Читать онлайн Речки бесплатно

© Соболев М.С., 2025

Зима

Утром вставать не хотелось, на нагретой ещё с вечера печи сладко и хорошо спалось. Его ночной сон был прерывистый, из-за того, что отелилась корова Ласка, живущая в сенцах, где у неё было отдельно отгороженное место. Родители много суетились, боясь прозевать момент отёла и заморозить новорождённую жизнь маленького животного.

Проснувшись, Стёпка первым делом свесил голову и посмотрел в чулан, куда поместили родившегося ночью телёнка. Тот стоял, смешно раскорячившись, на тонких и мелко дрожащих ножках. Похож он был на свою мать, имея густую шёрстку серого цвета с большими коричневыми вкраплениями и белое пятно во весь лоб.

– Назовём его Яшкой – обратился Кочубей к старшей сестре, заметив, что та проснулась и тоже рассматривает телёнка, тихо смеясь над его попытками передвигаться на неуверенных, слабых ещё ножках.

– Почему Яшкой, а вдруг это девочка? – резонно засомневалась сестра.

– Ну, если девочка, тогда ты будешь имя придумывать, – миролюбиво согласился брат.

Телёнок вдруг замер и уставился на детей большущими широко раскрытыми тёмными глазами, чем-то похожими на маленькие чайные блюдца, будто что-то хотел им сказать. Посмотрев неотрывно на детей некоторое время, он, смешно боднув несколько раз воздух, чуточку попытался подпрыгнуть вверх, а затем, видимо, передумав, начал естественный процесс опорожнения наполненного своего пузыря. «Ароматный» запах мочи поплыл по всему дому.

– Гляди, как писает, – изрёк разумный вывод Кочубей, обращаясь к сестре, – это Яшка, бесспорно, так девочки не делают. Сестра, сожалея, что не ей будет принадлежать первенство в присвоении имени родившемуся телёнку, была вынуждена молча уступить разумному доводу.

– А я тоже буду звать его Яшкой, – явно подлизываясь, внёс своё предложение их самый младший брат, разбуженный разговором.

Село, в котором родился и жил Стёпка по прозвищу Кочубей, расположилось на двух длинных холмах протяженностью около трёх километров. Причем один холм, назовем его левым, если держать ориентир по текущей внизу небольшой речушке, впадающей в Красивую мечу, что течет в Тульской области, был выше другого. Оба холма разрезались перпендикулярно реке большими оврагами, в которых в летнее время собирали ягоды, пасли домашнюю скотину и косили траву. В верховьях же своих эти овраги заросли не только кустарником, но и большими деревьями. Весенней распутицей овраги вскрывались и на радость детей становились временными границами, разъединяя поселение на отдельные острова со своими играми и забавами, куда остальным жителям было просто невозможно добраться.

Местное население именовало место своего прожития по-разному: кто селом, кто посёлком, а кто пренебрежительно деревней, мотивируя тем, что когда-о здесь находилось большое количество домов, а теперь их по пальцам можно пересчитать, разве что около сотни с натугой наберётся.

– Ты ещё городом нашу глухомань назови, – резонно возражали соседу, когда слышали в беседе престарелых людей слово «селянин».

Кочубей, получивший своё прозвище за живой и непоседливый характер, а также подражание известному историческому герою, о котором услышал от старших, обсуждающих фильм «Кочубей», жил на правом, более низком холме, если смотреть по течению реки от её начала. Это слово ему так понравилось, что на вопрос взрослых: «Ты кто?» – гордо отвечал: «Я Кочубей!»

Родился Стёпка зимой, и, видимо, она ему нравилась более всего из всех времен года. Белый снег лежал повсюду пушистым покрывалом с большущими сугробами, в которых дети делали пещеры и различного рода затейливые извилистые ходы, воображая себя великими воинами-первопроходцами или древними людьми.

– Вставайте, лежебоки, – ласково позвала мама, приподняв занавеску на печи, – посмотрите на улицу, там зима к нам в гости пожаловала.

Детей не надо было просить дважды, они кубарем свалились с печи и, разобрав приготовленные мамой сухие и тёпленькие валенки, накинув зимнюю одежду, заторопились из избы на свежий воздух. Кругом лежал белый-белый, будто сахар в мешке, хранившийся в чулане, нежный и мягкий снег. Замерев от восторга, дети некоторое время зачарованно смотрели на снежное покрывало и на то, как лёгкие снежинки, тихо кружась, осторожно падали на землю.

– Ну, теперь в войнушку наиграемся! – восторженно засмеялся их младший брат Илья и, быстро слепив снежок, лихо запустил его в пробегавшую мимо по своим неотложным делам соседскую собаку.

Радостно воодушевлённые дети начали лепить снежки, бросая их в воображаемые мишени, недостатка в которых не наблюдалось, поскольку несколько старых кастрюль висело на заборе.

– Снежную бабу давайте лепить, – предложила сестра.

– С красным носом из морковки, – подхватил младший.

– И обязательно в котелке, – добавил Кочубей, – на голову старый горшок наденем, вот будет потеха.

С удвоенным усердием дети начали катать большие снежные скатки и, обливаясь потом, соорудили из них бабу с котелком, красным носом и старой метлой, ветки веника которой торчали, растопырившись в разные стороны.

– Надо метлу убрать, – заявила сестра, критически осмотрев завершённое ваяние.

– Чем не хороша метла? – живо заинтересовался Илья.

– Нет, надо лопату, – объяснила сестра, – поскольку мести ничего не нужно, а вот много снега убирать придётся, и она будет постоянно напоминать нам об этом.

– Тогда давайте поставим метлу с одной стороны, а лопату прикрепим с другой, будет баба, убирающая и подметающая, – внёс свою лепту в живое обсуждение Кочубей.

Придя к общему согласию, добавили снежной бабе лопату и вставили ещё глаза из чёрных угольков.

– Ух ты, прямо как настоящая! – похвалила детей вышедшая из сенцев мать. – А теперь, рукодельные, – завтракать!

На завтрак была горячая картошка, сваренная в чугунке, и распаренная свёкла, поджаренная на сковородке.

Стёпке очень хотелось молока. Будто угадав его желание, мама успокоила:

– Сейчас молоко ещё горькое, и оно годно только для маленького телёночка, но через некоторое времястанет нормальным.

Чуть сожалея, Кочубей нехотя согласился:

– Ладно, ради Яшки, судя по всему, придётся потерпеть. – Затем великодушно одобрил, будто давая своё разрешение: – Главное – пусть быстрее растёт, мы с ним вскорости играть будем.

– Кочубей, – орали с улицы соседские мальчишки, – выходи, пойдём на палках кататься.

Он быстренько надел ещё не совсем просохшую одежду и выскочил на улицу, прихватив тут же увязавшегося за ним младшего брата, украдкой, боясь недовольства матери, которой надо помочь с обедом, сестра тоже увязалась с ними. Дети, взяв старенький топор, отправились в ближайший осинник для вырубки не очень толстых, ровно растущих палок.

– Выбирайте строго под свой рост, – посоветовал самый старший из них, Лёшка по кличке Донец, делающий любую вещь основательно и вдумчиво, как и его отец, плотник дядя Митя, на сельский лад Донец, или среди уважительных мужиков, желающих ему угодить или польстить, – Митряй, но более отвлечённо – Митрий.

Кличка Донец перешла к его отцу от деда, а тот получил её от своего прадеда, а тот, ещё раньше по генеалогическому древу, от прибывшего на поселение и первым осевшего на приглянувшемся ему и супруге приветливом месте. Приехали они с Дона, имея на руках семилетнего сынишку, который, оглядев окружающие места с многочисленными оврагами, наполненными талой водой, воскликнул:

– Мама, папа, смотрите, здесь одни речки повсюду текут.

С тех пор так и повелось – Речки да Речки.

Обустроившись, прапрадед в очередной раз поехал в город закупиться товаром для разрастающегося хозяйства, где встретил бывших станичников с Дона и на вопрос «где ты теперь живёшь?» ответил, что в деревне Речки.

С годами к нему подселились другие, ищущие свободную и сытую жизнь, да ещё кое-кто из родственников; маленькая деревушка постепенно превратилась в село, которое и было зарегистрировано в учётных книгах районного начальства.

Лешка Донец помог каждому согнуть на длину стопы выбранные палки, встав на которые и держась согнутыми в локтях руками можно было лихо спускаться с относительно пологого склона оврага, оставляя за собой две борозды.

– Главное – в спуске удержаться на, – вразумил он каждого на правах старшего, уже посещающего школу и имеющего богатый опыт, накопленный от общения со старшим своим братом в подобном развлечении.

Катались чрезвычайно увлечённо, придумывая разные варианты спуска для того, чтобы в соревновании непременно стать первым. Надо было съехать сначала прямо, потом наискосок, а затем зигзагообразно или извилисто, не убирая палки из-под ног. Вышеназванные варианты спусков постепенно усложняли, подыскивая более крутой склон.

– А слабо скатиться между размеченными палками, воткнутыми по прямой линии? – подал вопросительно голос Колька Сопля. Он получил кличку за вечно исходящий соплями красноватый от неоднократной простуды нос, одногодок Лёшки Донца и тоже посещающий школу. Это дельное предложение было с воодушевлением встречено катающимися с незамедлительным опробованием и усовершенствованием.

Домой разошлись только с наступлением сумерек. Одежда почти у всех была мокрой и изрядно тяжёлой.

– Мама, есть хотим, – заявили братья, как только переступили порог своего дома.

– Да это и понятно, – поддержала мать и сочувственно, с небольшой иронией в голосе добавила: – С пашни небось приехали, весь день усиленно за сохой ходили, поди, хорошо, с усердием пахали.

Дети, радостные и довольные, только широко улыбались в ответ, принимая её шутку.

– Мойте руки и садитесь за стол, сейчас щами кормить буду, они, поди, в печи хорошо притомились, – сказала довольная счастливыми, в весёлом настроении отпрысками мать.

Она достала из тёплой печи чугунок с горячими щами, разлила детям в глубокие миски и раздала по большому куску мягкого домашней выпечки хлеба. Вначале дети весело галдели, наперебой рассказывая матери о своих успехах на горке, не забывая при этом усиленно работать деревянными, расписанными под хохлому ложками, но насытившись и осоловев от еды, начали клевать носом, постепенно умолкая.

– Дети, вы, я вижу, так ухайдакались на своих горках, что уже засыпаете, – с сочувствующим пониманием заметила мать, живо вспоминая своё навсегда ушедшее детство, порой радостное, а порой не очень.

Затем, переодев каждого в сухую и лёгкую, из дешёвенького ситца одежду, отправила на тёплую печь, радуясь тому, что они не только накормлены, но, что не менее важно, здоровы, веселы и с завидным аппетитом.

Вначале зимы, когда снега еще было мало, а морозы сковали речку крепким, прозрачным и скользким льдом, Кочубей с младшим братом и соседскими ребятами стали увлечённо играть в хоккей. Качество замерзающего льда они старались добросовестно проверять каждый день. Приходили на речку и пытались, осторожно скользя, продвигаться к её середине. Лёд подозрительно скрипел и шумно трескался, издавая неподражаемый летящий звук, чем-то похожий на затухающий ружейный выстрел, оставляя на гладкой поверхности белёсые полосы, будто небесная молния зигзагообразно чертила свой быстрый, едва уловимый след.

– Давайте вон тот пень, валяющийся на берегу, обвяжем верёвкой и протащим на другой берег, – предложил Кочубей, – и тогда поймём, можно ходить по всему льду речки, а не только по краю, или нет.

Сказано – сделано, его сосед, живущий по левую руку от дома, если стать к нему спиной, с обидным прозвищем Пискун (получил кличку от своей матери, ласково и любовно зовущей своё чадо в раннем возрасте «Пискля»), быстро обернулся, сбегав домой, и уже держал в руках необходимый для их задумки подсобный материал.

– Держи, – с гордостью за возможность отличиться перед друзьями отдал Кочубею старые вожжи – похвастал, что у отца слямзил, благо их редко используют, разве что когда в лес по дрова ездят, так что не скоро хватятся.

Хотя был Пискун трусоват и жаден, но Стёпка ему завидовал, потому как он был из «богатой семьи» лесника, носил одежду и обувь всегда чистую и добротную, купленную в городских магазинах, почти не штопаную, а значит, без разноцветных заплаток, соответствующую нужному размеру.

Тяжёлый, набухший за многие годы лежания на берегу старый пень не проваливался, но лёд под его тяжестью прогибался, опасно скрипел и трескался, издавая стреляющие звуки, грозя лопнуть в любую минуту. Выходить на него было опасно, и желающих оказаться в тёмной ледяной воде не находилось. Ближе к праздничной дате седьмого ноября мороз наконец-то сжалился над детьми и крепко сковал речку прозрачным толстым льдом.

– Кочубей, вставай, – тряс его, пытаясь разбудить, младший брат, и когда тот открыл глаза, радостно выдохнул: – Лёд заморозился.

– Да врёшь ты всё, мы его вчера поздно вечером испытывали, тонкий он ещё, – сонным голосом высказал своё неудовольствие Стёпка и, не желая далее вести никчемный, по его глубокому разумению, диалог, отвернулся к стене, готовый снова продолжить так неожиданно прерванный утренний, самый сладкий сон.

– Да я сам видел, как сосед сегодня с вёдрами, полными колодезной воды, по нему шёл, идём в хоккей биться.

Собрались одним духом, наспех проглотив завтрак и даже толком не разобрав его вкуса, выскочили на морозную улицу, прихватив в сенях давно приготовленные самодельные клюшки, уже не раз испытанные в игре на подмороженной и скользкой, неоднократно политой осенним дождём земле.

Соседские пацаны уже были на речке, опробуя лёд и лениво переговариваясь, перекидывали шайбу друг другу, отрабатывая точность удара.

– Делимся на две команды по считалке, – с ходу взял на себя инициативу Стёпка и, оглядев ребят, начал необходимую в таких случаях считалку: – Раз, два, три, четыре, пять – выходи, иди играть.

Для сражающихся игроков, справедливо поделённых на две команды, время перестало существовать с первой же минуты, когда произошёл вброс шайбы (ею служила измятая до неузнаваемости консервная банка). Разгоревшимся страстям на речном хоккейном поле мог бы позавидовать любой спортивный клуб большущего мирового пространства.

В азарте игры дрались часто, но без злопамятства, после нескольких обоюдных в горячке ударов в голову или в другие незащищенные части тела (применять клюшки при этом считалось большой подлостью) быстро остывали и снова становились страстными противоборствующими игроками.

– Ты зачем шайбу рукой схватил? – подскочил к высокому и крепкому Пузырьку (получил кличку за крупные габариты, несмотря на свой возраст, и всегда носил объёмистую одежду, будь то ватная фуфайка или перешитые под него отцовские штаны) разгорячённый в игре Кочубей.

– А затем, что ваша команда нарушает правила и забивает шайбу ногой.

– Ну и что, ногой тоже можно.

– Нет, нельзя, это вам не футбол, – и, недолго думая, ударил Стёпку кулаком в лицо.

Задохнувшись от возмущения, Кочубей ринулся, будто увиденный совсем недавно в кино разъярённый гладиатор, на обидчика, изрядно его поколотив.

После неоднократных, подобных этой, драчливых стычек Кочубей пришел к самостоятельному выводу – битыми могут быть не только ровесники, но и те, кто постарше, главное – не показывать, что боишься, смело идти в наступление.

Был он небольшого роста, но крепко сложен, чем-то напоминающий гриб-боровичок с коричневыми веснушками вокруг носа и задорно торчащими во все стороны, не знающими расчёски вихрами.

– Главное в драке – не терять головы, а постараться, чтобы ответные удары всегда достигали цели, – учил его старый дед Архип, с которым малец сдружился, часто пропадая в кузнице, где тот работал, он взял за правило делать наставления смелому мальчишке, которому старался по мере возможности помогать.

Поэтому хоть и часто ходил Стёпка с расквашенным носом, связываться с ним лишний раз опасались, боясь получить целенаправленно сдачу без предварительных перепалок и ненужных выяснений обстоятельств.

Коньки мало у кого были, гоняли шайбу в валенках с калошами. Кое у кого и находились старенькие «снегурки», подвязываемые к большой, не по размеру обуви, доставшейся от старших братьев, ремёнными петлями, но для игры совершенно бесполезные, ибо слабо держались на ногах. Зато на них было удобно скользить не спеша по всей длине значительно обмелевшей речушки из конца в конец деревни или села, как кому взбредёт в голову её называть.

Своих коньков в семье Кочубея отродясь не было, их приходилось заимствовать за определённую мзду в виде обещания таскать скатившиеся с гор чужие санки в необозримом будущем, когда ляжет твёрдый снежный покров.

– Петька, дай прокатиться, – часто просил он Пискуна, но тот за просто так ничего давать не хотел.

– А будешь за меня с Пузырьком драться, если обидит?

Желание обладать скользкими коньками было так велико, что приходилось соглашаться и держать обещание при случае, если Пискуна обижали.

– Ты, Пузырёк, Пискуна больше не трогай, – заранее предупредил он драчливого одногодка в тот же день, не желая откладывать в долгий ящик данное обещание, – он мне коньки обещал дать покататься.

– Ну, если коньки, тогда конечно, – дал добродушное согласие не желающий в дальнейшем иметь неприятные стычки с бесшабашным Кочубеем Пузырь.

Было приятно мчаться на конках по скользкому льду, внимательно смотря вперёд, лихо объезжая опасные места, дабы не угодить в полынью.

На реке, ближе к вечеру, собиралось много не только мальчишек, но и девчонок, особенно тех, у кого были коньки, да ещё, на зависть подругам, на специальных ботинках, как правило, белого цвета, купленных в городском спортивном магазине.

Под зеркально-прозрачным льдом можно было видеть рыб, безбоязненно проплывающих на небольшой глубине.

– Смотри, смотри – голавль, – подозвал Стёпку Пискун на правах маленького хозяина, делающего неоднократные уступки за очередную мзду и явно перед ним заискивая.

Кочубей прилёг к нему на лёд и увидел, как никуда не спеша большущий голавль стоял неподвижно на глубине, лишь изредка шевеля красивыми плавниками и хвостом.

– Надо придумать, как его изловить, – громко помечтал Кочубей, – знатный обед бы получился.

– Так можно пешнёй с крюком, – подсказал Пискун.

– Больно шустрый ты, – не одобрил его совет Кочубей, – у кого из нас хватит сил лёд пробить, да и пешню где сможем взять?

– Я у отца позаимствую, – тут же заверил Пискун.

– Не стоит, – остудил его пыл Кочубей, – ещё утопим крюк, надерёт тебе отец задницу так, что неделю из дома не выйдешь, да и мне обязательно перепадёт.

Окончанием хоккейной баталии служил сигнал от керосиновых ламп, зажигаемых в домах для освещения, да и шайбу уже невозможно было разглядеть, как ни старались. Домой приходили в сумерках, уставшие, счастливые и охрипшие от постоянных споров и выяснения отношений непременно на повышенных тонах.

– Ну, наконец-то соизволили домой прийти, – для видимого порядку ворчливо встречала мама, усаживая за стол ужинать, обязательно говоря при этом: «Чем Бог послал». А Бог посылал им картошку, пшённую или гречневую кашу, заправленную подсолнечным маслом, а ещё макароны. Не очень-то, конечно, большая роскошь, но на жизнь хватало, мяса вот только редко когда перепадало.

Накормив детей, засыпающих на ходу, мать раздела каждого и отправила спать, развесив мокрую одежду для просушки поперёк горячей дымовой трубы, расположенной почти под самым потолком.

Несмотря на большую занятость по хозяйству, многие мужчины, имея на руках огнестрельные ружья, не могли отказать себе в удовольствии поохотиться на зайца по первой пороше. Условившись заранее, ранним утром собрались на окраине деревни неподалёку от мельницы Донца.

– Ну, Митряй, ты будешь у нас сегодня за главного, – как можно торжественнее сказал Авдей, муж бригадирши, выразив почтение от собравшихся соседей, подошедшему с гончей Донцу.

– Почему я? – озадачился Донец, стараясь не показать довольного виду от такого обращения.

– Видишь ли, – Авдей, подыскивая нужные слова, сначала полез пятернёй туда, где обычно у мужика сосредоточены все мысли, – ты регулярно на охоту ходишь, повадки зверя знаешь, и вон собака охотничья у тебя есть.

– Ну что же, – поломавшись для виду, не сразу согласился Донец, – раз общество просит, вынужден подчиниться.

Он быстро и по делу рассказал о заячьих повадках, на которых они сегодня приготовились идти.

