Читать онлайн Мгновения вечности бесплатно

Я, Колесников Валентин Альбертович, считаю, что настала пора раскрытия, того, что я долгое время не мог рассказать о своем происхождении, так как восприятие того времени не позволяло мне открыто говорить о себе. Да и сейчас я преодолеваю некую запретную стену расскрывая тайну семьи …

Синопсис

Шел 1917 год. В связи с революционными событиями в Санкт Петербурге кадетские училища были расформированы, а латышские полки добровольно перешли на сторону Красной Армии. Фрицу Яновичу, как получившему начальное военное образование в кадетском училище, было предложено продолжить службу в качестве юнкера при Санкт Петербургском конном полку латышских стрелков. Парню шел 14 год. В полку он был один малолетний подросток из латышей, хорошо держался в седле, был грамотен и начал службу зачисленным в юнкера-конюхи. В этом полку служила молодежь, набранная из хуторских поселений Латвии в основном из добровольцев, а командующий состав состоял из кадровых боевых офицеров латышей царской армии. Закаленные в боях Первой Мировой офицеры, перешедшие на сторону Большевиков, держали в рядах латышских стрелков железную дисциплину, хорошо снабжались. Недостатка в обмундировании, оружии, боеприпасов, продуктов питания для солдат не было, потому что это были войска, лично подчиняющиеся Ленину и готовы выполнять любые задачи по его приказу. По личному приказу Владимира Ильича латышским стрелкам удалось подавить в Москве левоэсеровское июльское восстание 1918 года и вызволить из-под стражи Феликса Дзержинского и его заместителей. Феликс Эдмундович тоже был из латышей, родом из Польши, он знал о преданных своему военному делу латышских стрелков и стал формировать костяк ВЧК из образованных офицеров. К Фрицу Яновичу поступило предложение стать в ряды чекистов. Он с радостью принял предложение и продолжал службу в кавалерийском полку Красной Армии будучи уже чекистом особого отдела. Учитывая его образовательную подготовку и практику в боевом полку ему было присвоено в 16 лет звание младшего лейтенанта. Сослуживцы относились к нему с уважением и любили за добродушный нрав и умение в военном деле. Рижский мирный договор, подписанный Лениным между Латвией и Россией 11 августа 1920 года, каким-то образом повлиял на судьбу латышских стрелков, но так исторически сложилось, что 20 ноября 1920 года Краснознаменная Латышская дивизия была расформирована и около 12 тысяч «стражей революции» вернулись в Латвию. Командиры подразделений в основном остались в России и смогли достичь больших руководящих постов. Так, первым начальником ГУЛАГа был бывший латышский стрелок Ф. И. Эйхманс. Не секрет, что среди российских чекистов латышей было больше, чем представителей какой-нибудь нерусской национальности. Особое место в этом списке занимают Яков Петерс – один из создателей и первых руководителей ВЧК и активный деятель этой организации Мартын Судрабс (Лацис). Продолжил службу и Фриц Янович фон Фиркс (Грязнин) 16 летний и амбициозный офицер, а в ноябре с 1923 года в 19 лет он становится офицером государственной безопастности ОГПУ с присвоением звания капитана. 30 апреля 1925 года в Приволжском военном округе был создан Самарский Дом Красной Армии с местом дислокации г. Самара (Приказ Реввоенсовета № 200 от 20 февраля 1925 г. и Приказ Командующего войсками При ВО № 149 от 30 апреля 1925 г.) Для организации роботы Дома Красной Армии капитан Фриц Янович Грязнин был командирован Московским Центром ОГПУ в город Самара со старшим лейтенантом ОГПУ Колесниковым Иваном Никитовичем. До этой даты, заранее офицерам было поручено явится за несколько месяцев до этой даты, и проконтролировать, чтобы была организована работа в духе Красной Армии и Коммунистической Партии большевиков и только…

Вступление

Самая древняя цивилизация на Земле Славяне. Нам четыре миллиарда лет. Более восемьсот миллионов лет тому назад катаклизм уничтожил высокоразвитую нашу цивилизацию, о чем свидетельствует Тисульская Принцесса, найдена в саркофаге угольного разреза близ села Ржавчик. Поэтому сильные мира сего строжайше засекретили историю происхождения Славян, так как вели закрытый образ жизни, что способствовало и способствует развитию вырождающихся процессов в сознании элитных закрытых от народа сообществ, поэтому историю переписали по указу Петра Первого, а славянских долгожителей, проживающих свою 500 летнюю жизнь, которые помнили историю происхождения, владели секретами долголетия, владели своими телесными способностями, отточенными на генетическом уровне. Их то царь приказал разыскивать и казнить. По Европе прокатилась инквизиция, уничтожившая лучших носителей прирожденных качеств и умений, под предлогом вымышленных суеверий, на самом деле это касалось искоренению ростков Славянских знаний о Мироздании, о тайнах металлов, как получать энергию из эфира, где полно всего, что только можно себе представить из материальных веществ, включая драгоценные металлы, драгоценные камни, и любой материал, имея репликаторы на программном обеспечении 3D технологии, что было под силу ушедшим цивилизациям. В книге «Бхагавадгита” хорошо описаны циклы зарождения процветания и гибели в конце каждого цикла той или иной эпохи…

Глава 1

Я привел на Землю сам себя, добровольно, так как прожил на других планетах бесчисленное количество жизней воплощаясь в разных созвездиях, где живут и процветают многочисленные родственники Славянских Родов. Так уж повелось из покон веков с зарождения бесчисленное количество раз нашей Вселенной, и конечно нашей жизни. Мои кураторы, или другими словами советники старейшин, посоветовали мне вначале присмотреться, для лучшего внедрения в земное воплощение. Старейшина, ведающий планетарной фауной, давал совет:

– Сын мой, ты выбрал путь добровольца, ибо не единожды будешь возрождаться в дальнейшем в новых последующих воплощениях, ответь мне почему? Почему ты, достигший совершенства, достигший наших высот Старейшины, хочешь начать все сначала?

– О! Великий Абсолют Вселенной, я по природе своей исследователь, а достигнув вершин, став ровней Твоею, не могу больше значится всезнающим, все секреты Мироздания мне подвласны и знания, нет преград ни в чем, все помыслы мои, это помыслы Ваши Старейшины, я же хочу познавать все сначала и исследовать Коны Мироздания не зависимо от всего нашего Звездного Храма!

