Читать онлайн Остров Глазовка, или Главные по аистам бесплатно

Введение в Глазовковедение

(да, звучит непривычно, а что вы хотели – новая научная дисциплина, привыкайте)

Глазовка – это деревня. Как многие другие в Беларуси, такая же… но местные могут и поспорить, и я их понимаю. Да, все, вроде, как у других, но это как посмотреть…

Вот взять хотя бы название. С одной стороны, вполне себе обычное, понятное название, ничего особенного. Потенциала, чтобы взорвать мозг, как, например, у Дофаренции (под Минском), Габитации (около Будслава), Яя (на Браславщине) либо Тюрли (возле Молодечно; вот что за тюрли такие, спрашивается?), скажем честно, нет. Или вот заблудившиеся в географии белорусские деревни: Париж, Антонисберг, Монголия, Кавказ, Байкал, Сахалин, Палестина.

А что вы скажете об этой троице деревень: Марс, Юпитер, Венера? Вполне подходящие названия, чтобы стать родиной как раз для трех белорусских космонавтов. Но нет, их вскормили вполне понятные городок Червень и деревни Комаровка и Белое. Недалеко от последней на лесном перекрестке на столбе среди с любовью вырезанных из деревянных дощечек указателей – Москва, Лондон, Минск, Борисов, Барань, Моисеевщина (таки да, даже в этой дремучей чаще) – есть направление «Селец – света конец». Можно согласиться, так как дальше начинаются болота Березинского заповедника, а для кого-то и начало дороги в космос, как выясняется. (Хочется упомянуть и о Валентине Терешковой: ее родители – выходцы из наших краев, и в детстве она разговаривала по-белорусски (потом, правда, перестала, ну так и мы тоже).

А вот, допустим, вы такой рулите по трассе Р145 на Гродненщине, вечереет, места глухие, останавливаетесь переночевать. Так, от нечего делать, пересматриваете «От заката до рассвета» Квентина Тарантино и, зевая, спрашиваете у хозяина: «Отец, так как, ты говоришь, ваша деревня называется?» А он, значит, в ответ: «Так ты, сынок, еще и не спрашивал, а называется она обыкновенно – Вамперщина». И так это у него один глаз заблестел (а может, показалось), а бабка его и внучка из-за шторы вышли и так это на тебя смотрят…

М-да… для ночлега больше подойдет деревня Храпаки на Витебщине или, там, Заперинье, Семигостичи, Пироги либо Наливки. Мило и агротуристично, не то что расположенные (подряд) в Березовском районе Кабаки, Бухали и Рыгали или Шалаевка на Могилевщине (нехорошо так о женщинах, куда как лучше в Мостовском районе – Голубы). Скажем прямо – грубо, недопустимо, господа хорошие, вон Пропойск переименовали в Славгород, так совсем другое дело (ведь могут, если захотят). Так и хочется спросить: «Доколь?» – а это название деревни на Могилевщине. На самом деле всегда есть выбор, и если вас не устраивают слишком диетические Сухари, то рядом расположены Сластены (на той же Могилевщине).

Настораживает большое количество деревень с названием Козлы… (не заморачивайтесь, ведь можно перенести ударение на первый слог – и получаем устройство для распилки бревен, а то лишь бы постебаться; так вот нет, держите себя в руках, а то один шутник-охайник, например, расшифровал славный город Копыль как «коровы и пыль», так нельзя). К теме о животных, ни одно не забыто, хватает «Волков», «Бобров», «Барсуков», повыбитых «Туров» и других в разных вариантах, но первый зверь?.. Подсказываю, с нашими болотами… правильно – Комары, Комарово, Комарин и тому подобное в самых немыслимых интерпретациях.

Общество «Трудовые резервы» достойно представлено деревнями Ковали, Косари, Домоткановичи, Пряльники, Докторовичи, Пасека, Рудня, Кожан-Городок, Старые и Новые Чемоданы (Шкловский район), Пекари, Гончары, Конюхи (а рядом Жеребковичи – логично, не поспоришь). Это уже и не экзотика.

К какой категории пристроить Голосятино – не совсем понятно, наверное, к Погорелке, Гадиловичам, Галимщине (Ивьевский район), Застенку на реке Смердь и Гореновке на реке Жесть (ну просто ж… хотя ниже по течению расположилось Добрынево, как говорится, если в одном месте убыло, то в другом – прибыло). Уравновесим их деревнями Рай и Хорошее (в последней бывал-с на картошке в студенческие годы, отведал невиданный нигде более молочный грибной суп и наблюдал за невероятным развлечением детей: пока мы, студенты, утеплившись всем, чем могли, собирались у грузовика для отъезда на поле, они стайкой пересекали в разных направлениях гигантскую лужу напротив столовки, кромсая первый хрупкий лед босыми ногами, им это казалось прикольным и, похоже, никаких ощущений типа «сейчас сдохну от холода» не вызывало; а еще в этих местах беларуская мова звучит так, что хоть на хлеб намазывай, – на пальцах не объяснишь, это живьем надо: у кого есть уши, тот услышит).

К сожалению, приходится изъять из списка Целуйки, обезлюдевшие из-за Чернобыля (уже за одно это…). Но, слава Богу, на страже мировой гармонии продолжает стоять деревня Вселюб (может, и простое совпадение, но тут рядом В.Высоцкий проводил медовый месяц с М.Влади и написал песню «Здесь лапы у елей дрожат на весу» и ряд песен военного цикла).

Завершаем с курьезами и небывальщиной и попробуем определиться с самым что ни на есть белорусским названием. Едва ли кого-то в Беларуси удивит, что в этом соревновании с большим отрывом лидируют Заболотье, Заречье и Залесье, повторившись много десятков раз по всей территории страны. Кроме того, тема леса бесконечно расширяется в вариациях вокруг названий всех известных деревьев и кустарников нашей зоны, от сладкой Малиновки до солидного Дубно.

Белорусская деревня как-то всегда с лесом, старается прытулiцца к нему хоть одним боком. Когда лес за спиной, то как-то спокойнее (не ровен час, «наскочуць немцы або начальства», гы-гы-гы! – Нельзя так про начальство, вы что? – Так мы нiчога. – Ладно, смотрите у меня!). В худшем случае лес всегда в зоне прямой видимости. Бярозавiк (березовый сок), ягоды и грибы, как по пуповине, перекачиваются в живое тело деревни, и городским перепадает. Ну и что, дело обычное. Как посмотреть. Вас не поражала неистребимая тяга японцев полакомиться рыбой фугу, несмотря на ежегодную смертельную статистику? Экзотично, необъяснимо. Да, но у нас сопоставимую смертельную дань собирают грибные угощения (чаще среди городских, растерявших навык). Кроме того, ежегодно несколько человек не возвращаются с грибной охоты, обычно это люди преклонного возраста (невольно возникает ассоциация с уходом на гору Нараяма). Но разве это кого-то останавливает? И разве это не удивительно?

А бярозавiк (в смысле, березовый сок)? Как-то довелось участвовать в мультикультурном гастрономическом фэсте. Подхожу со стаканом березового сока к арабской женщине и предлагаю попробовать наш аутентичный продукт. Моя собеседница оказалась благочестивой мусульманкой и первым делом поинтересовалась, не содержит ли напиток алкоголя. В этом плане я ее успокоил. Но для халяльной еды важен не только состав, но и как приготовлена, добыта пища. Данный аспект я постарался объяснить попроще, доходчивее, на примерах. Представительница исламского мира приняла от меня стакан с березовым соком и стала внимательно, с доброжелательной улыбкой слушать.

– Получают напиток из сока березы, это такое дерево. Но это не тот сок, что, например, выдавливают из фруктов, а жидкость, которая циркулирует в стволе дерева, скорее, как кровь в теле человека. Ее отбирают в особый короткий период пробуждения, взрыва всех жизненных сил, ну это как… э-э… у девушки на выданье. В это время жидкость-кровь особо богата биологически активными веществами. Делают такой надрез, ну как рану…

По мере того как я рассказывал, глаза женщины округлялись, она побледнела, улыбка исчезла с ее лица, рука со стаканом дрогнула. Она отшатнулась, вернула мне стакан и со словами: – Я держала в руках это дьявольское зелье, добытое столь ужасным способом, и теперь должна много молиться, – удалилась в расстроенных чувствах.