– Поскольку зайцы кормятся ночью, охотиться на них следует утром, когда они, наевшись, отправляются отдыхать. Сначала стараются запутать свой след, а затем лечь в укромном месте, оборудовав себе лежбище. Если собака поднимет беляка, то, убегая от неё, он идёт по кругу. Поэтому охотник должен идти навстречу гону, стараясь по голосу гончей точно определить нужное направление. Нам следует идти широкой цепью на значительном расстоянии друг от друга по озимому полю в сторону колхозного сада. Поскольку зайцы в это время питаются корой плодовых деревьев и молодыми побегами озимых, только чуть-чуть присыпанных снегом, большая вероятность их обнаружения.

Внимательно выслушав доходчивую информацию Митрия, охотники отправились за добычей, приготовив заряженные мелкой дробью патроны для ружья. Гладкоствольные охотничьи двустволки или одностволки полагалось держать на предохранителе на всякий непредсказуемый случай, твёрдо веря в расхожее у охотников мнение о том, что ружье иногда само по себе два раза в год стреляет.

Где-то через час молчаливого созерцания охотничьих угодий многие, услышав собачий лай, приободрились, тщательно прислушиваясь и стараясь угадать, на кого погонят зайца. Через минут двадцать тревожного ожидания раз за разом прозвучало два выстрела, и истошно радостный крик довольного охотника огласил окрестности.

– Я это, я, я убил, я прямо с одного выстрела, – не в силах сдержать восторга, хвастал Николай, впервые вышедший сегодня на охоту. – В армии призы не раз брал, здорово стрелял, командир всегда благодарил, пожимая руку.

Он, держа подстреленного зайца на вытянутой руке, показывал его подходившим охотникам и почти каждому неудержимо хвастал, придумывая всякий раз новые сведения о своих огнестрельных талантах.

– Командирскую руку-то поди до сих пор помнишь? – поинтересовался вездесущий Григорий, из-за отсутствия ружья не принимавший участия в сегодняшней охоте, но подошедший порадоваться их успехам, в глубине души надеясь на халявную выпивку, может быть, даже, если повезёт, конечно, то и с закуской.

– А как же иначе, – удивляясь вопросу и не подозревая издевательского подвоха, ответил Николай, – часто, часто пожимал, поскольку стрелял я дай Бог каждому, с одного разу, бывало, наповал.

– То-то я наблюдаю, что правая рука твоя уж больно грязная, видимо, давненько не мыл, для большой памяти о своём командире, – заключил Гришка, почёсывая затылок.

Прислушиваясь к разговору, мужики, понимающе улыбаясь, отворачивались, тихонько посмеивались, стесняясь обидеть хвастливого охотника.

– Приглашаю сегодня всех на обед с зайчатиной, – окончательно расщедрился Николай, передавая зайца своей зардевшейся от общего внимания дородной хозяйке.

Зима с каждым днём всё больше вступала в свои права. В декабре снегу навалило под самые окна, и любимым занятием детей стало, лёжа на тёплой печи, наблюдать, как обильно он сыплется, будто из большого ведра или лохани, похожей на ту огромную и деревянную, стоявшую в хлеву, служившую кормушкой для коровы. Он образовывал замечательные горки, наметая высочайшие сугробы, в которых днём, теперь уже в реальности, рыли глубокие пещеры и оборудовали извилистые траншеи для игры в прятки или очень популярную у детей, азартную войнушку.

Утром, когда ещё не совсем рассветало, малые дети, ещё свободные от учёбы в школе, собирались на большой горе у колхозных деревянных амбаров, чтобы покататься на обледенелой дорожке, уходящей на мост, перекинутый через реку. С собой приносили деревянные корыта или небольшие старые тазы, которые, не имея направляющих полозьев, летели с горы, вращаясь вокруг себя, к немалому удовольствию их владельцев. Редко у кого в руках были купленные в магазине санки, но они особой популярностью у детворы не пользовались, поскольку скользили только по прямой линии.

– Эге-эге-эге-гей, поберегись! – кричал всякий раз Кочубей, несясь в набирающем скорость, вращающемся деревянном корыте, не имеющем направляющих полозьев, украдкой позаимствованном у поросёнка. – Кто не успел отскочить в сторону или зазевался, широко разинув рот, я не виноват.

– Давайте поезд запустим, – предложил Донец (накануне он простыл, и ему запретила учительница посещать школу целых три дня, чтобы ненароком не заразить других).

Дети с удовольствием начали примыкать к поезду, формируя вагончики. Вначале запускался «паровоз» (санки объёмистые и длинные на три человека), его потихоньку на небольшое расстояние спускали с верхнего уклона горы, не давая уехать, держали. Затем цеплялись «вагончики» от трёх и более человек, лежащих в своих посудинах лицом вниз или сидящих торчком, будто деревянные, осторожно вырезанные из дерева кругляши, только в лохматых шапках.

– Пошёл, – загудел Лёшка, подражая паровозу, отдав команду, затем с силой сделал несколько отталкивающих шагов и уже на полном ходу запрыгнул в набирающие скорость санки.

К вагончикам с двух сторон, бросались другие опоздавшие дети со своим транспортом или без такового, имея цель прицепиться к уже набравшему приличную скорость поезду. Он, будто гигантская змея, извиваясь на склоне, визжа и заливаясь от переполняющихся через край восторгом детских сердец, несся на мост. Задача «машиниста» заключалась в том, чтобы непременно направить хохочущий поезд в нужное русло. Как правило, паровозом всегда управлял более крепкий паренёк, имеющий хорошие санки с металлическим полозом. Поскольку такие имелись только у Донца, то он и был бессменным машинистом, гордясь и красуясь иногда перед девочками, особенно в праздничные или воскресные дни, когда их собиралось на горке «великое множество», по глубокому утверждению вездесущих пацанов.

Особо увлекательным был момент, когда взрослая баба, идя на работу, вдруг вспомнив свои молодые годы, решалась прокатиться с обледенелой горки на своих двоих. Надеясь на добротные валенки, засунутые в новенькие блестящие галоши, твёрдо веря, что скатится не падая, она, чуть присев для устойчивости, смело отправлялась в путь.

– Расступись, мелюзга, – криком предупреждая об опасности, что движется хорошенькая, добротно откормленная тушка, она, не удержавшись всё-таки падала где-то на середине горы, продолжая движение с воем в снежном вихре, с задравшейся выше головы цветастой юбке с воланами и приятными на вид оборочками, обнажив исподние шаровары, неслась далее до самого моста на красных окороках, вызывая неподдельный интерес и восторг окружающих.

Кульминацией катания и самым увлекательным был момент спуска с обледенелой горы одновременно нескольких длинных поездов. Поднимающиеся в гору для очередного спуска, завидев идущий навстречу поезд, бросались в его гущу, прямо на сидящих или лежащих пассажиров. Побросав свои подручные средства, которые, став неуправляемыми, тоже неслись вниз в снежном завихрении, сбивая с ног зазевавшихся. Задорный детский смех и радостный гомон стояли на горе с утра до позднего вечера.

– Здорово сегодня! – подвалил к Кочубею сосед Пискун, ожидая одобрения.

– Хорошо будет, когда взрослые придут, – не особо приветливо разделил его восторг Стёпка, всякий раз ожидая от него какой-нибудь пакости, за что и был неоднократно бит.

С приходом из школы более взрослых парней и девушек, а также освободившихся от работы, весёлая гора получала дополнительную энергию и стимул. Их с необыкновенным воодушевлением встречала детвора, от души радуясь своим старшим братьям и сестрам.

Иногда взрослые брали украдкой настоящие взрослые санки, которые стояли на конюшне и использовались исключительно для торжественных выездов, на Масленицу или свадьбы. Красиво изогнутые полозы с большим загибом спереди ласкали взгляд, были большой гордостью местного плотника Митрия – Донца (его правильно величать надо было бы Дмитрий, но об этом как-то людьми напрочь забылось), смастерившего их с любовью и большим усердием.

У Донца были золотые руки, он сам сработал себе ветряную мельницу, которая на зависть всей деревне молола муку грубого помола, годную для аппетитной подсыпки в корм домашним животным, и вырабатывала электричество. В колхозе он не работал, а занимался наймом, подряжаясь к соседям для ремонта прохудившейся крыши, перестилкой или укладкой нового деревянного дощатого пола, поправкой обветшалого и значительно развалившегося крыльца. В зимнее время занимался изготовлением мебели, ловко украшая её занимательной резьбой.

– Всех малышей в середину, – как всегда, распорядилась, будучи в хорошем настроении, раскрасневшаяся на морозе соседская Маня, одна из самых лучших и верных друзей Кочубея. В летнее время она часто брала его с собой на залежи за ягодами, в лес по грибы или купаться в реке, где старательно и ненавязчиво научила его плавать.

Дважды детей просить не надо было, они будто горох посыпались вместительные сани, расталкивая друг друга, заранее предвкушая замирание своего маленького сердечка и ни с чем несравнимое улётное наслаждение. Двое рослых парней, став одной ногой на полоз, держа другую в воздухе, крепко ухватившись за передние полукруги, направляли движение. Вовремя спуска к ним старались по мере своей изворотливости, гибкости и удали прицепиться поднимающиеся для очередного спуска и уже получившие удовольствие случайные пассажиры.

– И-и-и… пошли-пошли-пошли, залётные! – закричала Маня. – Рули, парни!

С непередаваемым, замирающим на самой высокой ноте восторженным визгом детворы санки понеслись вниз, набирая скорость. Странно, но почти никогда не было случая, чтобы они изменили траекторию спуска, перевернулись или попали в речку. Прогрохотав по посту, сделав небольшой прыжок не менее пяти метров, от которого довольные удачным спуском детские сердца на едва уловимые секунды замерли и упали куда-то, они плавно продолжили свой путь по гладко накатанной дороге, постепенно замедляя ход. После останова все дружной толпой тащили сани снова в гору с небывалым воодушевлением. Увлекшись после очередного спуска, дети не сразу заметили спешащую к ним большущую и разъярённую, будто сорвавшийся с цепи колхозный бык Тимофей, угрозу.

Изрыгая матерные слова и обильно брызгая слюной, к ним устремился подручный главного конюха дядька Ляксей по прозвищу Рычажок (это была его негласная кличка, которую он получил за часто применяемую в разговоре присказку в возмущенном состоянии и непременно заикаясь при этом, – ры-ры-ры-рычажком прибью).

– Опять, окаянные, санки с конюшни уперли, – кричал Ляксей, с гневным видом размахивая кнутовищем, – ры-ры-ры-рычажком по спинам-то поганым с нашим большим удовольствием ужо пройдусь, прибью окаянных!

Передвигался он всегда на полусогнутых ногах, с неизменным малахаем на лысой голове, независимо от времени года, будь то крепкий мороз или невыносимая жара, с палкой или небольшим кнутом в руке, которые никогда в дело не пускал, а только грозился, сотрясая застоявшийся воздух.

Однако прибивать было уже некого, детвора сыпанула в разные стороны быстрее дроби, летящей из охотничьего ружья. Не застав никого, на ком бы можно отвести душу и успокоить свой гнев, подручный главного конюха, прицепив праздничные санки к своим розвальням, угрожая неизвестно кому, сердито обращаясь в пустоту, ко всеобщему огорчению присутствующих, потащил их на конюшню.

– Чего рты раззявили? – обратился Кочубей к своей успевшей подружиться в постоянных играх небольшой группе подрастающих вместе с ним соседских мальчишек. – Айда за своими самодельными санками, которые, брошенные за временной ненадобностью, валяются у подножия обледенелого спуска.

И ещё долго, до самой полутьмы, на укатанной горе слышался их весёлый и крепкий на морозном воздухе, увлечённый гомон и ухарский смех.

Зимний снег от морозов постепенно превратился в наст, кататься по которому было особенно легко и приятно. В один из утренних дней Стёпка, проснувшись, всерьёз задумался над тем, чем бы сегодня заняться, поскольку ежедневные катания с горки начали понемногу надоедать.

– Кочубей, давай соревнования устроим по спуску с горы на палках, – с хитрющей улыбкой предложила сестра Нина за завтраком.

– Давай, – долго не раздумывая, согласился он и заинтересованно спросил: – Что получит победивший?

– Пряник, – загадочно, будто владея какой-то важной тайной, выдала сестра.

– Пряник, – изумился Стёпка, – где это мы его возьмём, никаких праздников особо не намечается?

– Мама ушла в соседнюю деревню за солью и подсолнечным маслом, обещала пряников в лавке купить.

– Мы согласны! – в один голос закричали обрадовавшиеся браться.

Илья уже давно прислушивался к их разговору и быстро примкнул, заинтересовавшись беседой. Пряники в их доме были не частыми гостями, и, предвкушая вкусное чаепитие, они дружно стали собираться на горку, бурно обсуждая правила предстоящих соревнований на гнутых палках, используемых ещё в начале зимы.

– Условия спуска менять не будем, – бескомпромиссно заявил Кочубей, – сошёл с палки, спуск не засчитан, после третьей попытки вообще выбываешь, если она окажется неудачной.

На столь резонные и справедливые требования никто возражать не стал. Твёрдый наст снежного покрова звонко скрипел под каждым шагом детей, и для разминки они некоторое время катались без палок. Валенки, заправленные в резиновые калоши, хорошо скользили по лежалому снегу. Чем круче был склон, тем эффектней и бойчее оказывался спуск. Кому быть чемпионом, выясняли долго, каждый владел гнутыми палками почти виртуозно. Когда же приступили к зигзагу, всё стало наглядно понятным, расставив всё на свои места, не вызывая инакомыслящих суждений.

Кочубей слишком спешил и горячился, поэтому первым выбыл из борьбы, сестра оказалась более спокойна, однако победителем всё-таки стал младший. Его палки были будто приклеены к валенкам и держались на удивление плотно, оставляя на спуске красивый зигзагообразный след с обязательным ближним объездом заранее установленных ориентиров. Солнце ласково освещало холм, на котором катались увлечённые и разрумянившиеся на морозе дети, почти не замечающие слепящую белизну снега, заставляющего щуриться при этом слезящиеся глаза.

– Думаю, нам пора домой, – прервала сестра самоотверженных в игре братьев, – мама уже должна вернуться, вон солнышко стало совсем другие тени отбрасывать, напоминая о позднем времени.

Ребятишки не стали возражать, захватив свои нехитрые приспособления для катания, дружно отправились домой на заслуженное в равной борьбе пряничное чаепитие, твёрдо веря, что мама уже пришла домой. Обед сегодня был особенно вкусным, мама приготовила лапшу домашнюю с курицей.

– Осторожно, детки, горячий, – водрузила мама на стол тяжёлый чугунок и, убрав рогач в приступок тёплой печи, предупредила: – Всем, кто съест полную порцию лапши, выдам тульский медовый пряник.

Детским ответом ей стали быстро и прилежно работающие лёгкие, вырезанные из просушенной липы деревянные ложки. Чай пили, смакуя с пряником, стараясь оставить до следующего раза. Однако сил для подобной экономии ни у кого не хватило, никто из детей не заметил, как их пряник незаметно исчез во рту, хотя и мелкими порциями. Значительно разомлев от еды, уставшие дети рано легли спать.

Разбудило Кочубея тихое жужжание веретена прялки с лёгким постукиванием большого колеса. Мама пользовалась прялкой, привезённой ещё из Каталовки (большая деревня около города Ефремова) и доставшейся ей по наследству от матери. Прялка была очень старой, но исправно выполняла свою работу, выдавая пряжу, наматываемую на веретено. Из пряжи мама вязала тёплые варежки и носки, которые, по её абсолютной уверенности, на детях будто пожирались вездесущим огнём.

– Мама, расскажи сказку, – попросил Стёпка, перебравшись на старый сундук, в котором хранились различные женские вещи.

Немного подумав и не останавливая прялку, мама начала свой рассказ, смысл которого сводился к тому, что крестьяне для защиты своего урожая от воров и разных прохиндеев начали по осени приглашать Змея Горыныча.

– Смотри, Горыныч, мы не за здорово живёшь тебе будем часть урожая отдавать, а за службу, которую ты обязуешься исправно нести, – старались крестьяне доходчиво разъяснить смысл взятых обязательств перед подписанием соответствующего договора.

– Будьте спокойны, мужички, – гудел громовым голосом Змей, – никто вас более не разорит и не обидит.

Затем они скрепили своими подписями нужное и столь необходимое соглашение, ко взаимному удовлетворению обеих сторон, или по-иному продавца (в данном случае Змея) и покупателя (ватага хозяйствующих крестьян).

Горыныч, много лет исправно неся свою службу и добросовестно выполняя порученную работу, однажды крепко призадумался: «Пожалуй, предложу я крестьянам отдавать мне не треть, а половину урожая, мотивируя это решение тем, что очень уж устаю от «непосильной» работы, вкусно кушая и сладко на перинах отдыхая».

На очередных переговорах после сбора урожая он стал твёрдо держаться своих позиций, не принимая во внимание никакие разумные доводы противоборствующей стороны.

– Мне за труды мои непосильные положена часть урожая, не меньше, а добром не отдадите – силой возьму, – заявил он, метая гром и молнии.

– Нет, Змей, так не пойдёт, если ты заберёшь половину, то мы бедно жить станем, и для работы у нас сил мало будет, – пытались справедливо возражать ему землепашцы.

– Ничего, – уверенно стоял на своём Горыныч. – Вы жилистые, выдержите, да и чего греха таить, следует смело признать, что добротно да сытно и без особой нужды под моей охраной живёте.

Как ни пытались переубедить упрямого Змея крестьяне, он, науськанный своей вечно ненасытной роднёй, не захотел не только в большом, но немалом, вообще ни в чём уступить.

Грозя неукротимой силой, огнедышащий Змей начал забирать у бедных крестьян половину урожая, не замечая того, что многие хозяйства стали быстро хиреть и в негодность приходить, а многие трудолюбивые люди, сожалея в большой скорби, покинули давно облюбованные и насиженные места свои.

По истечении некоторого времени и этого решения Горынычу показалось мало, постоянные балы да удалые развлечения требовали средств, которых катастрофически стало не хватать.

– Теперь я вами руководить буду, – однажды объявил он крестьянам, – поскольку вы всё неправильно да не по науке делаете. Весь собранный урожай сам распределять по большой справедливости берусь.

Стал он жителями править и по любому поводу совещания собирать да указывать, как и кому что делать, когда сеять, а когда созревший урожай собирать.

Начальников завёл, секретарей разных, для учёта и контроля за работными людьми, даже большую тюрьму построил для устрашения недовольных. С немалым усердием тайную канцелярию организовал, люди которой неусыпно следили за подданными, чтобы не допустить иного мышления, кроме того, которое Змей проповедует.

Приуныли землепашцы, не стало в их деревне прежнего веселья, прекратились разухабистые кулачные бои, девки песни стали петь грустные да тоскливые, захирели некогда богатые крестьянские дворы.

Когда же пришла осень и в очередной раз собрали урожай, то оказалось, что его не хватит даже на прокорм Горыныча и его разжиревших лизоблюдов да всякого рода руководящих прихвостней. Совсем обнищали крестьяне и, побросав свои хозяйства, отправились искать счастья на новых землях.

Однажды прозрев и увидав нищету и разорение, Змей тоже подался в другие края, не забыв при этом обвинить во всём нерадивых хлеборобов.

– Ленивы вы, – в великой злобе рычал он на окружающих, ни в коем разе не признавая того, что сам развалил хорошо налаженный деревенский уклад, кормящийся на земле сам и кормящий других, не находя в том своей вины.

– Уйду я от вас, – грозился он в очередной раз, исходя злой ядовитой желчью, – хлебнёте горя-то тут без меня.

Горыныч решил посмотреть, как людишки в мировом пространстве живут – богато или бедно, радостно или горестно, счастливо или нуждой замученные. Долго летал он по всему миру, однако, не привыкший работать и в поте лица добывать себе хлеб насущный, нигде не мог прижиться. Отовсюду гнали его люди поганой метлой. Наконец, после многих скитаний решился вновь вернуться в ту страну, где однажды ему неплохо, вольготно и даже сытно жилось.

Прилетел он и видит, что нет по-прежнему согласия среди людей, каждый норовит соседа своего обмануть, объегорить да оболгать и за чужой счёт неплохо жизнь свою прожить.

Возрадовался несказанно Змей, поняв, где может он свои пакостные знания применить, сея раздор между людишками, а если повезёт, то и вновь власть захватить.

Стал усердно всюду воду мутить, страху нагонять, посевы крестьянские жечь, да и их жилища разорять, хитро свою вину скрывать, да на других невинных перекладывать.

– Знаю я, как вас защитить, – повсюду слышался его слащавый голос, – как к хорошей жизни привести, как научить хозяйство добротно вести, только власть мне дайте.