– Мы услышали тебя! – Абсолют повернулся к собравшимся Двенадцати Старейшинам Вселенского Храма, и продолжил, – Кто может возразить?! – все 12 седых и крепких святых подняли левые открытые ладони к плечам, знак согласия. Они стояли полукругом в длинных белых тогах до пят, правые руки их держали посохи, наделенные магической силой. У каждого седого Мудреца вокруг головы сиял нимб, излучающий сияющий свет, очень яркий, который не жег зрение, так как я имел тот же нимб и мне не мешал их яркий свет, исходивший от Абсолюта Вселенной и Мудрецов Старейшин. Я стоял на коленях перед Абсолютом Вселенной. Он, ударяя посохом о твердь на которой стоял Храм подошел ко мне и, положив свою ладонь мне на голову, изрек:

– Я, исполняя твою волю, благословляю тебя! Помни лишь то, что ты все начнешь сначала, помни, что ты добровольцем отправляешься в это воплощение и твоя воля зависит теперь только от тебя. Ты забудешь все свои воплощения в тех Мирах где прошли твои многочисленные жизни и не сможешь использовать те навыки, которые сейчас доступны тебе, которые будут восстановлены с некоторыми трудностями и твоими желаниями, если вспомнишь, что ты есть потомок Великой и Святой древнейшей цивилизации Славян. Иди воплощайся, начинай все сначала, и помни твое воплощение несет большую степень риска, если произойдет срыв и ты не сможешь родится там на свет, то тебя ждет печальная участь, поэтому мой совет тебе воплотись в дерево, для отдыха, приведения мыслей в порядок, приспособления к внешней среде, после этого ты с легкостью воплотишься в человеческую плоть!

– Нет, Великий Мудрый Абсолют, я буду воплощаться в человеческую сущность, которая будет вести свою деятельность против насилий над другими, против войн, грабежа и убийств! – как я ошибался, отвечая Мудрому Абсолюту, не осознавая того, что не буду знать больше, кто я и зачем я родился на Земле, но мне не суждено было знать кто я.

– Похвально, сын мой, но я не исключаю возможности отдыха воплотившись в дерево, поверь, комфортнее никто из живущих существ не чувствовал себя лучше на Земле чем эти создания живой природы, запомни это, когда будет не в моготу стань деревом, потом будет проще стать человеком!

– Благодарю тебя Абсолют…– Далее не помню ничего, лишь деревянную кроватку, да женщину, склонившуюся надо мной, которая пела прекрасным голосом мне песню, колыхала кроватку на качающихся ножках, да кормила меня очень вкусным молочком из своей груди. Я рос в знатной семье, у меня была сестра Эльза, а меня назвали Альбертом. У нас был замок и гостевой дом в охотничьем лесном угодье, где отец принимал знатных персон. Охотился с ними там, предоставляя каждому лошадей, которых разводил для конной немецкой армии. Это были породистые жеребцы, за них ему щедро платил правитель Германского государства. Это были мирные дни, я еще не знал, что в дальнейшем начнется война с Россией, а подготовка к войне шла полным ходом. Наше поместье находилось в Курляндской Губернии, Тукумского уезда, близ города Тукумс, невдалеке от Риги. Это был поселок Лауциене где располагался наш Нурмуйжский замок. Я часто вертелся в конюшнях, помогал конюху Ингушу, за что он давал мне прокатится на спокойном жеребце, за которым считалось, что я ухаживаю. Когда мне исполнилось семь лет, отец отправил меня в Рижскую гимназию для мальчиков из благородных семей, где учились дети немецкой диаспоры, депутатом в Курляндском парламенте от Немецкого поселения и был выбран мой отец барон Эрнест Нумгузен фон Фиркс. Каникулы проходили летом мне шел 16 год, когда после сдачи экзаменов в гимназии я прибыл в поместье. И, переодевшись в ездовой костюм, первым делом отправился в конюшню. Войдя в знакомое здание где располагались стойла лошадей и их торчавшие морды выглядывали из кабинок на длинный проход. Я решил найти конюха Ингуша и попросить его оседлать для меня лошадь, потому что соскучился по верховой езде и местности леса. Так хотелось подышать лесной свежестью, насладится верховой ездой, запустив коня в галоп, так чтобы ветер свистел в ушах, а глаза наливались слезами от быстрой езды и встречного потока лесной свежести. Запах сена доносился из кабин лошадей с примесью чуть уловимого и незнакомого аромата не похожего ни на что, но почему-то волновавшего меня. Я не понимал, что так внезапно притягивало меня этим не навязчивом запахом. Мне вдруг захотелось узнать, что особенного произошло в конюшне, где кроме аромата свежести сена, смешанного с лошадиным резким запахом конского пота, вдруг появилось это притяжение дуновением незнакомого запаха. Я двигался вдоль кабинок осматривая лошадей. Животные приветствовали меня киваниями длинных морд, и вели себя тихо узнавая своего знакомого друга, который часто расчесывал гривы и ласкал их морды, подсыпая в кормушки овса, и сена. Пройдя в глубь конюшни, я вдруг заметил в загоне молодняка девушку, что поила из соски жеребенка.

– О! Ты кто?! – удивленно спросил я.

– А, я знаю кто ты?! – смеясь ослепительной улыбкой, и сбрасывая со лба белокурую челку кивком головы, воскликнула девушка, – Тебя, кажется Альбертом зовут? Да?

– А, тебя как? – в унисон спросил я.

– Эльза, как твою сестру, – девушка продолжала улыбаться, не выпуская из рук поилки и, не сводя с меня своих огромных зеленых глаз под опахалами длинных черных ресниц, что смотрели на меня из-под красивого росчерка черных бровей. Она хотела еще что-то сказать, но голос Ингуша, раздавшегося из прохода конюшни, заставил ее умолкнуть.

– Эльза, ты где?! – голос его окрика, встревоженно позвал девушку.

Она взглянула на меня и почти шепотом произнесла мне:

– Мой отец! – и звонко крикнула в ответ, – Папа, я здесь, ухаживаю за жеребенком, которого вчера Марго родила!

– А, кто там с тобой? – раздался голос конюха ближе.

– Это Альберт, сын хозяина, он только что приехал на каникулы. – Но повышать голос Эльзе уже не пришлось, Ингуш стоял у загона.

– Здравствуйте Альберт! – поздоровался конюх, войдя в загон, и осматривая жеребенка.

– Аппетит у него хорош, еще дня два и можно будет пускать к его мамке, когда станет на ноги прочно.

– Ты у меня хорошей хозяйкой растешь у моего друга сын такой как ты, он на хуторе Сушенгоф работает конюхом, вот подрастешь будешь ему невестой.

– Папа ты рано говоришь об этом, а если он мне не понравится, тогда что?

