слово, Черген! Бейся, как человек! – Илай поднялся. Голова кружилась, раны пульсировали на теле, вызывая тошноту. – Это бой чести.

– Я упырь, смертный. И слово мне – не веревка. – прорычала тварь и бросилась вперед.

***

Баваль потерял сознание . Тело его обмякло и навалилось на Ивелина, и парень разжал руки, не справившись с тяжестью. Зодчий рухнул в грязь, приложился спиной о землю и медленно открыл глаза.

– Прости, барин, – пробормотал он. – Что-то ноги не держут.

– Н-ничего – выдохнул Ивелин, помогая парню подняться. – Прав ты был, нельзя в лес. Упыри там.

– Что ж делать будем, барин? – слабо спросил Баваль, пытаясь сделать шаг.

Ответить Ивелин не успел. Потянуло гарью, и сын писаря резко обернулся. Вдалеке алело алое зарево пожара. Огонь расползался стремительно, словно иноземный захватчик подчинял себе дома, охватывал их пламенем.

– Огонь…– выдохнул он, чувствуя, как к горлу подступает ужас. – Зеленый угол горит…

Баваль схватился за голову здоровой рукой и с силой потянул себя за рыжий чуб. На бледном лице отразилось такое отчаяние, что Ивелин понял: не дожить им до утра. Никому не дожить. А дальше пришло яркое, ослепляющее осознание: в той стороне дом старосты, где лежит раненый Илай.

Ледяная волна страха смыла все остальные мысли.

– Там же Илай! Там же люди в погребах!

Все это сорвалось с губ почти беззвучно, но Баваль услышал. Он резко выпрямился, забыв на мгновение о боли, и уставился на Ивелина. В его глазах вспыхнуло то же самое – животное, слепое понимание.

– Бежим, – хрипло сказал зодчий.

Но ноги не слушались. Баваль снова пошатнулся, и Ивелин вцепился ему в плечо, чтобы удержать.

– Не побежим, – прошептал Ивелин, глядя на зарево. Пламя уже лизало небо, и в его отсветах мелькали чёрные силуэты.

– Кто…кто поджег? Упыри ж не могли сами. Боятся же огня…. – Баваль задыхался, будто огонь уже пожирал и его легкие.

Ветер донёс крики. Топот множество ног прорвался сквозь далекий звон стали. Это бежали селяне. Быстро, нестройно, не оглядываясь назад.

– Стой! Стой! – заорал Ивелин бросаясь толпе наперерез – Нельзя в лес! Там упыри! Слышите меня.

Баваль из последних сил рванулся вслед за сыном писаря. Замахал здоровой рукой, пытаясь остановить бегущих. Но охваченные ужасом люди ничего не видели и не слышали. Лишь неслись вперед, желая вырваться за сельскую ограду. Надеясь, что там они смогут спастись.

– Да стойте же! – отчаянно кричал Ивелин. Схватил за рукав бегущего мужика, но тот резко развернувшись, ударил парня в скулу. Окинул быстрым безумным взглядом, что-то прорычал сквозь зубы и бросился дальше.

Ивелин вспомнил, как в детстве на княжеском дворе сгорела баня, в которой мылись чернавки. От ужаса они настолько обезумели, что не дали друг другу выбраться, ломанулись все к двери, устроили давку у входа и задохнулись от дыма. Так и здесь: страх, животный, утробный поработил разум селян. И они бежали, даже не задумываясь, что в лесу не найти им спасения.

Баваль тем временем схватил за рукав бегущую простоволосую девку. Та сначала рванулась, закричала, но увидев зодчего остановилась и бросилась парню в объятия. Рядом с ней бежали трое мальчишек, перепачканные копотью. Младший тихо выл на руках у старшего.

– Таяна! – синеющие губы Баваля тронула улыбка – В лесу упыри, где…где батюшка твой?

Губы девушки мелко задрожали, она закрыла лицо руками, но через мгновение взяла себя в руки.

– Бежим с нами. Старшина Илай велел бежать в лес и лезть на деревья. До рассвета схоронимся, а там видно будет…Скорее! Они…они там…такие большие! Такие….