Поначалу люди ему не очень-то верили и держались подальше, однако Змей не больно-то и унывал да горевал, а потихоньку да полегоньку вокруг себя лизоблюдов и разного рода проходимцев да бездельников, трудиться не желающих и не приспособленных, собирал. Вместе с ними старался больше страху нагнать, стал большие дома взрывать, на страны соседние под ложными предлогами нападать. А недовольных подлым способом изводить да в кутузку и тюрьму сажать. Суды, ему в рот смотрящие и по большой несправедливости гнусные дела под неусыпным контролем обделывающие, повсеместно завёл.

– Главное, – рычал Змей, изрыгая из пасти ядовитые слова своим последователям, смотревшим ему в рот и сладостно ловившим приятные до пакостных дел нужные наставления, прилипающие будто мёд, – зачинщиков выявлять и безо всякой огласки расправляться, нет человека – не будет и проблемы.

Всюду Горыныч в дневное время старался поспеть, трудился до обильного пота, на митингах да различного рода больших совещаниях призывал доверчивых жить в дружбе да согласии, Родину свою любить и защищать, семейные ценности оберегать да богатства приумножать. В ночное же время, искусно прячась и таясь, воровал, грабил, будто разбойник на большой дороге, девушек невинных насиловал.

Где льстиво угодливо, где грубо и хамски, где ласковыми обещаниями, многие высокие чины на свою сторону переманил и полную власть себе захватил. По-особому поучал чинуш своих:

– Главное в нашей жизни-уметь врать и самому в это твёрдо верить, тогда ни одна живая душа, ни один хоть самую малость сомневающийся не останется равнодушным и непременно поддержит вас. Большое это искусство – убеждённо врать!

Перво-наперво перессорился со всем миром, своих людей немыслимой данью обложил, за каждым слежку установил, законы один абсурднее другого напринимал.

– Весь мир неправильно живёт, – ежедневно вещал он с высоких государственных трибун, – только мы впереди планеты всей, только мы богато и радостно живём, всяк нам рад и всяк завидует.

А уж золота, бриллиантов да каменьев самоцветных наворовал столько, что на тысячи жизней своей родне хватит. Для оберега ненасытной власти своей нарыл пещер да туннелей разных, щедро тратя отнятые у народа деньги, да золото, да самоцветы различные, пока не встретил охотника, стрелой калёною разом прекратившего его никому не нужную и никчёмную жизнь.

Под шум веретена Стёпка, слушая рассказ матери, невольно призадумался, размечтавшись:

– Вот вырасту большой, выучусь, непременно председателем стану и не пущу в свой колхоз никакого Горыныча.

Тихое жужжание старенькой прялки и ласковый голос матери так убаюкали мальчугана, что он не заметил, как вновь заснул. Маму Стёпа очень любил за то, что она жила только заботами и мыслями своими о детях. Всегда близко к сердцу принимала их жизненные успехи и разочарования. Она рано состарилась. Тяжёлый сельско-кабальный труд с вечной заботой, как одеть и накормить подрастающих малышей, глубокими морщинами оставил свой след на её руках и лице, которые со временем стали похожими на лежалое мочёное яблоко.

– Мама, а почему ты почти никогда нарядно не одеваешься? – как-то спросил Стёпка.

– Да куда мне, сынок, одеваться-то, вечно в поле да на скотном дворе с телятами, разве что в церковь сходить. Да там особые наряды не очень-то приветствуются, главное, чтобы было чисто да опрятно, – ответила она с печальной улыбкой.

Смеялась мама редко и в разговорах своих с подругами или детьми избегала касаться существующего в стране порядка, боясь быть привлечённой к скорому на расправу и не знающему пощады ни к женщинам, ни к детям суду закоренелых в своём гневе ярых коммунистов.

Мать, увидев его сладко спящим, накрыла тёплым старым тулупом, под которым он благополучно и проспал до самого рассвета.

Снилось маленькому Стёпке, будто живёт он среди голубей на чердаке под самой крышей дома, свободно говоря на языке птиц, с успехом переняв их воркование. Взрослые, недолго посовещавшись между собой, собрались лететь в далёкую и неизведанную страну Японию, о которой ему читала посещавшая школу сестра.

– Собирайтесь тщательнее, – говорила голубка-мама Лиза своим непоседливым деткам, – ничего не забывайте, чистите хорошенько крылышки, старательно и с большим усердием умывайтесь.

Суетясь возле своей мамы, маленькие птичьи детки, становясь человечками, подшивали и примеряли искусно сшитые наряды, затем превращаясь вновь в голубей, радовались своим переливающимся на свету пёрышкам.

– А будут ли на нас надевать бриллианты блестящие да изумруды дорогие? – приставали с вопросами к взрослым «женщинам» крошечные голубки, замирая от восторга в ожидании положительного ответа.

– Будут, конечно же, будут, – утвердительно отвечали всё и обо всём знающие и имеющие большое влияние при королевском дворе опытные мамаши.

– Мы летим на приём к королю, которого знает весь огромный мир, и он обязательно поведает нам о модной существующей на сегодняшний день телефонной связи, по которой, находясь за тысячи километров, можно видеть друг друга на голубом экране, – бесцеремонно встряла в разговор закадычная подруга мамы Лизы красавица Сонечка, жеманно поправляя своё оперение.

«О сказочных странностях каких-то говорят», – подумалось маленькому Кочубею, потому как он слышал, что в конторе колхоза есть телефон, по которому можно с городом разговаривать, но чтобы видеть самого собеседника, о таком чуде даже всё знающий кузнец Богдан и его незаменимый подручный дед Архип ничего подобного не только говорили, но даже и не упоминали.

Стайка голубей летела недолго, потому как Страна восходящего солнца оказалась совсем рядом, и Стёпка, находясь среди них, ощущал себя как бы наблюдателем со стороны, одновременно являясь непосредственным участником происходящих событий. Король принимал их в красивом зале, отделанном лепниной и золотом. Он был уже не голубем, а маленьким и нарядным человеком.

– С тобой король поговорить хочет, – обратился к Стёпке придворный шут, носивший огромную шляпу с перьями, – идите за мной, сударь.

Немного робея, может быть, самую малость, но стараясь не показывать вида, Кочубей последовал за шутом, подражая ему, раскланивался с празднично одетыми мужчинами и женщинами, которых видел раньше на картинках в иллюстрированных книгах.

– Помни, малыш, – наставительно поведал король склонившемуся в глубоком поклоне мальчишке, – села твоего не будет в скором времени, люди из него в поспешно уйдут, а через большие ваши овраги возведут мосты и проложат ровные и широкие дороги. Предстоит тебе в жизни побывать в различных далёких странах, и будешь общаться с друзьями по телефону в видимой связи.

– А ещё, – влезла в разговор старая, но очень привлекательная Фея, – в соседней деревне прямо посередине поля построят большой химический завод, в речке вашей пропадёт вся рыба, а родники с холодной ключевой водой испортятся.

– Более того, – посчитал нужным влезть в их разговор придворный шут, – суждено тебе увидеть, как машины будут не только по Земле ездить, но и летать по воздуху.

Затем король взмахнул повелительно рукой, сказав при этом:

– Хватит с него новостей, желаю теперь, чтобы все танцевали!

Отовсюду полилась тихая, замечательная музыка, и маленькие человечишки, одетые в изящные наряды, пошли, разбившись на пары, вихрем в вальсе кружиться. Стёпку пригласила подошедшая к нему грациозно вальсирующая, очень нарядно и привлекательно одетая девочка: «Идёмте танцевать сударь, – скромно опустив глаза, ласковым голосом проговорили она, затем строгим голосом посчитала нужным предупредить: – «Только не наступите мне на ногу».

Стёпка постарался как мог учтивее и галантнее с ней раскланяться, поблагодарив за приглашение:

– Я к вашим услугам, сударыня!

Они долго вальсировали под чарующую и отовсюду звучащую музыку, а затем, взявшись за руки, полетели, вновь превратившись в голубей.

Проснувшись, Стёпка живо вспомнил ещё об одном наставлении короля – что будет у него долгая, долгая жизнь, наполненная различными приключениями с посещением многих загадочных стран.

Ему стало так приятно от услышанного во сне, что страстно захотелось быстрого исполнения предсказаний, но поразмыслив, тут же постарался остудить свой пыл, хорошо понимая, что они будут сопровождать его в течение всей жизни, не стал особо расстраиваться, а быстро одевшись и перекусив парным молоком с чёрным ноздреватым хлебом, отправился на улицу Кочубей не мог тогда даже подумать, что этот сон был для него пророческим и, став взрослым, он воочию убедится в существовании мостов через большие овраги рядом со своей деревней и даже будет сам пользоваться телефоном, на котором будет виден собеседник в реальном времени. К концу февраля одна из немногих ночей порадовала подрастающую детвору рождением ягнят. Ночь ко времени выдалась очень уж беспокойной. Родители с вечера не стали гасить тускло освещающую дом керосиновую лампу.

– По всем приметам, овцы должны сегодня принести приплод, – сообщила за ужином довольно улыбающаяся мать, – уже третью ночь нормально не спим, всё караулим, не замёрзли бы маленькие ягнятки.

– В прошлом году они тоже появились где-то в феврале, – сообщила братьям сестра, делая вид всезнающего заговорщика, продолжая начатый разговор за столом, когда они улеглись на печи, – ягнята уже в каракулевой шубке рождаются и с первого дня бегать начинают.

– Их что, несколько будет? – недоверчиво поинтересовался Кочубей. – Почему тогда у нашей коровы Ласки появился всего один?

– Этого я не знаю, но точно будет не менее двух, – заверила сестра.

– Ладно, там поглядим, – не торопясь вымолвил Кочубей, не особо доверяя «женщине», любительнице немного приврать или приукрасить свои сообщения.

– Хорошо бы появилось поболее, – мечтательно произнёс Илья, – чтобы всем хватило для игры.

В неторопливых мечтательных разговорах дети не заметили, как их сморил сон, не дав воочию увидеть, как окатились две овцы и в чулане у печи на мягкой подстилке из пахучего сена появились новые жильцы. Сначала их дали облизать счастливым мамашам, а затем, завернув с сухие и тёплые старые тряпки, перенесли в дом.

– Смотрите, они уже пытаются на ножки встать, – восхищённо шептал Илья, конкретно не обращаясь к собеседникам и не замечая, что его никто не слушает.

Однако через некоторое время разбуженные его непрекращающимся словесным монологом брат с сестрой, тоже свесив головы с печи и немного понаблюдав за ягнятами, живо присоединились к нему со своими комментариями.

– Четверо, и все с завитушками из шерсти, – выдал Кочубей, – однако разные и заметно отличаются друг от друга.

– Да, – поддержала его сестра, – у одного ножки белые, будто чулочки маленькие на них надеты.

– А вон у того на лбу, кажется, звёздочка нарисована, – встрял маленький Илья.

– Один совершенно чёрный, будем звать его Уголёк, – предложил Стёпка.

– Тогда четвёртого серенького с белым полумесяцем на шее, похожим на ожерелье, назовём Принцем, – не осталась в долгу сестра.

– А того с носочками я бы назвал Хвастун, – добавил, смутившись, Илья и робко продолжил, – со звёздочкой на лбу пусть будет Огонёк. – Брат с сестрой великодушно с ним согласились и не стали возражать.

Маленьких ягнят первое время относили к их мамам в хлев для кормления молоком, но постепенно родители приучили их сначала сосать палец, а потом и пить разбавленное молоко из блюдца. Будучи маленькими, ягнята много спали, но постепенно, подрастая, устраивали с детишками, их безмерно обожающими, целые игрища. Держались ягнята маленькой группкой, и когда дети, подержав их на руках, опускали на пол, они непременно спешили друг к другу, будто намагниченные невидимой силой. Озорно подпрыгивая, часто бодались между собой, как бы выясняя отношения, кому из них быть главным.

– Смотрите! Смотрите! – с изумлённо-восторженным вопросом обратился как-то Илья ко всем присутствующим в доме, мгновенно подняв их настроение, переведя на благодушный нрав. – Откуда у ягнят так много маленьких орешков?

– Какашки, Илюша, орешками не называют, – смеясь, пояснил Кочубей.

Младший брат внимательно посмотрел на целую горсть набранных им подсохших «орешков», близко поднёс к носу и, уловив неприятный запах, с сожалением выбросил в мусорное ведро.

– А мне показалось, что это если не орешки, так круглые карамельки в шоколаде, – разочарованно произнёс маленький мальчик.

Хотя детям нравились все ягнята, их привязанность и взаимная симпатия к кому-то одному по истечении некоторого времени стали заметно проявляться. Так, Кочубею более всего приглянулся Черныш, который бегал за ним по пятам, будто маленькая собачка, выпрашивая им любимые и чуть подсоленные сухарики. Нина обожала своего Принца и сама собрала для него бусы из ярко красных сушёных ягод рябины и шиповника. Илья всегда был в окружении всех ягнят, лишь чуть-чуть, может быть, самую малость более выделяя Хвастуна и Огонька.

– Мама говорит, – вечером за обеденным столом, когда была подана пшённая каша с молоком, младший, Илья, способный в последнее время говорить только о своих любимых ягнятах, посчитал нужным всех проинформировать, – что Хвастун и Огонёк не простые овечки, а будущие бараны с большими изогнутыми рогами.

– А с чего это вы с мамой так решили? – полюбопытствовал Кочубей, внимательно уставившись на брата, ожидая ответа.

– А с того, – невозмутимо постарался максимально доходчиво объяснить Илюша, – что они постоянно бодаются, и у них растут уже заметные рожки.

Особую радость детям к концу февраля принесла их общая любимица, несущая иногда яйца с двумя желтками курица Пуфик, получившая кличку за обилие перьев, напоминающих большой катящийся шар при её передвижении, высидев двенадцать цыплят. Они появились на свет в течение одного дня, громким писком напоминая о себе и давая понять, что о них следует заботиться и уже необходимо кормить.

До этого дня Пуфик терпеливо сидела на яйцах более двадцати дней в большой корзине, стоящей в тёплом углу чулана неподалёку от окна. В обязанность сестры входило ежедневно менять ей воду и давать еду. Когда Пуфик оставляла тёплые яйца, дети старались узнать, сколько вылупится петушков, а сколько курочек.

– Если яйцо круглое – то это курочка, – делилась своими знаниями, полученными в школе по ботанике, Нина, – а если заострённое, то это петушок.

– Тогда у нас будет четыре петушка, а остальные курочки, – медленно и не очень уверенно посчитал нужным сказать Кочубей, научившийся считать до десяти, к немалой зависти младшего брата.

– Я тоже могу считать, – выдал он, будто раскрыв военную тайну, – но только до трёх.

Затем старательно стал загибать на левой руке пальцы:

– Раз, два, три, – натужно сообщил он, а затем показал на куриные яйца, – вот здесь тоже три, и ещё есть… только я дальше считать не умею.

– Молодец, Илюша, – похвалила его сестра, – скоро и ты научишься считать столько, сколько потребуется.

Маленькие комочки ютились, прячась в тёплых перьях своей матери. Она, широко растопырив крылья, постоянно квохча, будто разговаривая на понятном только цыпочкам языке, говорила:

– Куда, куда, идите скорее сюда.

– Погоди, погоди, я так, просто так, посмотреть на палочку хочу вот так, – не соглашался какой-нибудь слишком любопытный малыш.

– Брось, брось, вот так, интересен только червяк, – предупреждала, переживая, мать.

– Как, как выглядит червяк? – интересовался очередной чудак.

– Длинный, тонкий, сладкий и вкусный, выглядит вот как-то так, – говорила Пуфик.

– Пить, пить, – пищал ещё один цыплёнок.

– Как, как, когда, когда? – спрашивала озабоченно мама.

– Сейчас, сейчас, сейчас, – отвечал ей желторотик.

Илюша давно заметил, что Пуфик и её родившиеся жёлтенькие комочки отлично понимали друг друга, потому как, находясь ещё в яйце, заранее учились, слыша, как их мама издавала звуки, чем-то похожие и напоминающие трель птички или мурлыканье кошки. Он поочерёдно брал их на руки и, ласково поглаживая, вёл только им понятный совместный диалог, поэтому, подрастая и завидев его появление, цыплята со всех ног кидались ему навстречу, спеша сообщить свои новости. Ежедневно терпеливо и внимательно наблюдающий за маленькими цыплятками Илья в скорости стал «понимать» их разговор и обязательно «переводить» его окружающим, заставляя всех слушающих изрядно не только потешаться, но и удивляться его сообразительности.

Был в доме наводивший страх на подрастающих малюток ласковый и добродушный с виду кот Васька, который, передвигаясь споро и бесшумно, так и норовил утащить и полакомиться каким-нибудь зазевавшимся или беспечным желторотиком. Шёрстка у него была белая, будто снег, которой он очень гордился и тщательнейшим образом по несколько раз в день ухаживал, причёсывая и вороша, будто хорошенькая девица на выданье, с малыми, чёрного цвета, еле заметными крапинками на мягких лапах.

– Мне многого не надо, – мурлыкал он сам себе, умильно созерцая ужасно любопытных, ещё мало соображающих и не очень расторопных птенчиков, – скушать бы на завтрак одного, и довольно, а лучше двух или, может быть, трёх – вку-у-усненько поди будет, – елейно растягивал понравившиеся людские слова.

– Кот, кот, – в большом ужасе кричала курица цыплятам, предупреждая всякий раз своих детишек, завидев крадущийся бесшумно подбирающийся шаг зверя.

– Сорвалось, опять моя охота сорвалась, – недовольно констатировал очередную неудавшуюся попытку кот, – уж больно глазастая да чуткая у цыплят мать оказалась, будь она трижды неладна.

– Держись, котяра, – раздосадованная Пуфик без предупреждения, распустив перья и в мгновение ока став похожей на боевого ежа, смело бросалась защитить своё потомство, с силой колотя крыльями по наглой котовской роже, так что пух и шерсть вихревым столбом поднимались до самого потолка, – я тебя навсегда отучу даже в мыслях допускать возможность причинения вреда моим малышкам.

– Ты что же, Васька, совсем совесть потерял, своих-то цыпочек махоньких есть собрался? – нравоучительно провёл несколько бесед с ним Илья, завидев, как наседка учила кота разумности, – смотри, если не исправишься, сметаны от меня не получишь, и дружить с тобой больше не буду.

Хитрющий кот вынужден был смириться с дальнейшей своей судьбою, быстро сообразив, что дружеских отношений с маленьким хозяином терять не стоит, да и тумаки возмущённой курицы ему как-то уж очень не доставляют особого удовольствия.

– Не буду, не буду более, – ластясь к своему маленькому другу Илюше, мурлыкал он, заверяя в своей дружбе, зализывая при этом раны, полученные от всегда бывшей начеку наседки, рьяно пресекающей все его поползновения в отношении её любимых детишек.

– Смотри, Васька, если пропадёт хоть один малыш, я тебе глаза твои выдеру, и с жизнью спокойной можешь навсегда распрощаться, – нравоучительно посчитала Пуфик нужным предупредить смирившегося или только делающего покорно-умильный вид кота.

– Да понял я, понял, – вынужденный усмирить свой охотничий инстинкт перед яростным напором курицы, с сожалением, чуточку невнятно ответил он.

Хозяйка теперь тоже не отталкивала его, а, наоборот, делилась вкусным молоком и кашей при кормлении подрастающих цыпочек. Однако, когда он по привычке чего-нибудь слямзить тянулся воровской лапой в блюдечко к цыпляткам, бдительная их мамочка молниеносно ударяла по ней клювом, да так больно, что навсегда заставила прекратить эти бессмысленные попытки. Как только он принял миролюбивую политику, отношения заметно изменились. Курица, хоть и смотрела некоторое время косо, но видя, как цыплята с удовольствием развлекались, прыгая по тёплой и мягкой шёрстке кота, лежащего без движений и позволяющего им по-разному пользоваться собою, быстро успокоилась, сменив гнев на милость.

Весна

Весна приближалась осторожно, но очень уж настойчиво, делая ночи более короткими, а дни светлыми и длинными. Улыбающееся солнышко не только ласково светило, но и приятно начинало согревать. Снег из нежно пушистого стал заметно тускнеть и приобретать грязновато-серый оттенок. На высоких холмах появились первые проталины, будто чёрные заплаты выделяясь на сером снегу и увеличиваясь в размерах изо дня в день.

Воздух становился насыщен каким-то особо пряным ароматом, синички, бойко перелетая с ветки на ветку в саду, оживлённо посвистывали, а вечно беспокойные воробьи, часто устраивая весёлые драки между собой, с шумом быстро плескались в холодной воде образовавшихся луж.

Днём в запертых домашних хлевах начинали требовательно мычать коровы, активно блеять овцы и радостно по нескольку раз в сутки, не сообразуясь со временем, пели, если только можно было назвать это пением, прочищая молодые голоса, немного повзрослевшие петухи.