А вы говорите, что нам нечем их удивить, рассказывать надо правильно!

Далее собственно Глазовка.

Глазовка явно из второй половины списка, где все ясно и понятно. Звучит по-нашему, абсолютно, без подмеса, но вот в чем дело – название Глазовка еще раз появляется только где-то на российских Тамбовщине и Дальнем Востоке. И о чем оно? Не привязка к местности, не род занятий, не характеристика, не производное от прозвища местных… Может, поселение «зеленых человечков»? Вот у них глазищи так глазищи. Нет. Там живут наши, разве что случаются девчонки неземной красоты да парни под два метра (торчит такой старшеклассник из-за парты, «як сабака на плоце»). Обычно живут, ну, разве что самую малость по-своему, но наши, но все-таки по-своему.

Что не так? Самое главное – у Глазовки нет леса, более того, его даже не видно. А стоит Глазовка в чистом поле, потому что «повезло»: балльность пашни высокая, поэтому в окрестностях лес повыведен к чертовой матери и все расчерчено мелиоративными каналами (необычно для Беларуси, разве что со Слуцко-Несвижским регионом можно сравнить). Правда, в самой деревне, среди садов, палисадников и вековых деревьев вдоль улиц, находишься, как в оазисе. Потому что если в пустыне оазис – это вода, то для Беларуси жизненная сила и экология души связаны с лесом, с деревьями. (Кто-нибудь знает, сколько деревьев нужно, чтобы белорус почувствовал их лесом, а себя комфортно?)

Оазис, нет – остров. Еще до конца 1980-х сообщение с райцентром шло по грунтовке. Где-то ближе к середине пути дорога спускается в низину, которую зимой месяца на два заметало до полной непроходимости. В тихую погоду грейдеры, бульдозеры разгребали снег, и автобус шел в туннеле выше крыши (романтика), но если метет, то все бесполезно. Народ начинает прикупать хлеб с запасом, если что – одалживаются у соседей. Весной и осенью низина на несколько недель затапливалась. Сообщение с большой землей осуществлялось трактором на гусеничном ходу, который тянул через хляби в райцентр на завод молоковоз – это святое.

Остров Глазовка. Теперь есть приличное шоссе, но характер глазовцев, характер стойких островитян сформировался задолго до улучшения связей с «большой землей» (как и у других белорусов, привыкших к автономности и коллективному выживанию в лесах, среди болот, на многонедельных разливах половодья в поймах, что невозможно без местных неписаных кодексов, по которым, другой раз, живут не только селяне; кстати, деревень с названием «Остров» немало по Беларуси).

1980-е. С детьми глазовских островитян выехали на колхозном автобусе (такой с «носиком», как у Жиглова с Шараповым, только поновее) к Миорским озерам. В поисках удобной стоянки под палатки петляем по немыслимой пересеченке лесных дорог где-то между южной оконечностью озер и деревнями Волковщина и Тетерки. Выскакиваем из чащи сразу в деревеньку (названия уже и не помню) в одну улицу, которая идет какими-то просто океанскими «волнами». Двигаясь по дороге вверх, ты не видишь ничего, кроме неба, а опускаясь, упираешься руками в спинку переднего сиденья. В нижних точках стоят вечные лужи, занятые домашними свиньями (отдельные несколько зверского вида по окрасу, щетине и общему экстерьеру. Неужели?!.. Нет, не может быть, хотя вокруг лес…), в том числе мамашами с выводками уморительных поросят. Свинским детям не лежится: они то и дело выскакивают из купели, играя в догонялки посуху, а дородная мамаша похрюкивает, призывая обратно (вот это жизнь! А то у нас: не лезь в лужу, я тебе сказала!!!). Каждый раз приходится подолгу сигналить, шофер выходит и пытается совестить наглых животных, с умеренным успехом – местные они, а не он. Апофеоз наступает, когда через дорогу не спеша перебирается кролик и спокойно удаляется во двор. Дети не выдерживают и высыпают из автобуса. Мы несмело заходим следом, удержаться ведь невозможно (ворота – перекладина, которая сейчас снята, забор – две параллельные жердины между столбами, наверное, чтобы лоси не заходили). Хозяин – спокойный, приветливый мужчина средних лет.

– К вам тут кролик забежал…

– Так, зноў загуляў з ночы, няма на яго ўправы, даскачацца, пакуль сабакi не парвуць…

– Так он что, сам вернулся?

– А хто ж яго будзе за руку… э-э, гэта… за лапу вадзiць?

– А почему он вернулся сюда?

– А куды ж яму яшчэ вяртацца? Дамоў.

– Так он тут живет?

– Ну.

Хозяин повел нас в дальнюю от дороги часть двора, там стояло несколько кроличьих клеток, под ними и рядом были нарыты кроличьи норы.

– Вось тут, хто ў клетцы, а хто сам.

– ……………… А как свиней собираете?

– А чаго iх збiраць, есцi захочуць, дык прыйдуць, у iх абед, як у немца, – па раскладзе, да i ў лесе жалудоў-жалудоў, а нанач – у хлеў.

Хозяин явно заинтригован нашей неосведомленностью в элементарных вещах и позволяет себе вопрос:

– А вы з горада?

– Да нет, сельские, но у нас немного по-другому (если не сказать больше). Я смотрю, у вас замки не врезаны?

– А ад каго нам зачыняцца, усе свае, а так куды зʼедзеш, дык навясны.

1990-е. Разговорился в Буда-Кошелевском районе с чернобыльским переселенцем (к существующей деревне пристроили улицу типовых домиков) на вручении ему медали (с некоторым опозданием его нашла афганская награда).

– Нашу деревню сразу хотели переселить в Витебскую область. Мы туда съездили посмотреть, познакомиться. Там у местных что-то пропало, они на дыбы, не пустим. Мы и остались на Гомельщине, тут понятнее. Все вместе, враскидку не согласились.

– Смотрю, повезло – ты из Афгана целый и здоровый вернулся.

– Как сказать, я дважды в год в психушке пролечиваюсь. Был как-то срыв. Теперь сам езжу, чтобы своим и вообще никому не навредить.

Сегодня. Председателю успешного колхоза с Пинского Полесья предлагают повышение. Он упирается из последних сил: «Я работаю от рассвета до заката потому, что для своих . У нас хозяйство на осушенных землях, поэтому половина наших доходов уходит на финансирование мелиоративной бригады со всем комплексом тяжелой техники, пожирающей тонны дизельного топлива. Если мы остановимся, то через несколько лет утонем в болоте. Мы каждый год воссоздаем себя заново, живем как на тонущем острове. Но при этом у нас нет дефицита кадров, наоборот – просятся, но мы не каждого берем, как в семью».

Глазовка не просто остров – это главный остров архипелага. Глазовка является центром мира для расположенных вокруг поселков в несколько дворов и вполне приличной деревеньки в одну улицу – Ивановки. Сама Глазовка в несколько улиц, застроенных вдоль сходящихся от соседей и поселков грунтовок. Большинство традиционных деревянных домов (такие и на Белосточчине стоят и окрашены так же) выходят на улицу торцом в два, реже три окна. От улицы отделены микропалисадником, огороженным штакетником по пояс. Далее идут высокие и широкие глухие ворота с калиткой, иногда еще несколько метров забора под стать воротам. Дом к дому, двор ко двору просто прижаты, как будто совсем нет места, как… ну да, как на острове. Поэтому двор небольшой, иногда мощеный основательно доской. Собственно, фасад дома во дворе, сбоку или напротив двор замыкается сараем, где и вся живность, и припасы для нее, и мастерская у иного хозяина. Вход в дом в дальнем от ворот конце через веранду (т.е. надо пройти от ворот в дальнюю точку через весь двор), и тут же проход к плану (огород). План с садиком вытянут в длину. Из-за тесноты во многих случаях часть плана дорезана в поле, что, мягко говоря, неудобно. С другой стороны, компактный закрытый дворик (по площади вместе с домом и садиком с очень просторную городскую квартиру) дает ощущение комфортного, защищенного личного пространства, из которого и выходить-то не хочется (а поужинать теплым летним вечером под яблоней… но бывают и осень, и зимы).

