Читать онлайн Искупление для бастарда бесплатно

Глава 1. Годы проходят, или Выходи за меня

4861 год от Великого Нашествия

Рестания

Яркое полуденное солнце слепило глаза, от подступающей летней жары спасал лишь легкий прохладный ветерок, который совершенно нагло играл прядями девичьих волосы и воздушными подолами тонких ситцевых платьев. Клубящаяся по дороге пыль нещадно забивала глаза и нос, вызывая приступы кашля. Особенно не повезло обладателям тонкого нюха. Дель в двадцать третий раз за последние десять минут чихнул.

– Говорил тебе, посиди дома, – ворчливо заметил Лен. Он и сам морщился от поднимающихся в воздух столбов пыли. – Мы бы вечером вернулись, а нас бы уже ждал ужин.

– Лен, – укорила Мила и привычным движением пихнула его локтем под бок. Лис зашипел: больно!

– Что?

Мила страдальчески закатила глаза и без стука вошла в дом, до которого они как раз добрались. Нырнув в спасительную прохладу ветхого отцовского жилья, Лен тут же упал на свой любимый диван. Мила последовала его примеру и заняла соседнее кресло, только ответственный Дель с заботливо укрытым полотенцем пирогом прошел на кухню, где привычно принялся греметь посудой.

– Кто бы сомневался, – в гостиную вышел Альберт Крейл.

– О, пап, привет, не ожидали тебя встретить.

– Конечно, в моем собственном доме меня редко можно встретить.

– Твой сарказм неуместен, меньше работать надо.

– Кто бы говорил, – хмыкнул господин Крейл, усаживаясь на диван. – Сами-то?

– Мы – лентяи, бездельники и дураки.

– Цитируешь Сета?

– Нет, твоего друга Герима.

– Не наговаривай на Нота, мальчишка, – с деланной серьезностью погрозил пальцем отец. – Он всегда хорошо о тебе отзывался. Хвалил.

Мила прикусила губу, пытаясь подавить рвущийся наружу хохот.

– Хорошо?! – От удивления Лен аж приподнялся на диване. –  Хвалил?!

– Да, – отец в недоумении приподнял седые брови.

– У меня нет слов, – пораженчески выдохнул лис, падая обратно.

Значит вот как? Сам пять лет его третировал, а отцу нахваливал? Лен, конечно, знал, что Герим та еще тварюшка, но… Ладно, он теперь остался позади.

Тем временем Мила справилась со смехом и, успокоившись, вежливо поинтересовалась у отца Лена:

– Уместно будет вас поздравить? Или пока нельзя?

Тот нахмурился.

– Уже пронюхали, да?

– О чем? – У Лена от любопытства даже острый нос зачесался: он всем своим лисьим нутром чуял, что какая-то сплетня прошла мимо него! – Мила, о чем ты?!

– А, значит, все же получилось тебя провести, – непонятно чему обрадовался отец и повернулся к Миле: – А ты-то откуда узнала?

Та скромно потупив глаза (совершенно ненатурально!), призналась:

– Фий вас сдал еще неделю назад.

– Так и думал, что этот старый пройдоха не утерпит.

– Кроме меня, никто больше не знал, – заверила его Мила.

– Да о чем не знал?! – взвыл Лен так, что с кухни пришел взволнованный Дель.

– Что случилось?

– Поздравляем господина Крейла с повышением, – быстрее всех успела ответить Мила.

– Сколько раз говорил, не называй меня так, – проворчал отец Лена.

– С каким повышением?! Пап?! – Лен напоминал сжатую пружину: еще немного – и выскочит, не выдержав.

– Поздравляю, – спокойно произнес Дель. – Чай будете? С пирогом?

– Да.

– Стоп, никакого пирога, пока мне никто ничего не объяснит! – воскликнул Лен, для убедительности утянув друга на диван, чтобы он не отвлекал всех своими пирогами. – Быстро ответили!

– Сразу видно начинающего инспектора, – с важностью заметил Крейл-старший, склоняясь к Миле.

Та качнула головой, соглашаясь, и в тон ему ответила:

– Это кровь говорит в нем. Как-никак, потомственный страж правопорядка.

– Я вас сейчас обоих придушу! Начну с тебя, Мила! – Он метнул в нее раздраженный взгляд.

– Кажется, пора сдаться и рассказать правду, пока нас не постигла кара, – с серьезными лицом произнесла Мила, только сапфировые глаза хитро сверкали.

– Пожалуй, пора, – согласился Альберт Крейл. – Чесэр ушел на покой и назначил меня начальником Управления. – Тяжелый вздох явно показал хорошо знающим его людям, что он совсем не рад повышению.

Лен присвистнул: вот уж не ожидал! В Управлении даже слухов на эту тему не ходило. Конечно, Чесэр был старым даже для оборотня, но уходить пока не собирался. Он так долго возглавлял Управление, что все привыкли к нему, к его не менее бессменному заместителю – Фию, а тут раз – и такой сюрприз.

– Неожиданно, – выразил наконец словами свое удивление Лен. – Так ты теперь наш начальник? Тебя слушаться что ли?

– Я и до этого был вашим начальником и меня надо было слушаться, – едко заметил Крейл-старший. – Теперь вам придется особенно это запомнить.

– Необоснованное обвинение.

Лен был прав: дома он мог сколько угодно ругаться с отцом, но на работе он никогда не заходил за рамки начальник-подчиненный. Последние два курса Академии они с Милой и Делем немало потрудились на благо Рестании простыми сержантами – Сет не рискнул больше ставить их в патрули и предпочел отпускать работать с инспекторами, – что любой упрек в их сторону был бы незаслуженным, но отец всегда считал, что не будет лишним щелкнуть по носу своего любимого, но донельзя наглого сыночка.

– Почему "теперь" и "особенно"? – вычленила главное Мила.

– Потому что вчера, пока вы получали свои заслуженные – кроме Лена – дипломы в Академии, Чесэр, перед уходом, подписал приказ о назначении пяти сержантов инспекторами, в том числе, и вас двоих. Так что завтра жду вас ровно в восемь в вашем новом кабинете. Вангред уже подготовил всем вам по стопке дел: у нас, как всегда, завал, готовьтесь.

– Испугал, – насмешливо фыркнул Лен, и только вовремя принесенный Делем чай с мясным пирогом спас всех от очередного спора отца с сыном.

***

Мила валялась на кровати и лениво наблюдала за четкими движениями Лена. Что бы ее лис не делал, он всегда был воплощением порядка и организованности. Он ставил себе цель и шел к ней, и неважно, было ли это стремление стать инспектором и пойти по стопам отца, или собрать им гардероб на завтра – Лен, несмотря на свой тщательно пестуемый образ студента-разгильдяя, был собранным и дисциплинированным не меньше Деля и Милы. Сама девушка зачастую позволяла себя, особенно дома, расслабится, ее рыжий лис же даже в бытовых мелочах проявлял свой педантизм. Вот и сейчас он сначала подобрал одежду себе, потом ей, сложил это все на отдельную полку, чтобы завтра утром обрядить в это сонную девушку и отвести в Управление.

Мила позволила себе улыбку, пока Лен стоял спиной и не видел: не передать словами, какой счастливой она чувствовала себя день ото дня вместе с ним. Почти три года, как они встречаются, а сердце до сих пор заходится в бешеном ритме, когда он обнимает ее, смотрит, отводя взгляд, боясь выдать свою любовь.

– Я бы попросил тебя больше так не делать.

– Как? – не поняла Мила, приподнимаясь на кровати.

Лен продолжал стоять к ней спиной и перекладывать одежду с полки на полку, но теперь девушка видела, что он лишь занимает руки. А еще она не могла понять, на что обиделся ее терпеливый (три года с ней!) и отходчивый (мало кто простит женщине, что она его бьет и издевается) лис.

– Утаивать от меня что-то. – Лен наконец повернулся, встречаясь с ней взглядом. По его недовольно поджатым губам она поняла, что его сильно зацепила сегодняшняя шутка.

– Я пообещала Фию, что никому не расскажу. Да и не хотела портить тебе сюрприз.

– Предпочел бы, чтобы ты мне доверяла. – Лен уперся взглядом в ковер, укладывая очередную стопку вещей на полку. Судя по тому, что он до сих пор не начал орать, шипеть и кидаться в нее подушками, а говорил сдержанно и почти спокойно, Миле удалось серьезно его задеть.

– Я доверяю тебе, – она села на кровать. – Иди ко мне.

– Мила…

– Ко мне! – рявкнула она строевым голосом, спасибо любимой маме за науку.

Лен повиновался, подойдя к кровати, и уселся рядом, но гнев на милость не сменил, продолжая изображать из себя ледяную статую. Миле всегда было забавно наблюдать, как ее милый лисенок строит из себя жесткого и холодного типа. Она никогда не расстраивала его и не рассказывала, что у него, честного и искреннего парня, никогда не получалось стать таким. Он мог злиться, мог обижаться, но по-настоящему оттолкнуть ее и причинить боль, как это легко делали в знатных кругах, он бы никогда не смог. Даже сейчас Лен осторожно коснулся ее руки, наводя первый мостик взаимопонимания.

– Я доверяю тебе, – повторила Мила, сжимая его пальцы своими. – Я не думала, что ты воспримешь все это, как обман.

Оранжевые глаза укоризненно посмотрели на нее. Она явственно почувствовала, как сбилось дыхание: он всегда завораживал ее. Красивый… Волосы цвета меди собраны в аккуратный хвост, оранжевые, лисьи, глаза, острый в веснушках нос, четыре шрама через все лицо. Они всегда ей нравились, служили напоминанием о том, каким ее лис был храбрым, любящим и верным. Он всегда готов был защитить близких от любой опасности, не обращая внимания на то, что опасность эта может быть в разы сильнее него. Для Лена это было неважно.

Она не удержалась и ласково провела кончикам пальцев по краю щеки, от виска до подбородка, так, чтобы не задеть шрамы: Лен всегда болезненно воспринимал ее внимание к своему лицу.

– Ты могла бы рассказать про то, что нас все же назначили инспекторами, несмотря на протесты Сета, – заметил он все еще недовольно, но уже не отталкивая ее.

– Про это я и сама не знала, иначе сказала бы. Это важно, – спокойно ответила Мила, продолжая поглаживать Лена. Тот, словно настоящий лис, подался вперед, к ее руке и даже прикрыл глаза.

– А про отца?

– Про отца знала. – Она не удержалась и хихикнула: – Так хотелось хоть раз тебя, всезнающее трепло, удивить.

– Провела меня и рада?

Она мелко и быстро закивала, улыбаясь. Лен лишь вздохнул.

– Ладно, радуйся. – Он привычным жестом обнял ее и притянул к себе, и она разве что не заурчала от удовольствия.

Зарывшись носом в копну золотых волос, он едва слышно позвал:

– Мила?

– Мм?

– Есть серьезный разговор. – Он с явным сожалением отстранился.

– Еще более серьезный, чем тот, что был только что?

Ее язвительность тут же привела его в чувство: он закатил глаза и страдальчески вздохнул. Мученик несчастный!

– Более.

Лен немного помялся, и это было удивительно. Едва ли когда ее рыжий проныра чувствовал себя неуверенно, исключением была его любовь к ней. Последний серьезный разговор на эту тему между ними был два года назад, Лен тогда выторговал себе три условия их женитьбы и больше об этом не зарекался. Мила тоже молчала, даже сегодня, когда учеба в Академии осталась позади, и последнее выдуманное Леном препятствие их брака должно было исчезнуть. Похоже, он решил действовать сам. Интересно. Миле стоило огромных трудов оставаться спокойной и сидеть на месте, когда внутри она сгорала от предвкушения.

– Сегодня мы с отцом поговорили, – начал издалека Лен. – Оказывается, он все эти годы откладывал золото. Для меня. Вернее, для нас с тобой… Раньше я планировал подождать, пока не смогу тебя обеспечить жильем, но теперь… В общем, – Лен дернулся и сжал ее руки, ловя взгляд, – пойдешь за меня? Ну, замуж. У меня даже кольца есть.

Он достал из внутреннего кармана маленький бумажный сверток.

– Так решай там быстрее, будешь все-таки моей женой или нет, – буркнул он, разворачивая листок и протягивая ей аккуратное серебряное колечко с сапфиром.

Мила даже не пошевельнулась.

– Это самое романтичное предложение руки и сердца, – насмешливо заметила она и, когда Лен мгновенно вспыхнул, прежде, чем он успеет спрятаться за язвительными ответами, мягко коснулась его губ поцелуем. – Я согласна.

Уже не скрывая сияющей улыбки, она протянула ему правую руку. У эльфов при помолвке обменивались кулонами, но в Рестании была традиция с кольцами. Когда маленький серебряный ободок оказался на ее безымянном пальце, весело поблескивая сапфиром, Мила признала, что это ничуть не хуже, чем в Рассветном Лесу.

– Давай свое.

Второе кольцо, побольше, она надела на палец Лена. Сидя голова к голове, они встретились взглядами и не успели заметить, когда их утянуло в поцелуй.

– Когда свадьба?

Мила закинула руки на шею Лену, чтобы не сбежал, но, встретившись с совершенно, безумно счастливым неверящим взглядом, поняла, что за это можно больше не переживать.

– Несколько месяцев точно придется подождать, – своим привычным тоном "хозяйственника обыкновенного" произнес Лен. – Пока дом построим…

– Какой дом, Лен, ты с ума сошел?

– Обыкновенный, – огрызнулся лис. – Где мы с тобой после свадьбы жить будем? Жилье в Рестании дорогое, выгоднее купить землю со старым домом и перестроить его. Я запрягу этих двух бездельников, пусть помогают. Вместе к зиме справимся… Или не дождешься?

– Да иди ты. – Она стукнула его по плечу. – Потерплю. А почему два бездельника? Реб то ладно, но Дель будет рад помочь…

– Поэтому я его не считаю, он и так согласится. Я про Реба и Нелана.

– А его-то за что?

– Пусть отрабатывает, что я его задницу два года от деда прикрывал и из всех бед вытаскивал. Он же на архитектора учится, вот и попрактикуется.

– Бедный мальчик, – посочувствовала Мила.

– Меня лучше пожалей, – предложил Лен, склоняясь к ее губам.

– Это еще почему?

– Потому что я люблю самую невыносимую эльфийку на свете.

***

Кабинеты инспекторов располагались на первом этаже, немного дальше допросных, около спуска в подвал, где просиживали свои жизни преступники самых разных мастей. Это были маленькие каморки, в которые едва влезали два стола, шкаф с делами и пара стульев. Таким был и кабинет Милы с Леном.

– Вот это пыль. – Девушка провела пальцем по столешнице: на серой поверхности осталась глубокая борозда. – А ты еще на моих служанок пенял.

– Они за уборку золото получают, – парировал Лен, протискиваясь между столами и открывая окно. – Иди за делами, я пока здесь уберусь.