Деревья понемногу начали источать усиливающийся с каждым днём, будоража всё живое вокруг, восхитительный, ни с чем несравнимый зов пробуждения. Во всём ощущалось сладостно просыпающееся притягательное томление, зовущее желание к пряному запаху земли и единению друг с другом. Катание на санках детей уже не так радовало и привлекало, как прежде, постепенно забываясь, уступая место новым развлечениям, хотелось играть в лапту, салки, вышибалы мячом, строить плотины и мельницы.

Кочубей, прильнув к окну, долго рассматривал улицу, примечая бросающиеся в глаза новости.

– Илья, смотри, видимо, первые грачи уже начали прилетать, – пригласил Стёпка младшего брата разделить с ним эту новость.

– Да, ты прав, я их ещё вчера над лесом заприметил, галдящих в своих старых гнёздах, – важно подтвердил тот, тем самым давая понять старшему брату, что в данной информации первенство принадлежит именно ему.

– Пойдём сегодня в Рогов лес и посмотрим, как они гнездятся, – предложил Стёпка, на что брат с охотой согласился, невольно растерявшись от такого щедрого предложения, потому как старший не всегда брал его с собой, предпочитая общаться со своими сверстниками.

Они отправились пополудни. Лес встретил их таким шумом и криком гнездящихся птиц, что разговаривать между собой было просто невозможно. К большому неудовольствию мальчишек грачи постоянно опорожнялись прямо на землю. Их помёт летел вниз, будто бомбочки на парашютах, обладающие к тому же ещё и вонючим ароматом.

– Лучше давай около дома построим на ручье мельницу, – предложил младший брат, – ну их, этих грачей, ещё обгадят со своим усердием.

– Хорошо, только надо немножко взять сушняка для строительства кораблика, – чуть подумав, Кочубей добавил: – Или лучше сосновой сухой коры, потому как она не тонет.

Дома нашли старую катушку, вырезали из консервной банки небольшие уголочки и закрепили их в виде лопастей. Стальная проволока, подобранная около кузницы, просунутая через катушку и загнутая с двух сторон, была установлена над узким и бойким ручейком.

Лопасти закрутились так быстро, что уследить за какой-то одной было просто невозможно, к большой радости молодых изобретателей.

Ручеёк брал своё начало с небольшой полянки около дома и, пригреваемый солнцем, пополнялся талой водой от снежных своих берегов, устремляясь к речке по снежному туннелю.

Таких мельниц на ручье они соорудили ещё несколько штук, сразу вообразив себя большими торговцами по помолу зерна.

– Куда прёшься без очереди, раззява, – охлаждал пыл Ильи, пытавшегося перетащить свой корабль вокруг мельницы по сухопутному пути и подражая взрослым, шумел Кочубей, – дань платить надоть.

– Да мы возражения не имеем, господин хороший. Сколько с меня будеть? – вступил в игру младший.

– Не господин, а товарищ, – поправил старший и, явно передразнив, добавил: – Не будеть, а будет.

– Я и говорю, будеть, – упёрся младший.

Кочубей, соглашаясь, процедил сквозь зубы однажды услышанное от взрослых выражение:

– Ну и деревня, вот глухомань, – затем нехотя разрешил: – Проходи уже.

К тому времени солнце распалилось не на шутку, оно так пригрело, что дети вынуждены были раздеться и, развесив на заборе зимнюю тёплую одежду, продолжали увлечённо играть.

– Стёпка, смотри! – истошно закричал вдруг Илья, задрав голову и указывая в голубизну безоблачного неба рукой. – Какой большой косяк гусей летит.

– На север правят, – со знанием дела высказался Стёпка, охотно присоединившись к наблюдению, – там мошкары для их пропитания много, мне кузнец говорил.

Гуси, неторопливо взмахивая крыльями, держали красивый строй, поочередно сменяя друг друга. Уставший первый отваливал немного в сторону, пропускал косяк и становился замыкающим. До детей доносилось гоготание гусей, и казалось, будто они ведут неспешный и только им понятный разговор.

– А как они понимают, что пора лететь, кто ими командует? – поинтересовался Илья.

– Мне дед Архип сказывал, они прилетают к нам из жарких стран, где много необходимой и потребной для них пищи. Зовёт их к отлёту в родные края желание завести себе родню много братьев и сестёр, продолжить свой род, побывать в местах, где родились и когда-то были малышами.

– Тогда кто же даёт им команду, что пора лететь, ведь говорить-то они не умеют? – не отставал младший брат.

– Сигналом отлёта служат изменения во времени суток, ты же сам видишь, как увеличились дни по сравнению с зимой, а ночи стали намного короче, да ещё приход тепла в те края, где они родились, – ответил Стёпка, хотя сам толком ещё не очень-то понимал, как всё это устроено.

Провожая взглядом удаляющийся клин гусей, он живо представил себя на месте этих птиц, летящих в небесной дали, хотелось стать их частью, жить такой же свободной и вольной жизнью.

Стёпка так увлёкся своими мечтаниями, что не сразу обратил внимание на свою ногу, поставленную поперёк ручья и сделавшую запруду. Прибывающая вода полилась прямиком в калошу, изрядно промочив обувь. Ледяная вода холодом охватила мокрую ступню, заставив Стёпку срочно бежать домой и сушить валенки.

А через несколько дней Кочубей со старшей сестрой Ниной отправились кататься на льдинах. День был ярким и очень солнечным, звонкие ручейки, большие прозрачные сосульки, свисающие с крыш, гомон птиц, занятых ремонтом своих гнездовий, просто манили детей в сказочные путешествия.

– Здесь самое лучшее место, – сказал Стёпка со знанием дела, – главное, в наличии большая полынья, речка имеет перекат и постепенно мелеет, да так, что по камушкам можно перейти на другую сторону.

Нина возражать не стала, а лишь улыбнулась таким глубоким познаниям младшего брата, которые прошлой весной он получил от неё. Разобрав шесты, подготовленные ещё с вечера, приступили к поиску отколотой льдины, способной выдержать их вес.

Льдины стояли у переката, упёршись в камни, и постепенно таяли. Выбрав из них наиболее подходящие для катания, на их взгляд, ловко запрыгнув на середину, отталкиваясь шестами, заскользили на глубину. Катались сначала вместе, но затем перешли в одиночное плавание, воображая себя то пиратами, то путешественниками. Нагретые щедрым солнечным светом льдины быстро таяли, становясь тонкими, могли в любую минуту расколоться, поэтому находиться на них становилось неудобно и немножко опасно.

Дети решили, пройдя по берегу вверх реки к началу полыньи, отломить более прочную и толстую площадку.

Прыгая на гладкой поверхности сплошного ледяного покрова, Кочубей поскользнулся и неожиданно для себя будто с горки съехал в ледяную воду, которая поглотила его с головой.

– Нина! – в ужасе завопил он, вынырнув, захлёбываясь тёмной и холодной водой, пытаясь выбраться на поверхность. – Помоги-и-и!..

Барахтаясь в воде, изо всех сил пытался ухватиться за край крепкого льда. Но тот ломался, и Стёпка в очередной раз окунался с головой, наполняя непомерной тяжестью свою одежду. Перепуганная сестра, спеша на помощь, несколько раз упала, разбив о лёд колени и не замечая боли, протянула брату длинную палку.

– Хватай двумя руками и держись крепко! – истошно кричала она, увидев в очередной раз уходящего под воду брата, безумно колотящего по воде руками и ногами.

Стёпка уже не помнил, как крепко ухватился за протянутый шест и с помощью сестры вскарабкался на твёрдую поверхность. Нина быстро оттащила его от полыньи с мрачной, будто тёмная могила, водой и, крепко обнимая спасённого брата, плача шептала:

– Бежим скорее домой, а то ты простудишься и заболеешь.

Ему не надо было повторять дважды, и они, крепко взявшись за руки, припустили со всех ног к ожидавшему их тёплому дому. Развесив сушиться мокрую одежду, забрались на печь и долго не могли успокоиться от пережитого страха, дав друг другу обещание никогда больше не кататься на льдинах. Согревшись на тёплых кирпичах печи, они не заметили, как погрузились в беспокойный сон. Снилось Кочубею, что он вырос, стал моряком и на паруснике идёт в далёкое плавание. Кругом бескрайнее море с большущими волнами, которые он видел в кино, а над ним голубое-голубое небо с изумительными, белыми как снег облаками, слышится крик вездесущих наглых и вечно беспокойных чаек.

Он проснулся от горячего шёпота матери, когда за окном совсем стемнело. Она стояла на коленях перед образами и молилась.

– Мама, – позвал Стёпка, догадываясь, что она знает о его приключениях, решил успокоить обещанием, – ты не переживай, я больше на речку совсем ходить не буду.

– Да-да, – поддержала его всё понимающая мама, – ты уж хорошенько постарайся.

Между тем, накопившаяся в оврагах вода, стекавшая с почерневших и оттаявших полей, бурым цветом стала подниматься на снежную поверхность в оврагах, изо дня в день грозя прорваться и сильным потоком устремиться к вольным водам реки, сметая на своём пути любое препятствие и клоня до земли попадавшиеся деревья с буйно растущим кустарником. Весна заявляла о себе повсюду новым благодушным и живым бесподобно-невыразимым шумом.

Чёрные как смоль грачи постоянно стали напоминать о себе таким гвалтом и шумом, что сомнений в окончательном приходе весны ни у кого не осталось. Поскольку грач своим внешним видом был похож на ворону, Стёпка долгое время не мог понять, кто есть кто. Его сомнения постаралась развеять сестра:

– Главное различие между ними в основном в цветовом оперении и размерах, вороны как правило серые и большие, а вот грачи чёрные и чуть меньших габаритов по сравнению с ними. Ещё грачи гнездятся колониями и не терпят рядом с собой ворон. Их часто можно видеть в местах, где идёт пахота земли, идущими за плугом или сохой, усердно собирающими червей и личинок.

Вслед за грачами появились скворцы. Они деловито расхаживали перед домом, выискивая себе корм, и дружно взлетали, спугнутые кошкой или проходящим по своим неотложным делам мальчишкой. Старший брат, имеющий кличку Земляк, забрался на берёзу, где висел покосившийся скворечник, почистил его и насыпал внутрь немного соломы.

– А для чего ты туда соломы положил? – спросил наблюдающий за действиями брата Кочубей. – Скворцы сами туда для оборудования гнёздышка травинок да пуху натаскают?

– Конечно, натаскают, – не стал возражать Земляк, – да только маленькие они, и им понадобится очень много потрудиться, а наша солома будет как раз кстати.

Теперь у детей появилась новая забота – наблюдать, когда же в нем поселится семейная пара. Однако занимать почищенный дом скворцы не торопились. Они будто на смотрины прилетали к скворечнику, деловито его оглядывали, юрко заскакивали вовнутрь, затем чинно рассаживались на ветках и начинали петь свои песни. Так продолжалось несколько дней, но вскоре, к большой радости детей, скворечник был занят одной из пар, чаще всех оказывающейся поблизости.

– Стёпка, я сегодня рано утром, когда выходил во двор до ветру, слышал, как в кустах соловьи поют, – по большому секрету сообщил перед тем как сесть завтракать непоседливый Илья.

– Этого не может быть, – возразил ему Кочубей, – они в конце мая прилетают, когда черёмуха зацветёт.

Однако младший брат стоял на своём:

– Как это в конце весны, если я сегодня их пение слышал? – не поверил он.

Они заспорили, совсем забыв о том, что их ждёт сладкая каша и варёные всмятку яйца, пока не вмешался старший брат Земляк:

– Не надо спорить по таким мелочам, братья, вы оба правы. Соловьи действительно прилетают к нам к концу мая, когда лес покроется зелёной листвой, а вот скворцы поют, подражая, или, по-другому сказать, копируя голоса других птиц и даже всеми нами любимого соловья. Нам учительница по ботанике в школе говорила, что они могут с большим успехом копировать и голос человека.

С этого дня братья ещё больше прониклись уважением к этим маленьким, с острым клювом и почти всегда чёрным оперением птицам.

Они деловито и неустанно таскали в своё жильё подобранные на улице бесхозные пушинки, конский волос и мягкую шерсть, валявшуюся без дела около собачьей конуры, для оборудования уютного гнездышка. Ранним утром очередная пара, чинно рассевшись на ветках, близко расположенных к скворечнику, устраивала небольшой по продолжительности концерт и, исполнив несколько незамысловатых песен, отправлялась на поиски своего завтрака.

– Кочубей, – объявил в конце марта Земляк, стараясь не показать внутреннего довольного волнения, – завтра у нас начинаются школьные каникулы.

– Ура-а-а! – закричал тот торжествующе. – Теперь-то от души повеселимся.

Стёпка хоть и не ходил ещё в школу, но как манны небесной ждал каникул, когда собирались весной почти все дети их небольшого островка, состоящего из десяти домов. В каждой семье насчитывалось три, а то и четыре подрастающего ребёнка. Вся эта орава, отпущенная на каникулы или ожидающая своего времени для похода в школу, ежедневно собиралась на выгоне (ровные площадки, будто специально оборудованные природой для детских увеселительных игр).

Утром, как только чуточку пригреет солнышко, хозяйки выгоняли овец со двора, передавая их детям, которые обязаны были за ними присматривать. Делать это было не хлопотно, овцы паслись на южном склоне оврага, где снег уже сошёл, и не могли никуда уйти. Овраг одной стороной упирался в разливающуюся речку, другой в лес, ещё полный снега; внизу шумела малая толика вскрывшейся небольшой части оврага, а вверху играли дети. Так получалось, что уйти овцам было просто некуда, и они, подолгу не задерживаясь на одном месте, паслись самостоятельно, ограждённые естественным природным затвором, передвигаясь по замкнутому кругу, с каждым днём расширяемому снеготаянием.

Первыми на пригретые поляны, а было их целых четыре штуки около пятидесяти метров в длину, приходили дошколята и затевали свои игры, затем подтягивались нагулявшиеся накануне ночью, более взрослые.

– Надо сегодня начать с «лунок», – предложил Пискун, желая продемонстрировать новую палку, затейные вырезы на которой ему сделал отец.

– Почему в лунки? – возразил старший из них Донец. – Давайте начнём в салочки.

Однако поддержали его тоже не все, и только после недолгих препираний сошлись на компромиссном решении – перехватить палку. Подбросив её невысоко вверх, Донец схватил её поперёк и, перевернув стоймя, предложил: – Я за, а кто против, берись выше. Перебирая по очереди сжатые кулаки на палке, определилось «за», то есть тот, кто последним смог удержать палку в руке, причём последний имел право выбить её у него картузом.

– Теперь выбираем, кому за стукалкой бегать, – продолжил Димка, – кто с носка закинет палку ближе всех, тот и водит.

В игре бегающий за палочкой мог её поймать, и тогда отбивающий и водящий менялись местами. Ещё в момент удара водящий мог попасть в маленький круг, сделанный в виде лунки. Как правило, им становился последний, неудачно отбивший палочку. Эта игра вскоре им наскучила, потому как азарта в ней было явно маловато.

– Теперь лунки, – снова напомнил о себе Пискун, почти безошибочно определив, что энтузиазма у всех поубавилось.

Дети согласились. Суть игры состояла в следующем: в центре круга делалась лунка, куда помещался небольшой резиновый мяч, на равном расстоянии от неё находились игроки, держа палки в своих индивидуальных лунках. Мяч выбивался из круга, и водящий обязан был вернуть его, не касаясь руками. Все внимательно следили друг за другом, и напряжение достигало своей высшей кульминации тогда, когда водящий начинал приближаться к кругу. Непременно находился смельчак, желающий выбить у него мяч, однако игроки, как только ударивший поднимал свою палку, незаметно занимали его лунку. Вернуться назад он уже не мог и спешно начинал искать освободившееся место, но и водящий тоже не дремал. Начинал водить тот, которому не хватило лунки.

Споры и крики набирали такой накал, которому могли бы позавидовать даже соревнующиеся олимпийские чемпионы.

– Идите к костру, – позвала добровольная повариха Маня, – картошка уже поспела.

Все расселись вокруг костра за импровизированный общий стол, куда ещё утром каждый принёс взятые из дома продукты. В общую кучу складывались бутерброды, яйца, солёные огурцы и хлеб, каждый мог взять то, что ему особо приглянулось. Горячая картошка быстро разошлась по рукам и, круто посоленная, мгновенно исчезала в проголодавшихся ртах.

– Всё, мелюзга, закругляйтесь, – скомандовал Кирюша, один из сыновей тети Поли, у которой на высоких грушевых деревьях росло по осени много спелых плодов, и находилось немало охотников полакомиться ими из многих присутствующих здесь мальчишек, – идите к нам, будем играть в лапту.

Эта игра так увлекала не только детей, но и взрослых, что никто не замечал, как летит время. Перед игрой участники делились на две по возможности равные команды, по школе зная слабые и сильные стороны друг друга. Почти каждый понимал, что если неправильно команды подобрать, то увлечённой игры не получится, и обе стороны быстро потеряют к ней интерес.

По жребию одна команда становилась водящей, а другая нападающей. У нападавшей команды был маленький мяч, который следовало отбивать в сторону водящей. Мяч били по очереди, если он улетал далеко, то бивший мог в одиночку или с теми, кто неудачно ударил, сбегать до определённой черты и вернуться назад, вновь получив право бить в порядке очереди. Водящие имели право ловить мяч голыми руками или подставить картуз. Если это им удавалось, то команды менялись местами. Отскочившим от земли мячом можно было салить нападающего игрока, и если он не смог в обратную пересалить, то игра продолжалась без изменений.

Увлеченно играли почти до захода солнца, и уставшие пригоняли домой овец.

– Сегодня молочный кулеш на ужин, – встречала радостно мать и усаживала всех за стол. Кулеш был вкусным, но не очень сытным, и за один присест дети опорожняли весь чугунок.

Однажды Стёпка так нагрузился кулешом, что его живот стал круглым, будто барабан, обтянутый кожей, и было очень трудно дышать.

– Ты скажи несколько раз, – посоветовала мама, видя его мучения, – дай Бог мне проваляться, чтобы так больше не наедаться.

Следуя совету матери, он усердно стал шептать нужные слова, но это не очень-то помогло, пока, мучаясь животом, он не забылся в неспокойном сне. А утром всё как-то само собой прошло.

Иногда старшие, не зная, как себя развлечь, а больше от безделья, чем за надобностью, подбивали младших на драку между собой. Захар, здоровенный детина, окончивший школу в прошлом году и учившийся в городском ГИТУ (в среде учащихся расшифровывалась эта аббревиатура очень просто – тупой подался учиться в город), подбивал детей на драку.

– Давай, Ванька, покажи, что ты не слабак и не робкого десятка.

Ванька, сын охотника, который всегда брал его с собой зайцев гонять, был рослым и очень подвижным. Кочубей, будучи сверстником, не раз сходился с ним в драке. Ванька был труслив, но задирист, его коронка не отличалась секретом, известна всем – ударить несколько раз и смотреть. Если противник не сопротивляется, он налетал на него, будто петух. Если же встречал отпор, то быстро отбегал, а при отсутствии свидетелей смело бросался наутёк.

– Тут мне и драться то особо не с кем, – решил сразу же запугать присутствующих воинственный пацан, – почти запросто любого одолею.

Стоявшие в кругу ждали нападения, кто безропотно и обречённо, а кто с ответной агрессией. Ванька наскакивал на каждого, пытаясь непременно разбить нос. Кочубей не стал ждать атаки, а сам бросился вперёд на желающего покрасоваться Ваньку, резко выбросив два прямых удара, угодивших в ненавистное и задиристое лицо. Тот так опешил, что даже сдачи не подумал дать. Вытирая рукавом обильно текущую из носа кровь, явно струсив, но стараясь не показать вида, пригрозил:

– Ну, погоди, Кочубей, только попадись мне, я тебя ещё не так разукрашу.

– Иди, иди, художник, – беззлобно ответил соперник, – потренируйся сначала.

Ближе к вечеру Стёпка заторопился к соседям, где дядя Петя по прозвищу Батя должен гнать самогон, и ему не хотелось упустить возможность посидеть у костра и послушать нескончаемые рассказы о воинских подвигах.

Служил Батя в кавалерии и, по слухам, был неплохим бойцом, о чём свидетельствовали ордена, висевшие на гимнастёрке, которую надевал весной в День Победы. Жену свою он привёз в родительский деревянный дом, для прохлады покрытый снаружи и изнутри штукатуркой. Девушке особо выбирать было не из кого – многих парней и мужиков забрала война, а других крепко любящая свой народ власть отправила в холодные сибирские края, дав в руки кайло, добывать для неё красивую, сытую жизнь. Забрал он молодую жену из подмосковного небольшого городка, куда по дороге домой заехал к однополчанину. Гуляли, вспоминали погибших друзей и клялись не забывать ни их, лежащих в чужой земле, ни своей боевой дружбы. К ним в гостеприимном веселье присоединились девушки, одна из которых понравилась бравому кавалеристу. Получилось, что женился он в радостно пьяном угаре, встретившись с первой подвернувшей девушкой и покувыркавшись в её койке почти неделю, а затем, чуть протрезвев, предложил руку и сердце.