1980-е. Остров Глазовка.

– Здароў, цëтка Каця!

– I табе, Воўчык, не хварэць!

– Сяргей ëсця-ка?

– Нямаша-ка, сыдзi, злыдзень! Калi вас ужо ў армiю пазабiраюць? Ужо перапiлi ўсë па вëсцы.

– А ты, я гляджу, мудрэйшая за генералаў. Вось запруць у Афган, тваiмi малiтвамi, разам з тваiм Сяргеем…

– Ай! (как уколовшись иглой) Не пляцi абы што, дурань! Так, заходзь ва двор!

– Сяргей дзе?

– Дзе-дзе? Заладзiў. Паслала Сiрожу ў магазiн, ëн скора, лiсапетам пабëг. На пакуль яблык зʼясi.

– Што мне твой яблык? Можа, у цябе бражка стаiць?

– Можа, i стаiць. Заходзь ужо, сказала! Тута-ка будзьце!

(…Заманила бражкой и спрятала от Афганистана во дворе… хоть на час).

Новое поколение строит здоровенные многокомнатные кирпичные дома, огороженные прозрачным штакетником (может, и дома, как гаргары, потому, что личное пространство полностью перешло со двора за стены дома).

Хотя видал я вариант и потеснее глазовского. Как-то пошли с другом посмотреть, что такое есть Крево. Что сказать, загляните в рот древнему старику, у которого во рту от зубов и осталось только что несколько торчащих остовов, вот вам и останки Кревского замка. Сам поселочек, расположенный ниже в ложбине, как под мышкой, произвел впечатление чего-то очень уютного. Но самое любопытное увидели дальше по маршруту, проходя через вëскi северной Гродненщины (вероятно, раньше это было частью белорусской Виленщины). Одна из деревень поразила сверхплотной застройкой, личные подворья выходили на главную улицу всего лишь какими-то несколькими метрами. При такой тесноте улица была полна народу. Над селением возвышался холм древнего городища, огороженный охранным штакетником. Древность поселения подтверждалась дежурной сиренью у калиток. Надо было бы написать «кустами сирени», но нет. Это были деревья, некоторые в несколько стволов, переплетенных в «косу», но чаще в один ствол толщиной в руку у самых юных, но в большинстве случаев – с добрую березу, ствол которой уже можно подсекать для отбора сока. Сколько же надо было расти до такого могучего состояния, сколько же веков люди живут на этом месте?!

Еще одно проявление «тесноты» и «плотности» бросилось в глаза в этих местах. Зазвонили колокола к воскресной службе, и люди потянулись в… церковь и костел. Они стояли в полусотне метров друг от друга, «лицом к лицу» (алтарь в церкви ориентирован на восток, а в костеле – на запад). Нарядные люди единым потоком двигались по главной улице к пригорку сразу за деревней, на котором стояли храмы, и там разделялись на два ручья, как коса расплеталась, чтобы по окончании службы опять слиться в один поток.

То, что глазовский «домострой» не общее правило, мы с детьми островитян прочувствовали на сверхконтрасте на Браславщине (ну да, автобус, палатки, уха, купание, посиделки у костра за полночь, запах разогретой на солнце хвои…). Едем. По одну сторону проселка – озера, по другую – из массива леса вдоль дороги «вырезано» пространство живописного луга. На лугу, в центре огромных участков, как будто только вчера (газон нетронутый) понатыканы дома. В результате деревня оказывается размером с Глазовку, а дворов при этом в несколько раз меньше. Участки чисто символически огорожены столбиками, соединенными жердями, в две-три и даже в одну. От калитки (прохода с перекладиной) идет тропинка к дому. Под грядки отведена ускользающе малая часть (на острове Глазовка и в междурядье яблонь могут быть грядки, под самый порог). Но дворы не запущенные, не заросшие, трава густая, но короткая, в разных местах над ней усердно трудятся «газонокосилки» – козы и овцы (последних в других регионах Беларуси уже было и не встретить). На подворье обязательно: несколько ульев, сарайчик с серьезной дровней, собственная банька (часто на берегу озера, речки, пруда, чего здесь с избытком, или собственной копанкi).

Банька на подворье – роскошь на острове Глазовка. На любителя (на большого любителя): и на участке тесновато, и леса нет, поэтому дрова или торфяной брикет строго за деньги, десять раз подумаешь (если уж и затапливают баньку, то для всех родственников). Есть колхозная, без городского изыска – душевых, все через тазики, но так, ничего себе.

Остров Глазовка. Первая хозяйка

– Когда уже вашу колхозную баню отремонтируют? Нормально не помыться.

– А ты ўсë не намыешся, як дзеўка перад свадзьбай.

– А так просто мыться не надо?

– Мыйся, балею прынесцi? Вады нагрэем.

– А слить, а спину потереть, ну не Вы же…

– Гэта да, я табе ўжо не згажуся… вунь Любка Мiколкiна – у самым сакý, аж шкура на ëй гарыць, так думаю, што яна табе i салье, як належыць, i патрэ, дзе трэба. Паклiкаць?

– Вы шуточки, а я серьезно.

– Ëн сурʼëзна… Дзе я табе тую баню вазьму, з кiшэнi дастану? Сам, сам, не маленькi, балея ў хляве. А калi не, то мядзведзь не мыецца, дык здаровы.

(И что же произошло? От меня отмахнулись? Нет, мне предложили варианты и подарили философское обоснование, позволяющее сохранить мою внутреннюю целостность и предохраняющее, как говорят умники, от фрустрации. Это, может, и своеобразный, но целостный и самодостаточный мир.)

Глава первая

Трудоустройство

Собеседование

Выбор (за пределами премиального списка и жеребьевки) был, – школы в десятках деревень по всей Беларуси и небольших городах ждали своего учителя иностранного языка. Несколько дней прошло в телефонных переговорах с различными районо с лейтмотивом – «да, конечно, приезжайте, все будет хорошо, что-нибудь вам подберем». Как-то слишком абстрактно, а ведь это моя жизнь. То ли из Ветковского, то ли из Кормянского района пришлось выслушать гневную реакцию на просьбу рассказать, какие школы мне собираются предложить (хотелось у реки, в лесу): «Мы на фронте не выбирали, когда нас на смерть отправляли… (эта мысль, про смерть, мне в голову как-то не приходила, я просто собирался работать учителем в сельской школе) …Как вас звать? Я направлю письмо в Министерство образования, пусть вас накажут, вы еще пожалеете…» (странное приглашение, и как, собственно, меня могли наказать? Направление в сельскую школу и было в инязе своего рода наказанием (…только не бросайте меня в терновый куст…), лучших направляли переводчиками за границу, следующих в спецшколы, следующих в городские школы, ну а следующих… зато выбор большой и свежий воздух…; кто-то и сам хотел вернуться в родные места, хотя доценты с аспирантами в это и не верили). Телефонные провода доносили сухой, трескучий голос пожилого человека с жестким, непреклонным характером. Война закончилась сорок лет назад, а он продолжал ходить в штыковые атаки, в лоб на пулеметы, расстреливать трусов и паникеров, упуская из виду одну существенную деталь: противника, врага давно не было.

У друга тоже не задалось с телефонным трудоустройством. Решили провести «разведку боем», раз уж нас все равно пытались перевести на военное положение. Как-то выбрали Гомельскую область, произвели высадку в крайней северной точке, в Жлобине, и двинулись пешком (подсели на пеший туризм в студенчестве) прочесывать деревни с общим направлением на юг (помните, как у классиков: «…Великий комбинатор вошел в город с севера…», а в нашем случае – «Два начинающих авантюриста от педагогики…»). На следующий день на границе Буда-Кошелевского района, пока ничего не подозревающие местные жители мирно спали в своих хатах, мы заключили тайное сепаратное соглашение о разделе сфер влияния. Андрей двинулся на запад, переплыл Днепр, как Чапаев, на одной руке, другой удерживая над головой узел с одеждой (занимался плаванием), и захватил деревню Капоровка в Речицком районе.