Он громко чихнул, от поднявшейся пыли. Мила сочла за лучшее не спорить и сбежала к Вангреду. В прошлом старший инспектор, теперь он занял место отца Лена и стал заместителем. Новенький черный мундир с золотой полоской шел этому невысокому, как и все гномы, крепкому мужчине, о чем Мила не преминула ему сообщить.

– Не подлизывайся, – строго одернул ее Вангред. Гном отличался сдержанным и спокойным характером, но был требователен к подчиненным и к самому себе.

– И не пытаюсь, – фыркнула Мила, подхватывая стопку с делами.

– Это вам на первое время, – "обнадежил" Вангред. – Вот еще одна, тебе помочь? – уже менее строго, скорее заботливо, поинтересовался мужчина.

– Справлюсь, не нужно, – мягко отказалась Мила и вышла из его кабинета. Легкой походкой она спустилась на первый этаж, успев поприветствовать дежурных, перекинуться парой слов со знакомыми инспекторами и подмигнуть Сету, который, кажется, за два года смирился с их существованием.

Пока Лен приводил в порядок их кабинет, Мила пролистнула скинутые на них дела. Будучи простыми сержантами, они были сильно ограничены в своих действиях, всего лишь на подхвате у инспекторов, которые и вели дело. Тот случай с Риджи де Ринтар и ее внезапно почившим мужем был исключением, сделанным Сетом (вернее, допущенной ошибкой, как он говорил). В большинстве своем работа сержантов заключалась в помощи инспекторам: беседы, осмотр места происшествия, арест подозреваемых. Редко когда им позволяли присоединиться к допросу, и, конечно, их мнение никого не интересовало. С другой стороны, это было лишь общее правило, а Мила, да и Лен, всегда и везде были исключениями. Им часто удавалось внести свою лепту в расследование дела, пусть и неявно (особенно, если инспектором был не Сет). В Управлении они хорошо себя зарекомендовали, но теперь получили долгожданную свободу (относительно).

– Что там? Есть интересное? – Лен сунул нос в дело, которое читала Мила.

В то время, пока лис в поте лица трудился, приводя в приемлемый вид их кабинет, она сидела на своем столе и листала дела, тут же раскладывая их по кучкам.

– Не особо, – отозвалась Мила, не отрываясь от чтения. – Одни кражи да грабежи, есть парочка любопытных дел, я бы по ним хотела еще раз допросить свидетелей. Остальное – хлам, на пару недель, дольше с протоколами провожусь. – Она наконец подняла голову и ехидно поинтересовалась, заранее зная ответ: – Твои посмотреть?

– Нет, я сам, – тут же взбеленился Лен, загребая к себе свои дела.

– Как скажешь, – легко согласилась девушка, покачивая ножкой и оглядывая чистую проветренную комнату без следа пыли и грязи. – Спасибо за уборку, я бы так быстро не управилась.

– Ты бы смахнула пыль со столешницы и так бы и уселась работать, – хмыкнул Лен, подходя. Мила вздохнула: что правда то правда, погружаясь в работу с головой, она редко обращала внимание на обстановку.

– Все равно спасибо.

Громко хлопнула дверь, и на пороге появился Сет собственной персоной. Его карие глаза неодобрительно прошлись по Миле с Леном.

– Не сомневался, что обнаружу вас в таком положении в первое же утро после вашего назначения, – за два года язвительности в голосе Сета не убавилось ни на грамм.

– А вы любитель подобных зрелищ? – удивилась Мила, спрыгивая со стола: даже поцеловаться с Леном нормально не дали.

– Не знали, не знали, – покачал головой лис, щерясь. – Так зачем зашли, Ромак?

– Поболтать? – предположила девушка, усаживаясь за стол и придвигая к себе первую из разложенных стопок дел. – Чаю попить?

– Посмотреть, как мы целуемся?

– Лучше бы вы работали, коллеги, – холодно посоветовал Сет и удалился.

– Когда же он успокоится? – вопросила у неба Мила, но ответил ей Лен.

– Скоро, – заверил он невесту. – Как только получит старшего инспектора. Сейчас он так бесится, потому что мы теперь равны, и он даже не может нас отчитать.

– Бедный, – рассеяно произнесла девушка, погружаясь в бумаги, но лис не обиделся, он и сам до одури любил свою работу.

***

– Проще новый купить!

Лопата полетела на землю, и туда же упал Ребор, распластавшись, как рыба на суше, и так же тяжело дыша. Эту фразу они слышали от дракона уже сотый раз за последние две недели, поэтому никто не обратил на него внимание.

Нелан в очередной раз перевернул чертеж и оглядел остов дома.

– Если бы кто-то не ленился, дело шло бы быстрее, – насмешливо заметил Лен, придерживая балку, пока Дель ставил ее в выкопанную яму.

– Это выше моих сил! – возвестил Реб с земли, чем подпортил впечатление. – Я не могу больше так!

– Паяц, – с доброй усмешкой бросил Дель. – Вставай, тебя Соня и так за рубашку убьет.

– Это да, – согласился дракон, вспоминая нрав своей дриады и ее тяжелую руку.

Потирая шею, он встал с вскопанной земли, отряхнулся (чем размазал грязь еще больше) и взялся за лопату.

– А почему кошак не работает?

Нелан высокомерно задрал нос:

– Потому что я руковожу.

– Ты точно кот, а не лис? Уж больно ушлый.

– До дракона далеко.

– Не зарывайся, усатый, – со слабым (пока) рыком предупредил Реб, втыкая лопату в землю.

– А то что? Сожжешь меня своим перегаром?

– Полчаса копаем, а вы уже пять раз поцапались, рекорд, – ядовито заметил Лен, разряжая обстановку.

Реб усмехнулся другу и перестал обращать внимание на кота, а Нелан все же смог промолчать и продолжил вертеть чертеж: за два года общения с Леном он стал посмирнее и научился иногда держать язык за зубами. Этому хорошо способствовали извечные насмешки Лена, которые он метко отвешивал младшему товарищу, когда тот в очередной раз творил какую-нибудь глупость.

Они провозились до самого вечера, пока не стемнело окончательно. Наутро второго выходного они вновь собрались у будущего дома Крейла. Нелан, несмотря на насмешки и явное недоверие Реба, оказался неплохим, пусть и начинающим, архитектором: дом постепенно рос не только в его воображении и на чертежах, но и в реальность. Хотя дело все равно шло медленно.

В один из жарких летних дней процесс стройки был ускорен. А началось все с очередного спора, который даже не перерос в драку. Друзья то ли слишком устали, то ли, как предположил Реб, постарели.

– Все, двадцать четыре, это вам не восемнадцать.

– Тебе вообще двадцать шесть, молчал бы! – возмутился Лен.

– У драконов до пятидесяти возраст не считается, – парировал Ребор, хохоча и утирая пот со лба. Лето выдалось поистине горячим: от непрекращающейся жары горела не только солома и дома, но и люди. Между четверкой уже не раз возникал спор, можно ли умереть от жары. Лен с поддержкой Нелана утверждал, что нельзя, Реб – что можно. Наконец Дель процитировал какую-то целительскую книгу, подробно объяснив, что можно. Его назвали занудой и продолжили работать молча.

– Строите? – поинтересовался мужской голос из-за их спин.

Лен, отставив в сторону доску, обернулся: у изгороди, на границе соседствующего с его домом участка, стоял ликан. Это был мужчина, явно старше их с Делем, с короткими серыми волосами и в почерневшем фартуке. Несмотря на жару, ликан, кажется, чувствовал себя вполне хорошо, в отличие от них.

– Строим.

Мужчина окинул взглядом скелет дома.

– Неплохо. Помощь нужна?

– С чего такая щедрость?

Пока Лен беседовал, друзья шустро воспользовались короткой передышкой и разлеглись прямо на земле.

– По-соседски, – мужчина облокотился на изгородь и насмешливо-покровительственно посмотрел на четверку строителей. – Вижу же, что не торгаши проклятые, а себе строите. Прав я?

– Правы, – подтвердил Лен, продолжая поглядывать на соседа настороженным взглядом. Дом, вернее участок с одним фундаментом – все, что осталось от сгоревшего строения, – он купил в Квартале Ремесленников. Это был самый оптимальный вариант: Лен точно знал, что не допустит, чтобы его Мила жила в Квартале Бедняков, но на спокойный и надежный Старый Квартал у него не было денег. Квартал же Ремесленников был золотой серединой. А дальше Лен просто искал подходящий дом, который бы продавался. Горная улица была местом тихим и весьма приличным, за исключением, как Лену по секрету сообщили, живущего по соседству ликана. Их лис, в отличие от большинства рестанийцев, не боялся, благо у самого был такой друг. Теперь, по-видимому, ему предстоит знакомство с тем самым "ликаном по соседству".

Лен прошел к ограде и протянул руку:

– Ален Крейл, можно Лен.

– Ардес, – представился мужчина, отвечая на рукопожатие. – Одинокий кузнец из вон того скучного серого дома. Моя кузница работает днем и ночью, четкого графика нет, поэтому, когда свободен, могу подсобить.

– Спасибо, думаю, помощь будет не лишней.

С Ардесом дело пошло быстрее. Он помимо того, что был кузнецом и помог с некоторыми деталями, так еще и оказался неплохим мужиком. Правда, мрачноватым и резким, но разумным. При нем друзья не ругались и дело пошло намного быстрее. Каждые выходные, пока Мила просиживала выходные в Управление (все равно Лена дома не было) и корпела над отчетами и протоколами, они собирались вместе и строили. Месяц шел за месяцем, а на Горной улице постепенно вырастал новый дом. Когда над Рестанию выпал первый снег, они наконец-то закончили.

Лен отошел к калитке и оглядел результат их полугодичных работ: невысокий двухэтажный домик с голубой крышей.

– Неплохо, – вынес свой придирчивый вердикт Нелан.

– Главное, чтобы простоял подольше.

– Простоит.

***

– Так мы можем наконец-то пожениться? – Мила оторвалась от бумаг и посмотрела на нависающего над ней Лена.

– Да. – Лис сиял ярче полированного меча. – Что ты опять листаешь? На прошлой же неделе сдала все дела по кражам Зейтра, я думал у тебя только то убийство хозяйки питомника осталось да дежурка.

Мила откачнулась на спинку деревянного стула. Она выглядела так эффектно – целеустремленная, властная, всезнающая, – что он даже залюбовался. Опять…

– Сет подкинул "висяк", – она протянула ему дело. – Убийство сторожа на складе тканей.

– И ты взяла? – удивлению Лена не было предела: за полгода Мила успела сойтись со всеми инспекторами, включая старших, оставаясь со всеми в дружественных отношениях, и только Сет продолжал "блистать". Нет, он не игнорировал их – для этого он был слишком хорошим профессионалом, – но продолжал с неодобрением коситься в их сторону. Иногда Лену начинало казаться, что это зависть. С другой стороны, большей глупости придумать сложно, ведь кто будет сравнивать только что пришедших новичков и работающего уже двадцать лет инспектора? Никто. Сколько бы они с Милой не старались, им банально не хватало опыта, чтобы иметь такой же успех, как был у Сета. Но, как бы там ни было, старший товарищ продолжал недолюбливать младших товарищей. Самого Лена это ни в малейшей степени не волновало: проблемы Сета – это проблемы Сета. Милу же он и вовсе веселил, она находила поведение инспектора забавным. Работа между ними ладилась, но чтобы брать дело…

– Стало интересно, – честно призналась девушка, забирая обратно папку.

– По-моему, типичный "висяк".

– Посмотрим. Так что насчет свадьбы? Мне можно звать семью?

– А они приедут? Твои родители? Они разве не заняты?

– Издеваешься? Их единственная дочь выходит замуж, да маму орда орков не остановит! Ее, впрочем, и раньше она не могла остановить.

– О да. Кстати, я поговорил с отцом, он не против, чтобы Дель пожил с ним.

– Вот же хитрый лис! – рассмеялась Мила. – Решил проблему друга. Наверняка, тому сказал, что хочешь, чтобы кто-то присмотрел за старым и больным отцом, а отцу – что несчастному ликану не найти жилье, его все боятся, да?

– Возможно, – сдержанно ответил Лен: проклятье, она его мысли читает?

– Нет, солнышко, я просто хорошо тебя знаю.

– Мила!!! Я не солнышко! Просил не называть меня так на работе!

Девушка подняла руки в пораженческом жесте.

– Сдаюсь. Прости, больше не буду!

– И не смейся!

Ответом ему было тихое хихиканье. Он мученически вздохнул. И с этим чудовищем он собирается прожить всю жизнь, да еще и рад этому. Интересно, кто из них с Милой ведет себя безумнее? Острая на язык дочь человека в теле прекрасной эльфийки или бывший вор-лис, строящий дом и готовый хоть сейчас остепениться?

***

Пока Лен решал свои жилищные вопросы за счет друзей и собирался стать главой семейства, а все вокруг неверяще качали головами, уверенные, что леди Феланэ никогда не выйдет за безродного, Ребор с Соней продолжали так же, как и два года назад, жить в маленькой, но уютной (заслуга, естественно, не дракона) комнатке и состоять в самых компрометирующих отношениях. Мало кто (кроме близких друзей) знал, что ни Ребор, ни Соня не были общительными личностями, и если по сдержанной манере дриады это было понятно, то яркий и шумный дракон всегда привлекал много внимания, создавая образ компанейского парня. На самом же деле дома он предпочитал тишину и одиночество, поэтому даже в маленькой комнатке вдвоем они ухитрялись целыми вечерами не проронить ни слова, занимаясь своими делами.

В тот зимний вечер Соня спустилась в общую кухню, пока Реб проводил время за книгой (вот бы удивился Мэл, если бы узнал). У них была договоренность, все бытовые дела имели свои дежурства. К примеру, сегодня был черед Сони готовить ужин и стирать, благо они оба были непривередливы и сильно стараться и долго возиться не приходилось. И вот, когда на старой чугунной сковороде скворчали куски мяса неизвестного происхождения, во входную дверь позвонили – вместо чистого звона раздалось знакомое всем в доме трещание, как у телеги со сбитым колесом. Звонок у них был сломан так давно, что и сам хозяин дома не сказал бы, когда это произошло, и постоянные гости знали об этом, поэтому приход неизвестного взбудоражил общую кухню: все женщины тут же принялись сплетничать. До того, как они привычно бы сошлись на том, что "это пришел хахаль к Энли с третьего", Соня вытерла руки и пошла открывать. На пороге стояла женщина, кутающаяся в богатые, но поношенные тряпки, преимущественно черного цвета. Она была человеком, черные блестящие волосы были спутаны и немыты, а лицо исхудало, лишь темные глаза горели неестественным огнем, больше напоминающем безумие.

– Мне нужен Ребор, – выпалила своим хриплым от простуды голосом женщина, не успела Соня ничего сказать, и тут же проскользнула внутрь.

С ее темного плаща посыпались мокрые комки снега – зима в этом году выдалась ранняя, но сырая, – и вышедшая в этот момент в коридор одна из обитательниц дома недовольно заметила:

– Опять оборванки всякие шляются, нанесут сейчас снега, а нам убирай.