– Пойдешь за меня? – спросил утром, после очередной буйно проведённой ночи.

– Пойду, – недолго думая, согласилась она.

Привёз он её домой на радость старенькой матери, которая все глаза проглядела, ожидая его с войны.

– Ну, Сашка, – говорил не раз он, целуя свою жену, – теперь заживём, война кончилась, сад молодой посадим, скотину купим.

– Да, да, Петенька, – безропотно соглашалась она, натерпевшись страху и отчаяния в голодные военные годы.

Жена ему досталась мужиковатого склада, сильная и работящая. Звали её Сашей, она могла ходить в одиночку за сохой и была влюблена в лихого бывшего кавалериста без памяти.

Зажили они своим домом, завели большое и крепкое хозяйство, произвели на свет трёх сыновей и одну дочку.

Кочубей часто играл с их детьми и знал всю подноготную соседской жизни. К добротному их дому были присоединены, огороженные с трёх сторон от завистливо наблюдательного взгляда соседей, хозяйственные постройки. В одной стороне хранилось сено для скотины, а в другой – сама скотина от молодняка до взрослых особей. Третья сторона использовалась для приготовления самогона под небольшим навесом, четвёртой служила стена дома, на которой были развешаны хозяйские инструменты, тазы и объёмистые кастрюли.

У третьей стены, к радости хозяина, лежала на двух больших и плоских камнях двухсотлитровая бочка с квадратным вырезом посередине. В неё засыпалась крупно нарезанная сахарная свёкла, частью со своего приусадебного участка, частью украдкой принесённая с колхозного поля. В свеклу добавлялась тёплая вода вместе с дрожжами, которые, отбирая из свеклы сахар, превращали его в бражку, являющуюся основным материалом для самогона.

Когда процесс заканчивался под зорким наблюдением и к удовольствию хозяина, к бочке приставлялся змеевик, наподобие длинного корыта с двумя загнутыми трубами.

Задача детей была поддерживать слабый огонь, разведённый под бочкой.

– Смотрите, огольцы, – так любил дядя Петя называть своё и чужое подрастающее поколение, – не переборщите с огнём, который должен равномерно гореть, – наставительно разъяснял он. – Если огня будет много, может вместо самогона барда пойти, а если мало, то до утра здесь загорать будем.

Поджидая терпеливо, когда из змеевика потечёт самогон, дядя Петя рассказывал огольцам о своём детстве и о существующих ранее порядках до революции. Был он неплохим рассказчиком, и они, раскрыв рот, ловя каждое слово, с удовольствием слушали.

Не раз Кочубей был свидетелем того, как дядя Петя, самогону напившись, жаловался своей матери:

– Не могу больше, – размазывая по щекам пьяные слёзы, – достало всё, мы из этой нищеты никогда не выберемся.

– Да ты ещё нищеты-то не видал – укоряла его престарелая мать, сгорбленная годами почти до самой земли.

– Уйди, – ревел, зверея, сын от этих справедливых слов матери, – убью.

Видя пьяный разгул мужа, рослая жена его молча брала в охапку детей и вместе со свекровью пряталась в доме, где жил Кочубей, и часто оставалась ночевать. Дети только радовались соседям и устраивали потешные игры, иногда с успехом копируя взрослых. Видя их забавы, те умилялись похожести очередной копии, узнавая в них свою или соседскую жизнь, и с удовольствием смеялись.

Протрезвев, хмурый Пётр утром выводил из стойла коня и молча, пряча глаза, отправлялся пасти колхозное стадо.

– Власть эта грёбаная продыху не даёт, – хрипел он в другой раз, изрядно приложившись к большому, называемому в народе «губастому стакану», – то им кур бесплатно подавай, то яйца, то налог за яблони плати, то за землю, когда только нажрутся.

– Терпеть надо, Петя, терпеть, – пыталась успокоить его жена.

– Да что я, раб, что ли, – резонно возражал он жене, – сколько же терпеть надо? Когда мы по Европе освободителями шли, видал, как там люди чисто, опрятно да сытно живут.

– Ой, Петя, не буянь ты так, – пугалась Александра, – не дай Бог, услышит кто да и стуканёт властям.

– Да пусть стучат, – горячился он.

– Эх, жизнь, да разве это жизнь, сосед соседа боится, прячемся друг от друга, поговорить не с кем, да разве за эту жизнь мы воевали? – В сердцах, громко ругаясь и на чём свет, кляня неудачную жизнь, оставлял жену и шёл в хозяйские постройки, где был припрятан самогон.

Однажды утром с большого похмелья он, перегоняя стадо, заприметил свою старшую дочь, возвращающуюся домой из города, где работала на фабрике по изготовлению валенок. С мгновенно перекосившимся от злобной ярости лицом, наезжая разгорячённой лошадью, со всего плеча, будто скотину, хлестанул взрослую девку вдоль спины. Та, охнув, присела и накрыла руками голову.

– Запорю стерву, – орал он, раз за разом со свистом опуская кнут на согнутый девичий стан.

– Стой. Я тебя сейчас так хлестану, не посмотрю, что командиром был, – попёр на него подручный, с которым на пару пасли колхозное стадо, наезжая на него своим конём и хватая лошадь за удила.

Увидев заступника, Пётр как-то сразу сник и, ни к кому не обращаясь, произнёс:

– Слушок прошёл, будто гуляет в городе с парнями, кабы в подоле не принесла.

– Пусть гуляет, – возразил подручный, – это её жизнь, как судьбой назначено, так и будет.

В этот день дочь, молча собрав свои нехитрые пожитки, никому ничего не сказав, навсегда ушла из родительского дома.

Когда в очередной раз он варил самогон, дети, радуясь горящим дровам, испекли картошку и только собрались её отведать, были немало удивлены предложению снять пробу.

– Ну что, мужички-огольцы, попробовать не хотите? – обратился к ним дядя Петя, проглатывая образовавшуюся во рту обильную слюну. – Под картошечку, да с зелёным лучком, вкусненько, поди, будет.

Стесняясь предложения, но не желая ударить лицом в грязь, рисуясь друг перед другом, не отказались.

– Наливай, – решился Кочубей и, взяв кружку в руки, залпом выпил. Тёплый самогон с душным отвратительным запахом обжёг все внутренности, голова закружилась, и тело стало неузнаваемо тяжёлым.

Поперхнувшись, закашлялся, сквозь навернувшиеся слёзы еле выдавил из себя:

– Дрянь какая-то, ничего вкусного в ней нет.

– Ты водичкой запей, и всё нормально будет, – засмеявшись и явно довольный собою, посоветовал хозяин.

Его дети по очереди приложились к кружке и тоже не получили ожидаемого удовольствия, которое щедро было обещано. Кочубей выпил из чисто познавательного интереса, ему давно хотелось проверить слова пьяного соседа, протрезвевшего после очередного самогонного возлияния и утром обычно говорящего в оправдание своим поступкам хорошим или плохим:

– Хоть убейте меня, хоть зарежьте – ничего не помню.

Через некоторое время ноги Стёпки налились свинцовой тяжестью и, сделавшись ватными, отказывались слушаться. Держась за стену, а по её окончанию за забор своего дома, он ушёл к себе в сенцы и упал в тонкую соломенную подстилку для коровы, давно превратившуюся в труху, забывшись в беспокойном и долгом сне.

Утром мать, узнав о подробностях соседского угощения и устроив ему изрядную головомойку, попросила сынишку:

– Ты, Стёпка, от самогонки подальше держись, зло это страшное.

– Я больше не буду, противная она, – пообещал мальчуган, рассказав матери причину своего эксперимента.

Когда в очередной раз сосед попытался оправдаться за прошедшую пьянку, Стёпка постарался его опередить:

– Не ври, – встав перед Батей в решительную позу и по-боевому широко расставив для твёрдой устойчивости свои маленькие ноги, – всё ты помнишь.

– А ты почём знаешь? – опешил бывший кавалерист. Тогда Кочубей рассказал ему о своём эксперименте, главным героем и невольным участником которого стал ничего не подозревающий взрослый дядька.

– А кто меня два месяца назад своей вонючей самогонкой угощал?

Вытаращив от удивления глаза, оценивающим взглядом внимательно и долго посмотрев на стоящего перед ним решительного мальчишку и покачав головой, сосед молча удалился.

– Смотри, отец, – изрядно набравшись, часто обращался Батя к своему старому и больному родителю, сетуя на проблемную жизнь в поисках нужного ответа, – ты в единоличном хозяйстве ранее трудился, разве так было?

Отец, лёжа на печи, не подавал голоса и не встревал в разговор, готовясь не сегодня так завтра отойти в мир иной, откуда ещё никто не возвращался, чтобы подтвердить поповские небылицы о сытной загробной жизни. Хотя многие знающие дельные грамотеи убеждали население, будто есть рай небесный с омолаживающими яблоками и ад с чертенятами.

– Человек хозяином себя чувствовал, хлеборобом, – не получая ответа, надрывался пьяный сынок.

Изрядно состарившийся его папаша, ранее работающий в различных городах по найму, приехал к сыну совсем недавно, войдя в дом со словами: «Приехал я к тебе, Петруха ты мой, помирать, чай, не долго мне куковать на этой грешной земле осталось». Пытавшегося было возразить сына оборвал резко: «Будя чепуху-то молоть, я себя знаю, – и немного помолчав, добавил, – сырая землица зовёт…»

Его подрастающие внуки со страхом смотрели на лежащего на печи старенького деда, пугались, страшась перед ожиданием неминуемой смерти. Прожил он не более полугода и умер в ненастный осенний день. Его родня, уже мысленно давно готовая к этому событию, приняла его смерть как должное и, чуть погоревав, быстро забыла, занятая насущными проблемами. Сосед с каждым годом всё больше и больше прикладывался к бутылке.

– Убьёт, – ужаснулся Кочубей в другой раз, когда увидел, как еле державшийся на ногах пьяный Батя замахнулся ломом на родную мать, сгорбленную от старости и ревматизма старушку, мелким семенящим шагом пытавшуюся убежать от своего сына. – Когда же ты сдохнешь, стерва, – хрипел он, догнав упавшую женщину, затем с силой ударил ломом рядом с ней по земле, – ведь находишь злые и обидные слова, чтобы меня ущемить да раззадорить?

– Да я и так молчу, молчу, – лепетала насмерть перепуганная мамаша.

– Молчи, знай, держи свой зловредный рот на замке, целее будешь, – поднял он угрожающий тяжёлый лом на плечо и, грузно переваливаясь с ноги на ногу, будто гусак впереди своего стада, зашагал к дому.

Однажды старший брат Кочубея, зайдя к нему за топором, свой куда-то задевался, увидел соседа, болтающегося в петле. Не растерявшись, забежал к ним в дом и схватив нож, лежащий на столе, перепугав до смерти присутствующих женщин, перерезал верёвку. Посиневший конник кулем рухнул в сенцах на землю. Выскочившие за ним бабы, увидев обездвиженное тело, принялись голосить, будто по покойнику. Однако Пётр оказался живучим, он сначала натужно вздохнул, сипло втянув в себя воздух, а затем часто-часто задышал, заходясь кашлем и покрываясь сизо-бордовым цветом.

– Видимо, срок мой ещё не пришёл, – встал он на дрожащие колени, а затем, опираясь на брата, приподнялся в полный рост. Отныне старый вояка, получивший изрядный нагоняй от матери и жены, зарёкся больше не пить.

– Всё, брошу, надоела, будь она проклята.

– Ну, вот и хорошо, – поддержали его довольные женщины.

Несколько месяцев к самогону он не прикасался, твёрдо держа данное слово, но в зимнюю стужу, похоронив насильно, против его воли введённого в колхоз отца, безрадостно закончившего жизненный путь на этой грешной земле, снова запил.

– Ты, Колька, уже значительно вырос, уже вон и выше родителей вымахал, – после очередного запоя отца часто подзуживала сына отчаявшаяся мать, – пора бы тебе с ним по-мужски разобраться.

Отца своего он уже не очень боялся, физически окрепший молодой организм требовал выхода, однако, чувствуя в себе созревшую силу, старался сдерживать иногда приходящие порывы в нравоучительных действиях к своему постаревшему родителю. Ничего плохого отец ему не делал, разве что иногда доставал своими нравоучительными беседами. Обидно было только за женщин, которых тот в пьяном угаре материл на чём свет стоит и грозился физически проучить, но далее угроз дело никогда не доходило.

– Только ты теперь моё заступничество, – в очередной раз жаловалась мать, – только ты сможешь его окоротить, совсем терпения моего больше уже не стало.

Как вода точит камень, так и вечное жалобное нытьё матери взяло верх над разумом. Однажды, выпив с угощавшим его родителем небольшую дозу самогона, не сдержался и избил его, изукрасив в синяки всю физиономию.

Мать тихо радовалась содеянному покровительству любимым сынком, а он с этого дня стал бояться разве что огласки перед соседями, которые однозначно будут его сторониться, будто нелюдя.

«Отблагодарил сынок, так отблагодарил, – равнодушно думал бывший сабельный рубака, – за мой труд для него, за новую избу и за яркую чехословацкую «Яву» с коляской, отданную в качестве подарка к очередному дню рождения».

Загнав стыд и совесть в самый дальний угол своей подлой душонки, его сынок продолжал жить, тихо радуясь одержанной победе. Отец просто перестал его замечать, окончательно поняв, какого упыря воспитал с молчаливого согласия матери, даже не попытавшейся осудить действия своего созревшего чада, и однажды сказал, как отрезал, за хорошо обдуманной ненадобностью:

– Живи как знаешь, но не жена ты мне более.

Они продолжали существовать вместе, будто добропорядочные соседи, стараясь не замечать друг друга и не говорить обычных слов приветствия, обедали тоже порознь. Каждый готовил себе еду, уединившись в своей жизненной скорлупе.

По истечении двух с небольшим лет лошадь привезла его мёртвого в санях. Ездил он в гости к своей родне в соседнюю деревню и, изрядно перебрав горячительного напитка, любовно называемого в народе «чудотворцем» собственного производства, крепким, аж до вышибания слезы при употреблении, в дороге замёрз.

Скирда

Кочубею хорошо запомнился первый трудовой день с родителями и старшим братом. В тот день мама разбудила всех рано, когда за окном лишь забрезжил рассвет. Гремя кастрюлями у печки, она ласково попросила:

– Вставайте, дети! Сегодня всей деревней идём скирдовать. Умывайтесь и садитесь завтракать, – озаряясь улыбкой во всё лицо, добавила, – вас ждут тёртики со смородиновым чаем.

От призывных слов матери Стёпка, сладко потянувшись, проснулся и заспешил к столу. Вся семья была уже в сборе, предвкушая вкусную еду. Тёртики мама готовила из картошки с мукой, обжаренными в подсолнечном масле, ещё их называли картофельными лепешками, и горячими подавала на стол.

– Куда раньше старших, – сердясь, проговорил отец и ловко ударил, как ему казалось, несильно, сестрёнку в лоб деревянной ложкой, которой собирался хлебать тюрю, отдельно для него приготовленную (квас с накрошенным хлебом, круто заправленный зелёным луком и варёным яйцом).

Она негромко заплакала, слёзы от обиды градом покатились по лицу. Немного расшалившиеся дети разом притихли, продолжая есть молча. Кочубей, жалея сестру, подумал: «Зачем надо было ложкой бить, можно просто сказать, как в подобных случаях делает мама, – обиды нет, а результат всегда налицо».

– Нинка, хватит мокроту разводить, – решительно распорядился отец, – ты остаёшься дома смотреть за маленьким братом и убираться по хозяйству.

Поев картофельных лепёшек и запив их вкусным чаем с толчёной смородиной, Стёпка стал собираться в поле, гордясь и робея оттого, что ему предстоит сегодня скирдовать. Накануне отец пообещал взять его с собой и научить ездить на лошади, тянущей волокуши.

Колхозники собирались у кромки поля. Скошенная накануне вика лежала в валках и, несколько раз перевернутая, подсохшая, ждала уборки.

– Пожалуй, начнем, – призвала к действию бригадир Валька Воробьёва, привыкшая не только командовать, но и помыкать людьми, будто своей собственностью.

Женщины, оставив свои обеденные узелки в тени небольшого дерева, растущего прямо в поле, граблями стали убирать вику в небольшие кучи, которые вилами мужчины укладывали на волокуши (две длинные жерди, привязанные длинными ремёнными петлями к хомуту лошади).

Отец посадил маленького сына впереди себя на смирную, приученную к тяжелой работе, покладистую лошадь. Стёпке вначале было боязно, но увидев своих сверстников, тоже высоко восседавших на лошадях, приободрился и через некоторое время почувствовал себя более увереннее.

Управляя лошадью, отец слезал с неё для того, чтобы нагрузить волокуши, затем садился позади мальчика, и они везли копну вики к постепенно растущему омёту.

– Эй, наверху, – кричал он мужикам, отвечающим за укладку и формирование скирды, – принимай поклажу. Отвязав верёвку от волокуш, удерживающую копну, поддевал вилами вику и в несколько приёмов закидывал наверх. Её принимали и перекидывали выше по цепочке. Работали усердно и споро, не тратя времени на перекуры.

Ближе к обеду солнце начало сильно припекать. Сидеть на потной спине лошади становилось чрезмерно трудно. Появились слепни и овод, которые нещадно жалили лошадей. Надо быть очень осторожным и внимательным, чтобы не попасть под удар хвоста, которым они рьяно отгоняли насекомых.

– Куда прёшь? – ругался конюх, если кто-то подвозил очередную копну не с той стороны скирды. – Вот я тебя ры-ры-рычажком-то по пустой башке аккуратно тюкну.

Жил он в низине со своей большой семьёй, на берегу речушки, у места, где была она не очень широкой, но довольно глубокой. Однако весной в половодье разливалась так, что жилой дом и все пристройки затопляла на полметра, а то и более. Ему часто говорили сердобольные соседи, чтобы перебирался выше на холм, но он упорно боролся с весенней распутицей и обещал:

– Этот год как-нибудь переживём, а уж потом и перенесём избу.

Но шли годы, а он так и оставался на прежнем месте. Выгода его положения была в том, что полая вода, заливая его сад и огород, приносила плодородный ил, от которого родился хороший урожай картошки, огурцов и многих других нужных для питания домочадцев овощей. Лук у него был крупный и сладкий, на зависть соседям, пытающимся дознаться, отчего такой. Рычажок тайны не раскрывал, а на расспросы только хитро улыбался и отвечал:

– Сам не пойму, отчего так, видимо, поливаю чаще?

– Всё, обедать, – наконец-то подала сигнал бригадир, – лошадей в тень, бабам кормить своих мужиков.

Колхозники расположились на опушке леса под тенью деревьев. Обед был скуден. Квас да успевшая остыть в маленькой кастрюльке картошка, ещё хлеб с молоком. Есть особо Стёпке не хотелось, разомлев от жары, он уснул и был неприятно удивлён, когда его разбудили, – казалось, что только на секунду глаза сомкнул.

– Айда купаться, Стёпка, – улыбнулась ему самая надёжная наперсница в незатейливых детских играх Маня, терпеливо ожидая, когда он отойдёт ото сна.

Детей отпустили искупаться в реке на мелководье в запруду, расположенную сразу же за домом Рычажка, и они, в предвкушении замечательного приключения, кинулись наперегонки, обгоняя друг друга. Купались, играя в салки или соревнуясь в том, кто дольше будет сидеть под водой. Не вылезали из воды до посинения, подняв ил со дна, который в виде тёмной щетины прицепился к лицу, старательно обозначив каждому бороды и усы, как у взрослых, давно не бреющихся людей.

– Дети, пора за работу! – позвала их Маня, специально отправленная бригадиром присматривать за детьми.

Они с большой неохотой вылезли из реки и тщательно смыли, после замечаний девушки, следы тёмного ила.

– Сегодня запруду не надо разбирать, – обращаясь к ребятам, сказал Борька Скворец, имеющий несколько прозвищ, младший сын в семье конюха, часто пропадавший с ним на конюшне, и большой приятель Кочубея.

– С какого же это такого перепугу? – поинтересовался старший из присутствующих Лешка по прозвищу Башмак. Ему дали эту кличку за то, что он любую обувь величал, будь то тапочки, сандалии или сапоги, одним словом – башмак.

– Хочешь, чтобы нашу запруду снесло? – пытаясь докопаться до сути, настаивал он.

– Меня тетя Таня просила, она придёт после нас купаться и сама разгородит, – между тем пояснил одногодок Кочубея, он же Борька Рычажок и он же Скворец.