Я понял, что пора вмешаться:

– Уважаемый мастер, я искал тут вас, оседлайте мне хорошего коня, хочу прокатиться, соскучился по верховой езде?

– Папа оседлай и мне лошадку, я хочу показать Альберту окрестности, и к тому же я буду не одна? – с мольбой в глазах попросила дочь.

– Ну да ладно, ты у меня хорошо сидишь в седле, оседлаю тебе Лили, она спокойная и чуткая к наездникам. Альберт поедет на строптивом жеребце двух годовалом, вы, Альберт его знаете?

– Это тот в яблоках, да? – вспомнилась мне лошадка, которую я объезжал, правда на длинном поводке Ингуша и кругами на дворе конюшни в большом огороженном загоне для выгулов молодняка.

– Да, его надо прогонять раз в три дня, как раз вот вы и прокатитесь с Эльзой.

– О! Папочка. О! Папочка, я так рада!

– Докорми малыша, а я пойду седлать лошадей, – Ингуш взглянул мне в глаза, – пойдем Альберт поможешь мне управится с седлами, да и тебе будет наука.

– Спасибо вам Ингуш, я послежу за ее Лили.

– А она за твоим в яблоках! – насмешливо ответил конюх.

Мы уже заканчивали седлать лошадей, когда Эльза, переодевшись в ездовой костюм, который болтался на ней, как на тоненькой тростинке флаг, с улыбкой подошла к нам. Ингуш посмотрел на нее, улыбнувшись сказал:

– Ну ты Эльза и вырядилась, как на взрослые скачки?

– Папа, что было то и надела, а что, что-то не так?! – задиристо спросила дочь.

– Иди, я подсажу тебя в седло.

Ингуш ловко подставил две ладошки под подошву сапога дочки, и она легко вскочила с рук отца в седло. Эльза тут же повернула лошадь и минуя открытую загороду загона с разгона лошади перескочила на ней через высокую ограду изгороди и умчалась по дороге к лесу, крикнув:

– Альберт, догоняй!!!

– Вот горячая, как огонь, и все делает, как так, чтобы было по-своему! – ворчал конюх.

Я направил своего коня на изгородь и легко преодолев преграду пустился вдогонку беглянки. Эльзу я догнал у опушки соснового леса, там, где начиналась дорога, ведшая в его сосновые заросли. Эльза побоялась без меня углубляться в лесную чащобу, и пустила лошадь шагом, так, что я быстро нагнал ее. Поравняв своего коня рядом, я стал расспрашивать девушку о ее житье бытье с отцом.

– Ну, что тебе сказать, моя мама умерла при родах, я выросла, можно сказать на кобыльем молоке, как на самом здоровом и полезном, как говорит мой отец, – она стала улыбаться, вспомнив смешную сцену из их быта, – он часто настаивал и настаивает немного прокисшее кобылье молоко, от этого оно становиться пенистым и немного пьянит. Но после его принятия, словно очистка происходит внутри, все грязи выходят из организма и прибавляется сил.

– Ты знаешь, когда я был твоего возраста …– Тут Эльза внезапно перебила меня, не дослушав:

– Это, как понимать, а? Я, что в твоих глазах еще маленькая?! Ану слезай с лошади, я тебе сейчас покажу, какая я маленькая!

Она спрыгнула на дорогу, затем завела лошадь на видневшуюся среди деревьев поляну и привязала ее к ветке кустарника. Я последовал ее примеру, привязав свою рядом.

– Теперь смотри! – она быстро сняла с плеч блузку и показала налившуюся уже грудь, – Ну, и, что скажешь теперь?! А вот смотри дальше, – и принялась расстёгивать свой ремень ездовых брюк. У меня вскружилась голова я в сумасшедшем волнении подбежал к ней нежно набросил на ее плечи блузку, но решительность ее не остыла, она стала шарить в моих штанах и причитать, задыхаясь от возникшего волнения:

– Это же надо, он считает, что я маленькая?!

Я не помню, как мы очутились на сочной траве и стали неистово качаться в ней пытаясь поймать тот сладостный плод, что так манил нас первым страстным чувством экстаза. Провозившись так с минут десять я в конце концов с трудом воткнул свой орган в ее нежное тело, и мы с несказанным наслаждением слились в одно целое.

– О! Вот видишь теперь?! Видишь?! Какая я маленькая? – изнемогая от неги, шептала Эльза, в страстном трепетном экстазе наслаждения, – Запомни, у меня никого раньше не было и никогда, кроме тебя не будет, чтобы не случилось! Я клянусь Пресвятой Девой Марией, что никогда не разлюблю тебя, и буду любить вечно! – строго говорила Эльза.

– О! Моя, моя любовь!Я клянусь перед Всевышним Богом, создателем всего живого на Земле, что никогда не разлюблю тебя и буду любить в вечности рождаясь вновь и вновь с любовью к тебе одной и единственной во вселенной! – прерывисто отвечал ей, еще до конца не осознавая, что происходит с нами, и как это сказочно приятно и нет ничего счастливее нас в этом мире со мной и с ней, познавших этот миг сильной любовной страсти… Через два часа мы раскрасневшиеся прибыли в конюшню. Ингуш разносил сено лошадям, завидев дочь, сказал:

– Я распрягу, иди дочка приготовь мне еду я уже почти закончил.

На меня конюх не обратил никакого внимания, как будто меня здесь и не было. Я не стал разговаривать с ним, отдал уздцы ему в руку и ушел в расположение жилых помещений в замке.

Глава 2

Я зашел в ванную, принял душ, затем в своей комнате переоделся в домашнее. Неожиданно в дверь постучали.

– Войдите! – громко сказал.

В мою комнату вошла горничная:

– Альберт, отец приглашает вас на ужин, вы будете? – сказала и застыла в ожидании.

– Аделия, передайте, что я уже спускаюсь в столовую. – Сказал и вышел следом за горничной. Там уже сидел мой отец и мать. И дождавшись, когда я уселся за стол, он начал говорить:

– Тебе уже шестнадцать лет, самое время определить тебя в офицерский корпус, так как наше сословие Фон Фирксов посвящало свое служение государю, поэтому я отправил твои документы в военное училище юнкеров при Санкт Петербургском Его Величества Царском казачьем полку имени Георгия Победоносца. По окончании школы юнкеров ты будешь служить офицером в этом элитном воинском и почетном полку. – Отец сказал мне эти слова, затем обратился к горничной, – Аделия плесни нам с сыном водки, я хочу выпить за будущего офицера Его Величества, за Россию!