Я с боями прорвался через деревню Недойка. Директор и ее муж-завхоз, что-то там заботливо подкрашивавшие на фасаде школы, были готовы взять меня в плен на любых условиях: «…Оставайся. Проси что хочешь. Немецкого не изучал? Подумаешь, да со словарем как-нибудь… Оставайся, не пожалеешь, часов по другим предметам надаем, на выбор…» (а название-то какое – Недойка, как из анекдота про колхоз «Сорок лет без урожая»).

Движение на юг было продолжено. Недойка осталась где-то позади, а на горизонте ничего не появилось. Местность вокруг была довольно странной, пустоватой. Родной белорусский песочек на проселке внезапно исчез и перешел в «лунную» пыль. Ничего, разулся, закатал штаны и брел, по щиколотку утопая в горячей мелкодисперсной субстанции. Как будто я случайно пересек какую-то невидимую линию (может, просто оступился) и через портал оказался где-то в другом месте, наподобие степи с выжженной солнцем травой. Будучи фанатичным любителем географии и «юным натуралистом» на всю жизнь, я не мог оставить этот вопрос без ответа, пытался зацепиться хоть за какие-то приметы. Был, конечно, надежный способ: если встречаешь африканского страуса – это саванна, если страуса нанду – пампасы, если страуса эму, то ты в Австралии. Но страусы не попадались (да, солнце сильно пекло в голову).

Назад было нельзя, там был плен немецкого языка (или портал?). Вперед!

Пошли поля, расчерченные на большие квадраты мелиоративными каналами. Над одним из них, впритирку по-над свежескошенной стерней, неспешно «парили» две головы… Какое-то время можно было наслаждаться сюрреалистическим зрелищем, но, поравнявшись, пришлось смириться с приземленностью происходящего – два мужика то по пояс, то по колено в воде тянули по дну канала бредень. У дороги стоял мотоцикл с коляской, застеленной пленкой. Там, переложенное крапивой, поблескивало чешуей рыбное ассорти, состоявшее главным образом из щучек и карасей вполне приличного размера (даром что местность без озер и рек, наш мужик как только не извернется, чтобы порыбачить). Подумалось (опять же, вероятно, от солнцепека): вот так, наверное, и марсиане рыбачили в своих каналах. Мои рыбаки были явно не с Марса. Во-первых, в семейных трусах чуть не до колен (на Марсе таких не шьют, это точно), а во-вторых, с деревенским загаром – голова, шея и «галстук» цвета пережженной карамели, а остальное тело белое, мертвенно-бледного оттенка – наши люди, определенно. Покурили, поболтали и между делом объяснили, как выйти к людям. Двинулся дальше.

Вскоре в дрожащем мареве горячего воздуха показались, как мираж, правее – поселок, левее – деревня. На фоне статичного пасторального пейзажа взгляд цеплялся за передвигавшуюся вперед-назад вдоль тонкой линии забора крайнего участка с домом фигурку человека-муравья. По мере приближения картинка обрастала деталями, а фигурка очеловечилась и превратилась в дядьку, бродившего вдоль забора с лопатой, которую периодически пускал в дело. В какой-то момент я перестал быть наблюдателем и «вошел в кадр».

Дядька, назвавшийся Аркадием («Здравствуй, здравствуй, мил человек!»), оказался словоохотливым, что мне было на руку: подробно рассказал о деревне и школе, что-то начал спрашивать и обо мне. Смеялся над моими шутками («…От скажишь ты, интересно девки пляшут», – приговаривал он каждый раз), это льстило, способствовало откровенности. При этом мой собеседник не отвлекался от своего основного занятия, копал с внешней стороны забора узкую траншею и две ямы по ее концам, кряхтел, оценивающе рассматривал результат, потирая затылок, что-то подправлял. Я его развлекал. (Ездили автостопом с дальнобойщиками? Не все берут деньги, многие просят: «Разговаривай со мной, рассказывай что-нибудь, но и меня спрашивай о чем-то, а то дорога монотонная и скучно, и уснуть можно за рулем… А это трындец…») Мне информация, ему свежий собеседник (свежий собеседник ценится в деревне, его употребляют бережно, понемногу «откусывая» и тщательно «пережевывая»).

Яма на краю участка была довольно глубокая и широкая, от нее под небольшим углом вверх шла длинная узкая траншея, которая поднималась вместе с профилем местности ко второй мелкой, но четкой формы яме у калитки во двор. Закончив с земляными работами и удовлетворенно крякнув, дядька притащил со двора подобие сельско-дачного «атмосфэрного» туалета, но размером раза в два меньше и без традиционного окошка в виде сердечка на дверце. «Туалет» (будка?) был установлен над верхней ямой, дядька остался доволен, размерчик совпал. Затем Аркадий начал накрывать траншею кусками черепицы, шифера, досок, присыпая края землей. Все эти манипуляции проходили под непрекращавшийся неспешный разговор. Беседа шла довольно непринужденная, даже задушевная, об обычных вещах, но появилось и не отпускало ощущение нереальности происходящего. Действия дядьки по отдельности были понятны, обыденны, но они не складывались в понятную цель, что вызывало некоторую внутреннюю растерянность. (Вот персонажи «Аэлиты» А.Н.Толстого совершают посадку на Марсе, входят в заброшенный загородный дом и знакомятся с довольно привычной обстановкой, но ты «печенкой чуешь»… Или вот Джон Картер, только что вывалившись через портал на Марс, разглядывает яйцекладку неведомых животных и силится понять, что это. Данный подстрочник, вероятно, кажется вам каким-то бредом… хорошо… Тогда проверка на адекватность. Ответьте, что это, для чего? Так, для разминки, для затравки – если ночью по улице шастают гномы, то им будет куда сходить, если приспичит, не беспокоя спящих хозяев, не заходя во двор. Дальше сами.) Аркадий развел в нижней яме костер, дал ему разгореться, притушил, накрыл щитком из куска бляхи и двинулся к «туалету» (итак, что это?). Что-то было не так, Аркадий снял часть дощечек над траншеей, где-то подкопал, где-то подсыпал и таки добился того, чтобы дым, пройдя по траншее метров двадцать, повалил через «туалет» (еще раз, что это?). Затем вынес из дома ведро с кусками сала и принялся развешивать их на крючки в будке… для копчения (твою ж … через коромысло!). Я испытал настоящее облегчение, но здесь я был не с целью разгадывать задания телезрителей для знатоков из передачи «Что? Где? Когда?».

– Ну, ты даешь, Аркадий! – только и смог я выдавить восхищенно. – А траншея зачем?

– Чтоб дым по ходу остывал, копчение холодное.

– Ладно, приятно было познакомиться, пойду я. Где тут ваш директор школы живет?

– Я директор, Аркадий Иванович. Ты принят, мил человек. Через пятнадцать минут будет рейсовый автобус. Вези документы в районо, оформляйся!

(А вы говорите, Гоголь, «Ревизор», немая сцена…)Аттестация

Аттестация

Есть два способа понять, что такое сизифов труд: обратиться к истокам, изучив древнегреческую мифологию методом погружения или хотя бы полгода посидеть над поурочными планами и проверкой тетрадей (психика может пострадать в обоих случаях). Я пошел по второму пути. Процесс можно сравнить с ежедневным поеданием опостылевшей манной каши. Покончив с «кашей», хочется наградить себя за усердие придумыванием необязательной части, какой-нибудь развлекалки в ходе урока (если кашу полить вареньем, то ее все-таки можно впихнуть). Но не приуменьшаем ли мы роль необязательного в своей жизни? Следуйте за мной!

Время было к десяти вечера. Торчать в школе больше не было сил. Навесил замок – и к хозяйке «за печку». На улице дыхание сразу перехватило, кожу на лице мгновенно стянуло – стояла крещенская ночь под минус тридцать. Впереди, прямо над крышами хат висела катастрофических размеров луна, дававшая едва ли не дневное освещение, яркостью как минимум в два куинджи. В то же время тени были густыми и непроницаемыми, как входы в заброшенные казематы, они искажали очертания строений, превращали их в фигуры на картине подвыпившего кубиста (они и так не в себе, а тут еще и алкоголь). Небо было глубоко черным, бездонным, так как оголтелое лунное сияние «ослепило» все звезды.