– Илай? – воскликнул Ивелин – Где? Где ты его видела?

– На торжке барин, там….там вся битва..– голос Таяны надломился, но она снова совладала с собой. – Бежим скорее! Они…они там….рвут друг друга. Кровь, столько крови…и огонь…там везде огонь! Он скоро будет здесь.

Таяна потянула Баваля за рукав. Тот заколебался, перехватил тонкую руку и вдруг прижал ее к груди,заглядывая девушке в синие глаза.

– Беги, Баваль – сказал Ивелин – Доживи до утра. Отправляйтесь с рассветом в Сосновую Падь. Там Войцех Зоркий вас защитит.

– Как же ты, барин?

– Без Илая не уйду. – отрезал Ивелин. – Помоги ему Таяна. Баваль ранен. Бегите!

С этими словами Ивелин сорвался с места. Он пробежал через пустые, вымершие улицы, куда еще не успел добраться огонь. До торжка оставалось недолго, пробежать несколько домов да за угол завернуть. Гарь усиливалась, легкие сдавливало от горечи. Пожар приближался, глаза слезились, а горло начал рвать удушающий резкий кашель. Огонь расползался неудержимо, быстро стремительно, поглощая все на своем пути. Пламя казалось Ивелину живым прожорливым змеем, что сначала ласкает своим раздвоенным языком землю, ползет по крыльцу, обхватывает тугим хвостом каждую избу и затем стремительно уничтожает в потоке алых и рыжих всполохов. И все, что остается от жертвы змея обращается в столб черного и горького дыма.

И среди этого алого месива Ивелин увидел ратников, защитников, что вступали в схватку беснующимся тварями, большими, жилистыми, брызжущими ядовитой черной слюной. Сын писаря обнажил меч, готовый ринуться в бой, расчищая дорогу к торжку, что виднелся вдалеке.

Вдруг левое плечо обожгло болью. Она была настолько резкой, что Ивелин вскрикнул и выронил меч. А через мгновение, нечто тяжелое сбило с ног, вдавило в грязную землю и обрушило десятки ударов, жгучих и болезненных. Что-то теплое потекло по руке, и сын писаря не сразу догадался, что это течет его кровь. Боль застилала глаза и разум, и парень, лишь повинуясь какому-то внутреннему чутью, закрыл лицо руками.

– Думаешь,если упыри тебя тронуть не могут, то ты бессмертным стал? – сквозь пелену боли донесся хрипловатый голос. – Она сказала мне, что ты меченый. Что тебя надо опасаться. Упыри тебя не могут коснуться, но у них есть я. И я могу!

Удар был такой силы, что зазвенело в голове, а сознание поплыло. Ивелин что есть силы рванулся, с размаху нанося несколько ударов наугад. Кто-то вскрикнул и ослабил хватку. Парень вырвался, тут же вскакивая на ноги. Голова прояснилась, и Ивелин не сдержал удивленного вскрика. Перед ним, обнажив небольшой меч, стоял черноволосый вихрастый мальчишка-рунар. Тот самый, кого Илай не взял поратиться, и над кем потешались селяне. Казим, да, кажется так его звали. Лицо его было бледным, заострившимся, будто состарившимся на десяток лет.

– Что ты делаешь? Это же ты все поджег, верно? – хрипло крикнул Ивелин, обнажая меч. Казим посмотрел на сына писаря слегка удивленно. Ветер растрепал вороные волосы, открывая кровавую ссадину на лбу парня.

– Я должен был заставить селян выйти из домов – он задумчиво склонил голову на бок. – Единственный верный способ: сжечь тут все к навьей бабке.

– Что ты говоришь такое? Зачем ты это сделал, Казим?

Парень оскалился, словно дикий зверек. Перекинул меч из руки в руку и посмотрел исподлобья.

– Ратиться меня не брали, а я сам тренировался, пока никто не видел. И теперь их всех сожрут, всех кто годами меня не принимал, потешался, проходу не давал только за то, что я рунар.