– А не рано ли?! – возразила Ада фон Фиркс, моя маман.

– Пора становиться мужчиной! – вставая со своего места с наполненной рюмкой водки, сказал торжественно отец. Он поднес свою рюмку к моей, и мы чокнулись и выпили стоя. За обедом больше не было разговоров, кроме того, что я спросил у отца:

– Скажи папа, а что я не видел до сих пор дочку Ингуша, он ее прятал, мне показалось, что она приемная у него? – я с любопытством ждал, что ответит отец.

– Ингуш даже имя дал ей такое как у меня! – вставила Эльза старшая на год моя сестра.

– О нет, нет, она его дочь, просто он растил ее затворницей, так как по дому некому было ухаживать, варить еду в печке и мыть полы. А вот, когда она подросла, кстати ей уже четырнадцать?

– Да, Эрнст, Ингуш жаловался горничной, что невыносимой стала она, когда начался этот переходной возраст, это Аделия мне сказала об этом. – Проговорила моя мать. Аделия, стоявшая за спиной у отца, кивнула в знак согласия об этом.

– Получается, что скоро ей исполнится пятнадцать. А куда она ходит учится? – спросил отец.

– В начальную церковно-приходскую школу при Лютеранской церкви нашего поселка Лауциене. – Ответила сестра, – Она сама мне рассказывала об этом, когда мы встретились в конюшне с ней, при родах кобылы Марго.

– Да, это не то, что ты Эльза в Санкт Петербургском Институте Благородных девиц? – добавил отец.

Отведав пирога с яблоками, и запив чашечкой кофе, я встал из-за стола и сказал, что пойду пройдусь перед сном. Конечно у меня были все мысли об одном, как поскорее встретить Эльзу. Я понимал в эти минуты разлуки с ней, что жить без нее я уже не в силах, и не смогу уже без ее обворожительной улыбки, без этих прекрасных глаз, без обаятельного запаха, исходившего из ее мягких золотистых волос и тепла ее тела, так пронзительно прекрасного и любимого. Мы условились встретится на сеновале, когда солнце будет на закате, чтобы полюбоваться его медными лучами и красотою заходящих красок, словно в театре, сменою природных декораций. Сеновал примыкал к стене конюшни и круглый год местные крестьяне свозили свежее сено. Корм для лошадей быстро менялся, и сено всегда было свежим и чистым. Эльза сказала, что заночует у подружки по церковно приходской школе, но отец строжайше приказал к одиннадцати часам быть дома, иначе будет замыкать ее дома и кроме конюшни никуда не выпускать. Так, что мы сможем побыть с ней хоть и немного, но все же рядом. Она появилась около семи часов, увидев меня бросилась мне навстречу и стала жадно целовать, обжигая поцелуями щеки, глаза, губы, пока я не схватил ее губы в свои, и мы застыли, нежась в объятиях друг друга. Когда настала пора отдыха, для того чтобы перевести дух, я рассказал, что скоро уезжаю в Санкт Петербург.

– Я тебя буду ждать, помнишь я говорила тебе об этом? И сейчас говорю, я люблю тебя, и буду любить всю свою жизнь!

Мы расстались. Отец отвез меня в Санкт Петербург в военное училище юнкеров. Программа обучения строилась так, что нельзя было отлучаться в отпуска целых три года, и только когда мне исполнилось 19 лет, я прибыл в официальный отпуск на месяц, перед отправкой в действующую часть. В Лауциене собрались представители покупателей лошадей и я попал как раз в сезон продаж. Отец был занят аукционом лошадей, я пытался найти Эльзу и разузнать, почему не было писем от нее. Я писал ей, рассказывал в них о службе и писал о любви, но ответов не подучал. Она первая увидела меня на аукционных торгах, и невзирая на присутствующих бросилась ко мне. Я был в парадной форме юнкера Санкт Петербургского Преображенского Полка, куда получил назначение и перед отправкой в полк приехал в отпуск. Она приблизилась ко мне, и кивнула, чтобы я вышел от зрителей за ней. Я последовал вскоре за ней, и мы очутились в ее доме. – Отец не знает, что ты со мной, это он перехватывал письма от тебя, они с твоим отцом были в сговоре и мы сейчас у нас, отец занят на аукционе. Пошли скорее я так измучилась по тебе… Она больше не могла говорить мы упали с ней в постель и жадно насыщались друг другом. И только поздно ночью, когда я услыхал, что подвыпивший Ингуш стучится в дверь, быстро выскочил в окно. Мы условились встретится у колодца, куда Эльза уйдет по воду. Я не знал, что ее отец выследит меня, и поймет, что дочь его влюбилась и уже ни что не сможет ее остановить. И он решил подыграть дочери, замыслив месть …