Шагов не было слышно: до минус двадцати пяти снег весело скрипит под ногами, ниже – мороз «комкает» звук, а к тридцати звук остается там, где зарождается. Слова выкатываются на стылый воздух и падают недалеко от говорящего, как замерзшие воробышки. Безмолвие – как в вакууме. Космос прикоснулся к земле.

Влага из воздуха вымерзает и оседает на снегу, деревьях, проводах тончайшими хлопьями-пластинами, которые «пылят» под ногами при ходьбе.

У клуба повернул в улицу, и в безмолвном, застывшем мире глаза выхватили метания стреляющих теней в ближайшем огороде. Из придорожной канавы на дорогу вышел здоровенный заяц с мощными, как у небольшого кенгуру, задними лапищами. Поднимаясь по склону канавы, косой еще мог передвигаться «пешком», но на ровном месте несоразмерно развитые задние лапы заваливали его вперед. Это был матерый русак поджарого телосложения (если бы речь шла об автомобиле, то можно было бы сказать, что перед вами созданный в единственном экземпляре гоночный болид удлиненного профиля с задними колесами повышенного диаметра, предназначенный для установления рекордов скорости на идеальных поверхностях высохших соленых озер). Он, похоже, ничего и никого не боялся. Кота он мог и не заметить, будучи размером со среднюю собаку «деревенской» породы или лису, остальным надо было его как-то догнать или успеть прицелиться. Подпустив меня шагов на десять, заяц не спеша развернулся и сиганул метров на двадцать-тридцать, стелясь над дорогой, оставляя за собой завихрения снежной пыли, еще прыжок – и он уже в конце улицы у магазина. Опять развернулся и исчез за поворотом (сказать «ускакал» даже как-то смешно и неприлично, молниеносная чупакабра отдыхает).

И что? Вам ничего, а для меня заяц – мистическое животное, вестник, как для кого-то благородный единорог, мудрый кентавр, птица гамаюн, белый ворон, крылатый лев или огненный вепрь (и прочие уродцы).

Ладно, поворачиваю у магазина и вижу на мосту фигуры трех мужиков (классика жанра), и у одного из них расстегнут кожух (на таком морозе) – плохо. Не расходятся – значит, все выпито, но хочется еще (а уже нет) или приключений – а вот это совсем плохо, так как в складывающейся обстановке на роль приключения гожусь только я.

Казалось, мужчины заняты беседой и не обращают на меня никакого внимания. Обойти справа или слева, справа или слева? Слева. Один из собеседников, не отвлекаясь от разговора, выбрасывает руку и, прихватив за отворот дубленки, втягивает меня в центр стоящей группы (заяц, заяц… твою дивизию).

– Ходзь сюды, не спяшайся! Хто такi?

– Васiль, не чапляйся да хлопца. Гэта новы настаўнiк са школы.

– Без цябе ведаю, хай ëн сам раскажа.

– Ну да, учитель, да. Вот, домой иду, к хозяйке…

– Куды ты пойдзеш, мне нецiкава, потым разбярэмся. Ты мне скажы, што ты за чалавек. Вось я рускi чалавек, рускi рабочы чалавек. Зарабляю на жыццë чэсным трудом. Вось мае рукi, глядзi! Пакажы свае! Ага, так я i знав. I што ты робiш гэтымi рукамi?

– Ну, я учитель…

– Што ты заладзiў – «учитель, учитель». Ты – жыдзяра, хiтры жыдзяра, якi схаваўся ў школе, каб не працаваць. Вось сам скажы, магу я цябе за гэта паважаць?

Прозвучало роковое кодовое слово (а до него нарочитое адресное оскорбление). Надо отдать Василию должное, он не опустился до примитивного мордобоя, практикуемого в городе через зацеп «дай закурить». Под все подводилась философская база, по модели «добровольное признание – царица доказательств». Дело обставлялось как утонченная, неспешная чайная церемония. Чувствовалась рука мастера, искушенного гурмана. Более того, для начала «богатырской потехи» требовалось мое согласие. Меня подводили к точке бифуркации, и, как честный человек, я должен был ответить паролем на пароль, а именно – заковыристо и обидно послать задиру, т.е. «поднять перчатку». И только после этого… Но я продолжал кочевряжиться и «круцiцца як вужака на скавародцы», другими словами – вел себя, как этот…

– Так я ж не один в школе работаю, там полно учителей.

– Ты iншых настаўнiкаў не прыпутвай, мы iх ведаем. Узяць хоць бы Пятровiча, ëн, калi трэба, сам канëм план разгонiць, а Коля, яго сын, дарма што настаўнiк, летам – на камбайне, у Ануфрыевiча – пчолы. А па-другое, тот жа Пятровiч выкладае матэматыку, справа патрэбная i зразумелая. Вунь Лëнiна жонка ў яго вучылась, а цяпер працуе бухгалтарам. Лëня, так?

– Так, праўда.

Это был сильный аргумент. Все было «по-чесноку». Никаких наездов, мне старались все как есть растолковать, буквально разжевывали. Вот скольких людей вы знаете, кто использовал бы английский язык на ферме, мехдворе, в полевых бригадах, правлении колхоза или даже в райцентре? (Если бы в тот момент я попросил в помощь звонок другу, то и это ничего не решило бы, правда, и мобильников тогда еще не было, что сегодня кажется немыслимым.) Василий покрепче перехватил ворот моей дубленки, закрутив его на кулак величиной с моих пол-лица. Однако я упорно пытался затянуть прелюдию и предложил зайти с другой стороны.

– Хорошо. А вот у меня в классе девочка учится, так ее папа Семен Кац работает скотником. Как это у вас тогда получается, что он русский? А я русский, но не русский?

– Ну, ты кручаны! Сямëн – чэстны еврэй, у нас тутака i палякi, i малдаване жывуць, i што? Ты мне добрых людзей з жыдамi не путай!

Было очевидно, что я попал. Василий при свидетелях зафиксировал факт ответного оскорбления, пусть не его лично, но дорогих ему людей и… Но здесь в игру вступил до сих пор молчавший пожилой мужчина.

– Васiль, я цябе паслухаў, а цяпер паслухай сюды! Мне ўнучка ледзь не кожны дзень распавядае, якi ў iх добры настаўнiк англiйскай мовы, як ëн з iмi гуляе на ўроках. Што я ëй заўтра скажу, што ты яму пысу начысцiў? Адчапiся ад хлопца!

– Усë, усë, Анатольевiч, ты ведаеш, як я цябе паважаю.

Василий наконец-то отпустил ворот моей дубленки, что позволило мне опуститься с невыносимо уставших носочков на всю стопу, и демонстративно приподнял руки вверх. Но он не мог просто так отступиться, это значило потерять лицо, и мы продолжили «вальсировать».

– Я толькi хачу спытаць, колькi ты ведаеш замежных моў?

– Два языка. – Почувствовав подвох, я добавил: – Кто сильно старался, тому давали еще третий, а я средне учился…

Но это не помогло.

– Лëнчык, хто з тваiх знаëмых ведае дзве замежные мовы?

Леонид стянул с головы шапку-ушанку и, почесав за ухом, начал честно перебирать в памяти знакомых. Василий продолжал, не дожидаясь результата.

– Вось i ў мяне нямаша-ка, i ў Анатольевiча. Не можа рускi чалавек ведаць дзве замежные мовы. Для чаго? Рускi чалавек працуе ў поле, на ферме, на заводзе, прыносiць сваiмi рукамi канкрэтную пользу.

Старший товарищ положил Василию руку на плечо.

– Усë, усë, Анатольевiч, я ўсë поняў, ëн не жыдзяра, но ëн – полужыдак.

Компромисс был найден, все вздохнули с облегчением. Надо признать, Василий не без элегантности вышел из сложной ситуации.

Я, не откладывая, сделал шаг из круга, выдавая примирительную фразу, не столько для членов философского кружка, сколько для себя:

– Ну, ничего, братья Стругацкие – полужидки, Высоцкий…

Тут же был схвачен за шкирку и втащен обратно. Важно понимать, что во всей предыдущей истории не было ни злобы, ни ненависти, ни деструктивной агрессии, людям просто хотелось праздника… Потом они зашли бы ко мне с бутылкой мириться… Но тут я по незнанию поднял руку на святое (оговорюсь, что к В.Высоцкому у меня особое отношение, не менее трепетное, чем у моих ночных собеседников).