– Ты….– догадка ударила Ивелина в голову – Она тебя зачаровала! Упырица твой разум затуманила! Как Жданке! Казим! Казим не поддавайся ей. Нечестивая злобу затаенную разжигает до пожарища в сердце. Ярость порабощает, толкает на ужасные поступки! Оглянись назад. Посмотри, что ты натворил! Ты же своих….заживо…Не слушай упырицу, борись!

– Ванда, ее зовут Ванда – улыбнулся Казим. – Она дала мне сил бороться. Я покончу со всеми вами, а потом она заберет меня с собой. Сделает сильным, могучим. Бессмертным. Никто больше не посмеет оскорбить мальчишу-рунара.

– Казим, ты поджег дома с детьми, женщинами и стариками. Дети в чем виноваты? – Ивелин старался говорить спокойно, но голос все равно надломился. – Ты…ты сдал своих упырям. Нашим врагам. Тем, кто убивает людей веками без разбора! Они же семья твоя! Приютили тебя маленького, когда рунары оставили тебя! Они ведь оставили тебя, я прав? Не смогли прокормить и оставили. А Зеленый Угол тебя принял, выкормил, обогрел. Не оставил умирать за околицей маленького мальчика. И чем ты им отплатил?

Руки Казима задрожали. Он замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло что-то человеческое – сомнение, страх, боль. Пухлые губы парня скривились в гримасе боли.

– Они все заслужили. Они все эти годы потешались надо мной, издевались. Унижали меня за то, что я рунар. Когда бабка, приютившая меня, скончалась, житья мне здесь вообще не стало! – прошептал он, но голос уже не звучал так яростно.

Ивелин сделал шаг вперед, не опуская меча, но и не нападая.

– Ты не упырь, Казим. Ты – человек. И даже сейчас можешь остановиться. Еще не поздно все исправить. Нужно помочь людям бежать из села. Помоги людям, Казим. Заслужи прощение перед Зеленым Углом и всем Синим Яром.

Ветер донёс крики – женский плач, детский вопль. Это кричали те, кто не успел выбраться из полыхающей избы. Огонь заключил в свой плен, объяв собой бревенчатые стены. А через мгновение кровля рухнула,и крики оборвались. Казим вздрогнул.

– Она… Ванда… сказала, что, если я буду сильным, то она возьмет меня с собой! – крикнул он – Они…они заслужили сгореть в огне! Они…

– Она лгала тебе – резко перебил Ивелин. – Упыри не делают людей сильными. Они делают их рабами.

Казим хищно оскалился, зарычал, брызжа слюной, совсем как упырь, и Ивелин отстраненно отметил, что его глаза темные, почти звериные, и в их глубине плещется алое пламя нечестивой ведьмы. Селянин вдруг сорвался с места, взмахнул мечом и резанул по руке сына писаря, больно рассекая кожу. Снова брызнула кровь, попадая каплями на лицо и губы селянина. Тот облизал их и лицо его хищно заострилось, ноздри раздулись от предвкушения, и из глотки донеслось утробное звериное рычание. Казалось, что волшба ведьмы не просто дурманит разум, а постепенно превращает рунара в чудовище.

– Очнись, Казим! Упырица затуманила твой разум! Приди в себя!

Ивелин отразил следующий удар. Затем еще один. И еще.

– Я еще никогда так ясно все не видел, барин Ивелин. Я сам придумал взять с капища Правий огонь. Он не пугает упырей и сжигает смертные поселения дотла. Ванда оценит мою идею и возьмет меня с собой! Сделает таким же сильным, как она!

Парень едва успел отклониться в сторону, когда меч с глухим стуком вонзился в землю, прорубив ледяную корку. Рунар не дал ему передышки – молниеносно выдернул лезвие и занес его вновь, на этот раз целясь в грудь.

Ивелин вскинул меч, но тот встретившись с ударом Казима с гулом задрожал. Оружие Ивелина заскользило в сторону, а сам он рухнул на землю, едва увернувшись от следующего замаха. Лезвие прошлось рядом с головой, взметнув комья земли и пепла.