Глава 3

Мы с Эльзой в открытую встречались, и никакие запреты наших родителей ничего не могли сделать. А тем временем молодняк лошадей подрос и достиг того уровня взрослости при котором можно объезжать молодых коней. Ингуш не возражал, чтобы мы с Эльзой участвовали в усмирении лошадиной прыти. Мне ее отец подбирал самых сложных жеребцов, и один такой появился в стаде молодняка. Проблемных лошадей усмиряли два мастера в специальном вольере, держа на длинных поводьях, чтобы ретивая лошадь не огрызалась. Когда ездок вскакивал в седло поводыри крепко держали ее, затем в один момент отпускали поводья, которые выскальзывали из уздечки, оставляя ездока с лошадью на едине. Конь срывался с места и нес ездока, куда глаза глядят до тех пор, пока вся лошадиная прыть не иссякнет, и животное не успокоится. Я таким образом усмирил двух лошадей, Эльза любовалась мной и гордилась своим выбором, это было заметно по тому, как она смотрит в мою сторону и нежно целует меня. Мой же отец не любил мое геройство наездника и старался не высказываться на эту тему. Я тактично помалкивал и говорил за семейным столом о Санкт Петербурге, о столичных достопримечательностях и о своих сослуживцах, о фехтовальных соревнованиях и о многом другом. Моя сестра Эльза очень любила мои рассказы и просила рассказать о балах в Зимнем дворце, о нарядах девушек из знатных дворов Санкт Петербурга и мечтала хоть разок попасть на бал и по вечерам часто заставляла меня показать тот или иной бальный танец, принятый на таких балах. Я охотно демонстрировал ей школу нашего умения, которую мы в юнкерском училище постигали с нашим балетмейстером, и показывал Эльзе, как танцевал на выпускном бале училища. Сестра была в восторге. На следующий день процедуры усмирения молодняка Ингуш вывел необъезженного жеребца. Его держали два младших конюха на длинных поводьях. Жеребец был уже снаряжен седлом, осталось вскочить на него и пустится в бешеный скачь. Я подошел к коню. Он, сверкая красным от злости зрачком косился в мою сторону, расшвыривая обильную пену из своей пасти. Я похлопал его по гриве, он ответил сатанинским ржанием и гарцеванием всех четырех ног, пытаясь сбросить седло. Конюхи еле сдерживали животное, которое стремилось встать на дыбы. За вольером стояла Эльза и с тревогой следила за мной. Улучив момент, я вскочил в седло, под страшное ржание взбесившейся лошади. Как только я оказался в седле младшие конюхи отпустили поводья, конь встал на дыбы, пытаясь сбросить меня. Но я сидел прочно и сильно держал поводья. Жеребец разъярённо, почуяв свободу, рванулся с места и перелетев через высокую ограду помчался к лесу. Он бешено скакал, неся меня в лес, знал бестия, что ветки деревьев и стволы помогут ему сбросить меня. Я поводьями пытался направить коня в поле, но он упорно поворачивал в сторону леса. Не сбавляя скорости бешенной скачки рванулся в лес по лесной просеке. Я держал его, пытаясь не дать коню вскочить в заросли. Мне показалось, что он понял, где меня можно сбросить и, улучив момент, вскочил в лиственницы, мчась в сторону раскидистого дуба. Я не успел прогнуться, и толстая ветвь молнией вонзилась в мою голову. Далее ослепительный свет резанул в глаза. Я увидел похожего на меня парня, лежащего с окровавленной головой и разбитым лицом около ствола дерева. Мне не хотелось верить, что это был я, так как я отчетливо видел все вокруг и слышал каждый шорох ветра в листве дерева, да и пение птиц было отлично слышно, но только ощущение легкости во всем теле, было необычным. Я знал, что это со мной впервые. Внезапно меня начало поднимать вверх все быстрее и быстрее, небо вдруг свернулось в яркий тоннель, куда стало затягивать меня, и я потерял чувство реальности. Затем вдруг увидел Эльзу, она стояла рядом с моей сестрой, и они о чем-то говорили. Я подошел ближе, окликнул:

– Эльза! – в ответ ни звука. До меня лишь доносились обрывки их разговора, и, чтобы лучше слышать я подошел совсем близко. Но девушки не реагировали на меня, вели себя так, как будто никого по близости нет.

– Ты знаешь я уже на третьем месяце беременности. – Говорила Эльза моей сестре.

– Я так полагаю, что Альберт отец твоего ребенка? – с улыбкой спросила сестра.

– О! Да, и такое горе! Как пережить такое? Я не знаю! – даже притопнув ножкой всхлипнула Эльза, подумав с досадой: “Как глупо поступил отец, опоив жеребца возбудителем, желая отомстить Альберту за мою утерянную невинность! А как хочется мне рассказать, кричать гневно об этом? Но глупость его будет наказана каторгой, и с кем я тогда останусь?!” Слеза скатилась по щеке Эльзы. Я подошел к ней и попытался стереть слезу с ее щеке, но пальцы мои пропустили образовавшийся ручеек на розовой щеке любимой, и прикосновения моего Эльза не ощущала. Она вытерла слезы платочком и стала слушать сестру.

– Я пришла тебе рассказать, о чем говорили наши отцы на поминках Альберта.

Эльза насторожилась, вытерла снова платком набежавшую слезу, принявшись слушать:

– И, что сказал твой отец? – спросила.

– Он сказал Яношу Ингушу, твоему отцу, что если родится девушка будет ей помогать и постарается, чтобы у нее была удачная жизнь, а если родится мальчик, то он его отправит в военное кадетское училище в Санкт Петербург, которое организовано под патронажем Царя Николая Второго Александровича.

– А мой, что? – спросила с интересом Эльза.

“Твой сын опозорил мою дочь, и теперь ее никто не возьмет в жены!” – жестко отвечал Янош, ему, но мой отец сказал в ответ, что в тебе говорит суеверие и ты ослеплен и не видишь то, что мы теперь родственники и, что мое предложение остается в силе, запомни, когда родится мальчик я усыновлю его дам фамилию и титул, и это неоспоримый факт. И дальше отец встал из-за стола и вышел из столовой, – больше он не возвращался к этой теме.

Я подошел вплотную к моей Эльзе обнял ее, но она прошла сквозь меня, не ощущая моей близости. Мне стало невыносимо, и я под действием непонятной силы какого-то вихря стремительно был увлечен ввысь и больше ничего не могу вспомнить …