– Пошла прочь! – шикнула на нее Соня, и та исчезла в ту же секунду: в их доме никто не хотел связывать с "этой ненормальной дриадой и ее безумным мужиком".

Соня молча провела женщину на третий этаж, и, кивнув на дверь их комнаты, отправилась обратно на кухню, где уже вовсю обсуждали их гостью.

Женщина тем временем потопталась в коридоре, не решаясь войти, но потом все же постучалась и тут же открыла дверь. Сидящий в потертом кресле мужчина с длинными черными блестящими волосами и пронзительными огненными глазами поднял на нее взгляд.

– Ты изменился, – нарушила затянувшееся молчание женщина.

– Ты тоже, – со злой усмешкой произнес Ребор. – Мало теперь кто узнает в тебе лучшую шлюху Керианы.

– Ты!

Лицо женщины исказила гримаса ярости, в бессилии она сжала руки так, что побелели костяшки.

– Я. – Он наслаждался ее злостью и не скрывал этого. Казалось, ему доставляло удовольствие наблюдать, как гремучий коктейль эмоций бушует в ней, не находя выхода: она слишком привыкла быть послушной и сдерживать себя, угождая мужчинам, чтобы дать ему отпор. – Ты проделала столь долгий путь из постели моего отца, чтобы поговорить? В таком случае, выметайся. Ты зря потратила свое время, когда могла продолжить раздвигать ноги – твое любимое занятие, не так ли?

Женщина не выдержала: шагнув, она отвесила ему хлесткую пощечину и тут же отшатнулась.

– Ненавижу вас! Вас всех!

Ребор едва ли заметил ее удар: он запрокинул голову и расхохотался.

– А я все ждал… – Он резко встал, возвышаясь над женщиной, отчего та вздрогнула: в ее черных глазах ненависть смешалась со страхом, и едва ли даже она сама могла сказать, какое чувство в ней было сильнее. – Довольна? Что хоть одному из нас ты смогла высказать в лицо все, что так долго в тебе кипело? Как много было ночей, которые ты проводила в постели моего отца и дяди и желала выкрикнуть им эти слова? Сколько раз в твоей голове возникали эти мысли? От том, как сильно ты ненавидишь своих "благодетелей"? Ты об этом думала, когда отдавалась отцу? А дяди? Кого ты ненавидела меньше?

– Заткнись! – женщина сорвалась на крик: злость в ней пересилила страх.

Ребор довольно осклабился: он словно питался ее ненавистью. Глаза его разгорались все ярче, а и без того грубые черты лица становились еще резче, неестественнее. С каждым мгновением он становился все больше похож на того, кем являлся с рождения – на дракона. На чуждого и чужого всем другим существо, в чьих венах течет вечное пламя, а сердце бьется бесконечно долго, вечно. Властители неба и жизни.

Это осознание – кто перед ней – отрезвило женщину. Она опустила взгляд и зло бросила:

– Следи за языком, – но они оба понимали, кто из них двоих главный, а кто раб. Давным-давно, когда он еще был ребенком, а на троне восседал его дед, она еще могла его подавить, унизить и причинить боль, но эти времена прошли, теперь роли поменялись. – Ты разговариваешь с матерью.

– Правда? – весело поинтересовался Реб, но глаза его смотрели с не меньшей, пусть и лучше скрываемой, злобой, чем у женщины. – Глядя на тебя, не скажешь, что ты рада быть матерью ублюдка. Сколько себя помню, ты всегда меня ненавидела. Остается удивляться, что ты вообще позволила мне родиться.

При этих словах женщина внезапно улыбнулась: это была холодная, полная боли и злорадства улыбка, змеиная улыбка, которую он так часто видел у матери и Гертии, жены дяди. Как же он ненавидел ее, после этой улыбки всегда следовал удар: быстрый, неожиданный, острый, как шип розы, и такой же ядовитый, как клыки змеи.

– А я и не позволила, я пыталась от тебя избавиться, много раз, – выпалила она, глаза ее при этом лихорадочно блестели. – Но ты был живучим… А потом Зорд узнал о том, что я понесла… Устроил допрос… Он выяснил от кого ты… И заставил меня оставить тебя… Ты правда думал, что я позволила бы родиться драконьему ублюдку?! Ваше место – в огне Глубин! Вы…

– Хватит, – голос Ребора прозвучал, как набат колокола.

Женщина вздрогнула, замолчала, и по испуганному взгляду было понятно, что она поняла, где ее место. Он знал этот взгляд: так она смотрела на своих господин. На дядю. На отца. На деда…

– Зачем ты пришла? – Он шагнул к ней. Теперь их разделяло едва ли полметра, и он смог разглядеть сеть морщин на ее когда-то красивом лице. Именно красота и… изворотливость позволили в свое время простой человеческой рабыне Дайре занять место любовницы сразу двух драконьих принцев. Даже после рождения Ребора и смерти Картага, она еще много лет продолжала бороться с Гертией, законной супругой своего покровителя, за место подле него, за власть и золото. Но век человеческий короток, и сейчас Ребор видел явное этому подтверждение: годы сыграли с Дайрой злую шутку, превратив ее за несколько лет, что они не виделись, в старуху. В ее черных волосах еще не было седины, но кожа уже пожелтела, покрылась морщинами и начала обвисать, под глазами виднелись черные круги, губы утратили яркость и стали бледными, как у трупа. Зато ее черные глаза остались такими же, какими он их запомнил: сверкающие огнем страсти и безумия. Да, в отличие от Гертии, она всегда мастерски прятала в глубинах своей пламенной души холодный расчет. Из всей семьи знал ее истинное лицо, наверное, только Ребор, который никогда не рассматривался Дайрой, как источник власти, а значит и не был потенциальным любовником – на него она не обращала свои чары, она вообще не считалась с ним, – вследствие чего он видел ее настоящую. Видел и презирал за то, что она была такой мелочной, жадной и глупой. Бегущая за призрачной мечтой богатства и власти, она влачила жалкую жизнь королевской подстилки, унижаясь перед теми, кто сам был недостоин уважения.

– Отдать тебе это. – Она дрожащими руками вытащила из складок своего шелкового платья свиток, запечатанный, как успел заметить Ребор, черной глиной с изображением дракона.

Она протянула ему его, и он совершенно спокойно, без какого-либо внутреннего трепета, взял. Он уже знал, что там написано.

– Все? – холодно поинтересовался Ребор.

На миг самообладание изменило Дайре, и она позволила проступить на лице изумлению.

– Ты разве не хотел бы выслушать меня?

– Нет. – Он прошел к креслу, усаживаясь. – Мне неинтересно, что ты можешь сообщить. Возможно, тебе этого еще не сказали, но ты никому не интересна. Пустышка. Ты себя исчерпала… А теперь проваливай.

Она послушно исчезла за дверью.

Когда спустя пять минут в комнату поднялась Соня, Ребор также сидел в кресле, только на его коленях лежал уже распечатанный свиток. Дриада прошла мимо, посмотрела в окно, и только когда убедилась, что за их домом следят, заметила:

– Она больна. Если ее не убьют, умрет сама через пару недель.

– Убьют, – отрешенно ответил Реб, продолжая вертеть между пальцами сломанную печать. – Это подделка. Дайра не дракон, она не почуяла: в глине нет магии деда, которой он его скрепила.

– Это плохо? – уточнила Соня, подходя и садясь рядом, на кровать.

– Это неважно. – Одним метком броском он отправил печать в пустой стакан, стоящий на столе. – Там написано то, что я знаю уже два года. Мои права на престол Керианы… Поедешь со мной? – резко спросил он, повернув голову и впившись взглядом своих огненных, но таких же безумных, как у Дайры, глаз.

– Естественно, – в своей обычной, спокойной манере ответила Соня: так же она отвечала, когда он спрашивал ее, будет ли она ужинать или нет.

***

Ладный белый домик с голубой крышей (которую они клали месяц!) уже успело припорошить снегом, но дорожка от калитки к крыльцу была расчищена, и Реб готов был поспорить на Карающего, что это сделала не Мила. Посеребренный колокольчик чисто зазвенел, стоило его дернуть, и тут же из-за двери послышался грохот и женский смех напополам с мужской руганью, а потом дверь все же открылась.

– Привет, ого, проходите. – Мила мгновенно взглядом опытного воина оценила их экипировку и выражение лиц и впустила в дом. Весь месяц до свадьбы, которая должна была быть в эту субботу, они с Леном обустраивали свое будущее жилище и, судя по доведенному до бешенства лису, вышедшему в прихожую на шум, дела шли успешно.

Лен, как и Мила, окинул их проницательным взглядом и задал риторический вопрос:

– На свадьбу не останетесь?

Реб кривовато улыбнулся и шагнул к Лену, они обменялись рукопожатиями. Мила обняла Соню.

– Зная себя, сразу попрощаюсь. Госпожа Крейл, – он весело посмотрел на эльфийку, – присматривайте за рыжим, он у нас буйный.

– Поспокойней тебя буду, трепло чешуйчатое, – с доброй усмешкой заметил Лен, пока Мила пожимала руку Ребу.

– С Делем не забудь попрощаться, – напомнила эльфийка.

Дракон закатил глаза:

– Ты как Соня. К Делю мы уже заглянули, он расстроился. Вы за ним оба присматривайте, а то волчонок у нас беззубый.

– Это тебе так кажется, – поправил Лен.

Друзья еще раз обменялись понимающими улыбками, и Ребор с Соней вышли.

На улице медленно, но верно начиналась метель. Лен подошел к Миле и обнял ее со спины.

– Знаешь, о чем я думаю?

– О чем? – поинтересовалась девушка, кладя свои руки поверх его.

– Какими мы будем, когда встретимся в следующий раз?

Глава 2. Путешествие длиною в жизнь

Кериана

Кериана… Величественная и непостижимая… Королевство мудрых драконов… Как много пафоса в этих фразах и как мало смысла! Ребор вырос в замке, в семье самого сильного дракона последних тысячелетий, но никогда не видел в нем ни величия, ни мудрости. Он был больным безумцев, истязателем. Сейчас, имея за плечами опыт общения с другими людьми и нелюдями, пожив в Рестании несколько лет, он понимал, что тому, что творил дед, позавидовал бы Темный Император, что та атмосфера всеобщей ненависти, клубок из интриг, яда, боли и крови, в котором он вырос – это ненормально, но тогда, в девятнадцать лет – смешной, младенческий, возраст для дракона, – он смотрел на мир совершенно иначе, не замечал ничего необычного, только изо всех сил боролся с подступающей к сердцу пугающей бездной безумия из равнодушия и одиночества. Хотя в тот момент он этого не осознавал, лишь не мог понять, почему его буквально выворачивает от каждой минуты, проведенной с "милыми" родственниками.

– Ты что-нибудь расскажешь? – внезапно поинтересовалась Соня.

Ребор бросил на нее раздраженный взгляд: раньше она никогда не докучала ему – не потому что была покладистой, просто это было в ее характере, не лезть. Однако сейчас она нарушила привычное течение их жизни, и ей, как всегда, было плевать на его недовольство.

– И не смотри так, – невозмутимо заметила Соня, поправляя поводья: выросшая в городе, среди нищеты, она не привыкла ездить верхом. Наверняка даже никогда не сидела на лошади. Сам же Ребор с малых лет проводил много времени в конюшне – не то что бы он любил лошадей, но там, как правило, было меньше людей и драконов, – и езда верхом была для него настолько привычна, что, сев в седло спустя пять лет перерыва, он спокойно управлялся с конем, даже не замечая, куда едет, полностью погрузившись в раздумья. А вот Соня плохо ладила со своей лошадью. Раньше он бы даже не заметил этого, не говоря уж о том, чтобы помочь, но, видимо, долгое общение с Леном, а в особенности – с Делем, сыграло свою роль. Поведя бедрами, он легко направил своего коня на сближение и, перехватив поводья лошади Сони, намотал их на кулак, затягивая и показывая строптивой животинке, кто здесь хозяин.

– Спасибо. – Соня бросила на него удивленный взгляд и продолжила допрос: – Так ты собираешься мне поведать, куда и зачем мы едем?

– Помнится, я это говорил.

– Лишь в общих чертах.

– Тебе этого должно быть достаточно.

– Вовсе нет.

Спокойствие – не мнимое, как у него, а настоящее – всегда выводило вспыльчивого дракона из себя. Особенно, когда они вот так ссорились, что больше походило на отчитывания. Какую бы позицию он не занимал и сколько аргументов не имел в запасе, холодная логика любовницы легко победит его драконий пыл. Это одновременно и восхищало его, и бесило, поэтому реагировал он всегда неоднозначно и не совсем логично.

– Отстань от меня, – отрезал он.

Естественно, его проигнорировали, но сделали это мастерски: Соня перехватила его руку и веско обронила:

– Я еду с тобой в королевство, репутация у которого похлеще, чем у Темной Империи, в замок, где твои родственники уже шесть лет делят престол. Я еду к драконам, Ребор, не зная абсолютно ничего. Поэтому ты либо мне рассказываешь все – просто по той причине, что я единственная, кому ты можешь все рассказать, – либо нет, и тогда я умру в первые два дня нашего с тобой пребывания в Кериане – я даже не буду знать, кто наш враг…

– Все, – отрезал Ребор, но внутренне соглашаясь с Соней (как всегда!). – Все в этом проклятом королевстве враги друг другу. Запомни… Есть еще вопросы?

– Сам рассказывай, я не собираюсь изображать из себя инспектора, – довольно грубо отозвалась Соня.

Некоторое время они ехали по лесу в полной тишине. Дорога на север, к Кериане, была одна и пролегала через земли Логры – самого измученного, но тем не менее не сломленного людского королевства. Причем измученного не своим могущественным западным соседом – Темной Империей, – а другими человеческими государствами. Несмотря ни на что, Логра продолжала существовать, тогда как многие другие королевства либо исчезали навсегда, как Сантирия, либо напоминали разлагающийся труп, как Лената. Даже воинственная Ферания то и дело оказывалась на грани уничтожения, а вот Логра… Со времен Войны Света по ее землям не проходила армия Тьмы, но тревожное соседство с Керианой, Темной Империей и Мертвыми Землями сказывалось. Жизнь сама по себе была в Логре нелегкой. Большое северное королевство, но земли каменистые и неплодородные, соседи с гор часто доставляют проблемы, даже темные, даром что сами сдерживают мертвецов, но напрягают. На западных и северных границах Логры стояло больше сторожевых башен, чем по всему Фелин-Сену, Ферании и Арле вместе взятых. Она всегда была наготове, всегда напряжена, всегда могла отреагировать на любую угрозу. Поэтому, хоть больших бед на Логру не обрушивалось, но общая ситуация была безрадостной – здесь жили простые и суровые люди, и таким же был этот край. Ни одно поселение еще не встретилось им за неделю пути – Логра мало с кем торговала, а Кериана давным-давно закрыла границы, поэтому северный путь пустовал. Оставалось удивляться лишь тому, что дорога, пусть и неширокая, не заросла еще травой: под снегом лежала голая земля.