– Встань, сын писаря, – процедил Казим, возвышаясь над ним, словно палач. – Или сдохнешь на земле, в луже собственных отходов.Такие, как ты, только этого и заслуживают. Чистенькие, холеные, румяные. Мамин любимый сыночек: что ты забыл так далеко от дома? Лежал бы сейчас в теплой постельке и слушал матушкины колыбельные…

Ивелин резко перекатился вбок, почувствовав, как клинок снова обрушился рядом, на этот раз почти перерубил подол его кафтана. Вскочив на ноги, он отступил на шаг, тяжело дыша. Казим двигался на удивление уверенно, а в черных с алым отблеском в глазах плясало нетерпение. Видимо волшба ведьмы придала ему сил, лишила страха. Ярость, пробудившаяся неведомой упыриной силой, разлилась по телу, заполнила разум.

Не дожидаясь когда Казим снова нападет, Ивелин бросился вперед, его меч скользнул, целясь в плечо, но селянин отбил удар, тут же ответив.

Ивелин пригнулся. Лезвие свистнуло над его головой, почти зацепив. Он сделал выпад, целя в бедро Казима, но тот подался назад и, вместо того чтобы

защититься, с силой ударил Ивелина кулаком в скулу. Мир взорвался вспышкой боли. Парень рухнул на одно колено, перед глазами поплыли красные круги. Вкус крови наполнил рот.

“ Если не знаешь, какой фигурой пойти вперед, то лучше пойти назад, подумать, посмотреть на все сверху. Чтобы сделать верный ход, не стоит спешить. Велька. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь”

Слова отца всплыли в памяти так ярко. Ивелин не успел их обдумать, потому что Казим не стал ждать, когда сын писаря поднимется, он замахнулся для решающего удара, но встретился с выставленным клинком. Мечи скрестились.

Ивелин с силой навалился мечом на лезвие Казима, отталкивая его от себя. Поднялся с колен, вдруг развернулся и побежал назад.

– Стой, трус! – закричал Казим и бросился следом.

Оборачиваться сын писаря не стал. И так знал, что рунар бежит за ним. Парень ворвался в распахнутые ворота чьего-то двора. Оглядываться времени не было. Казим почти догнал его, поэтому Ивелин быстро забежал в распахнутую дверь.

– Трус! Думал спрятаться от меня в погребе?

Казим ворвался следом и предвкушающе оскалился. Погреб и правда тут был, открытый настежь, оставленный жильцами. Ивелин так и думал, что этот дом уже пустует, иначе входная дверь была бы плотно заперта.

Ивелин атаковал первым. Ударил мечом сверху, Казим ожидаемо отразил нападение, выбив оружие из рук Ивелина. Тот тут же ударил рунара ногой в живот. От неожиданности парень согнулся пополам и тут же получил удар сверху по спине. Ивелин обхватил Казима сзади, выхватил из-за пояса нож и приставил его к горлу рунара. Лезвие уткнулось в мягкую кожу на шее.

– Ну же, барин, чего ждешь? Я бы не стал мешкать. – прохрипел Казим, пытаясь вырваться, но Ивелин держал крепко.

Казалось бы, надави посильнее – и дело с концом. Но рука взмокла и принялась мелко дрожать. Сын писаря сжал зубы. Казалось, вот-вот нож выронит.

Оказалось, что убить человека намного труднее, чем нечисть. Отрубать головы упырям было мерзко до рвоты, но совесть в этот момент молчала, а слепая ярость помогала руке не дрогнуть. Здесь же все было иначе. От черной макушки пахло пеплом и гарью, но сквозь них пробивался запах свежего хлеба и парного молока. Сердце парня гулко билось, эхом отзываясь в груди Ивелина. Казим тяжело дышал, холодные руки цеплялись за локоть парня, все еще надеясь на спасение.

Казим внезапно рванулся в сторону, и лезвие ножа чуть поцарапало его шею, оставив тонкую кровавую нить. От неожиданности Ивелин выпустил Казима, и тот тут же бросился в атаку. Он ударил Ивелина в живот, тот согнулся, захрипел. А Казим самодовольно усмехнулся, потирая руки.

– Ты слаб, барин, – прошипел он, вытирая кровь с шеи. – Не можешь даже перерезать глотку, когда надо.