А тем временем жизнь на планете Земля шла своим чередом, пришел 1904 год. Эльза в положенный срок родила мальчика. Роды принимала местная повитуха, а Ингуш старался с волнением помочь, чем мог. У него был достаточно большой опыт, но только в лошадиной практике родов, ему часто приходилось самому принимать конские роды и затем выкармливать жеребенок, но никогда он так не волновался родами своей дочери. Он грел воду, приносил акушерке-повитухе, и свежие простыни, и полотенца, благо он был не беден, да и помощь от Эрнеста фон Фиркса была не лишняя. Эльза родила малыша здоровым и крепким и без осложнений. Когда повитуха показала маленькое игрушечное тельце плакучего ребенка и дала подержать. Эльза радостно улыбалась ему, а малыш сразу притих, ощутив материнские объятия. За всем этим наблюдал Янош Ингуш, он знал, конечно, что через то время, когда Эльза сможет ходить пойдет в Лютеранскую Церьков прихода поселка Лауциене и зарегистрирует на себя малыша, даст ему имя и свою фамилию, игнорируя притязания Эрнеста фон Фиркса. Кстати Эрнест фон Фиркс узнав, что у конюха родился мальчик очень обрадовался этому, потому, что с достоинством может подтвердит перед государем свой титул барона, отправив своего внука в кадетское училище при Санкт Петербургском царском кавалерийском полку имени Георгия Победоносца, офицеров которому и готовил с малых лет этот кадетский корпус. Когда малыш достиг 12 летнего возраста, Эрнест фон Фиркс подготовил документы на своего внука Фрица Яновича фон Фиркса проучившегося в Тукумской мальчиковой гимназии до 12 лет отправил в кадетский корпус училища в Санкт Петербурге. Янош Ингуш продолжал служить конюхом у барона Эрнеста Нумгузен, Эльза помогала отцу и была счастлива тем, что в своем сыне видела своего Альберта. Я же в этот трагический для меня период жизни так нелепо оборвавшейся возродился в молодом деревце и был несказанно рад покою, наслаждаясь солнечным светом, вдоволь соками матери Земли и покоем жизни, ведь я жил среди таких же безмолвных жителей леса, как и я, и мне было хорошо и покойно. В моих ветках вили гнезда птицы, и благодарно пели весной и летом. Поры года, которые менялись одна за другой определяли ритм моего существования, в котором мне было уютно и хорошо. Здесь я отдыхал, восстанавливая свои душевные силы и дух до следующего воплощения, накапливая энергию для будущего уже человеческого воплощения. Когда это произойдет я не знал, но с каждой сменой года стремление воплощения в человеческий образ росло. Однажды я услышал разговоры моих соседских растений. Они говорили обо мне и рассуждали, что я совсем еще молодой в их культуре жизни и многого не знаю. И еще и то, что они не могут понять моего стремления вернутся в ад человеческого бытия. И удивлялись, как можно бежать из рая, в котором так хорошо и радостно жить. Они стали рассказывать друг другу ужасающие истории, от которых у меня соки в моем древесном теле стыли, и клялись, что никогда не вернутся в человеческие тела. С их разговоров я понял, что желания в моих соседей и, конечно, у меня исполняются, кто чего пожелает, например, родится осиной или яблоней, приносящей плоды, да кем угодно, кроме человека, слишком трудно, страшно и невыносимо жить в человеческом воплощении. Не успеешь привыкнуть к своей жизни, как надо создавать семью. Например, нам не надо об этом беспокоится, так как все, кто рядом сейчас и есть семя. Потом шли разговоры о проблемах быта и прочее, и прочее. Слушая деревя, я убеждался, что после древесного существования обязательно буду идти на воплощение в человеческое тело, оставалось только ждать своего времени. А сейчас я мысленно возвращался к своей Эльзе, мысли вертелись около ее жизни и ребенка. Я знал по какой-то причине, что у меня родился сын, и, что у него все складывается наилучшим образом. Мне показалось, что общение у моем настоящем воплощении не имеет границ, поэтому то я и знаю о том близком человеке, о Эльзе и о сыне все, что меня волновало сейчас и волнует, только информация доступна мне иначе чем в человеческом облике и это давало мне возможность существовать не в одиночестве, а как бы рядом с родной Эльзой и рядом с сыном. Я почему-то знал, что он уже учится в кадетском училище и, что в России назревают революционные события. Живя в этом земном раю, я мог видеть и слышать все о том, что думает сын, и где на самом деле он сейчас, и я стал вести наблюдение за его жизнью, стараясь изо всех сил найти способ вступить с ним в контакт, благодаря провидение за возможность слышать его мысли, видеть его глазами, что творится вокруг, одновременно находясь далеко от моего сына …

Глава 4

Шел 1917 год. В связи с революционными событиями в Санкт Петербурге кадетские училища были расформированы, а латышские полки добровольно перешли на сторону Красной Армии. Фрицу Яновичу, как получившему начальное военное образование в кадетском училище, было предложено продолжить службу в качестве юнкера при Санкт Петербургском конном полку латышских стрелков. Парню шел 14 год. В полку он был один малолетний подросток из латышей, хорошо держался в седле, был грамотен и начал службу зачисленным в юнкера-конюхи. В этом полку служила молодежь, набранная из хуторских поселений Латвии в основном из добровольцев, а командующий состав состоял из кадровых боевых офицеров латышей царской армии. Закаленные в боях первой Мировой офицеры, перешедшие на сторону Большевиков, держали в рядах латышских стрелков железную дисциплину, хорошо снабжались. Недостатка в обмундировании оружии, боеприпасов, продуктов питания для солдат недостатка не было, потому что это были войска, лично подчиняющиеся Ленину и готовы выполнять любые задачи по его приказу. По личному приказу Владимира Ильича латышским стрелкам удалось подавить в Москве левоэсеровское июльское восстание 1918 года и вызволить из-под стражи Феликса Дзержинского и его заместителей. Феликс Эдмундович тоже был из латышей, родом из Польши, он знал о преданных своему военному делу латышских стрелков и стал формировать костяк ВЧК из образованных офицеров. К Фрицу Яновичу поступило предложение стать в ряды чекистов. Он с радостью принял предложение и продолжал службу в кавалерийском полку Красной Армии будучи уже чекистом особого отдела. Учитывая его образовательную подготовку и практику в боевом полку ему было присвоено в 16 лет звание младшего лейтенанта. Сослуживцы относились к нему с уважением и любили за добродушный нрав и умение в военном деле. Рижский мирный договор, подписанный Лениным между Латвией и Россией 11 августа 1920 года, каким-то образом повлиял на судьбу латышских стрелков, но так исторически сложилось, что 20 ноября 1920 года Краснознаменная Латышская дивизия была расформирована и около 12 тысяч «стражей революции» вернулись в Латвию. Командиры подразделений в основном остались в России и смогли достичь больших руководящих постов. Так, первым начальником ГУЛАГа был бывший латышский стрелок Ф. И. Эйхманс. Не секрет, что среди российских чекистов латышей было больше, чем представителей какой-нибудь нерусской национальности. Особое место в этом списке занимают Яков Петерс – один из создателей и первых руководителей ВЧК и активный деятель этой организации Мартын Судрабс (Лацис). Продолжил службу и Фриц Янович фон Фиркс (Грязнин) 16 летний и амбициозный офицер, а в ноябре с 1923 года в 19 лет он становится офицером государственной безопастности ОГПУ с присвоением звания капитана. 30 апреля 1925 года в Приволжском военном округе был создан Самарский Дом Красной Армии с местом дислокации г. Самара (Приказ Реввоенсовета № 200 от 20 февраля 1925 г. и Приказ Командующего войсками При ВО № 149 от 30 апреля 1925 г.) Для организации роботы Дома Красной Армии капитан Фриц Янович Грязнин был командирован Московским Центром ОГПУ в город Самара со старшим лейтенантом ОГПУ Колесниковым Иваном Никитовичем. До этой даты, зараннее офицерам было поручено явится за несколько месяцев до этой даты, и проконтролировать, чтобы была организована работа в духе Красной Армии и Коммунистической Партии большевиков и только. При заселении в общежитие ОГПУ, комендант, прочитав ордер Фрица, сказал:

– Ваша комната двести двадцатая, это на втором этаже, здесь по коридору направо сразу, как выйдете из моего кабинета, там уже живет старший лейтенант полит отдела Иван Никитович. Фриц не ожидал, что будет жить не один и решил спросить об этом:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

– Что, капитан, что-то не так с вашим поселением? – смерив подозрительным взглядом серых холодных глаз Фрица, спросил комендант, с улыбкой, – И вы хотите выяснить, тогда я вас слушаю?