В лесной тишине было слышно, как потрескивают ветки на ветру. Деревья стояли голые и одинокие, и на многие мили, сколько хватало взора, простирался темный лес с черными стволами. Как кресты на кладбище.

– Что ты знаешь о моем деде? – спросил Ребор, не поворачиваясь к Соне и продолжая смотреть вперед, на пустынную, занесенную снегом и покрытую тонким льдом дорогу: он боялся, что взгляд выдаст его.

– То же, что и все, – равнодушно пожала плечами Соня.

– Вот именно, – задумчиво произнес он. – Вот именно.

С неба падали редкие снежинки, но погода этой зимой была слишком непостоянной. По крайней мере, в Рестании. Но чем дальше они продвигались на север, тем холоднее, даже морознее, становилось. Ребора согревало драконье пламя, и это одновременно было воспоминанием, которому он радовался – и гордился – и которого страшился, словно где-то глубоко внутри него сидел палач, готовый покарать за преступление прошлого.

– Зорд был самым слабым из семьи. Не только по крови, но и как дракон… Мы превращаемся по достижению пятидесяти лет, но это не закон природы, а именно правило: превращение в более юном возрасте сопряжено… с определенным риском. Но и есть и такие особи, которым не дается превращение в принципе… Таким был Зорд… Он стал драконом, когда вышел из королевского замка – тогда еще Чертога, не Поднебесного – в лучах рассвета, весь в крови, и взлетел прямо в небо огромным алым драконом… – Ребор запрокинул голову, глядя в голубое небо. – Он не был ни самым умным, ни самым сильным, но его всегда все боялись… Когда он умер…

«Я прекрасно помню этот момент», – мрачно подумал он и продолжил вслух:

– …словно ярмо свалилось с шеи каждого в нашей семье. Началась грызня. Я не хотел в этом участвовать и уехал.

Он чувствовал ее взгляд на себе, пронзительно проницательный. Слишком. Интересно, она догадывается, кто убил короля? Или знает наверняка? Иногда ему казалось, что Соня видит его насквозь, его – двуличную сволочь, прирожденного лжеца, убийцу и труса, такого же, как и все они в Кериане. Даже остроглазый Лен и хитрая Мила не видели его так, как видела Соня… Это его даже не бесило, это пугало – многие темные уголки своей души он предпочел бы не показывать никому. Пусть лучше видят безалаберного балагура.

– По праву наследования королем должен был стать второй сын деда, мой официальный отец и неофициальный дядя, Решт, но его сыновья и дочери, за которыми стояла их властолюбивая мамочка, Гертия, не собирались так быстро сдаваться. А дальше, как в любом учебники по политике: интриги, убийства, яды, удавки, клевета и другие милые штучки, которыми мои родственнички владеют в совершенстве. Я не знаю, кто из них еще жив – точно бы поставил на Гертию, она та еще живучая гадюка, – но никто из оставшихся не будет рад моему приезду.

– Из-за свитка? – впервые за все время подала голос Соня.

– Да, – немного поколебавшись, ответил Ребор. – Там… говорилось о том, что мой дед знал еще до моего рождения и что я узнал три года назад, когда взял в руки меч Греты – я сын не Решта, а Картага.

Они еще долго ехали в полной, звенящей морозом тишине – погода портилась все быстрее.

– Но ты ведь бастард, разве ты можешь наследовать? То есть, разве ты им конкурент? – прямо в лоб спросила Соня, как всегда, ничуть не миндальничая и не заботясь о его чувствах. Именно за это он ею так дорожил.

– Во-первых, – жестко усмехнулся он, – в Кериане все, в ком течет кровь Зорда – соперники друг другу. А во-вторых, у нас все знают легенду о Грете и Карающем. Многие столетия люди и необращенные ждут принца, который "будет достоин", возьмет в руки завещанный меч, возглавит королевство и поведет его в светлое будущее… Как-то так, – издевательски хмыкнул Ребор. – Так что я не только ублюдок Картага и иголка в задницах кузенов и дяди, но и тот, кого коронуют, стоит ему только показаться в Кериане… Да вообще, завоевать престол не проблема, я…

«Я мог захватить его еще тогда, в первое утро, которое мой дед встретил мертвецом», – хотел было сказать Ребор, но оборвал себя, чтобы Соня не задала главный вопрос: почему он этого не сделал и зачем так долго ждал? Он не хотел отвечать на него даже самому себе, признаваться в том, что знал давным-давно, что струсил. Из-за нее…

…Ему тогда было шестнадцать – смешной возраст для дракона, но он уже успел хлебнуть жизни, той неприглядной и изуродованной, которая только могла быть у бастарда второго принца. В королевской семье с ним обращались, как с куском грязи, такой же тактики следовала знать, крутящаяся около давно треснувшего престола Керианы, и только дед "отличался": из всех своих внуков он всегда более выделял его. И внимание это было отнюдь не приятным. Сейчас-то он понимал, чем был обязан пристальному взгляду деда, но тогда… тогда он видел мир лишь черным. Непроглядно черным. Любая встреча с дедом заканчивалась насмешками – со стороны братьев и сестер – и издевательством – со стороны короля. Ему словно доставляло удовольствие отыгрываться на самом слабом внуке, унижать его, приказывать слугам избивать его. Конечно, он не был самым слабым, скорее наоборот, он был самым живучим, самым жестоким среди младших принцев, но тогда, беззащитный, в отличие от кузенов и кузин, он был мишенью для всех. Если бы не чисто драконье упрямство, к шестнадцати годам он бы сломался, и правда, бы стал считать себя грязнокровым ничтожеством, как ему повторяли по десять раз на дню. Драконье упрямство… Но даже оно стало истощаться. И наступил тот момент, когда он поднял взгляд на небо и увидел его черным, хотя стоял ясный солнечный день. Как он забрел тогда в конюшню, одним Забытым Богам известно, он не думал и не видел ничего, лишь злобу, грызшую его изнутри, но именно там, среди соломы и мирно дремавших или жующих морковь лошадей он встретил ее. Смешно сказать, но он не помнит ее имени. Помнит лишь светлые, выгоревшие на солнце волосы, короткий веснушчатый нос, лучезарную улыбку, обнажавшую не очень ровные зубы, и глаза… Какие у нее были глаза? Он помнит лишь их мертвый взгляд – взгляд преданной и убитой… Но когда она была живой, она была его солнцем, она стала им так легко, что он ни на секунду не задумался о том, что делает. Она не была ни умна, ни образована – даже читать и писать не умела, – но с ней ему вдруг стало… хорошо.

– Помочь? – Она первая к нему обратилась, когда он сидел, склонив голову между колен, у загона одного из коней деда.

Он резко поднял голову, чтобы огрызнуться, но замер, глядя на нее. Почему-то он не смог обойтись с ней грубо.

«Она простолюдинка! Слуга! Как она смеет тебя тревожить?! Ты должен поставить ее на место!» – кричала гордость и самомнение, горевшие в королевской крови, бегущей по его венам, но тихий-тихий голосок напомнил, каково это – быть униженным. В ней он увидел себя.

Он ненавидел себя за эту слабость, но перебороть ее не смог.

– Ты мне не сможешь помочь, – неожиданно в первую очередь для самого себя ответил Ребор. Девушка лишь улыбнулась и протянула яблоко, немного грязное, но, как он выяснил впоследствии, сочное и вкусное.

– Вы выглядите голодным.

– Ты, – поправил он ее.

Она неуверенно пожала плечами и присела на солому рядом с ним.

Он никак не мог понять, почему она так ведет себя, пока до него не дошло.

– Боишься? – насмешливо, хохорясь поинтересовался он: его внезапно опьянило это чувство – чувство превосходства над кем-то. Он и не думал, что кто-то может его бояться.

– Немного, – тихо призналась она.

– А почему тогда сидишь? Еще и угощаешь. – Он откусил яблоко. Странно, но он тут же почувствовал, насколько проголодался. Он привык к голоду – не то что бы его не кормили, но никто никогда не следил за ним, не растил, он слонялся по замку ночным привидением и делал, что хотел, – на еду у него не оставалось… сил… и времени… и вообще ему всегда было не до этого. Единственное, что в его жизни было постоянного, кроме "любви" семьи, – это уроки: дед был непреклонен и заставлял всех своих внуков посещать занятия у лучших учителей Керианы. Большая часть братьев терпеть не могли их нудные лекции, а вот Ребор, к стыду своему, стремился к знаниям…

– Тебя боюсь совсем немножко, – честно призналась она. – А их – много.

– Кого "их"?

– Королевскую семью, – понизив голос, ответила она, при этом ее глаза расширились от испуга, словно ее страшила сама мысль о "них".

– А… – он открыл было рот, но не смог внятно сформулировать вопрос. Наконец выдавил: – А я?

И тогда она улыбнулась ему, как в первый раз.

– Ты – добрый. Зачем тебя бояться?

Абсурднейшее заявление, но оно как-то немного согрело его. Или ее улыбка. Или первый в его жизни обычный разговор. Но он прикипел к ней. Знакомство, начавшееся с короткого разговора, переросло в нечто большое. Она боялась драконов и лордов, не любила чужих, но всегда с радостью общалась с ним, а он… он, замкнутый и нелюдимый, злой на весь мир подросток жил одной ее улыбкой. Ему казалось, что рядом с ней он дышит полной грудью. Она открыла ему дверь в новый, непонятный ему мир, где можно было общаться без едких слов, ядовитых обид и подлых ударов.

Они проводили вместе все свободное время, которого было так мало – она трудилась в конюшне, он вечно "был нужен" деду. Такие разные… Смешно сказать, но он влюбился. В нее. Первая любовь. Сладкая и горькая. Он был первым у нее, а она – у него. Он запомнил ее жесткие спутанные волосы, запах ее тела, колкую солому под спиной, а имя ее не помнил.

Глупо было предполагать, что никто ничего не узнает, да он и не предполагал – он вовсе ни о чем не думал, просто наслаждался этими мгновениями. А потом дед узнал. Как? Он даже не успел задаться этим вопросом, стоя во дворе крепости – заднем дворе, где наказывали непослушных рабов – и глядя на то, как стражники волокут ее, отчаянно вырывающуюся, к колодкам в центре.

Дед наклонился и прошептал в самое ухо:

– Или ты, или я, – и вложил в его руку плеть.

«Или ты, или я», – набатом билось в его голове. Выбор, которого не существовало. Дед убьет ее, ему нет равных в истязаниях не только моральных, но и физических. Рукоять тяжелела в руке. Ударить самому? Ее? Он не сможет поднять руку.

Дед отступил назад, усмехнувшись.

Зорд убьет ее. Он – нет. Он не сможет ее ударить. Не сможет. А Зорд сможет. Зорд убьет ее. Он – нет. Нет. Нет. Нет.

Он поднял руку, замахнулся, совсем немножко, и опустил плеть.

Ее первый крик был таким тихим, едва слышным, но он оглушил его. Он опускал плеть раз за разом, она кричала все громче, а в ушах стоял ее первый крик, неверящий, тихий, неожиданный.

Сорок раз. Сорок ударов. Сорок "нет".

– Молодец, – насмешливо бросил Зорд, подходя и забирая плеть, потом прошел к повисшему бессознательному телу, раскрыл колодки и, посмотрев на рухнувшую на камни девушку, пинком сапога перевернул ее: ее глаза смотрели в небо. Преданная и убитая.

– Молодец, – повторил Зорд, но теперь с презрением. Он прошел в замок, словно не заметив внука. Впервые в жизни. А он этого не видел. Он видел лишь ее. Кровь на чистых руках. Плеть, упавшую на камни.

Шатаясь он вышел из замка. Внутри собрался комок из ненависти – к себе, к деду, – отчаяния, злости, боли и вновь ненависти. Мир погас, но стал не снова черным, а кровавым, багровым. Она кричали. Кричали птицы. Горели ее глаза. И горели звезды. Все смешалось. Он упал на колени, внутри что-то оборвалось, и мир взорвался.

В густой непроглядной ночной тьме он взлетел в небо, сбежал от земных проблем, упав в бездну безумия и боли…

…он сбежал и потом, после смерти деда.

– …я больше опасаюсь, что нам не дадут доехать до столицы, – закончил совсем по-другому свою фразу Реб. К счастью, Соня не знала о его мыслях и правде, которую он скрывал, поэтому спокойно продолжила разговор, уводя их от опасной темы.

– А смысл тогда было посылать к тебе мать с поддельным свитком?

– Я не сказал, что это была моя… мать. – Он запнулся: язык не поворачивался назвать Дайру матерью.

– Догадалась, – хмыкнула Соня и повела плечами. Ей явно было холодно: к ночи мороз крепчал.

Тяжело вздохнув – как же ему надоели эти слабые создания, – он накинул ей на плечи свой плащ. Дракону холод не страшен, пламя согреет. Пламя, напоминающее, с чего все началось… С ее смерти…

– Какого цвета у тебя чешуя?

Кто там говорил, что Соня не знает его мыслей?

Он улыбнулся – впервые так быстро вынырнув из воспоминаний о ней – и даже слегка самодовольно, как он и привык, ответил:

– Обсидианово черная.

Именно такого цвета было оперение у стрелы, расчертившей воздух в волоске от его виска на третью неделю пути, когда они едва пересекли границу Керианы и Логры.

– Проклятье! – выругалась Соня, которую от смерти спасло дерево, чья толстая тяжелая ветвь внезапно наклонилась, ловя стрелу, предназначенную дриаде. – Спасибо, – бросила ему она и устремилась за Ребом, который уже припустил коня вперед, но не по дороге, а через лес. Впрочем, подобный выбор был очевиден, учитывая, что из-за ближайшего поворота уже выезжали всадники явно недружелюбной наружности.

Вцепившись в поводья так, что побелели пальцы, они скакали по заснеженному лесу, и единственной мыслью Ребора было, чтобы лошади не споткнулись о корни, скрытые наступившей зимой. Им в спину летели стрелы, меткие – кто-то из кузенов не пожалел золота на отличных наемников, (хорошо, что не профессиональных убийц), – но Соня призвала на помощь лес, отводивший их. Жаль, с самими преследователями разобраться не мог, поэтому, когда впереди, между деревьями, забрезжил просвет, Ребор был искренне рад, даже осклабился, предвкушая представление. А вот Сони было не до веселья: она бросила на него напряженно-встревоженный взгляд, но послушно последовала, когда он направил свою лошадь прямо в пропасть. На короткое мгновение, растянувшееся вечностью, они выскочили из-под снежных "крон" деревьев и вылетели на небольшой, продуваемый ветром пятачок ледяной земли, а потом… потом перед ними разверзлась пропасть.