– А-а-а! – протянул не ставший возражать Башмак. – Если тётя Таня, тогда пожалуйста, – явно сожалея о том, что отказал себе в удовольствии увидеть, как забурлит вода, выпущенная на свободу.

Никто не возражал против такого решения, потому как тётю Таню, каждое лето гостившую у Борьки, знали. Она жила в Москве, была какой-то родственницей родителей Ворона и часто угощала детей сладкими конфетами, сахарным печеньем или ароматными пряниками.

Как правило, она приходила перед обедом немного позагорать и, погревшись на солнце, с удовольствием плавала. Ребята, спрятавшись в кустах, любили за ней подглядывать. Высокая, с роскошными ниспадающими волнами по красивому статному телу черными с синевой волосами, она была вожделенным мечтанием деревенских парней, на которых не обращала никакого внимания, потому как, по слухам, у неё был жених в Москве.

Кочубей, сидя верхом на лошади почти целый день, изрядно натёр себе ягодицы и ёрзал по её спине, подыскивая более удобные места.

– Что, попу натёр? – участливо спрашивал отец и добавлял: – Терпи, казак, атаманом будешь.

Трудились до позднего вечера, радуясь чисто убранному полю и высокой скирде, красиво и ладно уложенной до зимних холодов, когда надо будет понемногу разбирать её для кормёжки колхозной скотины.

К вечеру Стёпка так умаялся, что не помнил, когда отец ссадил его с лошади, остановившись около дома, забыв про ужин, забрался на сеновал и крепко заснул.

Когда мальчик подрос, он любил вечерами играть со сверстниками в войну, прячась в больших, ещё не убранных в скирды копнах соломы. Они были разбросаны по всему полю в невысоком и колком для босых мальчишеских ног жнивье. Однако в азарте игр колкости той пацаны почти не замечали.

– Делимся на две команды, – командовал обычно Кочубей, обводя взглядом собравшихся соседских мальчишек, – по считалке:

Далее, определив по жребию, кому сидеть в обороне, а кому наступать, прятались и по пронзительному свисту начинали военные действия, называемые «трыкалками». Подобрался незаметно к «врагу», тихо говоришь ему – «трыт», значит, «убит», и тот выбывает из игры. Выбывшие как с одной, так и с другой стороны были обязаны сидеть молча, не подавать никаких сигналов или подсказок, пока не определится победитель.

Вечером хозяйки встречали общественное стадо с подойниками в руках и, забрав молоко, отправляли коров дополнительно пастись. В обязанность детворы входило смотреть за домашним скотом. Они отгоняли его на скошенное поле и начинали свои игры.

Уставшее поле ждало животных, отдавая им зелёную поросль свежей травы, буйно растущей в жнивье, как последнюю полезную дань перед наступлением зимних холодов. Жнивьём с удовольствием пользовались и мудрые пауки, развешивая хитросплетённую сеть для ловли осенних мух, блестящую в вечерних лучах заходящего солнца.

Пригретые тёплыми лучами мухи, увлеченные своими только им известными делами и, возможно, играми, путались в ней, и невдомёк было неразумным понять, что серебристые нити – ловушки, умно расставленные мудрыми и трудолюбивыми пауками, сидящими в засаде.

Детям очень нравилось залезать на самую верхушку копны обмолоченной соломы и, сжимаясь всем своим существом от восторга, скатываться по скользкой соломе. Запах пыли и хлеба повсюду сопровождал их.

Однако такое удовольствие продолжалось не более одной или, на крайний случай, двух недель, вскоре копны убирались в большущие скирды, которые опахивались на случай пожара, и подходить к ним категорически запрещалось.

В зимнее время эту солому брали на подстилку скоту в колхозные коровники. Для домашних нужд колхозников она не предназначалась, и её приходилось на свой страх и риск просто воровать.

– Сегодня ночью за соломой пойдём, – предупредил мальчуганов старший брат, – ложитесь спать пораньше, а то не выспитесь и будете мне не помощники, а сонные мухи.

Кочубей долго не мог заснуть в эту свою первую серьёзную воровскую ночь, думалось – а вдруг нарвёмся на объездчика, тогда не отвертеться, да и добежать до ближайших деревьев, чтобы скрыться, было нереально.

У брата в лесопосадке находился заранее спрятанный крюк для выдёргивания соломы. Ловко им орудуя, он быстро набивал мешки своих братьев. В задачу юнцов входило зорко следить за окрестностями, чтобы не прозевать приближающего объездчика.

– Тихо, – вдруг присел младший Илья, – идёт кто-то. – Замерев от страха, терпеливо ждали.

– Соседка тётка Маруся с сыном, – успокоил Земляк, – тоже за соломой пришли.

Не подходя близко друг к другу и делая вид, что не узнают соседей, продолжили вороватую работу.

Ближе к весне эту солому использовали не только для подстилки, но и на прокорм скоту. Поскольку сена не хватало, мама делала резку, укрепив лезвие косы над кадкой, нарезала солому мелкими частями, а затем посыпала отрубями. Голодная корова вынуждена была эту нехитрую подкормку жевать и ближе к весне значительно худеть.

Весной оставшиеся скирды на радость вездесущим мальчишкам хорошо горели, их поджигали для того, чтобы показать ретивым партийцам из горкомов да обкомов, которые и села-то вовсе не знали, но ведущих бдительный и неусыпный контроль за подвластным населением, что хозяйство ведётся грамотно, строго по их указке, согласно регулярно издаваемым директивам о руководящей и направляющей роли партии.

– Нельзя допустить, чтобы равенство народное вновь познало жизнь барскую да кулацкую, – говорили вожди с высоких государственных трибун, стараясь всех уровнять, сжигая и безжалостно уничтожая всякого рода излишки.

– Как же так? – поинтересовался Кочубей у мамы. – Солому жгут, а нам брать не велят?

– Линия государства такая, – горестно вздыхая, отвечала мама, – а то богато и в большом достатке с соломы жить станем, чего доброго, разжиреем поди. – Затем, как-то воровато оглянувшись, и убедившись, что нет никого поблизости, произнесла: – Но ты об этом лучше помалкивай.

Такое объяснение Стёпку не очень устроило, и он решил обратиться к кузнецу, который имел на всё своё независимое от других суждение.

– Дед Архип, – пристал он к нему, – скажи, почему солому селянам брать нельзя, ведь всё равно сожгут?

Тот, как всегда, не торопясь, отложил свою работу, медленно скрутив незаменимую, толщиною с указательный палец самокрутку, насыпав из кисета в неё своего крепчайшего самосада и прикурив, изрёк:

– Тут такое дело, в газетах пишут, что мы ведь идём к победе коммунизма «семимильными шагами», чтобы сначала, значит, догнать, а потом уж и обогнать Америку на десятой скорости, вот только кормить в дороге ни людей, ни скотину никто не обещался. – Потом, подумав немного, скрыв лицо в клубах едкого табачного дыма, закашлявшись, добавил, хитро ухмыляясь в свою косматую бороду: – Ты, Стёпка, об этом нашем разговоре смотри никому ни гу-гу, а то мамку-то твою могут в кутузку определить, – закончил он строго заранее упреждающим голосом.

Фильмы, радио, уроки истории в школе, а также большие плакаты на стенах жилых домов – всё славило существующий строй и красивую сытую жизнь, но чувствительная реальность говорила об обратном.

«…Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек… где так вольно дышит человек… проходит как хозяин необъятной родины своей…» – Кочубей не мог уложить в свой подрастающий разум соответствие слов из любимой народной песни, часто звучащей по радио, о счастье и радостном, довольном хозяйствовании народе с окружающей действительностью.

В очередной воскресный день проснулся он оттого, что лучи солнца, проникая через дырявую крышу, здорово припекли лицо.

Вечером будет кино, сегодня воскресенье, киномеханик обещал привезти фильм про индейцев – вспомнил, и сна как не бывало.

Обычно ребятишки, просмотрев фильм, начинали играть в его героев, по ходу придумывая собственные сюжеты.

Киномеханик с попутной телегой или машиной привозил из города несколько металлических кассет, в которых находилась киноплёнка. Младшие пацаны, еще не ходившие в школу, поспешно собирались у клуба, едва завидев киномеханика, стараясь ему чем-то угодить в надежде, что бесплатно пустит кино посмотреть. Но тот, зная их желания, редко кого-то пускал без денег, но всякий раз их надежда не особенно-то и угасала. В ожидании сеанса ребятня развлекала себя «военными» занятиями, делясь на команды.

Ближе к вечеру начинали подходить старшие юноши, затевая свои более взрослые увлекательные игры. Быстро соорудив незатейливую «военную пушку», не теряя даром времени, приступали к прицельной стрельбе.

– Па-п-ра-шу, маленькие бесенята, – обращаясь преимущественно к особо любопытным малышам, растягивая слова, подавал команду Федька Пустой (кличка дана за его же применяемое выражение – «я сегодня пустой», – если касалось складчины), в этом году закончивший школу и мечтающий учиться в городе на шофера, – всем спрятаться!

Дети разбегались в давно ими присмотренные укрытия и, затаив дыхание, ждали выстрела.

Он, как заправский командир орудийного расчёта, получив бутылку из рук заряжающего, именовавшуюся «снарядом», легонько взболтнув, переворачивал её вверх дном, запускал в старую, сверху гофрированную, а внутри гладкую трубу диаметром около ста миллиметров от бардовоза. Минут через пять все разом слышали характерный хлопок, и дымящийся снаряд вылетел из трубы по касательной траектории на высоту более тридцати метров.

Подобрав упавший снаряд, ребята, в очередной раз раздираемые любопытством, дружно сгрудились у лафета «пушки», состоящей из немудреного инженерного сооружения. Это была труба, установленная на рогатке и направленная по касательной вверх, и её нижнего конца, упирающегося в набор небольших камней, собранных под горою, всегда бывших под рукой, в избытке.

– Снаряд надо заряжать умеючи, тут сноровка нужна и точность, – пытался доходчиво объяснить своему добровольному помощнику заряжающий, чтобы лишний раз при случае самому не рисковать.

В бутылку-снаряд на треть объёма заливалась вода, затем туда же набивалась солома или трава, которая, желательно, должна быть сухой. Затем засыпался кусковой карбид. Его количество строго регулировалось из соображений как экономии, так и безопасности. Завершающим шагом служило забивание деревянной пробки любым подвернувшимся под руку камнем. Малышня к этому священнодействию категорически не допускалась, но смотреть ей разрешалось, стоя чуть поодаль. Секрет полёта «снаряда» состоял в том, что если забить пробку из сухого материала, он не вылетал, а разрывался внутри трубы, не принося ожидаемого удовольствия. А вот сырая заглушка позволяла бутылке-снаряду вырываться из трубы с ожидаемой траекторией и характерным хлопком, отдалённо напоминающим артиллерийский выстрел, к великой радости и удовольствию не только маленьких, но и подрастающих будущих служивых бойцов.

Карбид предназначался для ведения сварочных работ, он был в большом дефиците, и позаимствовать чуток для подобных развлечений мог только Колька Рычажок, старший брат Бориски и большой приятель Земляка. Он помогал своему отцу на работе в конюшне, где тот был конюхом и хранились запасы так необходимого для «военных» карбида.

По общему мнению, право заряжающего безоговорочно принадлежало только ему. Подготовив очередной снаряд, тщательно отсыпав нужную часть дефицитного карбида, с особой осторожностью передал наводчику Федьке.

Получив готовый «боевой» снаряд, Пустой, страшно выкатив глаза, дабы больше напугать особо любопытных, крикнул, подражая бывалым воинам, виденным в военных фильмах:

– Поберегись! – заученным и много раз отработанным движением быстрее обычного перевернул бутылку для того, чтобы вода попала на карбид, начав ускоренное гашение, бросил в дуло пушки.

– Всем бежать! Сейчас рванет, – завопил он, – карбид раньше времени начал гаситься!

– Гы-гы-гы-гы, – смеялся бегущий радом с Кочубеем местный дурачок Сашка, – ща-ща-ща-бабахнет!

Увидев недалеко отбегающих со всех ног детей, Федька, вдруг страшно побледнев, будто резаный заверещал:

– Смотрите вверх, идиоты! – сопровождая свой крик красноречивым жестом указывающей руки, как бы сопровождая вылетающий с бурлящим внутри карбидом горячий снаряд.

Кочубей, увидев падающую на них бутылку, в последний момент оттолкнул бегущего благодушного и ничего не подозревающего Сашку в одну сторону, сам упал в противоположную. Самодельный снаряд с пузырящейся вонючей пеной вонзился, не разорвавшись, в землю ровно между ними.

– И правду говорят, везёт же дуракам, – то ли сожалея, то ли радуясь, что всё обошлось благополучно, сказал заряжающий, глядя на всё ещё улыбающегося и ничего не понимающего Сашку.

– Гы-гы-гы-гы, – было ему достойным ответом.

Увидев такое дело, старшие разозлились и больше близко не подпускали младших к пушке, а позволили на все смотреть, только находясь на приличном расстоянии от места происходящего действа.

В деревне ничего невозможно было утаить, и отец Кольки на следующий день устроил ему в конюшне допрос с пристрастием:

– Опять ты карбид брал? – строго спросил он. Затем не очень сильно, более для порядка, перетянул его легонько искусно плетёным кнутом, когда-то подаренным цыганами.

– Да не брал я твой карбид, можешь проверить его наличие, – и с обидой к оскорблённой невиновности своей посчитал нужным разъяснить возникшие подозрения, – это кто-то из взрослых, работающих в ремонтных городских мастерских, вчера принёс.

Пропажа не могла быть отцом обнаружена по той простой причине, что в мешках с карбидом часто попадались отгруженные ещё с завода куски мела, которые за ненадобностью при обнаружении выбрасывались или использовались в хозяйстве для других целей. Поскольку мел не учитывался, Колька мог брать его без спросу, а при вскрытии запечатанного мешка с карбидом на свой страх и риск удачно производил подмену.

Отец, внимательно осмотрев мешок с большими кусками карбида, но не заподозрив пропажи, на всякий случай пригрозил:

– Гляди у меня, дознаюсь – ры-ры-рычажком прибью.

Эта присказка часто находившегося в большом возмущении отца автоматически была перенесена на сыновей его Кольку и Борьку, которых более взрослые юнцы называли не иначе как Рычажками.

За этими увлечёнными «военными действиями» незаметно стемнело, и в клубе загорелся свет, производимый динамо-машиной, работающей на солярке.

Билет в кино для детей стоил пять копеек, но достать их не представлялось никакой возможности. Трудодни в колхозе оплачивались натурой один раз в год, в виде двух мешков ржи, мешка пшеницы, которую нужно было ещё смолоть, да ещё мешка или двух сахара в зависимости от количества работников в семье.

В дверях клуба дежурили приспешники киномеханика, имеющие право смотреть кино бесплатно, и, усердно отрабатывая его, задерживали пацанов. Наиболее шустрых они вылавливали и, дав хорошенького леща, выдворяли на улицу. Дело это было хлопотным и весьма опасным, если у малыша был взрослый брат, жалуясь которому можно было по неосторожности здорово огрести по репе. Причём отцам жаловаться не стоило, была вероятная возможность получить оплеуху или ремня по заднице за то, что воспитанием младших старший сын не занимался и посему допускал, что всякий проходимец мог обидеть его братишку.

Когда клуб заполнялся полностью, более взрослые пацаны, выставив в окне стекло, которое еще днём заранее подготовили, расшатав крепёжные гвозди, ловко проникали вовнутрь, а затем помогали младшим. Обычно к концу фильма вся детвора сидела на полу, готовая быстро спрятаться от контролеров в только им известные места, находившиеся в помещении.

Смотреть фильм можно было и в окно, однако холодные ночи здорово досаждали мальчишкам.

Увлекшись просмотром очередного фильма, никто не заметил, как тёмные грозовые тучи заволокли небо.

Сполохи молний, сопровождаемые гулким раскатом грома, ярко озаряли окрестности. Начавшие падать первые капли дождя возвестили о его будто бы нерешительном начале, затем, постепенно усиливаясь, зашумели настоящим ливнем.

– Быстрей проходите, – приоткрыв дверь, тихонько позвала заведующая клубом тетя Даша, – и чтобы не шуметь, – пригрозила она, пропуская детвору.

Особо исключительного приглашения никто из оставшихся детей не ждал, они, будто маленькие зайчишки, живо рассыпались по клубному помещению, заняв между лавками свободные места.

Обычно фильм длился часа два, поскольку киноаппарат был один и механику требовалась перезарядка кассет. Что вызывало справедливое неудовольствие парней и девок, которые тайком обнимались, целуясь в темноте, потому как в помещении периодически включался свет.

В это время присутствующие могли наблюдать разыгравшуюся за окном стихию, боясь возможности идти домой под проливным дождём. Однако их опасения не оправдались, к концу сеанса сильные порывы ветра разогнали тучи, и сияющие звёзды, будто омытые дождём, ярко замерцали в далёком и загадочном небесном своде.

Грозовые тучи, гонимые ветром, сместились в соседнее большое село, намного превышающее Речки, где кино из-за неполадок с генератором, который долго не могли завести, началось поздновато.

В этом селе проживал Артём Жихарев по кличке Керосин, закончивший семь классов и готовившийся продолжить обучение в восьмом, накануне вечером предупредил в клубе своих парней о том, что завтра следует сходить к девушкам в Залесское, деревню, славившуюся большим количеством подрастающих обворожительных девушек.

– Я разговаривал с девчонками, они будут ждать, – поставил он в известность наиболее близких ему друзей, учившихся в одном классе.

– Кого-то будут, а кого-то и нет, – возразил его давний приятель еще по детским играм, Толик.

Он знал, что Керосина (кличку тот получил за то, что не выговаривал букву «р», а произносил Кеясин) ждёт девушка Зина, с которой тот уже год встречался. У него тоже была там девушка, знакомая ещё с весны, и они, не равнодушные друг к другу, периодически назначали свидания.

Третьим был Сергей, девушки у него не было, друзья обещали познакомить, но пока ничего не получалось, поскольку ему нравились девушки с округлыми формами и обязательно белыми волосами, как у его матери, абы с кем не очень-то хотел проводить своё личное время.

– Потом, к ним сегодня должны привезти интересное индийское кино, – привёл убийственный довод Артём, перед которым редко кому из мальчишек удавалось устоять, поскольку оно было редким развлечением.

– Если сегодня не познакомите, больше я с вами не ходок, – отрезал их приятель в ответ на очередные уговоры составить компанию.

Втроём идти было безопаснее, поскольку в одиночку им могли хорошенько намять бока местные, которым свои девушки не то чтобы нравились, а более исходя из принципа: не твоё – не хапай.

В этот день, ко всеобщему удовольствию, девушки действительно ожидали их в полном составе. Перезнакомившись, разбрелись по парам, подыскивая укромные места для интимной беседы. Керосин, оставшись наедине, смело притянул к себе Зину в надежде поцеловать.

– Ну-ну, – воспротивилась для виду девушка, – что-то ты уж сегодня многого захотел? – и легонько его оттолкнула. Артём ей очень нравился, картавое его «р» мило звучало и всякий раз веселило, когда просила произнести слово «керосин». Заметив, что тот обиделся на её реакцию, боясь, что уйдёт, но не показывая виду, мило попросила:

– Скажи – керосин.

– А поцеловать дашь? – нагловато поинтересовался он.

– Там посмотрим, – скромно опустила чудные глаза девушка.

– Кеясин, – выдохнул он и притянул к себе девушку для обещанного поцелуя.

Пьянящий аромат нежных губ и близость девичьего тела, одетого в лёгкое ситцевое платье, только распалило желание. Зина больше не сопротивлялась, а сама с большим желанием, слабо сопротивляясь, потянулась навстречу, подставляя желанные губы. Жадно обнимая, он попробовал потрогать её торчком стоящие груди, но она решительно воспротивилась.

– Для этого рано ещё, – и, сделав над собой неимоверное усилие, решительно отстранилась.

Он не стал спрашивать, как она отмеряет и чем мотивирует известные только ей любовные сроки, решил довольствоваться тем малым, что сегодня имеет. Они решили заменить фильм долгими поцелуями, при которых, крепко прижимаясь друг к другу, совсем не замечали, как летит время. Друзья зашли за ним, когда стал накрапывать дождь.

– Идём, Артём, видимо, гроза будет, – опасливо глядя на потемневшее небо, сказал Толик, – наверняка под дождь попадём, да и по грязи тащиться бы не хотелось.

– Хорошо, – согласился Керосин, – идите, я провожу Зину и вас догоню.

Прощаясь с барышней, взял с неё слово, что будет ждать завтра или уже сегодня вечером, пустился догонять далеко ушедших юношей. Между тем гроза приближалась, зловещие чёрные тучи заволокли всё небо, стало так темно, что почти не видно было дороги. Налетел ураганный ветер, по злым порывам которого друзья поняли, что грядёт большой ливень. Надо было решать: или спрятаться на сеновале у какой-нибудь из девушек в старом сарае, благополучно переждав непогоду, или бежать что есть мочи, надеясь успеть до дождя попасть под кровлю первого же дома своей деревни. Решили рискнуть и попытаться успеть проскочить перед началом обильного дождя.