– Никак нет, согласно ордера выписанного мне Центром нашего ведомства, указано выделить комнату такому-то, и я понял, что для меня одного? – удивленно спросил капитан.

– Распоряжением управления, подписанным лично Феликсом Эдмундовичем Дзержинским в Московском общежитии ОГПУ размещать офицеров младшего звена служащих по два человека в комнате, кроме женатых, им разрешено селится в семейных отдельных комнатах и то если есть места, если нет мест, то поселение производить на квартирах и оплачивать проживание за счет бюджетных средств, вам все ясно, товарищ капитан?

– Так точно, иду знакомится с Иваном Никитовичем! Разрешите отбыть на заселение! – он, щелкнув каблуками, громко отчеканил по-военному. На что подполковник, вздохнув и на выдохе ответил:

– Идите капитан. – Порывшись в шухляде письменного стола он достал ключ и выдал ему. К ключу был прикреплен на кольце алюминиевый кружок с выбитым номером 220.

На втором этаже в конце коридора отыскал дверь с номером 220. И сунув в скважину замка ключ открыл дверь, зашел в комнату. Комната была узкой с двумя кроватями и столом, разделяющим кровати так, что за столом можно было сидеть только на кроватях. У двери стоял шкаф с большим зеркалом на двери шкафа. Капитан взглянул на зеркало, подумав:

“Офицер должен быть опрятным”, – и улыбнулся этой мысли.

Товарища не было еще, в шкафу висели его форменные вещи и пара сапог, на полке бритвенные принадлежности и кусок хозяйственного мыла:

“А, полотенце?” – осмотревшись, увидел белое полотенце на торце кровати.

Свой небольшой чемодан, капитан поставил рядом с чемоданом жильца в шкафу и закрыл дверцу. Московский центральный отдел ОГПУ внешней разведки возглавлял Яков Христофорович Петерс. Латышского происхождения и был рад, что в их ряды влился и молодой образованный чекист уже капитан. Когда Грязнин дал свое согласие на работу в ВЧК, и Петерс подтвердил Фрицу Яновичу соответствие майорской должности, и ходатайствовал о досрочном присвоении старшему лейтенанту Фрицу Яновичу Грязнину капитанского звания. В этой должности капитана Фриц Грязнин прослужил из 1920 года до 1924 года, проживая в общежитии с Колесниковым Иваном, который стал служить в политотделе ОГПУ тоже с 1920 года, по рекомендации Федора Ивановича Эйхманса тоже из латышских стрелков. И вот в 1924 году Грязнина и Колесникова вызвал Член Центрального Комитета председатель Партийной Контрольной комиссии Яков Петерс:

– У вас молодые люди есть особой важности задача наладить политическую работу нашей партии и правительства в важнейшем регионе Союза Советских Социалистических Республик. Центр воспитания решено создать в городе Самара, вот вам пособие работы вам капитан Грязнин и вам Колесников, – сказал Петерс и вручил офицерам брошюрки для служебного пользования с грифом “СЕКРЕТНО”, – изучайте внимательно, и распишитесь в получении, после командировки вы обязаны будете вернуть эти документы Государственной важности! – он строго взглянул на офицеров, затем подал прошнурованную тетрадь сначала капитану, – Грязнин распишитесь в получении здесь, – затем старшему лейтенанту, – вы здесь.

Офицеры поставили свои подписи в соответствующих графах. После этого тетрадь Яков Петерс поместил в сейф, и сказал:

– Товарищи, если есть у вас вопросы, пожалуйста задавайте?

– Товарищ председатель разрешите вопрос? – обратился Грязнин первым.

– Разрешаю, что у вас? – он с вниманием и по-отечески посмотрел на капитана.

– Сколько времени мы будем в командировке?

– Пока не выполните требования предписания. В вашу задачу Грязнин, входит военная подготовка организация кабинета гражданской обороны в духе Коммунистического патриотизма, в приобретением навыков химической защиты населения, организация посещения тира и стрельб там из стрелкового оружия, строевая и пред армейская подготовка, и конечно организация досуга у членов офицерского собрания, это патриотические лекции и соответствующие фильмы, скорее это касается политического воспитания молодежи, фильмы и лекции это прямая ответственность Колесникова Ивана. Поэтому мы из Феликсом Эдмундовичем и отправляем вас двоих специалистов в военных и политических областях подготовки, как боевых офицеров Красной Армии и коммунистов. Сверитесь с этими секретными материалами и строго соблюдайте на деле, что там указано, и еще каждый квартал жду от вас отчеты по проделанной работе в письменной форме, там в брошюрах написаны сроки выполнения отчетности. Так же вы задали вопрос сколько продлится командировка, это будет зависит от вашей работы, минимум через год, максимум через два. За успешные выполнения вам гарантируются повышение воинских званий, уяснили товарищи? И это только начало

– Так точно! – хором ответили друзья.

– И еще у меня вопрос, разрешите, товарищ председатель? – снова спросил Грязнин.

– Слушаю? – с вниманием посмотрел на капитана председатель Партийной Контрольной комиссии Центрального Комитета.

– Где нам предстоит квартировать в Самаре?

– К председателю обкома партии Самары с поезда прямо в его кабинет. Если поезд прибудет ночью, туда же, там будет дежурный он знает, что вы прибудете, председатель держит ваш приезд на особом контроле. Да, и вот еще что, вот ваши удостоверения личности продленные и подписаны Феликсом Эдмундовичем, возьмите, там и билеты на поезд Москва Владивосток, проходит через Самару. Точное время прибытия здесь не указано, так как еще встречаются разобщенные банды недобитых и вообще грабителей, поэтому будьте внимательны в поезде, поезд отправляется завтра в шестнадцать часов из Киевского вокзала, в билетах номера мест, номер вагона и номер купе, до Самары, если ехать без задержек трое суток, с задержками больше. Желаю вам успехов в нашем большевицком деле, счастливого пути, товарищи, и не забудьте личное оружие, почищенное с полными магазинами! – поднялся со своего места и пожал офицерам руки. Товарищи по-военному повернулись кругом и вышли из кабинета председателя Партийной Контрольной комиссии Якова Христофоровича Петерса Московского центрального отдела ОГПУ внешней разведки …

Глава 5

– Ты знаешь, Фриц, мы с тобой столько живем под одной крышей, а до сих пор я о тебе ничего не знаю? – спросил Колесников, когда они вышли на мостовую Лубянки.