***

Кериана… Драконий край… Гертия бы скорее назвала его краем бедности и разорения: по сравнению с великолепными садами и хрустальными храмами Поднебесного Чертога, Кериана была нищей деревушкой предгорья. Один город у самого ущелья, в тени Северного Хребта, а на многие мили вокруг лишь разоренные недавней войной земли с редкими поселениями этого сброда – необращенными. А ведь Гертия помнила настоящее богатство – то, каким обладал Зорд, когда был королем Поднебесного Чертога. А потом их сородичи, то ли самые глупые, то ли, наоборот, самые хитрые, изгнали его и сами возглавили королевство. Плачевный результат их правления стал известен достаточно скоро: орда северных орков с их мерзкой магией смела со своего пути драконов, как будто они были не самой могущественной расой, а какими-то людьми! И теперь мало того, что вместо роскошных дворцов, парков, храмов и аллей она вынуждена довольствоваться серыми стенами и завываниями ветра в пустых коридорах, так еще и род драконов находился на грани вымирания! Необращенных, естественно, Гертия в расчет не принимала, они – тупик, мертвая ветвь, от которой глупо ждать плоды. А из выживших драконов осталась лишь она, ее прекрасная Берна – любимейшая из всех детей – и два этих идиота, Керт и Сиреб. В том, что они идиоты, она убедилась только что. В очередной раз. Она ведь объяснила им, что подменила письмо этой шлюхи Дайры и остается лишь дождаться, когда ее ублюдок явится сюда, надеясь на корону, а окажется на плахе у палача, как самозванец – как только он объявит себя наследником, поверив в пергамент, поддельность которого могут определить лишь обращенные драконы, но никак не мальчишка, которому едва сравнялось четверть века, они объявят, что это ложь и казнят, – но Керт все равно посчитал Ребора угрозой себе любимому и отправил отряд убийц. Вот же идиот! Хорошо еще, что его головорезы оказались поумнее своего господина и смогли убить мнимого наследничка. Конечно, Гертия читала настоящий свиток, оставленный Зордом, в нем действительно говорилось о правах Ребора на престол, но это не помешало ей отправить драгоценный кусок пергамента в камин, избавившись от него, как спокойно поднимала руку с флаконом яда над кубком сына или перерезала горло дочери. Она всю жизнь шла к власти, к полной и абсолютной, и не собиралась уступать ее и держать в союзниках ненадежных драконов. Решт так и не смог подарить ей достойное дитя, лишь Берна, старшая дочь, была небезнадежна – ей достался изворотливый ум от матери, но не хватало решительности. И все же это было лучше, чем как у пустоголовой Этерии, самовлюбленного Марта, трусливого Вирнада или завистливого Риджета. Даже оставшиеся в живых Керт и Сиреб едва ли могли сойти за драконьих принцев. Конечно, они могли управлять этой деревней и держать население в узде, но для Гертии, которая выросла в Поднебесном Чертоге и видела расцвет царствования Зорда, собственные дети были жалкими и неспособными созданиями. Она с болью и злостью в сердце отмечала, что род драконов вырождается, их пламя тускнеет. Из всех ныне живущих лишь она и Берна поднялись на крыло, младшие же сыновья ее не достигли еще возраста обращения и, как подозревала Гертия, не достигнут. Они слишком глупы, чтобы с ними можно было договориться, и слишком самовольны, чтобы ими можно было управлять. Их следовало устранить: больной и слабый волк в стае – путь к гибели всей стаи. Гертию всегда выбешивала эта покладистость мужа и жалость свекра, позволившая им сохранить жизнь полукровке-Ребору. И что из этого вышло? Уж она-то подобной ошибки не допустит.

Женщина прошлась по комнате, размышляя. Как и во всем замке, во всей Кериане, бедность здесь шла рука об руку с богатством: феранийский ковер, стоивший несколько тысяч золотых, лежал на грязном (служанки совсем отбились от рук!) полу, на котором стояли лишь покосившаяся кушетка и столик с фарфоровой вазы работы мастеров Поднебесного Чертога, а на окне висели занавески работы южан – тонкие, с прекрасными узорами, – за которыми завывал ветер через потрескавшуюся раму, не спасавшую от холода даже ранней осенью, что уж говорить про суровую северную зиму. Гертия не была истеричкой, подобно Дайре, и умела смиряться с обстоятельствами, но глаз по привычке вычленял все несовершенства замка и ее жизни.

Она вновь прошлась по комнате, цокот ее каблучков скрыл ковер, тонкие пальцы рук истинной аристократки пробежались по подолу длинного платья темно-изумрудного цвета. Ее цвета. Во всем облике вдовствующей жены принца (Решт даже королем перед смертью не успел стать!) было видно изящество и вкус, даже некоторая элегантность. Гертия обладала мрачной чувственной красотой: черные густые волосы, собранные в высокую прическу, тонкая талия, стройная фигура и манеры настоящей королевы. Одного взгляда ей хватало, чтобы усмирить тех, на кого ее мужу приходилось кричать. Однажды Ребор обозвал ее коброй, а она лишь жестко рассмеялась – сравнение ей лишь польстило. Она сама себе напоминала змею: гибкая, сильная, умеющая выжидать, а потом один рывок – и противник повержен.

Гертия остановилась перед окном. Занавески трепыхались под порывами ветра, чьи удары по стеклу слышало наверняка половина замка. Женщина задумчивым взглядом обвела комнату и улыбнулась: стоило прибегнуть к давно проверенной тактике – убрать противников их собственными руками.

***

Тронный зал в королевском замке занимал большую часть первого этажа. Еще при жизни Зорда здесь часто проводились показательные казни – его любое развлечение – и собиралось много народа. Но и сейчас зал был переполнен: близилась первая (и не последняя, как планировала Гертия) коронация после смерти короля Зорда, поистине "незабываемого" правителя.

Гертия призрачной тенью скользила между лордами Керианы, пряча выражение глаз и презрительную улыбку: эта свора трусливых необращенных еще не отошла от правления Зорда, но внимательный взгляд заметил бы, что они уже начали поднимать голову. Пройдет едва ли больше десятка лет, как они свергнут слабого короля.

Гертия остановилась за спиной мужчины, стоящего у самой стены рядом с пока пустующим троном. По очертаниям фигуры и чернильно-черному цвету волос в нем можно было узнать одного из потомков Зорда, практически его самого, но как только Сиреб обернулся, почувствовав присутствие матери, это ощущение развеялось: мягкие черты лица вместо жестких складок, бегающий взгляд вместо напряженного, сжатая поза вместо горделивой осанки. На мгновение Гертия вспомнила слова дочери – "мы слишком долго жили под ногами тирана, чтобы быть королями", – но тут же отринула их прочь: истинного дракона не сломит даже рабский ошейник.

– Мама? – Сиреб занервничал. В семье все нервничали, когда встречали на своем пути ее. Ну, кроме Решта, ее наконец-то почившего супруга, никогда не ценившего ее по-настоящему и предпочитающему развлекаться с человеческими рабынями.

– Ты здесь? – Она мастерски изобразила удивление. Сиреб занервничал еще больше.

– А разве не должен? Это коронация моего брата.

Гертия тонко улыбнулась, позволив жалости (притворной) отразиться в глазах.

– Конечно, ты должен поддержать… брата. Я… рада, что ты столь предупредителен, но… – Все паузы, интонация, даже жесты были филигранно выверены, что сын с легкостью поверил в игру матери: в нем проснулась тревога.

– Разве что-то произошло?

– Нет… пока.

И вновь жалость во взгляде.

– Я не думала, что ты… решишься появиться сегодня здесь, – она позволила проскользнуть в голосе гордости за сына – чувства, никогда ею не испытываемого, но прекрасно изображенного.

Он все понял именно так, как того хотела Гертия. Скомкано извинившись и сославшись на выдуманные дела, Сиреб простился с матерью и направился к выход, но там его уже ждала пара личностей самой неблагоприятной наружности. Убедившись, что брат все же решил его устранить (на самом деле, это были люди Гертии), Сиреб мгновенно изменил направление и стал пробираться к трону. Лорды едва ли замечали его, и это вновь резануло по глазам Гертию: ее семью уже ни во что не ставили. Впрочем, мысли ее тут же перескочили на Сиреба: ее младший сын был трусливым и глупым, но безжалостным. Можно было не сомневаться, что Керт до своей коронации не доживет. А тот уже вошел в зал горделивой походкой победителя, но Гертия все не могла прогнать из головы мысль, что все они – абсолютно все, – ее дети, никчемные и жалкие. Она не видела в них того, что видела в Зорде и в его старшем сыне, Картаге. Даже в Реште еще было живо это – яркий огонь их пламенной, бессмертной души, жестокой и беспощадной, способной карать и миловать. В них чувствовалась кровь даже не королей, а повелителей. И это всегда привлекало Гертия, даже пьянило. Она сама была властолюбивым борцом, и только положение женщины удерживало ее от тех решительных поступков, которыми прославились правители Керианы.

Керт поднялся к трону, зал за его спиной смотрел жадно и оценивающе. Свора…

Гертия подхватила под локоть, как всегда, беззвучно, но в нужный момент появившуюся Берну и приблизилась к трону, встав по левую руку, на исконное место женщин. Справа возник мрачный и бледный Сиреб. Керт не заметил никого из них, мысленно он уже примерил корону и правил всеми ими. Глупый. Он не успеет стать королем, Гертия видела, как напрягся Сиреб: лордам Керианы не привыкать к кровавым зрелищам, которые так любят устраивать члены королевской семьи, они лишь порадуются новой смерти очередного несостоявшегося короля.

Гертия почувствовала, как напряглась рука Берны под ее ладонью, а в следующее мгновение голова ее четвертого сына упала на каменный постамент и скатилась по ступеням вниз. Толпа лордов отпрянула от нее, раздались возгласы, перешедшие в испуганные крики, когда вслед за Кертом с головой расстался и Сиреб. Берна судорожно вздохнула, и Гертии пришлось с силой сжать ее руку, чтобы самообладание не изменило дочери. Не меняя выражения лица, вдова принца Решта перевела взгляд с безжизненных глаз сыновей на стоящего рядом мужчину, повергшего в безмолвный ужас лордов Керианы. Черные длинные волосы, собранные в небрежный хвост, грубые надменные черты лица, презрительная ледяная улыбка, похожая больше на оскал зверя, и тяжелый двуручный меч в руке, по черному блестящему лезвию которого стекала еще теплая кровь.

Карающий и его обретенный спустя тысячелетие ожидания хозяин.

Глава 3. Долгожданное событие

Рестания

Вопрос религии всегда остро стоял в мире. Противостояние двух диаметрально противоположных сил – Света и Тьмы – много раз за прошедшие тысячелетия порождал разлад между расами, зачастую доходящий до полноценных войн, сотрясающих города и королевства. Поклонение смертных и бессмертных одной из сил во многом определяло их воззрения и культуру, а также наделяло их более широкими возможностями. Однако и Свет, и Тьма были теми двумя крайностями, которые устраивали далеко не всех, и большинство жителей мира, за исключением Темной Империи и Рассветного Леса, поклонялись не им, а Забытым Богам. Они выступали нейтральной силой, покровителями мира, при этом не требующими от своих последователей соблюдения моральных принципов (как Свет) или жестокости (как Тьма). Была еще загадочная Судьба, проявления которой никто никогда не видел, ей не строили храмов, у нее не было жрецов – можно было сказать, что она была миражем, выдумкой, однако все, смертные и бессмертные, нет-нет, а обращались в своих мыслях к этой неуловимой и иллюзорной леди, прося ее одарить их своей милостью или обойти стороной. Но пока вопрос о реальном существовании четвертой великой силы был не решен, ее не рассматривали в таком качестве, продолжая был сторонниками одной из трех остальных – Света, Тьмы и Забытых Богов. Им молились, возносили дары и строили храмы. Естественно, в одном городе – да что городе, королевстве! – невозможно было представить соседство храма Света и храма Тьмы. Последние строили исключительно на территории Темной Империи, а первые – Рассветного Леса и пяти людских королевств: Ленаты, Ферании, Фелин-Сена, Логры и Арле. Храмы Забытым Богам стояли в каждом поселении народов пустыни и один – главный и самый древний – в Рестании. Именно в нем проходило большинство свадеб: несмотря на преобладающее влияние Ордена Света, Столица Мира была населена слишком разными расами, чтобы они могли в такой важный момент обратиться в храм Света. Все, кроме эльфов и людей, венчались именно в древнейшем храме пяти покровителей. Это было логично, не пойдет ведь в храм Света орк или ведьма, да и оборотни, несмотря на долгую общую историю с фейри и людьми, предпочитали Забытых Богов.

Лен не был исключением, а после эпизода с уходом Мэла он и вовсе не выносил упоминания Света и его ближайших почитателей. Мила же абсолютно одинаково относилась и к Свету, и к Забытым Богам. Она в принципе не была особенно набожной, привыкнув полагаться на своих силы, а не просить покровительства в высших сферах. Поэтому ей было неважно, в чьем храме осуществлять чисто формальную процедуру сочетания их с Леном узами брака, и свадьба проходила в Храме Забытых Богов. Это было одно из первых творений давно сгинувшего в пучине кровавых веков прошлого народа рок'хов. Выглядело оно для непосвященного и не восприимчивого к магии существа не особо привлекательно – большое серое здание без швов и углов, словно вылитое в гигантской кузне, без окон и невысокое (по сравнению с той же Академией Трех Солнц, ослепительной и прекрасной). Но зайдя внутрь любой, даже самый скептически настроенный человек или нелюдь чувствовал величие Храма. По серым стенам скользили блики непонятно откуда возникающего света, а пол был похож на толстый слой льда, под которым словно существовало царство теней. Среди местных жителей ходил слух, что если долго смотреть на него, то можно сойти с ума. Впрочем, тем, кто приходил в Храм Забытых Богов для бракосочетания, было не до загадочных полов и сияющих стен.

– Мила, хватит обниматься с братом, ты еще с ним вечером наобщаешься, когда будешь спаивать, – язвительно заметил Лен, оттаскивая невесту от треплющегося Аритэля.

– Какое спаивать? – возмутилась Мила. – Мне завтра на дежурство с утра, это ты можешь поспать подольше и помучиться похмельем, тебе только следующим вечером на работу. Тем более, на меня опять Вангред навешал дел больше, чем на все Управление, и все срочные. Это у тебя одни уличные кражи…

– Мила! Хоть пять минут не думай о работе! – взмолился Лен, подтаскивая невесту к алтарю, у которого уже стоял жрец. Это был спокойный, как серый камень, окружающий его, человек, который мирно дожидался, пока будущие новобрачные в очередной раз не поругаются.

– Раз ты просишь, – сделала одолжение девушка, поправляя платье – полностью закрытое бледно-розовое, по традициям светлых эльфов, с минимумом украшений, строгое, но вместе с тем изящное и подчеркивающее невероятную красоту Милы. В распущенный золотой водопад волос она вплела ленты в цвет платья, и, если бы не резкие слова, то невеста выглядела бы прелестно и очаровательно.

– Жените нас быстрее, пока она никуда не сбежала, – попросил Лен, обращаясь к жрецу и для верности крепко держа Милу за запястья.