– Ты зусiм з розуму сышоў? Ты куды Высоцкага запiсаў, вораг?

Спектакль затягивался, и Анатольевич применил право вето.

– Хлопцы, не бáлуйцеся!

Данная фраза, произнесенная авторитетным человеком тихим, спокойным голосом, но с требовательными нотками, означает в Глазовке: «ВСЕМ СТОЯТЬ!!!» Многим она сохранила здоровье, а кому-то и жизнь. И продолжил:

– Ëн, вiдаць, выпiмшi, хай iдзе дадому!

В нашей цивилизации пьяному многое прощается. До определенной границы к нему относятся с пониманием и сочувствием. В каком-то смысле, глядя из зазеркалья, мужики действительно пребывали в особом состоянии ясности, просветления, а мой разум был затуманен мишурой повседневности, наслоениями ложных знаний и предубеждений, опасных социальных заблуждений, преувеличенным самомнением, страхами, сомнениями…

Уже по дороге домой я искренне порадовался тому, что мнение детей в Глазовке что-то значит. Дети меня аттестовали с положительной оценкой и сообщили родителям. И это имело значение. При этом решающие баллы я заработал на «ерунде» – на игровых моментах и веселой зарядке на уроках.

А еще мне объяснили, что раса или национальность не имеют никакого значения, только человеческие качества. В этом отношении островитяне обладают крепким нравственным здоровьем.

Местное видение понятия «русский человек» разрушило все мои представления об этнических, генетических, культурных и лингвистических границах. Получалось, что определение этого феномена лежит в сфере мировоззрения, образа жизни и отношения к людям.

Материал, из которого я был сделан изначально, являлся менее стойким по сравнению с островным. По мере отравления его художественной литературой он становился все более хрупким при лобовом столкновении. К моменту прибытия на остров я уже принципиально уходил с линии атаки, когда меня пытались «пробить на слабо», а ведь это и способ сближения, знакомства, установления статуса и пр. Посему друзей среди взрослого населения Глазовки за пределами школьного коллектива я так и не приобрел. Островитяне меня уважали, но как-то отстраненно. (Для контрастного понимания: мне приходилось бывать в Дагестане, общаться с горцами. Честные, прямые мужские характеры. Там повальное увлечение вольной борьбой, но вот айкидо ни интереса, ни уважения не вызывает.)

Заключение контракта

Пришел мой второй День учителя. И праздник, и подведение каких-то итогов. Если бы и забыл, то мне напомнили этим же вечером. Запомнилось.

В этот день я возвращался попуткой из Гомеля, вышел на трассе в Кривске и двинул на Глазовку. Показался поселок Красное Знамя. От поселка отделились две точки и, стремительно приближаясь, оформились в здоровенных псин, бегущих прямо на меня. В тот момент, когда в ногах от охватившего меня ужаса начала образовываться некоторая «ватность», я заметил, что собачатины гонят по полю зайца, до поры незаметного по причине его серо-рыжего окраса, как у стерни, по которой шло преследование. Всю группу выводил на меня именно заяц. Его целью была ложбина, над которой насыпь грунтовки поднималась где-то в человеческий рост. Достигнув низины, длинноухий, запутывая следы, сделал несколько разнонаправленных прыжков и сиганул из дальней точки в трубу, проложенную как раз под тем местом, где меня угораздило оказаться на дороге. Пулей выскочил с противоположной стороны и понесся в обратном направлении, в сторону поселка. (Как ни трудно в это поверить, но, похоже, косой не просто улепетывал куда глаза глядят, а использовал опробованную, беспроигрышную заготовку, так-то.)

Так как высокая насыпь перекрывала обзор, трюк не мог быть замечен преследователями, которые подлетели через несколько секунд и на мгновение остановились в нерешительности, посматривая на меня. (Бояться было нечего, я имел честь познакомиться с лучшими представителями друзей человека – свободным племенем деревенских собак… э-э… «средней породы», равно удаленной как от членов сообщества «во дворе злая собака», так и малышей-«звоночков», боящихся кошек. Это замечательные создания, не знакомые или мало знакомые с сидением на цепи. Достаточно умные, чтобы понимать, что человек – высшее существо и их предназначение – служить ему и дружить с его детьми. Они весьма смышленые многостаночники, одинаково полезные с хозяином на охоте, при выпасе скота, охране имущества, присмотре за детьми, сопровождении хозяйки, истреблении крыс и пр. Не кидаются сдуру на прохожих за пределами своей территории. Неприхотливы, в состоянии питаться вегетарианской мешаниной, приготовленной для свиней. Правда, не исключаются срывы на хулиганку, ну там придавить курицу или сожрать кладку яиц, а потом, преданно глядя вам в глаза, скалить в улыбке вымазанную желтком морду – мало ли кто мог нашкодить, вон теленок по двору ходит, почему если что, то сразу я? Бодры, жизнерадостны, доброжелательны. Легки на подъем, позволят ребенку запрячь себя в санки зимой. Проживают в будке, а где же еще, но в добрый мороз хороший хозяин берет их в дом (но не в постель). В личное время обожают погонять зайца или поднять куропатку… А кто там у нас кривит губки, у кого там собачка с паспортом, родословной, медальками, щенки по три тысячи долларов и еще тысяча на «репетитора», который учит ее команде «сидеть», специальный корм, запоры, регулярные профилактические осмотры у ветеринара? Так вот, мне очень неприятно, но кто-то должен сказать вам правду – вас ввели в заблуждение: у вас не собака, а очень дорогое устройство по производству собачьих какашек.)

Я зря испугался, это от меня ожидали оценки их действий – может, что-то не так, перебаловали? Я развел руками, мол, «отдыхайте, какие проблемы». Тут же одна собаченция начала рыскать в поисках следа, а вторая – высоко подпрыгивать, пытаясь заглянуть за насыпь. Еще через пару секунд одна бросилась в трубу, а вторая через дорогу проскочила рядом со мной. Прыжок свечкой вверх, вертя мордой в верхней точке, – цель есть, и погоня продолжена, хотя заяц уже чуть виднелся вдали. Все событие – как скорый поезд пронесся.

Однако опять заяц.

После официальных праздничных процедур с букетами, литмонтажом, накрахмаленными передниками и отдельными «спасибо» классным руководителям пришло время дискотеки. В школьном спортзале выключили верхнее освещение, в полумраке замигали фонари цветомузыкальной аппаратуры, женщины-учителя начали увлеченно обсуждать, кто кого из школьников и допущенной сельской «самостоятельной» молодежи приглашает на танец. Все было хорошо. В этот момент ко мне подкатил школяр, подергал за рукав пиджака и, отводя взгляд, попросил пройти за ним: «Хлопцы хочуць пагаварыць». Меня незаметно вывели (в этой мешанине из музыки, взрывов смеха, цветных пятен, движения танцующих кого угодно совершенно незаметно могли похитить даже инопланетяне). Пока шли, зародился и стал разрастаться в животе холодный комок, сжавший железной хваткой мои внутренности. Еще бы, ведь поговорить можно было и в классе, а вот «ПАГАВАРЫЦЬ»… (но старался держаться, звезды той ночи – свидетели). За школой в саду среди яблонь ждали около десятка парней, в основном из старших классов. Впереди группа из четырех человек, остальные в некотором отдалении, там-сям, немного утопая, размываясь в тумане (помните, как стояли в тумане инопланетяне в фильме «Знамение» с Н.Кейджем, не просто в тумане, но и отчужденно).

Сошлись под фонарем, свет дробно падал через еще густую крону яблони. Миссию «пагаварыць» от лица народа взял на себя Виктор (он же Витька, он же Витек), с этой осени – ученик уже 10-го, тогда выпускного класса, главарь класса, а с уходом в армию предыдущего выпуска – всей пацанвы и вообще прирожденный лидер.

Виктор сорвал висевшее чуть выше между нами яблоко («антон», кажется), поднатужился и с хрустом разломил его руками пополам. Молча, задумчиво пожевали каждый свою половинку.