– Ребята, может быть, всё-таки попробуем переждать грозу, – посчитал нужным упредить друзей Сергей от рискованного поступка, в душе надеясь, что они его поддержат и можно будет продлить удовольствие от общения с понравившейся во всех отношениях миловидной подругой.

– Нет, надо бежать, поскольку завтра рано вставать, отец предупредил, что поедем в лес на заготовку орешника для изготовления ограды под окнами своего дома, – не поддержал его Толик.

Артём тоже был за то, чтобы рискнуть, поскольку вечером родители, сославшись на то, что не очень-то рьяно помогает по хозяйству, могут на свидание не отпустить. На беду, слабо моросящий дождь вскоре быстро превратился в настоящий ливень. На одежде каждого из них невозможно было обнаружить ни одного сухого места. Молнии сверкали мёртво-синеватым цветом почти непрерывно, вокруг становилось светло, будто днём. Гул грома приобрёл такие мощные раскаты, что казалось, сейчас разорвёт всё живое на мелкие части. Деревья под напором ветра болтались из стороны в сторону, будто помешанные, наклоняясь чуть ли не до самой земли, а их сухие ветви, не выдержав, с оглушительным треском ломались. Подхваченные крутящимися вихревыми потоками кучи лесного мусора носились повсюду, создавая хаос и темноту, в которой было ничего не разглядеть или распознать.

– Снимаем обувь, – обратился Керосин к своим друзьям, – без неё легче будет улепётывать.

Он быстро скинул с себя лёгкие сандалии и, взяв их в руки, припустил во весь дух, подавая пример остальным. Глядя на своего лидера, юноши быстро разулись и постарались не отстать от него в этом суматошном беге. Под падающими потоками ливня они неслись изо всех сил, поочерёдно обгоняя друг друга. Их голые пятки, сверкая в темноте, брызгами опустошённых от воды луж показывали разгорячённым юношам ярко освещаемый молниями путь. Сильно возбуждённые и счастливые, радуясь своей молодости, переполненные через край юным задором, твёрдо веря в долгую жизнь и ожидающую впереди чистую девичью любовь, они от души веселились над разбушевавшейся стихией. Однако очередной зигзаг яркой вспышкой молнии ударил неотвратимо, прекратив эту неравную борьбу юношей со страшной в своём гневе грозой. Все трое упали замертво, а их тела навсегда закоченели в бегущих движениях.

Пунька

С раннего утра слоняясь без дела и не находя себе занятий, Стёпка решил организовать маленький и безобидный костёрчик. Зайдя в укромный уголок за пунькой (небольшой сарай для хранения хозяйственного инвентаря, а в летнее время служивший детям местом прохладного ночлега и отдыха), где часто играли в прятки, он достал из-под камня давно спрятанные спички и поджёг сухой пучок прошлогодней травы. Заготовленные им дрова были сухими и сразу же занялись ярким и тёплым огоньком. Стёпка подкладывал лёгкие полешки малыми дозами, боясь большого огня, тем более что до соломенной крыши было сравнительно недалеко.

На некоторое время его вниманием завладел кот Васька, вкрадчиво пробиравшийся в густом кустарнике крыжовника, явно на кого-то охотясь.

– Ах ты бандюга, ну ты и разбойник с большой дороги, – выговаривал ему Стёпка на манер старой бабки Нюры, их соседки, живущей, по словам её родственников, уже более ста лет, застав проворного и вездесущего своего кота за поеданием пойманной красивой трясогузки.

Он устроил Ваське такую запоминающуюся изрядную трёпку, за которую хитрый кот его тут же очень сильно невзлюбил и, вырвавшись из рук, мгновенно исчез под каменной кладкой фундамента.

– Ку-ку-ку-ку, – доносилась из лесу песня кукушки.

– Кукушка, кукушка, сколько мне лет? – обратился Кочубей к невидимой птице и, немного подождав, когда возобновилось кукование, стал громко отсчитывать. – Ку-ку раз, ку-ку два, ку-ку три, – досчитав до десяти и слыша не желающий прекращаться кукующий голос, досадливо произнёс: – Врут всё, говоря, что птица точно года определяет, мне вот восьми ещё нет, а она и не думает прекратить свои предсказания.

Вокруг хаотично ползали муравьи, но приглядевшись внимательнее, Стёпка обнаружил, что они целенаправленно передвигаются по давно проложенным одним им ведомым тропам. Эти маленькие создания вытоптали их похожими на хорошо утрамбованные дороги, если судить по размерам самих хозяев. Увлёкшись наблюдениями, он обратил внимание, как при встрече друг с другом муравьи на секунду останавливались и, соприкасаясь тонкими усиками, торчащими на передней части головы, будто разговаривали, передавая какую-то только им ведомую информацию.

«Малюсенькие какие, а ведь так хорошо и ладно жизнь свою организовали», – думал мальчик, удивляясь хитростям жизненного уклада таких усердных существ. Наблюдая за их перемещениями, Кочубей вспомнил рассказы сестры об устройстве муравьиной жизни, вспоминая яркие картинки из книги Бианки. Оказывается, в муравьиной семье есть строгое разделение обязанностей – кто-то является снабженцем, кто-то защитником, а кто-то ухаживает за ещё совсем юным подрастающим потомством.

Когда же он попробовал палочкой чуть разворошить муравьиную кучу, то тут же пожалел об этом. Они так засуетились, что почти мгновенно облепили его голые руки и босые ноги, причём больно кусая. Стряхнув с себя столь усердные в своей праведной злобе защищающиеся создания, решил оставить их покое, удобно прилёг около костра, куда муравьи опасались приближаться.

Разомлев около тёплого местечка, задремал, а хитрый огонь будто того и ждал. Стрельнув горячим угольком в сухую траву, находящуюся неподалёку, удачно её поджёг и, подхваченный порывом ветра, лихо прыгнул на крышу. Покрытая соломой, она занялась быстро, и споро охвативший всё пожирающий огонь вскоре перекинулся вовнутрь. Вначале дыма почти не было, только яркое пламя озарило всё большущим кругом.

Женщины, находившиеся во дворе и занимающиеся своими хозяйственными делами, не сразу заметили поваливший чуть позже серовато-грязный дым, а затем высокое гудящее пламя огня.

– Матрёна, пожар! – завопила соседка тётка Маруся, рукой указывая на горящую кровлю. – Ваша пунька горит.

Присутствующие, не сговариваясь, будто по незримой команде бросились за вёдрами. На пожар спешили все присутствующие, боясь, что огонь перекинется на их дома, часть которых тоже была покрыта соломой. Встав длинной цепочкой до самой речки, начали споро передавать наполненные водой вёдра из рук в руки. Огонь быстро потушили, и только обгорелые слеги кровли напоминали о произошедшем событии. В пылу суеты пожара никто не заметил, что Стёпка куда-то пропал. О нём вспомнила тётя Поля, которая обожала маленького сынишку своей подруги.

– Где Стёпка? – вдруг завопила она с постепенно охватывающим всех подозрительным ужасом. – Неужто сгорел?

От этого известия мерзким и жутким вдруг пахнуло будто из могилы, и цепенящий страх полез в душу присутствующих.

– Я его видела уходящим за пуньку, – разбивая ненужные и преждевременные подозрения, сообщила сестра, – внутри его не должно быть.

Все бросились искать пропавшего мальчишку.

Услышав ничего хорошего не обещающее известие, мать, мгновенно ослабев в ногах, плетьми уронила руки и кулем сползла вдоль стены, у которой находилась в этот момент.

Очнувшись от нахлынувшего жара, Стёпка так перепугался, что бросился бежать в сторону реки, потрясённый от увиденного пожара и видя издалека, как пылает пунька, задыхаясь, упал, теряя сознание, ранее успев наглотаться удушающего дыма.

Нашли его под вечер, отец с матерью думали, что он сгорел, и были рады тому, что всё обошлось. Его никто не ругал и не упрекал за поджог. Он долго ходил будто потерянный, ни с кем не разговаривая и долго не участвуя в играх своих сверстников.

Теперь вся семья отдыхала в доме. Восстановить сгоревшую пуньку никак не представлялось возможным. Потому как денег за работу в колхозе не платили, и взять строительный материал было негде. Летом в жаркие дни дети спали в прохладных сенцах на сеновале над потолком, запахи которого действовали на них умиротворённо.

– Вставай, Стёпка, хватит дрыхнуть, – теребила за ноги разоспавшегося мальца соседка Маня, – тебя не добудишься, – посетовала она, увидев, что наконец-то он открыл глаза и сонно потянулся. – Мы же сегодня за ягодами собирались пойти, – напомнила она, – ты что, забыл?

– Не, не забыл, – наконец-то проснулся Стёпка и быстро спустился с сеновала по приставной лестнице на прохладный земляной пол в сенцы.

Маня была намного старше Стёпки, но всегда опекала его и часто брала с собой в качестве помощника и собеседника.

– Ты, тётя Мотя, не переживай, – успокаивала она всякий раз мать Стёпки, – ничего с ним не случится, я его от себя далеко отпускать не буду.

– Куда, Маня, мы сегодня пойдём? – сонно спросил мальчик, накидывая на себя тонкую куртку.

– В Данилов овраг за земляникой, – сообщила девушка и интригующе добавила: – Я такие места знаю, закачаешься.

Кочубей никогда не подвергал сомнению утверждения своей подруги. Они дружили уже много лет. Маня не была ему роднёй, но почему-то привязалась к малышу. В этом году она успешно окончила школу и планировала уехать в город к родной тётке, сначала учиться на курсах, открытых при заводе, а потом работать.

– В дом не заходи, я завтрак с собой взяла, – сообщила она, – ещё с вечера приготовила.

Ранним утром было зябко. Туман лёгкой поволокой стлался над землёй, подгоняемый слабым ветерком. Лягушки у реки на все лады, почти не замолкая, вели свой не очень-то замысловатый концерт.

– Курва, курва, ты курва, – квакая, дразнилась громким голосом одна.

– Сама, сама, сама такова, – пискляво отзывалась другая.

– Ты, ты, ты курва, курва, курва, – настойчиво утверждала третья.

Стёпке вспомнилось, как учил его понимать разговор лягушек сторож дед Филипп, он же и незаменимый подручный кузнеца Богдана. Когда рассказал об этом умении понимать разговорный язык лягушек своей закадычной подруге, она звонко расхохоталась, внимательно прослушав очередное концертное кваканье.

– А ведь действительно очень похоже, – сквозь смех восхищённо промолвила утвердительно, – ведь надо же было старому додуматься!

Спустившись к реке, пошли вдоль берега до родника, оборудованного под колодец, в котором жители села набирали воду не только для собственных нужд, но и для скотины. Родниковая вода била из-под земли большими ключами, подпитывая протекающую мимо речку. От воды тянуло прохладой, и хотелось поскорее уйти, Стёпка пожалел, что не взял с собой тёплую кофту. Однако вспомнив свои мучения с ней в прошлый раз, вспотевшего от дневного солнца, идя с сестрой по грибы, решил перетерпеть утреннее неудобство.

Маня набрала в маленький бидончик свежей воды, и они споро пошли в гору, всё дальше удаляясь от реки, поэтому вскоре оказались у опушки небольшого лесочка, буйно разросшегося по обе стороны оврага.

Видя начинавшего уставать от быстрой ходьбы мальчишку, девушка решила сделать привал и сняла с плеча небольшую сумку.

– Садись Кочубейка, давай покушаем пышки, – ласково пригласила Маня, разложив нехитрый завтрак, похвастала: – Сама в печи вчера испекла. Пышки, завёрнутые в чистую тряпицу, были ещё тёплые и приятные на вкус. Съев завтрак и запив его родниковой водой, не спеша отправились вглубь оврага, держась его высокой правой стороны. Солнце между тем окончательно взошло и ласково начало пригревать землю. По дороге попадались вкусные «баранки» (жёлтые цветы на гладком и сочном стержне), срывая которые, с удовольствием ели.

– Сегодня, Стёпка, будем собирать ягоды у бучила, – сообщила Маня, предостерегая при этом, – только ты далеко не отходи от меня.

– У бучила? – растерялся мальчик.

Он слышал от взрослых нелестные и пугающие отзывы об этом месте в конце оврага. Говорили, будто там леший живёт и часто по ночам кричит, да так, что жуть берёт.

Кочубей не очень-то верил в эти россказни, однако опасался, а вдруг правда.

– Да не дрейфь, – засмеялась девушка, увидев, как мальчик изменился в лице при её сообщении, – люди врут всё. Мы там ежегодно траву косим и ягоды собираем. В высокой траве они вырастают большие и вкусные, ты траву осторожно раздвинь, и сам убедишься.

Когда добрались до нужного места, оказалось, действительно ягод так много, что они быстро набрали взятые с собой небольшие корзинки. Наиболее понравившиеся красные и спелые незамедлительно отправляли в рот, продлевая удовольствие и смакуя при этом.

– Про это бучило много небылиц рассказывают, – решила просветить девушка мальчугана, когда они, уставшие, присели отдохнуть на опушке у одиноко стоящего ветвистого клёна.

– Весной, когда начинается наводнение, этот овраг, как и все другие, вскрывается, но талая вода из него не течёт в нашу речку, а уходит под землю. На этом месте образуется водопад, и падающая вода издаёт жуткий звук, которым и пугают детей, для того чтобы они без взрослых сюда не ходили. В летнее время овраг пересыхает, и звук этот пропадает до весны, но в период больших и сильных дождей его снова можно услышать даже летом или осенью. – Стёпка, лежа на траве, внимательно слушая рассказы девушки, любовался ею. В этом году ей исполнилось шестнадцать лет, была она небольшого роста и хорошо сложена, будто спелый пирожок, вынутый из жаркой печи, по глубокому утверждению его старшего брата.

Неторопливо ведя свой рассказ, Маня расплела косу, которой очень гордилась, и начала её расчёсывать. Русые волосы, имея естественные природные завивки, рассыпавшись по плечам широкой волной, были так длинны, что доходили до конца спины.

– Помоги мне, Стёпа, – попросила она, – волосы в косу заплести.

Тугая коса была особой радостью девушки, помогая ей, мальчик недоумевал, зачем иметь такие длинные волосы, столько забот с ними, то ли дело у него, пара сантиметров, и достаточно.

– Ну, я же девушка, – загадочно улыбнулась Маня, когда Стёпка в очередной раз пытался растолковать ей выгоду от коротких волос, – мы, девочки, должны быть другими, не похожими на вас, мальчишек.

– Да ну вас, девок, – отмахнулся он и, не найдя объяснений, подвёл итог: – Стриглись бы как мальчишки и никаких особых забот не имели бы.

– Что, и наголо можно? – спросила Маня, смеясь широко раскрытыми зелёными глазами и удивлённо приподняв роскошные, в стрелочку брови, причём круглое лицо её с ямочками на щеках при этом мило улыбалось.

Представив, как будет выглядеть девушка с голой головой, с ярко-красными, очень похожими на спелые ягоды малины губами, он звонко рассмеялся:

– Нет, ходи уж лучше так, – великодушно разрешил.

– Давай, Стёпа, земляники к обеду наберём, я с собой бутылку парного молока взяла, будет очень вкусно.

Они ненадолго углубились в лес, где земляника росла небольшими кучками, и споро набрали спелых ягод, не забывая лакомиться при этом. Обедали оставшимися от завтрака пышками, запивая их молоком с ягодами. Стёпка, жмурясь от удовольствия и похожий при этом на домашнего кота Ваську, лениво произнёс:

– А можно, Маня, мы немного полежим?

– Хорошо, – отозвалась девушка и, положив голову мальчика себе на колени, тихонько запела. Под неё приятно убаюкивающий голос Кочубей чуточку задремал, а вскоре окончательно смежил веки.

Стёпка любил засыпать в таком положении. От Мани исходил чарующий запах топлёного молока, свежескошенного сена и аромат спелых ягод. Он зачарованно слушал её рассказы о школе и прочитанных книгах с романтическими приключениями их героев. Рассказывала она нараспев, непременно добавляя в предложения слог действующих лиц, с удовольствием их изображая.

Листья клёна, под которым они сидели, давали хорошую тень, а лёгкий ветерок сдувал на сторону летающих повсюду зудящих мух и мошкару, не давая докучать молодым людям.

– Да, хотя и маленький ты, Стёпка, но трудная жизнь тебе досталась, – не впервой пожалела Маня, разглядывая спящего мальчика, одетого в изрядно поношенную одежду, видимо, доставшуюся ему от старшего брата. Его обутые в простые парусиновые тапочки ноги были сплошь усыпаны мелкими болезненными язвами.

Утомлённая девушка, глядя на спящего мальчика, тоже прилегла и незаметно заснула. Проспали они около двух часов и заторопились домой.

Тем временем в бучиле что-то громко ухнуло, и послышался нарастающий, будто приближающийся к ним лёгкий гул, переходящий в рёв.

– У… У… Ух… Раз… давлю!.. – раздалось совсем рядом.

Изрядно оробев, девушка схватила мальчика за руку. Затем, быстро собрав пожитки, они бросилась со всех ног как можно дальше от гиблого места.

Когда показались первые сельские дома, Маня наконец-то остановилась, чтобы перевести дух, спросила:

– Ну как, Стёпка, здорово испугался?

– Ничего не испугался, – насупился тот. – Вон лучше посмотри, твоё платье все репьи собрало. – И он, сопя, с большим старанием стал помогать девушке освободиться от приставших колючек.

– Конечно, ты мужчина, будущий воин и защитник, должен быть храбрым, – польстила она мальчику, – а у меня Сказала и тихонько засмеялась от пережитого страха. Стёпка был благодарен девушке за то, что хоть и была она намного его старше, но никогда не показывала своего превосходства.

Вечером мама выдала всем детям по небольшой кучке Стёпкиных ягод, которые они с удовольствием скушали, запивая парным молоком с ноздреватым домашним хлебом.

– А почему ты не ешь? – спросил он у матери, заметив, что та ягод не трогала.

– Да я уже давно свою порцию съела, когда обед готовила, – сказала она, смеясь, и добавила: – Всё-то ты подмечаешь.

Стёпка недоверчиво на неё посмотрел, вспоминая, что мать всегда лучшие куски обеда, завтрака или ужина отдавала детям, а сама ела в последнюю очередь. Маму было жалко, но голод напрочь заглушал позывы отложить что-то для неё. И всё-таки иногда, превозмогая себя, он откладывал совсем малую часть из еды для неё.

– Ну зачем это ты, – ласково корила мама, для виду отщипнув маленькую толику предложенной вкуснятины, скармливая незаметно все остатки сынишке, – я ведь сыта и ещё раньше вас всех покушала.

Это было её вечной отговоркой, но еда после этого становилась почему-то более приятной.

Хлеб мама пекла в печи один раз в неделю. Был в его приготовлении какой-то особый ритуал, который передавался детям по женской линии. Стёпка наблюдал, как мать, сначала хорошо протопив печь, ждала, когда она немного остынет, а затем жгла в ней солому. Приготовленное тесто отправлялось в вычищенную печь на длинной деревянной лопате.

– Ну, слава тебе, Господи, посадила! – восклицала мать и трижды крестила хлебы, кланяясь при этом в сторону печи.

После этого, опять же с поклоном, закрывала её лёгкой металлической заслонкой.

В этот день мать до обеда из избы старалась не выходить, постоянно наблюдая за поспевающим хлебом. Готовые круглые буханки доставала из печи, покрытые румяной корочкой, и расставляла на скамейке. Затем брызгала водой и накрывала длинным полотенцем, никому не разрешая трогать их в течение не менее часа.

– Сегодня наша мама особенно постаралась, вон какие румяные да поджаристые буханки испекла, – похвалил отец разрумянившуюся то ли от хлебов, исходящих жаром и ещё не совсем остывших, то ли от похвалы своего мужа маму.

– Да ладно тебе, – засмущалась она и, комкая на несколько минут охватившую её радость, стараясь придать серьёзность голосу, продолжила: – Мойте руки, да живенько за стол, обедать будем.

К обеду готовый хлеб подавался с особым торжеством, и мама всегда будто расцветала, если слышала одни лишь похвалы на удачную выпечку. Приходились, конечно, и огорчения на её долю, но Стёпка такого не помнил. Хлеб старались есть экономно, потому как взять его было негде. Правда, в городе он продавался, но не был таким вкусным, да и на какие шиши его покупать, часто говаривал отец.