Та лишь подавилась смешком, но оставила свое мнение при себе. За спиной тихо вздохнул мать и "зануда Адериэль", остальных гостей они лишь повеселили. Свадьба была скромной, здесь собрались лишь самые близкие и родные люди и нелюди: родители и братья Милы, отец Лена, естественно, Дель, а также Нелан со своим дедом, бывшим начальником Управления, и пара коллег с работы (кому повезло с дежурствами).

Жрец и бровью не повел и начал обряд. Он взял в свои сухие руки левые ладони жениха и невесты и неожиданно высоким голосом стал изрекать:

– Силою и волею Богов Забытых испрашиваю я согласия на сочетания узами любви и уважения двух душ – Алена Крейла и Амелии Феланэ. Буде на то дозволение Богов наших, соединение душ ваших произойдет и печатью на них ляжет союз ваш. Согласен ли ты, Ален Крейл, взять в супруги Амелию Феланэ, любить ее, заботиться о ней и уважать ее?

– Согласен, – хрипло ответил Лен.

– Согласна ли ты, Амелия Феланэ, взять в супруги Алена Крейла, любить его, быть ему опорой и ценить его?

– Согласна, – твердо ответила Мила.

– Волею двух душ и Богами Забытыми я соединяю вас узами бессмертного союза любви. В пучине горя и на вершине счастья вы будете едины, пройдя вместе по дороге жизни. – Он соединил их руки и опустил в чашу с непрозрачной водой. В первый момент она обожгла кожу, но тут же окутала приятной прохладой. Они подняли переплетенные ладони: на них теперь просматривался причудливый серебристый узор – лис в окружении прекрасных и смертельно ядовитых цветов олеандра.

– Ален Крейл и Амелия Феланэ, отныне вы – супруги перед ликом Богов Забытых и перед всеми смертными и бессмертными созданиями их.

Рисунок постепенно гас, скрываясь под кожей. Жрец отступил назад в тень, давая понять, что церемония окончена. Сразу же все захлопали, а Арис, самый младший и самый активный, шепнул на весь Храм:

– Целуй ее.

– Арис! – шикнул на него Адериэль, но его никто не слушал.

Лен притянул к себе Милу и поцеловал, страстно, но вместе с тем нежно и глубоко.

– Представляешь, это все же случилось, – меланхолично заметил Винсент Астере. – Мы все же нашли того бесстрашного мазохиста, который взял нашу дочь в жены.

– Винс! – прошипела леди Феланэ под смех окружающих. – Еще одна твоя дурацкая шутка…

– И ты меня убьешь?

Смех усилился, даже Лен с Милой оторвались друг от друга. Оба сияли, лис не выглядел сейчас привычно задиристо, а шрамы словно разгладились и не цепляли взгляд.

– Ну что, праздновать? – весело поинтересовалась Мила.

– Тебе же завтра на дежурство, – напомнил Лен, улыбаясь.

– Не впервой. Вы научили, пьянчуги.

– Совершенно необоснованное обвинение, – возмутился Лен, накидывая на плечи жены (жены! Забытые Боги, жены!) теплый меховой плащ.

Праздновали в "Медвежьей охоте" за тремя сдвинутыми столами. Отец Лена разговорился с отцом Милы – в молодости они были шапочно знакомы, а теперь еще и породнились. Нелан трепался с Аритэлем, выпивая, по мнению своего деда, больше, чем положено двадцатилетнему юнцу. Сам Чесэр размерено беседовал с леди Феланэ и ее старшим сыном Адериэлем, пока младший, Арис, в голос стонал, что он уже взрослый и заслужил хотя бы кружечку пива. Ну или вина. А то он один не пьет.

– Во-первых, тебе всего пятнадцать, – строго выговорила ему мать. – А во-вторых, Дельморг тоже не пьет.

– Правда? – удивился Арис, что даже перестал выскакивать и беспокоить сидящего справа Адериэля. – А почему?

Дель, оказавшись в центре внимания, смутился, но Лен, уже успевший с Милой неплохо напиться, спас друга.

– Волчий нос не переносит запаха алкоголя.

– А лисий, судя по всему, наоборот, – ехидно заметил Нелан.

– Не кошакам тут выступать, уже третью пьешь, – парировал внимательный Лен.

Просидели до самой ночи, болтая и веселясь: старшее поколение вспоминало молодость, младшее – планировало старость. Разошлись только к полуночи, не прекращая подшучивать над новобрачными.

Знакомая голубая (в цвет крыши) дверь легко отварилась и впустила молодоженов внутрь.

– Поставь уже меня!

– Даже не подумаю. – Лен коротко поцеловал жену, проявляя чудеса эквилибристики – будучи пьяным, держал на руках Милу и одновременно закрывал дверь. – Или боишься, что уроню?

– Ты? Никогда, – выдохнула девушка, обвивая его шею. – Но мне надоело висеть на тебе.

– Потерпи.

Лен прижал к себе свое сокровище и прошел вглубь их дома. Он был маленьким: на первом этаже они сделали кухню, кладовую и просторную гостиную, а на втором – две больших спальни и две поменьше. Опустив Милу на кровать, он принялся споро ее раздевать.

– Какой ты неугомонный, – хихикнула пьяная девушка. – Еще же вчера сексом занимались, что изменилось?

Лен оторвался от ее шеи, которую покрывал поцелуями, и, тяжело дыша, ответил, глядя прямо в сапфировые глаза:

– Мы теперь по-настоящему вместе.

И ей нечего было на это ответить, лишь поцеловать его, утягивая с собой на кровать.

Вместе. Навсегда.

***

– А красиво… – протянул Аритэль, обходя гостиную, оформленную в бежево-коричневых тонах.

Мебель здесь была из дешевых, но добротная – несмотря на помощь отца, Лену катастрофически не хватало средств, но экономить на удобстве любимой он не собирался, поэтому ему пришлось изрядно попотеть, обставляя дом.

– Судя по всему, этим явно не Мила занималась? – ехидно поинтересовался братец, за что тут же получил снега за шиворот от только что вернувшейся с дежурства сестры. – Мила! Проклятье! Ай!

Аритэль принялся вытряхивать, скользящие по спине льдинки, при этом дергаясь и шипя, сквозь зубы.

– Нет, не Мила, – через смех ответил Лен, провожая взглядом жену: если бы в гостиной не сидела вся ее семья, он бы уже давно притянул ее к себе и как минимум поцеловал. – Чего это ты так рано? Тебе еще час до конца дежурства.

– Вангред прослышал про свадьбу и отпустил меня пораньше. А тебе, к слову, как раз пора. Подвинься, – приказала она, падая на диван рядом с Леном.

– То есть мне от Вангреда никаких поблажек не перепало? – с возмущение поинтересовался он, с обреченным вздохом поднимаясь.

– Нет. Сказал, что с тебя не убудет ночку подежурить, – ехидно улыбаясь, ответила Мила. – Иди-иди, я буду тебя ждать.

– Лучше бы меня ждал завтрак! – из прихожей прокричал Лен, накидывая плащ. – Но зная твои таланты, откажусь от такой роскоши в исполнении собственной жены.

Уже открыв дверь под протестующий вопль Милы, что она ему еще припомнит его длинный язык, он вспомнил, что забыл ключи от кабинета. Его комплект лежал где-то в спальне, скорее всего, во вчерашних штанах. Ленясь подниматься, он захлопнул дверь и бесшумно (по старой воровской привычке) подхватил связку Милы – хорошо, что у них общий кабинет и два ключа от него, – уже собираясь выйти, когда из гостиной донеслись приглушенные голоса.

– И на это ты променяла родовое поместье с обширными угодьями и штатом слуг? – язвительно и жестко поинтересовался Аритэль.

Лен замер так же, как замер, когда его в восемь лет застукал не вовремя вернувшийся хозяин лавки: даже дыхание замедлилось, а завывающая за окном вьюга скрыла стук его сердца от острого слуха эльфов.

– Да, – холодно ответила Мила. Лен никогда не слышал, чтобы она так общалась с братом. Даже когда она рассказывала про него, в ее голосе было лишь тепло и любовь, лису всегда казалось, что она искренне привязана ко всей своей семье.

Меж тем Мила продолжила в том же тоне:

– Кажется, мы это уже обсуждали.

– О да, – многозначительно подтвердил средний брат. – Не счесть сколько раз мы это обсуждали без тебя сестренка.

– Аритэль, – предупреждающе произнес Адериэль.

– Брось, Дери, тебе положено держать лицо – ты ведь не можешь открыто показать, как благодарен Миле за столь щедрый подарок, – но поверь, она и сама об этом знает.

– Не говори за меня, – хором ответили Мила с Адериэлем.

– Неожиданно, – все также холодно усмехнулась девушка.

– Не радуйся, сестра, я также осуждаю твой выбор, считая, что ты совершила ошибку, и собственная выгода – это последнее, что меня волнует в сложившейся ситуации. Если бы было возможно, я бы вернул тебе право, которое было у тебя с рождения и от которого ты так беспечно отказалась.

– Благодарю за честность, – ни капли признательности не прозвучало в голосе девушки.

– Мы уже высказывали свое мнение, так что не удивляйся, милая, – отозвался Винсент. – Мы приняли твой выбор, но осуждать его не перестали.

– А вот теперь я действительно удивлена. Папа, ты, насколько я помню, одобрял кандидатуру Лена.

– До тех пор, пока он не начал вести себя столь эгоистично и не лишил тебя всего. Я начинаю сомневаться, что он тебя любит, а значит, и счастлива ты с ним не будешь.

– Винс не прав, Амелия? – раздался голос молчавшей до этого момента Астеры. – Твой мальчик ведь не знает?

Мила усмехнулась, и Лену показалось, что лед тронулся.

– Как ты это поняла?

– Он слишком беспечен. Он у тебя не отличается лицедейством, а имеющаяся у него совесть не позволила бы смеяться в лицо униженному эльфийскому роду.

– Ты заговорила, как тетушка, – голос Милы вновь заледенел.

– Потому что я тоже не одобряю. В свое время мне пришлось немало побороться за титул леди Феланэ – и все для чего? Чтобы однажды моя дочь отказалась от наследия предков?

– Ты так говоришь, как будто не сыновья твои стали наследниками семьи, а племянники.

– Род Феланэ…

– Довольно, – жестко перебила мать Мила, а Лен понял, что больше не выдержит этого: стоять, замерев в нелепой позе, и слушать, как те, с которыми ты был, как тебе казалось, в хороших отношениях, оплевывают тебя перед твоей женой, сидящей там, в окружении этих стервятников. Вдобавок он так и не понял толком, о чем речь. А еще в его голове внезапно возник животрепещущий вопрос: как ему уйти незамеченным? Как бы тихо он не открыл дверь, эльфы услышат и поймут, что все это время он был тут. А прилюдных разборок он не вынесет, не сможет. Мила его уязвимое место, когда бьют по ней, по его отношению к ней, он не может ответить, потому что до сих пор считает себя не подходящей парой для нее. Как оказалось, ее семья разделяет его мнение.

И все же навыки вора и присущая ему изворотливость, не раз спасающая его рыжую головушку, спасли его и в этой патовой ситуации. Он распахнул дверь, топнул ногами и тут же захлопнул ее, громко и весело (леди Астера весьма сильно недооценивает его актерские таланты) возвестив на весь дом:

– Мила, я из-за тебя ключи забыл!

Вихрем пролетев мимо накрытой тишиной гостиной, он шустро нашел свои ключи и спустился вниз, где Мила уже говорила:

– Я устала и хотела бы отдохнуть.

Бросив ее связку на столик в прихожей, он выскочил за дверь, желая утопить в метели все, что он только что услышал.

***

Лен пришел домой только к полудню следующего дня. Дежурство закончилось несколько часов назад, но он специально нашел повод задержаться. Он не представлял, как себя вести, если по возвращении обнаружит у них в гостях семью Милы. Он понимал, что рано или поздно придется с ними встретиться – они собирались еще с месяц погостить в Рестании, – даже если сейчас они не сидят в гостиной, но все равно оттягивал момент возвращения. И вот теперь он переступил порог дома и с облегчением понял, что он пустой: на вешалке висел лишь Милин плащ.

Он прошел по небольшой прихожей, поднялся на второй этаж и свернул в их спальню. Как разительно отличался этот путь в день их свадьбы и сейчас. Тогда он был полон счастья, теперь же он был в смятении.

Мила лежала на кровати и читала книгу, болтая босыми ногами в воздухе. Ее тонкое домашнее платье задралось, открывая вид на красивые стройные бедра, и не будь вчерашнего разговора, сейчас его мысли занимали бы лишь они одни.

– Я тебя заждалась, – Мила обернулась. – Помня твою просьбу, сделала только чай, но он давно остыл.

– Пришлось задержаться, – Лен осторожно опустился рядом с ней.

– Бывает, зато у нас есть время до завтра.

Она опустила голову на его плечо. Лена терзали сомнения: она вела себя так, словно ничего не произошло. Но он явственно слышал ее разговор с родителями и братьями! Тем не менее, сейчас Мила ничем – ни голосом, ни поведением, ни словом – не выдала себя. Запоздало Лен вспомнил, что его малышка тоже эльфийка, причем знатная. У них ложь и лицедейство в крови.

– Мила… – Он сглотнул подступивший к горлу ком. – По-хорошему, мне стоило закатить скандал, но я не могу тебя расстраивать еще больше… В общем, я вчера не возвращался за ключами. Вернее, я не уходил.

Он посмотрел на нее. Маска благополучия дрогнула и слетела.

– Ты все слышал. – Это был не вопрос. Лицо ее заледенело, но не как у эльфийской леди, не в высокомерном пренебрежении чужими словами, а словно ее изнутри сковало болью, что не двинуться.

– Слышал. Я потом просто дверью хлопнул, чтобы они не поняли, что я слышал… Мила, – позвал Лен. Он не хотел ее мучить, не хотел обвинять – хотя гордость и требовала, но любовь, как и всегда, с легкостью клала ее на лопатки, – но он до сих пор не видел целой картины, не понимал суть конфликта. Он должен все прояснить. По-видимому, Мила пришла к тому же мнению.

– Что ты хочешь от меня?

– Правду. Я не могу понять, за что они так взъелись на меня? Когда мы встретились два года назад, мне казалось, что они даже обрадовались мне.

– Так и было, – подтвердила она, прикрыв глаза.

– Что изменилось? Или это из-за того, что ты лишилась титула леди?

– Частично, – вздохнула Мила и открыла глаза, встречаясь с ним взглядом. – Знаешь, тебе все же надо было прочесть книгу по генеалогии эльфийских родов. Во всех знатных семьях, кроме нашей, титул и земли наследует первый ребенок, неважно, мальчик или девочка, и только в роду Феланэ имя переходит по женской линии, сыновья наследуют после дочерей.

– То есть…

– То есть я была наследницей рода Феланэ, а не Адериэль, хоть он и старше меня. Когда родители только познакомились с тобой, они думали, что ты всего лишь войдешь в семью, как сделал это папа, но потом я сказала, что собираюсь взять твою фамилию.