– У нас, Яўгенавiч, да цябе ëсця-ка размова, трэба сурʼëзна пагаварыць.

– Раз «трэба», говори! Пока не поговорим, никуда не пойдем. – Клинч. (Не факт, что просто так отпустили бы, если бы захотел уйти, но не в этом дело, инициативу нужно было брать в свои руки.) – Но почему на «ты»?

– Лепш не перапыняй, мне так лавчей.

– Ну «лавчей» так «лавчей», давай дальше. (На острове «вы» – мертвая форма, при обращении с уважением используют отчество без имени, но через «ты»; правильная форма общения является кодом «свой – чужой», без чего ваши даже самые разумные доводы просто не будут услышаны, не то что поняты; здесь я еще не готов рассказать, а вы услышать, к каким кодам иногда необходимо подключаться, если вам интересен результат.)

– Ты, Яўгенавiч, сiльна няправы. Мы б каму iншаму ўжо даўно рогi паадбiвалi. Аднак ты трохi i малайчына, нам спадабалася, што ты пачаў вечары праводзiць, апаратуру, пласцiнкi купляць, ў Брэсцкую крэпасць турпаездку зрабiў. Але барзаты менш не стала i трэба разабрацца.

Происходящее можно было расценивать как угодно, например как «наезд» местной шпаны, и пригрозить милицией, но я предпочел рассматривать это как своеобразную форму предложения контракта, понятное дело, на определенных условиях. Предстояло поторговаться. Пикантность ситуации состояла в том, что в любом случае, уступая народу либо настаивая на своем, мне предстояло договариваться в их интересах. Это как «играть» в шахматы с маленьким ребенком. Делаешь свой ход, мысленно переворачиваешь доску, обдумывая ход за него, и предлагаешь ему передвинуть фигурку (он ходит «сам»), с твоими комментариями, конечно. Не заставляйте его ждать (важно подстроиться под его ритм), ему должно быть интересно, и он тоже должен выигрывать. В чем смысл этой бестолковщины? Вы научите ребенка играть (например, в шахматы), играть по правилам, по сложным правилам, учитывая интересы других «фигур на доске». (Самая простая игра выбивания шашками «в Чапаева», взятая на вооружение, по мере взросления забирает/ломает чьи-то жизни, а победителя приводит в тюрьму.)

– Давайте разберемся, что не так и что за «барзата» такая?

– Ты вось кожны дзень нам распавядаеш, якiя мы тупыя, кнiжак не чытаем, урокi не вучым, са сваiм англiйскiм, нiкому не патрэбным, лезеш. Мы не тупыя, мы нармальныя хлопцы. Вунь ты ўчора пагрузчык зламаў, пасля таго як табе дзесяць разоў патлумачылi, калi i што павярнуць (было дело, работали в саду, дети высыпали яблоки из ведер в ковш трактора; по его наполнении я должен был снять с предохранителя страховочный механизм… В общем, я что-то напутал, сделал что-то не так и тракторист сломал подъемный механизм, ковш беспомощно застыл на земле, и ведра с яблоками пришлось закидывать в высокий прицеп вручную). А ўзяць, напрыклад, хоць бы Валеру, так ëн ацэнкi больш тройкi нiколi не атрымлiваў, але, калi трэба, сам трактар разбярэ i збярэ i любую працу на iм зробiць. Дык хто з вас больш дурнейшы?

– Ну, допустим, я вас так прямо не обзывал, но в целом понял, согласен – не прав. Если надо извиниться, хоть десять раз, но на колени падать или слезами обливаться не буду. Тоже мне обиженные малыши. Вот вам понравилось, что вечера, аппаратура, турпоездка, а на сельхозработы только полшколы ходит, работаете спустя рукава, разбегаетесь… на какие деньги мне все это делать?

– На падбор бульбы мы хадзiць не будзем.

– Не понимаю, извинения за оскорбление вашего ранимого достоинства вы получили, дискотеки и турпоездки вам нравятся, но зарабатывать на них вы не желаете? Что не так?

– Мы працуем, а настаўнiкi, як наглядчыкi, стаяць над нам i , як над неграм i , яще i падганяюць. Мы так не хочам.

Такой взгляд на положение вещей был для меня свежим и неожиданным, как падение ледяного астероида. Учителя, обычно классные руководители, сопровождали свой класс на сельхозработах, следили за их проведением, дисциплиной и безопасностью. И всегда так было, и в моем школьном детстве. Мы были детьми, а учителя – взрослыми, которые устанавливали правила. Так был устроен мир. Но, по крайней мере, часть глазовских детей видела это иначе. Что это – блажь или бунт троечников, прогульщиков и хулиганов? (Соображать надо было быстро.) Да нет. Старшие из них уже могли заменить отцов на тракторе или комбайне, легко управлялись с конем (не только на верховых прогулках, но и при выполнении различных работ). А чему их могли научить в поле учителя, нагибаться за очередной картофелиной? С таким же успехом парни могли с понуканиями «еще раз и не ленись» заставлять учителя математики много дней подряд повторять таблицу умножения. (Да и не мужская это работа на островах. Так, я взялся помочь первой хозяйке выкопать вручную участок картофеля на неудобице. За несколько дней после работы справился. Все это время хозяйка водила соседок позабавиться невиданным зрелищем – мужик на огороде с тяпкой. Слухи дошли до одного из соседей, и он, из соображений мужской солидарности, пригласил к себе на практикум, где обучил пользоваться упряжью и разгонять картофель плужком на лошадиной тяге.)

– И чего вы хотите?

– Няхай настаўнiкi таксама працуюць, а не гаўкаюць над галавой.

Как-то это не вырисовывалось в воображении. Попробовал еще раз – не выходит, картинка не складывалась.

– Давайте по-другому. Десятиклассники по двое-трое прикрепляются к младшим классам и не столько ими командуют, сколько помогают отстающим. Вы сами будете смотреть, кого подтянуть, чтобы класс в целом не отставал от других. (Когда ставят на борозду, распределить нагрузку поровну невозможно. Конца поля не видно, и у кого-то картошки может оказаться много, а кто-то свою борозду пройдет играючи. Отправка на помощь товарищу уже закончивших работу убивает азарт и провоцирует симуляцию загруженности. Подход «победила дружба» – наихудшее изобретение советской педагогики; по мере взросления он плавно трансформируется в формулу «а тебе что, больше всех надо?». Чем младше ребенок, тем тяжелее ему халтурить. И вот часть детей уже сидит на ведрах в конце прогона, кто-то вот-вот заканчивает, а несколько несчастных малышей рыдают в россыпях картошки где-то посередине поля. Здесь главное – справедливость, без уравниловки и формализма.)

– Из учителей на картошку буду ходить только я, какому-то классу тоже буду помогать, но все-таки с бригадиром и трактористом мне решать вопросы, тут по-другому не будет.

Директор поддержал. В понедельник на линейке перед выходом на сельхозработы об эксперименте было объявлено учителям, уже надетым как капустные кочаны. Как они это восприняли? Освежите в памяти сцену по картине А.А.Иванова «Явление Христа народу». Одна из учительниц перестраховалась, попросила составить график по принципу «+ один учитель» и в свои дни выходила вместе с нами. Директор заглядывал.

В первый раз я волновался до полуобморочного состояния, думал, по дороге на поле моя трудармия разбежится. Но парни держали слово («пацан сказал – пацан сделал»), и все шло как надо. Дисциплина? О чем вы? Посещаемость не стала идеальной, но держалась в пределах, не вызывающих беспокойства. Заработки выросли. Так закончили этот сезон и следующую осень отработали. Вероятно, при этом какие-то инструкции и нарушались. Еще один интересный момент: когда заканчивать работы, командовал не я и не Виктор (если вы подумали, что вождь восставших Виктор-Спартак захватил власть; Спартак никогда не получает власть, у него другая роль). Тут была история, как из стишка «Дом, который построил Джек» или «Кто в доме хозяин?», неожиданная, но показательная, но об этом потом.

На неформатном педсовете в школьном саду было поднято множество вопросов. Некоторые достойны отдельного упоминания, так как имели принципиальное значение для жизни любого острова.