Казим замахнулся, но Ивелин резко пригнулся и с разбегу врезался корпусом рунару в живот.

– Ах ты гни….ах!

Ивелин толкнул Казима, резко выпрямился, а рунар, нелепо взмахнув руками, полетел вниз в недра распахнутого погреба. Раздался оглушительный хруст, а потом дикий крик отчаяния.

– Моя…моя нога! – вопил Казим, но Ивелин не мог разглядеть его во тьме погреба. Из него несло сыростью и сгнившей репой, а темнота была такая, что хоть глаз выколи.

– Помоги мне! – заорал рунар. – Помоги, Ивелин!

Ивелин стоял на краю, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Из черной ямы доносилось тяжелое дыхание, сдавленные стоны, переходящие в хрипы.Стараясь не думать о том, что делает, сын писаря с грохотом закрыл погреб. Стон перерос в плач. Отчаянный, испуганный, детский.

– Барин, барин! Прости меня. Матерью клянусь, что угодно сделаю. Прошу, не оставляй меня в этой темноте!

– А как же Ванда, которая придет за тобой? – спросил Ивелин, но в ответ услышал лишь сдавленные рыдания.

Сердце Ивелина дрогнуло, он уже потянулся было к крышке, чтобы распахнуть ее, как вдруг услышал.

– Ванда выпустит тебе кишки за меня! Я ей нужен! Она сказала, что я избранный. Я выберусь и сожгу вас всех! Вас всех пожрет огонь, выродки. Ненавижу! Как же я ненавижу! Я вас всех уже уничтожил! Вы уже все мертвы! Слышишь? Вы все!

– Вот и проверим, какой ты избранный. Если до утра доживем, вернусь за тобой и поведу на суд!

Скрипнув зубами, Ивелин подошел к тяжелому дубовому сундуку в углу горницы. Он был огромный и, казалось, неподъемный, но парень навалился на него всем телом и надвинул его на погребную крышку.

– Нет! – из-под земли раздался оглушительный удар. – Ты не можешь! Я… я же…

Голос оборвался. На мгновение воцарилась тишина. Потом раздался слабый стук.

– Мне страшно, барин, пожалуйста…

Ивелин отшатнулся. В нос ударил запах гари и дыма. Парень поднял голову и еле сдержал крик, потому что крыша полыхала. Огонь незаметно охватывал верхний ярус дома, пол горел. Одна из досок скрипнула и полетела вниз. Следом за ней вторая. Третья. И вот груда горящего дерева устремилась вниз, закрывая вот взора и сундук, и погреб, заглушая крики Казима.

Ивелин отшатнулся. Дом стонал, балки трещали под натиском огня. Парень бросился к выходу, спотыкаясь о разбросанные вещи.

Ивелин выбежал во двор, кашляя и задыхаясь. Остановился, глядя на пылающую избу. Ветер гнал дым в черноту неба, делая его похожим на закоптившееся дно старого котла.

Не понимая больше, что чувствует, Ивелин пошатнулся. Голова кружилась, рука гудела от боли, мышцы всего тела ныли, ноги отказывались двигаться. Но он лишь снова скрипнул зубами и заставил себя бежать сторону торжка, надеясь, что сможет найти Илая живого или мертвого.

***

Когти Чергена прорвали плоть, оставляя за собой раскалённые борозды боли. Илaй рухнул на землю. Кровь из груди старшины вырывалась толчками, сводя упыря с ума. Мир стал зыбким, будто дрожащая рябь на воде.

Над Илаем нависла уродливая морда с алыми глазами. Черген втянул носом воздух, рыкнул и завыл. И в этом вое Илай отчетливо услышал ликование.

Старшина не мог даже крикнуть. Воздух хрипел в горле, тело не слушалось.

Черген поднял лапу, готовясь вонзить когти в горло.

Вдруг что-то врезалось прямо к голову упыря. Тварь отшатнулась, зарычала и резко обернулась. Илай не сразу понял, что это был камень. Кто-то бросил камень в Чергена. Вместо того, чтобы уносить ноги, спасает, его, Илая. Но не спасет, сам сгинет после того, как старшине перегрызут глотку.