Ей было тяжело говорить, впервые Лен видел Милу такой разбитой, даже в подземельях под Проклятой окраиной, когда она только спустилась с алтаря, где ее пытал демон, она не выглядела такой уязвимой и слабой.

– Почему ты не сказала? – потерянным голосом спросил Лен.

Мила резко подняла голову, в ее сапфировых глазах стояли слезы.

– Потому что ты бы сбежал, отказался бы на мне жениться. Либо женился бы, но взяв мою фамилию, а если бы я осталась наследницей, мы не смогли бы здесь жить, мы бы уехали в Рассветный Лес. Ты не был бы там счастлив, а я не хотела этого. Я хотела, чтобы нам обоим было хорошо. Ты не такой, как мой отец, подчинение не про тебя. Ты готов ради меня на многое, на все, но я не могу забыть про то, что у тебя тоже есть чувства и желания. Я с ними считаюсь… А они не понимают… Лен… Если бы я сказала… Ты был бы против… А против всего мира и против тебя я бы не выстояла… Мне так тяжело…

Она окончательно расплакалась, буквально давясь рыданиями. Впервые жизни он видел ее плачущей, слабой и сломленной жизнью. Он притянул ее к себе, обнял крепко-крепко, чтобы не осталось дурных мыслей, и принялся поглаживать по спине, бормоча какой-то успокаивающий бред, пока она поливала его рубашку слезами. Ее рыдания резали по самому сердцу, ее боль отражалась в его душе во стократ сильнее. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным: он ничем не мог ей помочь, не знал, что делать, мог лишь быть рядом и обнимать.

Постепенно рыдания стихли, и плечи Милы перестали содрогаться. Лен осторожно погладил ее по голове и тихо и спокойно, как говорят с маленькими детьми, спросил:

– Дать тебе воды?

Она неопределенно качнула головой, и он подал ей с тумбочки кружку с давно остывшим чаем. Руки у нее еще дрожали, и он обхватил изящные тонкие ладони своими, придерживая. Она осторожно отхлебнула и тут же выплюнула обратно, закашлявшись.

– Боги, какая гадость.

Лен осторожно пригубил чай и тут же отставил в сторону: он был донельзя соленый.

– Мила, – его стало пробивать на нервный смех, он вновь притянул ее к себе, – никогда больше ничего не готовь, даже чай.

– Не буду, – клятвенно пообещала она, и по голосу он понял, что она успокаивается.

– Забытые Боги, как же я тебя люблю, Мила. – Он обнял так крепко, что она даже протестующе пискнула. – Только пообещай мне, что больше не будешь утаивать такие важные вещи.

– Тогда ты пообещай, что будешь учитывать мое мнение при принятии решений, а не заниматься самобичеванием и отталкивать меня, – она шмыгнула, глаза еще были красными, но слезы уже подсохли.

– Обещаю.

И в этот момент внизу раздался звонок.

Лен встретился взглядом с Милой.

– Твои? – Он представить себе не мог, что может быть хуже, чем визит Милиной родни сейчас, когда они оба на нервах и еще не успокоились.

– Нет, они уехали, – тихо ответила Мила, и по мелькнувшей в глубине сапфировых глаз стали Лен понял, что они очень нескоро смогут спокойно обсудить эту тему. – Я попросила их не обременять нас, и они еще утром уехали из Рестании.

– Пойду открою.

Лен вихрем слетел на первый этаж, обещая спустить с крыльца того, кто сейчас дергал за звонок – момент для визита был крайне неподходящий. Ему еще нужно было придумать, как успокоить Милу и успокоиться самому. И если со вторым он справится, то с первым… Он, признаться, не знал, что делать с плачущими девушками: до Милы он не заводил ни с кем серьезных отношений, а его ушастое солнышко было прочнее стали, и ей редко нужна была его поддержка. В общем, сейчас Лену было не до гостей.

Однако, распахнув дверь, он обнаружил за нею переминающегося с ноги на ногу Деля. В руках у него была замотанная в несколько полотенец корзинка, которую он тут же сунул Лену.

– Привет, это что?

– Любимые Милины пирожные. Ты сегодня был… подавленным. Я подумал, что немного сладкого вам не повредит, – неуверенно произнес Дель. – Я пошел, не буду мешать. – И он исчез в бушующей на улице метели.

Лен захлопнул дверь, сжимая в руке корзину. Ощущение, что его друга нужно канонизировать, усилилось. Правда, почему Орден Света возводит в лик святых всяких паладинов? Что они сделали? Спасли других? Так Лен мог с уверенностью сказать, что Дель их в очередной раз спас. Своей чуткостью и добротой.

***

Месяц за месяцем – они и не заметили, как пролетела зима, и в еще холодном воздухе запахло весной. Снег стал сходить, обнажая замерзшую землю, с крыш радостно падала на брусчатку капель, а по утрам можно было услышать стрекот первых вернувшихся с юга птиц.

Вопрос о потерянном титуле больше не поднимался между ними, они вообще не обсуждали Милину родню. Лишь раз Лен, который в очередной раз убедился, что все эльфы, особенно знатные, те еще бездушные твари, резко высказался, и получил в ответ от Милы, что ее семья ее любит, но беспокоится, поэтому в штыки воспринимает все, что, по их мнению, может ей навредить. При этом взгляд у нее был такой выразительный, что лис заткнулся и больше не возникал. Но ушастых все равно продолжал не любить.

В остальном их семейная жизнь была безоблачна (ежедневные ссоры из-за цвета чашек не в счет). Конечно, вся Рестания обсуждала главную новость года – леди Феланэ вышла за простолюдина и лишилась титула. И без того малочисленный круг знакомств Милы в светском обществе исчез вовсе: для всех леди Амелия Феланэ перестала существовать, став Амелией Крейл. Это не особо огорчало Милу, ей всегда было, мягко говоря, плевать на мнение окружающих о себе и ходящие за спиной сплетни. А когда случались неприятные ситуации и ей в лицо высказывали оскорбления, она легко парой дерзких колких фраз ставила на место зарвавшегося лорда или леди. Постепенно слухи утихли, и общественность, смирившись с "падением" бывшей подруги, обратило свое безжалостное внимание на других бедолаг.

В Управлении также все шло удачно. Мила и с титулом леди, и без него оставалась той самой умной и хитрой стервой, которую полюбил Лен и которая легко втиралась в доверие к любому, чтобы потом этим воспользоваться к своей выгоде. Ее происхождение, манеры и ум позволили ей получать все дела, связанные со знатью. В Управлении работали в основном обычные люди и нелюди, выходцы из низшего и среднего слоя. Они были трудолюбивыми, неглупыми, но, зачастую, робели перед власть имущими или не могли с ними справиться. Мила же легко находила с ними общий язык: она знала, как они думают, как они живут, видела их ложь. Отец Лена и Вангред не были дураками и пользовались талантами новоиспеченной госпожи Крейл, поручая ей все дела, затрагивающие интересы представителей высших слоев общества. И пока Лен с остальными инспекторами разбирал уличные кражи и ловил насильников, Мила одним коротким разговором выбивала признание из высокородных лордов и успокаивала пострадавших леди. Впрочем, с обычными делами она справлялась ничуть не хуже, что подтвердило последнее закрытое ею дело, начавшееся с простого убийства охранника склада и закончившееся поимкой целой банды торговцев думан-травой.

– Сет теперь локти кусает, наверное? – поинтересовался забежавший на минутку Дель.

– На удивление нет, – усмехнулся Лен, усаживаясь на край стола Милы. Та недовольно отодвинула подальше от него свои драгоценные бумажки.

– Он сказал, что сам дурак, раз проглядел такое дело в обычном убийстве сторожа.

– А я говорила, что распутаю его.

– Мы в тебе не сомневались, солнышко. Правда, Дель?

– Ни разу, – подтвердил тот.

Мила лишь покачала головой.

– Ты закончила? Мы можем идти? – нетерпеливо поерзал Лен.

– Можем.

Несмотря на слепящее солнце, на улице еще было достаточно холодно: ледяной ветер продувал до костей, а под ногами хлюпала грязно-снежная каша. Тем приятнее было оказаться в теплом уютном доме. Все же у Нелана был талант, зря его дед сетовал на внука: первое его самостоятельное творение пережило зиму и спокойно стояло под напором сырой ветреной весны.

Пока Лен суетился на кухне (пускать туда жену он наотрез отказывался, припоминая посоленный чай), Мила успела зажечь камин и усесться с пледом в кресле.

– Скоро ты будешь нас кормить?

– Мила, мне кажется, что это последняя стадия тщеславия – именовать себя на "вы". Держите. – С подобострастным поклоном он поставил перед ней тарелку с мясным рулетом.

– Это не тщеславие, нас теперь двое, – хитро ответила Мила, наблюдая за реакцией мужа. Тот ее не разочаровал.

– Ты… – он запнулся, упершись взглядом в живот.

– Я обещала тебе Альберта Крейла. – Она коснулась ладонью еще плоского живота.

Он упал на колени, резко, словно его сбили с ног, и осторожно накрыл ее руку своей, ловя взгляд: в его оранжевых глазах она увидела весь мир.

– То есть там мальчик? – Как всегда у него бывало в моменты волнения (крайне редкие), хрипота в голосе усилилась.

– Там я не знаю кто. – Она наклонилась к нему, целуя в острый кончик носа. – Может и девочка. Не хочешь?

– Хочу, но представляешь, если у нее будет твой характер, – затараторил Лен. – Вас будет двое… Ты же меня защитишь?

– От дочери? Конечно, солнышко, я не дам тебя в обиду.

***

В Рестании его прозвали Зимним садом за белоснежный мрамор, которым были выложены дорожки и беседки, и ореол таинственности – с этим местом было связано много романтических историй. Какая часть из них правда, какая вымысел, не знал никто, но в среде потомственных рестанийцев он пользовался определенной известностью. Сейчас, в период ранней весны, когда еще не весь снег сошел, а погода не располагала к прогулкам, Зимний сал пустовал, лишь редкие прохожие нарушали пустынный пейзаж беломраморного царства.

Закутанная в плащ женская фигура спешно спустилась по лестнице, ведущей от боковых ворот. Нервно оглядываясь, она скользнула на одну из невидимых тропок, о которых знали лишь избранные. Легкие домашние туфельки тут же намокли на засохшей прошлогодней траве, утопавшей в тающем снегу, но их хозяйка едва ли это заметила. Так быстро, как может лишь ветер и влюбленная женщина, она пробежала по тропинке вглубь зарослей. Там, под сенью старых дубов, таилась маленькая беседка, в которой девушку уже ждали. Не успела она выйти из-за деревьев, как из беседки вышел молодой мужчина в таком же белоснежном, как окружающий их мрамор, плаще. Девушка бросилась ему навстречу, маленькие мягкие ладошки утонули в больших мозолистых ладонях.

– Ты приехал!

– Я же обещал, – с нежностью произнес мужчина, глядя на свою прекрасную черноволосую возлюбленную ясными, как весеннее небо, голубыми глазами. – О Свет, ты вся дрожишь! Кэтрин, ты ведь замерзла!

Он провел ее в беседку, где было так же холодно, но хотя бы не сыро.

– О чем ты думала, приходя сюда в таком виде? – продолжал сокрушаться Рэмэл.

– Я выскочила из дома в чем была, когда получила весточку от тебя. Я не могла больше ждать, – проникновенно зашептала Кэтрин, прижимаясь к возлюбленному, но тот мягко отстранился. За два года их тайных свиданий он не разу не перешел черту, не позволил себе чего-то большего, чем влюбленный взгляд или короткий поцелуй ее ручки. Эта рыцарственность окончательно покорила Кэтрин: теперь она была уверена, что ей никто не нужен, кроме Рэмэла, он ее любовь и душа, ее половина, и их никто не сможет разлучить – ни ее строгая мать, ни ее требовательный отец, ни осуждающее подобные союзы общество.

– Я так рада за тебя, – сказала она прежде, чем Рэмэл вновь стал укорять ее за беспечность – какая внимательность и разумность, когда ее ждал возлюбленный! – Ты теперь Видящий?

– Да, мой наставник, достопочтенный лорд де Тиаль, возвел меня в высший ранг послушника – Видящего.

– Это означает, что теперь ты стал на шаг ближе к своей мечте? Скоро ты станешь паладином?

– Совсем необязательно, – огорчил ее Рэмэл, продолжая сжимать ледяные женские ручки в своих и согревать их. – Далеко не все послушники, даже Видящие, становятся паладинами, это право необходимо заслужить и если будет на то воля Света… Ты опечалена?

– Мне так тяжко ждать, быть рядом, но не сметь коснуться, – высокопарно ответила Кэтрин, думая о том, что пока Рэмэл не станет паладином и не получит титул лорда, она не сможет выйти за него замуж. – Но я верю в тебя, любовь моя. Я буду ждать тебя, хоть всю жизнь!

– Кэтрин. – Он вложил в одно слово всю свою нежность и любовь, ясные голубые глаза поражали чистым пламенем, горящим внутри.

Сейчас им было неважно, что они сидят в холодной беседке, таясь, словно воры, что впереди их ждут еще годы испытаний и разлуки. Они любили, и эта любовь согревала их сильнее любого пламени.

Глава 4. Судьба Керианы

Кериана

Королевский замок Керианы – мрачное и холодное место. Отправившись в изгнание после своего свержения, Зорд построил на краю Глубокого ущелья крепость, огромную, но пустую – лишь серые камни и ледяные сквозняки, а над всем этим возвышается Северный Хребет. И пусть прошли годы, и замок наполнился людьми и необращенными, а семья Зорда благодаря "стараниям" Гертии и Решта увеличилась, но ощущение холода и одиночества никуда не исчезло.

Ребор сидел в кабинете деда, расположенном на вершине самой высокой башни, точно так же, как и Зорд в ночь своей смерти, и думал. Минуты текли словно столетия, а столетия – словно минуты. Он уже не помнил, который час, лишь льющийся из окон солнечный свет напоминал о том, что сейчас утро. Утро…

Все вокруг было таким же неизменным, как и в ночь смерти Зорда. Ребор помнил эту пьянящую и пугающую секунду, когда он перерезал глотку самому ненавистному дракону на свете. Помнил, как кровь растекалась по дубовой столешнице, как багровые капли пропитывали миниатюрный портрет золотоволосой девушки, легендарной Греты. Он помнил каждую деталь, место каждого предмета в этой комнате, помнил, как дед за мгновения до смерти распинался о будущем. Будущее… Мог ли Ребор представить, что спустя какие-то жалкие пять лет он будет сидеть в том же самом кабинете, за тем же самым столом и мысли его будут еще более гадкими, чем тогда?