Виктор рассказал, что в подсобке клуба лежат «полудобитые» электрогитары и ударная установка и вот если бы… Нам легко отдали этот полуживой музыкальный хлам. Парни что-то подпаяли, где-то подкрутили, кое-что подклеили… Виктор сколотил группу, и целый год вечера шли под живую музыку, а его энергия и лидерские качества расходовались в мирных целях. К сожалению, никто из школьников или учителей не смог заменить Виктора после его ухода в армию, и наш школьный ВИА стал страничкой истории.

(И вот мне приснился сон: все выпускники педвузов получают обязательную дополнительную подготовку по эстрадному пению, народным и современным танцам, обучаются игре на музыкальном инструменте для последующих занятий с детьми. Кроме того, каждый педагог увлечен еще или туризмом, или самодеятельным театром, или каким-то ремеслом, или живописью, или… и каким-то видом спорта. Без этого в школу не пускают, никаких исключений. «Голый» предметник стал анахронизмом и работает с детьми-аутистами через шторку или удаленно. В результате вопросы о дефиците уважения к учителю и поддержании дисциплины в классах с повестки дня снимаются. В первую очередь это относится к деревне, где клубы и библиотеки почти исчезли и где на школу ложится роль культурного центра. Но это только сон, не обращайте внимания.)

В числе прочего представитель школьного народа огласил просьбу-требование проводить вечера-дискотеки чаще нескольких раз в год. Вопрос не второстепенный. Клуб молодежь ничем не занимал, и она собиралась на «пятачке» («пятачок» – место для неформальной тусовки; сразу за деревней на первом столбе электросетей делается незаконное подключение под фонарь и розетку для проигрывателя или кассетного магнитофона. Там бурлит жизнь и всегда можно найти бражку, сигареты и самогон в качестве бесплатного угощения).

Поскольку здоровой альтернативы школьным вечерам не было, договорились, что они могут проводиться хоть каждую субботу, если будет готовиться тематическая программа, а не просто танцульки. В итоге через год на наши вечера приезжали из соседних деревень и райцентра. (Надо признать, что в этом вопросе я допустил слабость, так сказать, пошел на поводу у этих…

В то же время люди по-настоящему принципиальные, ответственные и решительные не допускали компромиссов и боролись с этим негативным явлением радикальными методами – вызывали милицию и крушили «пятачки», те возрождались в другом месте, снова вызывалась милиция, …опять.., в общем, спуску не давали.)

По мере продвижения переговоров мы все больше убеждались во взаимной заинтересованности сотрудничать, поэтому разговор становился все более корректным и даже бережным к оппоненту. В общем, я получил контракт, а народ – исполнительного директора проекта «Школьные годы чудесные». (Насколько я справился, им виднее, но я старался, и они тоже. Как бы там ни было, последующие два года стали самым счастливым периодом моей школьной жизни.)

В просьбе вождя восставших называть меня по имени (хотя бы тогда, когда никто не видит) было отказано, как и в обращении на «ты» с отчеством, по-взрослому.

Любители читать книги и английского языка нашлись, каждому свое.

Глава вторая

Интернатура – ординатура

Что есть Божий дар? Обычно под этим понимается, безусловно, чудо, как исключительный объект, способности или чрезвычайные события, накладывающие на обыденное ореол особенного, редкого явления. Так, моя бабушка, пережившая несколько раз голод, считала Божьим даром хлеб. Мать что-то умела, но всю жизнь держала это при себе – может, потому, что сомневалась в его божественном происхождении (нет однозначного мнения об источнике дара экстрасенсов и целителей). Кое-что я смог подсмотреть, когда стало ясно, что смертельная болезнь просто дала ей отсрочку. В моменты отчаяния она брала стакан (с чашкой труднее) и ставила его на ребро донышка одним точным движением, и он стоял в этой немыслимой позиции, что, я думаю, позволяло ей поверить в возможность невозможного. У нее получалось после того, как она концентрировалась, отсекала жалость к самой себе, собиралась. И, в очередной раз собрав себя, продолжала жить.

В любом случае речь идет о чем-то эксклюзивном. Но есть ли чудо в обыденном, каждодневном? Дар жизни – уже чудо, но человеческий мозг не схватывает таких глобальных обобщений. Другое дело – приземленно, на уровне сигналов, самых ярких проявлений, а они посылаются нам постоянно и в достаточном количестве, чтобы почувствовать особенность бытия, его красоту вокруг нас. Но обычно по жизни мы или движемся слишком быстро, или спим на ходу, или ищем непременную выгоду. Вот вдумайтесь: дерево – живой, динамичный организм, а человек чаще всего смотрит на него, как на стационарный объект, столб (как на кататоника). С другой стороны, сваленный лесорубами дуб, вероятно, воспринимается соседними деревьями как «шел, споткнулся…» или «его хватил удар» (мельтешащие зловредные человечки сразу в коллективном «мозгу» леса отфиксироваться не успевают, здесь необходимо определенное время для выдержки, как при фотографировании сто лет назад, или бозонные ловушки).

Требуется выйти из мутного, дерганого потока повседневности и синхронизировать себя с чудом, с прекрасным. В этом отношении непревзойденной является чайная церемония. Ритуал, антураж, особый настрой работают как медитация (но медитировать можно и в пещере в позе лотоса, и в сарае на сеновале после перепоя, и на пляже в Гоа среди лепешек, оставленных священными животными…). В конце вы получаете возможность по-особому ощутить вкус чая. А что делает его вкус особенным? Чайная церемония освобождает и настраивает ваш разум для наблюдения за одним из божественных чудес – движением женских рук (японцы еще те путаники; а о магии, заключенной в женских руках, нам напомнили в одной из ключевых сцен фильма «Летят журавли» М.Калатозова).

Киношные руки, руки японских женщин экзотической профессии – у нас, конечно, ничего такого нет. Дальше сельским можно пропустить (им будет даже смешно). А мы продолжим. Вы видели дойку не на ферме, а хозяйкой своей родной коровы? Технически последний этап, думается, видели многие, так как почти все белорусские горожане в 1 – 3-м поколении из деревни и им есть куда поехать к бабушке. Но это не вся «дойная церемония». Корова приходит с поля, ее надо встретить, поговорить, погладить, угостить кусочком хлеба с руки (у нее могли быть разборки с товарками в стаде с применением рогов или недопонимание с пастухом, за что она получила кнутом), к ней надо допустить теленочка (ей же хочется его вылизать, покормить), без чего она не даст молока или будет опрокидывать ведро, и, наконец, после выравнивания настроения – дойка (конечно, вымя помыть, смазать, если есть трещины): очень выверенные движения, работа с живым материалом (корове не все равно, что с ней делают). Все это женскими руками (с правильным настроением и в правильном ритме). (Корова – центральная фигура белорусского подворья. Посудите сами, поднять детей без мужика – трудно, но можно, а без коровы – нет. На крайний случай, налила стакан парного молока, отрезала краюху хлеба – вот и накормила. К тому же, коровушка-кормилица не пьянствует, не дерется, по бабам не бегает, а на ласку отвечает преданностью и повышенными надоями. Вокруг буренки крутится все хозяйство, его суточное расписание и ритмы – с первой дойки в пять-шесть утра. А вы говорите, «чайная церемония», от безделья чего только не выдумаешь.)

Игры самураев

Божественное чудо хрупко и (или) скоротечно, оно является носителем красоты (чудо всегда прекрасно, а если нет, то это знаки апокалипсиса, осторожней!), обычно связано с местом и временем. Опять удобно вспомнить Японию: цветение сакуры (несколько дней) – почти религия на далеких островах. Фанаты готовы следовать за его волной с крайнего юга до самых северных провинций в течение двух месяцев. Конечно, перебор, как если бы на такой же срок пытаться растянуть свадьбу, чтобы подольше полюбоваться нарядом невесты. Ведь кроме цветения сакуры повсеместно и беспрерывно «расцветают» другие Божьи дары. Вот яблоня – непременный атрибут белорусского подворья. Цветение яблоневых садов – настоящее чудо (даже в Минске к нему можно прикоснуться в Лошицком парке), а воспринимается нами как должное… Так нельзя, грех нам. И что ваша сакура – пустоцвет, а яблоня еще и угощение к осени приготовит.