Хлеб пекли из зерна, выдаваемого в колхозе за трудодни, но для большого семейства его явно не хватало. Зерно надо было везти в город на мельницу, кооперируясь с соседями. Там в первую очередь мололи тем, кто был у власти, это бригадир, конюх, звеньевые, потому как им легче было договориться с начальством, с которым часто встречались на разного рода собраниях и совещаниях, поэтому и старались оказать друг другу нужную в том или ином случае необходимую жизненную услугу, напрочь забывая о колхозниках.

У кузницы, где подковывали лошадей и ремонтировали телеги, частенько можно было слышать возмущение мужиков на существующий порядок.

– Да что же это такое? – горячо спрашивал дядя Гриша, имеющий четырех малых детей и любитель поскандалить по любому поводу – Лошади у Воробьихи не допроситься, даёт тогда, когда ей удобно, а себе давно уже смолола.

– Ну ты, Гришка, будто дитё малое, не знаешь, – возразил ему второй помощник кузнеца дед Филипп, – что у нас теперь все ровны.

– Ровны? – злясь и заводясь, будто танк Т–34, с полуоборота, переспросил дядька, – то-то на поверку получается, что есть среди нас ещё ровнее.

– Да-а-а, – тянул свою линию кузнец, раскуривая козью ножку с вонючим самосадом, – надо терпеть, лишь бы войны не было более.

– Во-во, – окончательно выходя из себя, почти орал Григорий, – уже семнадцать лет после войны прошло, но начальники, будь они неладны, одну и ту же пластинку крутят: терпите, к коммунизму громадными шагами прём, только голый зад в темноте будто радуга сверкает.

Не выдерживая более Гришкиных витиевато-возмущенных оборотов речи, бывшие у кузницы мужики загоготали:

– Ты, Гриша, в начальство лезь, белым хлебушком питаться будешь. Работать там особо не надо, главное, на собрания ходи да вовремя руку поднимай, что всё у нас хорошо и мы одобрям с большим почтением и восторгом политику партии и правительства, – посоветовал кто-то.

Мама с сестрой, которую она постоянно учила правильно готовить, замешивали тесто на ночь. Затем ставили кастрюлю на печь и укрывали тёплым тряпьем, периодически проверяя, когда оно подойдёт.

Каждый день мама вставала, по её выражению, ни свет ни заря, топила печь, затем, стараясь не шуметь, ставила ухватами чугунки с едой. Это могли быть щи с капустой, кашей или чаще всего с картошкой, иногда свёклой. Питалась семья бедновато, и дети редко когда наедались досыта.

Но окончательно беда пришла в их дом, когда её меньше всего ждали. Часто болеющий отец неожиданно умер. Вот уже несколько дней подряд стояла осенняя промозглая, льющая мелким сеющим дождём погода. В этот день Стёпка почему-то вспомнил о разговоре на конюшне, куда пришли они с отцом взять выделенную им по разнарядке лошадь для того, чтобы привезти из лесу сухих дров.

– Болеешь, что ли? – спросил конюх отца, закуривая самокрутку. – Больно бледный ты какой-то.

– Откуда здоровью-то взяться? – зашёлся в длинном кашле отец. – Посиди в холодном и мокром окопе недельку-другую, земля-то всю душу из тебя и вытянет.

– Ты это верно, Сергей, подметил, – поддержал его конюх, – только в книжках да фильмах про войну всё просто, а про то, сколько парней в окопах замёрзло, об этом как-то помалкивают.

– Самому приходилось видеть, – продолжил отец, – как при пополнении личного состава увозили окоченевшие тела.

– Да, смерть приходит не только от пуль, – тяжело вздыхая, констатировал его собеседник, – многих она ещё долго косить и в мирное время будет.

Кочубею страшным показался их разговор, а сердце сжалось в испуге, будто предчувствуя что-то нехорошее и страшное.

В день похорон отца мать уже не плакала, она, будто дикий зверь, загнанный в загон для убийства, дико и страшно выла.

– Ну что ты, Мотя, – плача, старалась успокоить её лучшая подруга и соседка тетя Полина, – у тебя же детки, смотри, ты их запугала совсем.

Мать отсутствующим взглядом окинула льнувших к ней детей и ещё больше зашлась в душивших её рыданиях.

– Как жить-то теперь, чем детей кормить буду? – спрашивала она, ни к кому конкретно не обращаясь, заходясь в непрекращающемся плаче и не вытирая обильно текущие из глаз слёзы.

Собравшиеся соседи, в большинстве своём женщины, хорошо понимая участь своей товарки по жизни и работе, горько плакали. После войны, когда мужчин почти не осталось, выходили за первого встречного и любились без оглядки на судьбу, беря от жизни те малые крохи, которые им случайно достались.

– И так в селе нормальных мужиков нет, а тут с четырьмя детьми, кто рискнёт такой хомут на себя надеть? – шептались бабы, участливо плача и сочувственно вздыхая.

Гроб с телом отца вынесли за околицу и положили на телегу, чтобы везти на кладбище, находящееся в соседней деревне за три километра. После недавно прошедшего небольшого дождя образовались лужи, а лежащая повсюду лёгкая пыль превратилась в грязь, большими комками налипающая не только на колёса, но и на обувь провожающих.

В последний момент, когда уже приготовились пешком отправиться в тяжёлый последний путь на кладбище, подъехала грузовая машина.

– Прошу меня простить, на работе задержали, – вышел из кабины грузовой машины водитель и их ближайший сосед дядя Толя, который через несколько лет погибнет, разбившись на мотоцикле, возвращаясь после работы из города домой к родителям.

Гроб перегрузили, провожающие расселись на лавках, захваченных из дома, вдоль бортов. Мать тоже пыталась подняться в кузов, но подруги её не пустили.

– Ну куда тебе, еле на ногах стоишь, оставайся с детьми, мы похороним, – убеждала её тетя Поля.

Однако, увидев в голос заревевшую подругу, упавшую в грязь на колени, быстро подошла к ней, пытаясь успокоить, но видя, в каком та состоянии, тоже решила остаться. Мать повисла у неё на руках и, опять завыв ужасно и страшно, упала в глубокий обморок. Перепуганный печальными событиями, Кочубей тяжело заболел и целую неделю провалялся в горячем бреду. Лёжа на печи, будто в тумане видел и слышал разговоры сочувствующих соседей.

– Ох, беда, беда!

В их доме окончательно поселилась нищета, холод и вечная нехватка не только продуктов, но и хлеба.

Первое время мама часто плакала, всё валилось у неё из рук. Она подолгу молча сидела на скамейке и забывала обо всём на свете. Соседи старались не оставлять её одну, помогали по хозяйству, кормили детей.

– Мотя, ну хватит, – тормошила подругу Полина, – о детях надо помнить, возьми себя в руки, вон Стёпка больной лежит. – Мать подходила с отсутствующим взглядом, гладила сынишку, и он видел, как крупные, с горошину слёзы не прекращаясь катились у неё из глаз.

Тетя Поля временно забрала Стёпку к себе домой. Жила она одна, дети её выросли, женились и жили в соседних деревнях, по праздникам иногда приезжая в гости. У неё была большая печь, на которой верхняя часть белела кафельной плиткой. Лежать там доставляло мальчугану большое удовольствие, поскольку гладкая поверхность была всегда тёплой и не колола тело. Муж тёти Поли давно помер, и, истосковавшись в своём одиночестве, она рада была чужому ребёнку, стараясь угостить его разными, по мере возможности, вкусностями.

– Погадай мне, тётя Поля, – в который раз просил Кочубей, видя, как она любовно раскладывала на столе, покрытом чистой скатертью, игральные карты.

– Ты ещё маленький, и карты про тебя многого не могут сказать, – вздыхала гадалка, однако карты с удовольствием раскидывала.

Стёпку всякий раз изрядно забавляли её разговоры с картами. Взяв в руки очередного туза или короля, тётя Поля, охая или ахая, вела с ними долго не прекращающийся и только ей понятный разговор.

– Смотри же ты, король пришёл, значит, гости скоро будут.

Затем сама себя, недоумевая, спрашивала:

– Да какие же сейчас гости, вроде праздников нету и не ожидаются?

Следующей в руки пришла дама крестовая дама, нарядно разукрашенная и серьёзная на вид.

– Видишь ли, дама крести – это казённый дом.

Вновь непонимающий и не поддающийся никакой логике вопрос:

– Зачем же дама здесь, вроде бы как её тут быть не должно, тем более крести?

Потом неожиданный вывод:

– Выходит, ехать тебе скоро, мой мальчик, в казённый дом!

Через месяц после смерти отца и гаданий тёти Поли к их дому на машине приехали очень важные и солидно одетые люди из собеса.

– Поскольку у вас умер кормилец, мы вынуждены забрать детей в детский дом, – пискляво изрекла ярко накрашенная дамочка, показывая матери соответствующее постановление компетентных органов.

– Государство о них позаботиться – продолжила она, явно чего-то не договаривая или опасаясь, что её неправильно поймут, – будут одеты, обуты и сытно накормлены.

В сознании Кочубея ярко всплыла картинка из учебника старшего брата, где под Новый год приехал к родным бравый юнец в шинели. Она так и называлась: «Прибыл на побывку». Ему тоже очень захотелось вот так же приезжать и красиво выглядеть.

– По вашим-то рожам видно, что кормят неплохо, – говорила между тем тётя Маруся, спешащая к их дому ближайшая соседка, – слышала, что не больно-то о детях печётесь.

– Зачем, женщина, вы так говорите, детишкам у нас хорошо, никто не жалуется.

– То-то из детских домов они часто сбегают, сама на базаре грязных да голодных видела, – не сдавалась одна их товарок матери.

Стёпка, посмотрев на мать, у которой опять, в который уже раз обильно катились слёзы по испуганному лицу, стоявшую в растерянности, обнимая льнувших к ней детей, подумал: видимо, наврали в книжке, не сахар-то жить без мамки.

– Не стоит, мамаша, плакать, – подал голос приехавший солидно одетый, с блестевшей лысиной и румяной физиономией мужчина, – решение принято, собирайте детей, двоих мы забираем.

Между тем у их дома, завидев приезжих, собралась небольшая толпа соседей, желая принять непосредственное участие в судьбе семейства тётки Матрёны.

– Неча тута думать, надо отправлять, – авторитетно, вынимая изо рта ловко скрученную козью ножку, набитую самосадом, рассудил кузнец дед Архип, – куды ей четырёх-то поднять, с двумя дитёнками всяко легче будет?

Однако собравшиеся бабы были совершенно иного мнения, враз загомонив, будто потревоженный непрошенным гостем пчелиный улей.

– Совсем из ума выжил старый пердун, последние мозги своим самосадом прокурил, – подала голос Маруська, работающая с Матрёной в одной бригаде за трудодни, – ты сначала роди, а уж потом лезь со своими дурными советами.

И бабы устроили такой гвалт, будто грачи в весеннюю пору, что дед быстро ретировался:

– Оно, конечно, детей разбивать нельзя, или всех в детский дом, или никого.

– Ах ты, безмозглый, – накинулась возмущённая его золовка, мужиковатого склада и обладающая немалой силой женщина (ходили слухи, что она частенько мужа своего уму-разуму кулаками учит, чтоб жизнь сладкой не казалась), – как мать без детей жить будет, ты об этом подумал?

– Своих-то до сих пор около себя держишь, старый пенёк, отправил бы в город на заработки? – шумели женщины, – советы, оно всегда легко давать, тем более что теперь у нас страна Советов.

Деду ничего не оставалось, как робко, стараясь не показать виду, что явно струхнул от женского напора, поспешить примкнуть к стоящим отдельной группой нервно курящим сельчанам мужского полу.

– Что, сыпанули тебе под хвост кузнечного горящего уголька? – ехидно посмеиваясь, спросил работающий на конюшне дядя Лёша. За глаза в селе его звали Ворон, потому как часто в своих рассказах, отзываясь о войне, говорил: «Ворог пришёл», – но слышалось это как «Ворон пришёл».

– Алексей вот богатый человек, – с ехидцей отзывался о нём Гришка, – две кликухи имеет.

– Каких это две? – недоумевал собеседник.

– Ворон и Рычажок, а ты что, не знал?

– Вообще-то я ему за его семенящую походку, похожую скорее на бег вприсядку с вечным кнутовищем в руке, другую кличку бы прописал, не иначе как Индеец.

Одобряюще отзываясь на реплику, мужики дружно и сдержанно засмеялись, стараясь при этом не особо злить возмущённых женщин. Перебранка между тем начала разгораться между мужиками и бабами, никто не хотел уступать, вспоминая прошлые обиды.

– Спасибо вам за заботу, – сказала наконец Стёпкина мама и, поклонившись приезжим, продолжила, – детей не отдам, сама растить буду, – чуть подумав, добавила, ни к кому конкретно не обращаясь: – Судьба, видимо, моя такая… – и горько, горько заплакала.

Гомон толпы соседей мгновенно угас, и все потянулись к своим домам, к ожидающим вечным, повторяющимся изо дня в день, хозяйственным заботам. Стёпка, крепко прижимаясь к дрожащему телу матери, видел её слёзы, капающие на землю, и не очень жалел, что не поедет жить в детский дом, подумав при этом: «Зачем он мне, если мамы и сестры с братьями рядом не будет?»

Их сосед Митрий, живущий на окраине деревни, держал большое хозяйство, состоящее из нескольких ульев, множества кроликов, десятка овец и коровы, и давно вынашивал планы на решительные действия, чтобы порадовать своё большое семейство обилием говядины. Хорошенько обдумав план действий, дождался, когда придёт очередь пасти общественное стадо Митрофану, мысли которого он хорошенько прощупал ещё в прошлом году, подрядившись поменять прогнивший в нескольких местах деревянный пол в его доме.

– Сможешь ли, Митрофан, корову зарезать? – издалека спросил Митрий, обмывая с хозяином новенький, блестевший свежей коричневой краской пол.

– Запросто, – особо не думая, с лёту ответил тот, – не вижу никаких препятствий, это же не человека в расход пустить, а скотину.

– Хорошо, – оценил ответ довольный подрядчик.

– Да только где её взять, корову-то? – в свою очередь спросил Митрофан.

– Погоди, дай срок, придёт время, покажу нужное место, только рискнуть малость придётся, – предостерёг захмелевший Митрий.

На том и порешили, расставшись большими друзьями. Время шло, но никаких поползновений в отношении договора от Митрия его бывший собутыльник и заказчик не ощущал. Плотник Митрий не особо отличался от односельчан в употреблении самогона. Но надо отдать ему уважительное должное за то, что он, будучи худым и, казалось бы, менее стойким, при употреблении дурманящей всегда, крепкой на вкус жидкости отличался большой стойкостью своего организма, никогда не валялся пьяным в канаве.

– Меня никакая «тормозная жидкость» не возьмёт, поскольку на войне в разведке служил, имел удовольствие много спирта употребить и немцу мог запросто горло перегрызть, – часто говаривал он, изрядно нагрузившись веселящим напитком.

После обильного застолья по случаю завершения очередных плотницких работ, качаясь, будто от порывов сильно дующего ветра, наконец-то выходил на улицу к потаённой радости хозяев, заводил свой мотоцикл и отправлялся к себе в наполненный изобилием всякой живностью дом. Езда его, по словам деда Филиппа, зорко подмечающего и умеющего ёмко оценить поведение сельчан, похожа была на замысловатый след колхозного быка Тимофея, на ходу справляющего мелкую нужду и обильно удобряющего при этом землю. Митрий на своём мотоцикле выделывал такие лихо закрученные петли, что видевшие его передвижения бились об заклад, на каком витке он упадёт.

– Ставлю добрую порцию махорки, – заявил дальнему родственнику хозяйственный во всех отношениях рослый Фёдор, увидевший однажды в стельку пьяного плотника, выходящего от своего соседа, которому починил прохудившуюся крышу.

– Согласен, – с большой охотой отозвался родственник, – да только проспоришь ты, можешь заранее кисет доставать да махорки добре мне отсыпать.

– Давай сначала посмотрим, а там уж и решим, кому и сколько сыпать, – с сомнением в голосе ответил Фёдор, с возросшим вниманием к предстоящему бесплатному представлению усаживаясь на большой камень, давно и без особой надобности лежащий перед его домом.

Мотоцикл Митрия бросало из стороны в сторону по всей ширине дороги, всякий раз прихватывая пару тройку метров обочины. Дав большой крен вправо, он катил метров десять-пятнадцать по прямой линии, затем, съехав с дороги, изрядно наклонившись чуть ли не до падения, отталкивался одной ногой и продолжал движение теперь уже в левую сторону. Эти ухарские действия эквилибриста неуклонно вели его к заранее обозначенному в сознании конечному пункту пути следования. Ловкий плотник под неусыпно заинтересованным наблюдением спорящих, к большому разочарованию проигравшего спор, выходил всегда победителем, всякий раз исчезая за очередным поворотом, откуда его уже было не видно спорящим.

Летом, находясь пастухом при общественном стаде, пасти которое было необходимо по подошедшей очереди от сельчан, Митрофан был удивлён приходу Митрия ранним утром.

– Ну как, однополчанин, – на манер забытых военных обращений сказал подошедший бывший военный разведчик, – помнишь наш разговор относительно коровы?

– Помню, конечно, – ответил сразу же оробевший Митрофан, почувствовав неладное и страшась за дальнейшую судьбу свою.

– Я предлагаю отогнать сегодня ближе к вечеру из стада корову Матрёны, спрятать её в овраге, а затем зарезать.

– Матрёны? – изумился нанятый на день сегодняшний пастух. – Так она одна и четырёх детей подымает, как они без молока смогут жить?

– В этом-то вся суть, – постарался донести до бестолкового приятеля план предстоящих мероприятий всё заранее продумавший хитроустроенный армейский разведчик.

– Нет, я на это не пойду, – сразу же отрезал Митрофан, – им и так есть нечего, с воды на хлеб перебиваются.

– Да пойми ты, – вкрадчивым голосом повёл продуманную мысль бывший собутыльник. – Вот ты правильно отреагировал на мои слова, загнётся Мария со своими детьми без коровы, ведь она единственная теперь у неё кормилица. Так же подумают члены правления колхоза, а рядовые люди их не осудят за решение тут же выдать безотцовщине корову из общественного стада.

– Не могу я на это пойти, – долго не поддавался «разумным» убеждениям окончательно струсивший подельник.

– Ладно, – неожиданно согласился Митрий, устав от бессмысленных убеждений, – давай отложим это решение до вечера. Ты хорошо всё обдумай, а ближе к отправке стада я подойду.

«Не отвяжется, – всё оставшееся время до окончательного решения усердно думал Митрофан. – Конечно, идея заманчивая, но больно рискованно. Дома, разумеется, не барствуем, но какой-никакой достаток есть, разве что детей говядиной побаловать, да и самому мясца хорошего поесть, а то всё свинина да свинина».

Так и не придя ни к какому решению, временный пастух решил отдаться судьбе, со страхом и вожделением к рискованному и соблазнительно-манящему поступку дожидаясь вечера, сомневаясь и терзаясь душой, что бывший разведчик, передумав, не придёт.

– Ну как, надумал? – в самый последний момент, когда Митрофан успокоился от коварных мыслей и собрал стадо, чтобы гнать его в деревню, с вопросом вышел из кустов его подельник.

– Хорошо, – решился пастух, – отгони её корову в овраг, и будь что будет.

– Нет… нет… – протянул Митрий. – Уж больно ты ушлый. Ну как дознаются, что запоёшь? Что идея моя, что я от стада корову отбил и в овраге спрятал?

– Так как же быть? – опешил ничего не понимающий пастух.

– Да просто всё, – спокойно пояснил Митрий, будто всю жизнь только и делал, что коров у соседей воровал, – вместе корову от стада отобьём да в овраг сведём и к колышку, забитому в землю, привяжем или к более-менее твёрдому и устойчивому кустику какому-нибудь.

Враз потерявшему всякую уверенность и начавшему дрожать всем телом, несмотря на стоявшую жару, Митрофану стало плохо. Перед глазами поплыли радужные круги, и он сомлел, а затем медленно, будто в замедленном кино, присел на ставшие вдруг ватными ноги.

– Ну-ну… – растолкал его Митрий, приводя в чувство и брызгая в лицо тёплой водой, оставшейся от обеда. – Возьми себя в руки, всё будет как надо.

Матрёна с детьми сбилась с ног, обшаривая все ближайшие овраги, в которых могла затеряться их последняя надежда в жизни, их кормилица.

– Мама, ведь Ласка всегда сама возвращалась домой из стада, чтобы её подоили, – плача, спрашивал уставший от безрезультатных поисков Кочубей у совсем потерявшейся и растерянной матери, – почему же сейчас её не видно и не слышно?

– Я не знаю, сынок, куда она запропала, ума не приложу, где её ещё искать можно, вроде бы все укромные места и закоулки облазили, – гладя сына по голове, безнадёжным голосом обронила мать, – скорее всего, украл кто-то.