Он тоже думал о будущем – будущем, которого практически не было, – а еще о прошлом, которое, словно дикий зверь, терзало его раз за разом. В голове крутились мысли о Соне, Гертии, кузенах и кузинах, о ненавистном Зорде, чей путь он вновь проходил, и о той девчонке из конюшни, что стала первой его любовью – и первой жертвой… Выбор, вечный выбор, все всегда сводится к нему. Жизнь и смерть на одной чаше, а на другой – его выбор. Один жест, одно слово, один взмах плетью – и чья-то жизнь оборвется. Осталось решить: жизнь одного существа или целого народа?

А ведь все могло решиться быстро и безболезненно: там, на утесе, на южной границе Керианы. Не поймай их призванной Соней лес на свои ветви… Впрочем, ничего бы не изменилось, он бы не позволил им разбиться. Для дракона смерть от падения была бы самой глупой. Нет, он бы не сдался, не привык, не может. Но как было бы легче… А теперь…

Он прошел по трупам братьев – едва ли он вспомнит их имена, подобные мелочи стерлись из памяти, осталась лишь застарелая неприязнь, последствия их детских стычек, перераставших в жестокие измывательства, которым позавидовал бы дед, – он сел на трон с растекающейся перед ним кровью родичей и страхом и изумлением в глазах подданных. Карающий в руке, на голове корона, а у ног склонились те, кто всю жизнь презирали его. Теперь они боялись его. Боялись его власти, дракона и короля, боялись его жестокости, наследия деда, боялись предначертания Судьбы, позволившей ему обнажить меч Греты. Они боялись… Как же быстро они забыли, что он – всего лишь ублюдок принца, никчемный и всеми презираемый. Теперь в их глазах он был королем. Хуже – он был вторым Зордом. Еще хуже – для себя он тоже все больше напоминал деда. И самое плохое – чтобы спасти свой народ, ему нужно было стать еще хуже. Почему-то он никогда не раздумывал о том, что будет после того, как он завоюет трон. Вернее, он старательно гнал от себя эти мысли. Он знал, что ему придется сделать. Казнить одну…

Дверь бесшумно открылась, но незваную гостью выдала скрипнувшая половица. Он ждал ее, не стал убивать вместе с кузенами, даже в темницу не заточил, лишь ждал, когда она придет к нему, чтобы сделать свой ход. В том, что Гертия будет продолжать партию даже тогда, когда любое другое разумное существо понимает, что это безнадежно, он не сомневался.

Она по широкой дуге, по границе тени, обошла его. Он не подал виду, что заметил ее, даже не шелохнулся, однако, они оба знали, что он следит за нею.

Минуты, только что тянувшиеся столетиями, замерли, и, наконец, через долгие мгновения тишины его шею обвили женские руки, а ухо обожгло горячее дыхание.

– И что ты делаешь? – холодно поинтересовался он, с мрачным удовольствием отметив, что она едва заметно вздрогнула.

– Вы прекрасно знает, ваше величество, – буквально промурлыкала она в ответ.

О да, он знал. Слишком хорошо знал. Обращенных драконов практически не осталась, кровь их народа, в отличие от тех же эльфов, легко разбавляется. Ему, полукровке, нужна драконица, чтобы продолжить род. Не дриада. Дриада родит ему всего лишь квартерона, который никогда не взлетит в небо. Их народ на грани исчезновения. Но все же…

– Почему не с Берной? – с ноткой скуки в голосе спросил он.

– Любишь тройничок? – Еще никогда сдержанная Гертия не вела себя так распутно и соблазнительно. Он начинал понимать, на что повелся Решт, когда женился.

– Люблю, – честно ответил Ребор, продолжая неподвижно сидеть в кресле. – Но ты не ответила. Что с Берной? Яд, кинжал? Хотя, зная тебя, поставлю на удавку.

– А вы хорошо меня знаете, ваше величество. – Она немного умерила свои неприкрытые заигрывания, ожидая реакции на свои слова, но ее не последовало.

– Приходи вечером, сейчас я не в настроении. – Одним резким движением он скинул ее руки со своего плеча. Гертия отшатнулась и послушной тенью выскользнула из кабинета. Он мимолетно заметил, что ему доставило немного удовольствия увидеть ее униженной. Рабыней.

Но это была лишь краткая нотка злорадства, которая тут же позабылась под грузом нависшего выбора. Одна жизнь против жизни целого народа, расы.

И вновь его тягостные размышления были прерваны визитом женщины. Но, в отличие от предыдущей, эту он сейчас видеть точно не желал по той простой причине, что готовился ее убить. Однако, Соня, как и всегда, плевала на его мнение. Жестокое детство, ничуть не лучше, чем у него, и жизнь в борделе сделали ее невосприимчивой к чужому недовольству, безразличной к чужому гневу и своему страху.

Он поднял на нее взгляд, она ответила на его неозвученный вопрос:

– Пришла посмотреть, жив ли ты после встречи с драконьей леди.

– Посмотрела?

Она лишь коротко усмехнулась его недовольству, облокотившись о край стола. Она осталась на виду, тогда как Гертия пряталась в тени за спиной – он невольно подметил эту деталь.

Соня всегда была странной. Не такой, как многие, но такой же, как он, так он считал раньше, но сейчас ему казалось, что он ошибается. И хоть поведением и взглядом на жизнь они были схожи, но многое, очень многое, было в ней непонятно ему. Самое главное, то, о чем он старался никогда не думать, сейчас ускользало от его понимания.

– Почему ты со мной? – Глупый вопрос, он ведь не тонко чувствующий Дель и даже не сентиментальный, как бы он этого не скрывал, Лен, ему должно быть все равно, почему она с ним.

– Добрый ты.

– Я?!

– Добрый и глупый. Бедовый ты, Ребор. – Она наконец повернула голову и посмотрела на него своими ромбовидными зрачками.

– Поэтому…

– Да.

Он хмыкнул.

– А я-то думал, что по любви. – Он постарался скрыть замешательство за сарказмом.

– По любви, – заметила Соня и добавила, тоже с иронией, но изумительно правдиво: – У нас, женщин, есть три вида любви: из похоти, из корысти и из жалости.

– То есть, – протянул он, слегка опешив, – ты со мной из жалости.

Теперь хмыкнула она.

– Твой вариант не самый худший.

Из жалости… Он готов был рассмеяться от иронии Судьбы. Вот чего он достиг – ничего. С чего начал к тому и вернулся, а может и вовсе никуда не уходил: безродный жалкий дракон, искалеченный внутри, не способный на любовь и верность, то самое чудовище, что готово убить даже единственное близкое (пусть и из жалости она с ним) существо.

Погруженный в раздумья, больше напоминавшие моральные терзания (хоть он никогда в этом не признается), он почти забыл о присутствии Сони, и прикосновение теплой руки заставило его вздрогнуть. Она приподняла его подбородок и жестко заметила:

– Хватит себя жалеть, это позволительно только мне. Твоя жизнь не так уж и плоха. Уж точно лучше, чем у твоего ребенка.

Тишина.

– Какого ребенка?

Ответом ему стала лишь насмешливо приподнятая салатовая бровь.

– Ясно. И давно? – поинтересовался он, откидываясь в кресле.

– Еще с Рестании.

Проглотив закономерный вопрос, почему она ему не сказала, он перешел к следующему по актуальности:

– Почему ты со мной поехала? Это был слишком большой риск. – Он говорил ровно, даже безразлично, лишь не понимая, как женщина может так поступать, обычно у них хорошо развит материнский инстинкт. По крайней мере, у женщина за пределами Керианы.

Соня же лишь пожала плечами.

– Ты либо решил бы все проблемы – тогда смысл переживать? Либо умер бы – и тогда меня нашли, где бы я ни пряталась, и тоже убили. Я решила поставить на тебя.

Дверь за ней закрылась уже очень давно, а он все смотрел ей вслед, думая над ее словами. В голове предательским голосом звучала мысль, что, несмотря на весь внешний цинизм Сони, она доверяет ему не меньше, чем его девочка из конюшни. Это било по единственному уязвимому месту, месту, которое он так ненавидел в себе.

Он все думал и думал: о своей судьбе и судьбе своего народа. Если он женится на Соне, их ребенок уже не будет драконом. Почему-то вспомнилась Рестания, Лен и Дель, Мила. Там если бы Соня понесла, он бы всего лишь женился на ней и купил бы ей дом, они бы жили простой незатейливой жизнью. Там не нужно было думать и принимать решения, там можно было просто жить и быть… счастливым? Забыть прошлое? Нет, забыть бы не получилось, но в Рестании он мог вести себя так, словно он не был внуком Зорда, всего лишь дракон-похабщик и кутила. Там можно было носить эту маску, маску беспечности, не вспоминать про самые страшные моменты своей жизни. Про тяжелую рукоять плети в руке, про свист, рассекающий воздух, про чужую боль.

Тогда он поступил как трус, сбежал от ужаса наблюдателя и стал палачом, сделал выбор тогда, когда его не было… Внезапно подумалось, а что сделал бы на его месте Дель, тоже однажды попавший в похожую ситуацию? И тут же из глубины сознания пришел кристально ясный ответ, разбивший все его доводы и размышления, буквально опрокинув его: Дель бы не стал играть по правилам мучителя, он бы изменил все, пошел бы против выбора, потому что есть вещи, между которыми нельзя выбирать… Ведь он, Ребор, мог тогда еще убить деда. Один удар кинжалом – и он бы победил: себя, его. Он бы спас одну невинную жизнь… Но тогда он этого не видел, не знал и даже не предполагал. Неужели его друзья смогли его чему-то научить? Или он просто-напросто заразился их сентиментальностью?

Реб усмехнулся, оборвал себя и громко расхохотался, скатываясь в истерику, чтобы вновь внезапно замолчать: его поглотило непреодолимое желание оказаться в Рестании. Только там он был… счастлив?

– Почему тебе обязательно все портить? – вслух спросил сам у себя Реб, вспомнив такой же вопрос от Мэла, который тот разозленный в сердцах выкрикнул ему в лицо. Тогда его это здорово разозлило – это была излюбленная фраза его родственников, – а сейчас… сейчас он сам хотел бы узнать ответ.

Конец ознакомительного фрагмента

Ознакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна – то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.

Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.

В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») – идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»

***

Пламя свечей колыхнулось от сквозняка – дверь тут же закрыли, и отбрасываемые на стену тени выровняли свой танец. Балдахин едва был отдернут, а закрытое тяжелыми темными шторами окно не пропускало лунный свет, но для ночной гостьи это не стало помехой: она легко ориентировалось в кромешной тьме королевской спальни. Пройдя к кровати, она кошкой скользнула на колени сидящему мужчине и, обвив руками его шею, подарила ему страстный поцелуй, на который он охотно ответил. Откинувшись на покрывало, он утянул ее вглубь кровати, за спиной колыхнулся едва отдернутый балдахин. Два тела сплетались в огне страсти так, как могут только истинные драконы, в которых горит негасимое пламя. Однако, чем меньше становились свечи в единственной зажженном канделябре, тем менее подвижной становилась ночная гостья. Несмотря на весь ее пыл, силы покидали ее. И вот уже губы разомкнулись, поцелуй прервался, а на скомканную под двумя телами постель упала мертвая женщина. В ее глазах застыло одно выражение – ненависть. Несмотря на то, что яд подействовал быстро, Гертия успела все осознать.

– Хоть в раз в жизни она честна, – с долей брезгливости разглядывая бывшую мачеху, заметил Реб, когда услышал шаги за спиной – в этой разваливающейся хижине, именуемой замком, полы скрипели нещадно, выдавая любого с потрохами. И кто додумался стелить деревянные полы в каменном замке? Это была дань моде или глупости? В любом случае, одна из первоочередных задач – это ремонт в месте, которое станет домом его семье.

– Не думала, что тебя заинтересует труп в постели, – ядовито заметила Соня.

– Неужели ревнуешь? – удивился Реб, скидывая с кровати Гертию.

– Критикую твой вкус.

Она обняла его сзади, притянув к себе. Он на мгновение закрыл глаза, чувствуя облегчение. Сдался. Смягчился. Что ж, так тому и быть.

***

На следующий день король Ребор Керианский сочетался браком с никому не известной простолюдинкой, ставшей его королевой. Ропот лордов не особо волновал дракона, его больше заботила внутренняя политика королевства, и скоро по стране прошла волна казней. Правление нового короля обещало быть кровавым, и все же население, простой люд, отчего-то очень полюбил Ребора Керианского.

Глава 1. Торжество любви

Прошло десять лет

4871 год от Великого Нашествия

Рестания

Так как на кухне гости при всем их желании и старании в любом случае не поместились бы, стол перенесли в гостиную, раздвинув к стенам мебель. Сидели небольшим, практически семейным кружком – сами Лен с Милой, их три дочери, Шелиан, Виладжия и малютка Ливела, которую сейчас нянчил Дель, постаревший Альберт Крейл, повзрослевший и заматеревший Нелан и совершенно не изменившийся Вангред со своей женой Гарой, миловидной низкорослой гномихой. Стол ломился от вкусной еды – заслуга Деля с Леном, – а в камине уютно потрескивал огонь, пока за окном, как и десять лет назад, завывала вьюга.

– Ну что, хозяин, говори тост, – потребовал Вангред, разливая по бокалам морс: ввиду того, что большей части компании либо возраст не позволял выпивать (Шелиан, Виладжии и Ливеле, а также их престарелому дедушке), либо принципы (Дель), либо ожидание ребенка (Гара), то общим решением было отказаться от алкоголя вовсе. Так что праздник и вправду напоминал семейные посиделки.

– Мила, это он тебе, – пошутил Лен, принимая от Вангреда бокал и передавая его жене.

– На сегодняшний вечер я уступлю эту роль тебе, – важно произнесла Мила, но не удержалась и рассмеялась, ей вторили старшие дочери: девятилетняя Шелиан, полная копия Лена только в женском обличье, и пятилетняя Виладжия, лисичка с длинным темными, намного темнее, чем у отца, медными волосами. – Тем более язык у тебя хорошо подвешен, как раз для тостов.

– Если кто не понял, это был сейчас самый шикарный комплимент, который я когда-либо слышал от нее.

– Все такой же паяц, каким был, – пробрюзжал отец Лена.

– Все такой же ворчун каким был, – парировал тот и, подхватив свой бокал, встал. – Дорогие друзья и многочисленные родственники…

– Многочисленные у тебя будут тогда, когда дедом станешь, с тремя-то девчонками, – вставил Нелан, который с годами не утратил острого языка, но научился мастерски его маскировать, так что в его окружении все считали его очень приличным молодым оборотнем, и только близкие знали, что периодически он совершенно справедливо заслуживает эпитет "драный кошак" от Лена.

– Дорогие немногочисленные друзья и родственники. – Он окинул взглядом сидящих за столом людей и нелюдей. По левую руку от него, во главе стола, расположилась Мила: неважно, Феланэ или Крейл, она всегда была лидером, главой их семьи, решительная и жесткая на работе и бесконечно любящая дома. Сегодня она сменила мундир стража на строгое бежевое платье, а вместо привычной косы убрала волосы в высокую прическу. Несмотря на рождение троих детей, она осталась такой же стройной и красивой – что для бессмертной эльфийки десять лет?