Ещё один удар. Камень вырезался в плечо, и Черген раздраженно зарычал, вертя мордой. Илай с трудом повернул голову. Сквозь завесу крови и копоти он разглядел зыбкий силуэт за опрокинутым прилавком. Он метал камни с каким-то отчаянным ожесточением и, кажется, что-то кричал.

Черген взвыл и ринулся в его сторону, но в этот миг силуэт сорвался с места и побежал к Илаю. Тяжелое тело рухнуло сверху, закрывая старшину собой. И через мгновение прямо над ухом раздался тихий голос Ивелина.

– Не тронь его, тварь!

Упырь взвыл, развернулся. В два пряжка вернулся к ним, с размаху нанес когтистой лапой удар. И вдруг Чергена отбросило назад. Неведомая сила швырнула нечестивого в сторону и впечатала в ближайший прилавок. Тот развалился на кусочки, а обезумевший упырь тут же вскочил и бросился в атаку.

Прыжок. Клацанье мощных челюстей. Черген вновь отлетел, захлебываясь собственным рычанием. Он завыл, оборачиваясь человеком.

– Меченый! Ванда, я же велел тебе избавиться от него!

Илай вцепился пальцами в кафтан Ивелина. Он пытался попросить его бежать, хотел отругать, как в детстве, но не мог издать ни звука. Из горла вырывался лишь сдавленный хрип. Сознание мутилось. Гарь забивала ноздри и гортань. А бороться уже почти не было сил.

Илай видел, как черные фигуры упырей мечутся рядом со своим вожаком. Как одна из них отделяется и оборачивается черноволосой женщиной. Та самая пленная упырица, чтоб ее.

Девка подошла к Чергену почти вплотную. Провела длинным когтем по его щеке, очертила контур шрама. И вдруг припала к губам, прижалась в вожаку всем телом. Тот рыкнул, запустил руки в густые волосы, подтянул женскую ногу к себе. Оторвавшись от девки, он хмыкнул.

– Отвлечь пытаешься, Ванда? – в голосе его не было привычной злобы.

– Господин, мальчишка-рунар не справился. Меченый оказался сильнее.

– Потому что надо было кого-то сильного зачаровывать, а не тщедушного мальца. – он оттолкнул от себя девку. Ванда перекинула черные волосы на спину и мягко улыбнулась.

– Черген, я могу зачаровать лишь слабого духом. Того, кто не в силах бороться со своей яростью и болью. Не каждый подвластен моей волшбе.

– Знаю, – отмахнулся Черген, и яростно уставился на Ивелина, который все еще закрывал собой старшину.

– Мы уходим, – вдруг выдохнул Ивелин, и Илай почувствовал, как племянник пытается его поднять.

– Нет, – прошипел Черген, сверкая глазами и оборачиваясь на Ванду – Вы останетесь. Ванда, пусть старшина убьет этого мальчишку. Он уже достаточно слаб, чтобы поддаться тебе.

Ванда посмотрела на Илая в упор. Внутри что-то заледенело, а в голове раздался невнятный еле слышный женский шепот. Старшина не стал слушать, что говорит ему упырица. Сжал зубы и плотно зажмурился, выкидывая девку из своей головы.

– Не п-получишь меня, клятая – сказать это не получилось, лишь подумать. Но этого было достаточно, чтобы Ванда поморщилась недовольно и поджала красивые губы.

– Он недостаточно слаб.

Звериное рычание вырвалось из глотки Чергена. Спина его выгнулась, тело вот-вот готово было перекинуться тварью. Казалось, что вожак удерживает свое человечье обличие силой воли.

Илай посмотрел вдаль. Там, за плотной пеленой дыма, проглядывала бледная полоска рассвета.

– Давай подождем, Черген. – голос Ивелина звучал все тише. Он отдалился и теперь слышался откуда-то издалека. – Подождем, когда встанет Солнце. И его духи спалят вас к навьей бабке.

Черген зарычал, Ванда что-то сказала. Завыли в унисон упыри. Но Илай уже проваливался в липкую трясину забытья. Последнее, что он почувствовал, это теплые лучи на своем холодеющем лице.