– Это потому, что мы работаем в разных подразделениях ОГПУ, – стал говорить капитан в ответ любопытному Ивану Колесникову, – ты под кураторством своего наставника Федора Ивановича Эйхманса, я под началом Якова Христофоровича Петерса.

– Да, Янович, хоть и под разными командирами, но начальник у нас один Феликс Эдмундович. – Парировал Иван.

– Задается мне, что нас свели не просто так под руководство Якова Петерса, как думаешь?

– Надо полагать, что начальство что-то планирует, Советская разведка должна быть лучшая в мире, а ты вырос в немецкой прибалтийской семье, и насколько мне известно, ты сам рассказывал мне, что твой дед барон Эрнест Нумгузен фон Фиркс и бабушка Ада фон Фиркс и твоя сестра Эльза сейчас проживают в Риге, а поместье с землями конфискованы Курляндскими властями, и выплачена деду не хилая компенсация в международной валюте, которую дед сразу перевел на свое имя в банк Нью Йорка под годовые проценты, на что и живут они теперь? – подозрительно глядя на капитана, проговорил свою тираду старший лейтенант.

– Я коммунист и давал присягу Советской власти, поэтому-то и работаю на Советскую власть, а твои разговоры к чему это, друг, а?!

– Да к тому, что Петерс что-то планирует в отношении нас с тобой.

– Ты знаешь, если за нас взялся куратор иностранной разведки, значит что-то намечается в отношении планов Феликса Эдмундовича, нам остается только догадываться, но болтать о моем происхождении, там в Самаре я тебе не советую, мое происхождение ты знаешь, я конюх из семьи моего деда из латышей, немца по национальности, Яноша Ингуша, который служил в поместье барона фон Фиркса депутата от немцев Риги в Курляндском парламенте, так что мой тебе совет помалкивай о моем происхождении, понял, и помни где и кем мы служим.

– Да понял я, понял, можешь не беспокоится, я только знаю, что наша Советская страна сейчас нашпигована немецкими военными, которые учатся у нас в училищах и проводят совместные маневры, к чему бы это?

– Ты знаешь, что Ленину и Сталину, нашим вождям, это лучше знать, а что мы, мы под козырек и должны выполнять, что нам прикажут, вот как я думаю! – ответил капитан.

– Да вот похоже мы уже пришли. – Сказал старший лейтенант.

Капитан взглянул на свои карманные часы, подарок дедушки Эрнеста:

– Сейчас уже двенадцать, поезд отправляется в шестнадцать, давай пошли собираться, затем зайдем в привокзальный ресторан пообедаем, потом купим что ни будь в дорогу, времена не простые, страна еще не очищена от банд, так что надо в дорогу закупиться. У тебя есть планы на счет этого?

– Да какие планы, кроме трех бутылок водки и ничего больше не приходит в голову.

– Эх ты, пролетарий, если бы не революция так бы и просидел в своем Хабаровске безвылазно!

– Ну давай без этого, я же тебя не донимаю твоим буржуазным происхождением.

– Ну ладно, ладно, на соратников не обижаются, открывай дверь. Еще надо зайти к коменданту сдать нашу конуру… В комнате парни застелили постели, расправив неровности Фриц влажной шваброй прошелся по деревянному полу. И, упаковав форму в небольшие чемоданы, сослуживцы переоделись в гражданское, пристегнули кобуру с пистолетом под мышки на внутренних портупеях разработанных для сотрудников ОГПУ, закрыли комнату и спустились к коменданту. Предъявив ему свои командировочные предписания распрощались с комендантом. Он молча посмотрел на молодых офицеров и с грустной миной на лице вздохнул об утраченной молодости, и утраченных возможностях. Колесников с некоторой долей сострадания хотел что-то сказать, но Фриц, наступив своим ботинком на ботинок Ивана, дал понять, что слова здесь не уместны и молодые люди покинули общежитие на Лубянке. Они прибыли на извозчике к Киевскому вокзалу к 13 часам с небольшим.

– У нас еще масса времени, чтобы купить в дорогу чего ни будь да перекусить? – предложил капитан, – Чего желаете товарищ старший лейтенант? – иронически предложил Фриц.

– Я, думаю, что в наши годы, кроме копчёной колбасы, да “Московской”, ничего не хочется.

– Вон видишь гастроном, пошли зайдем, там и купим не гоже ехать из столицы, не купив знаменитой “Московской”, с этим я соглашусь с тобой. Да надо хлеба в дорогу, наш военный паек рассчитан на три дня пути, что в наших вещевых мешках за спинами, это же ничто, как ты считаешь Ваня?

– Я считаю, что с водкой нам будет и сытно и весело в спец купе, можно до Самары отоспаться и не вылезать из постели.

– Ну, знаешь, друг, я привык рано вставать к лошадям, да работать, это и здоровье, и отдых, и радость, помню, когда дедушка Эрнест отправил меня семилетнего мальчишку в гимназию интернат, я хотел сбежать оттуда, но сдержал себя. Припоминаю, как мама плакала, что не увидит меня почти целый учебный год, и я целых полгода строил планы побега, но потом учеба меня увлекла, особенно немецкий язык, которым я владел досконально в отличии от моих первоклассников.

– А я, кроме русского языка другого и не знаю, как ты владеешь тремя, русским, немецким и латышским, прямо полиглот какой-то! – с улыбкой подыграл самолюбование капитана Иван.

– Ну ладно, ладно, Ваня, увлекся немного, просто давно не был дома, как там мама, старик Янош, да сестричка Эльза?

– Как ни будь съездим к ним, возьмешь меня, а Фердинанд Янович? – Иван специально поддел самолюбие Фрица изменив его имя, и стал смотреть, а что на это он скажет?

– Да понимаю, Фриц, звучит как-то не по-русски, режет слух?

– Да не обращай внимание, друг, я привык к твоему имени и не реагирую, мне не режет слух…

Так болтая о том о сем, друзья зашли в привокзальный гастроном. Купив по три бутылки Московской, и сырокопченой колбасы по три палки, да хлеба, расплатились и упаковав все в свои дорожные мешки отправились в привокзальный ресторан, что находился, примыкая к залу ожидания. У входа стоял в форме милиционер, пост этот учредил губ Исполком Москвы, чтобы пресечь нежелательных элементов и пускать пассажиров при предъявлении билетов на поезда. Офицеры показали ему свои удостоверения. Милиционер выпрямился по стойке смирно и отдав честь рукой под козырек, пропустил в зал ресторана.

– Смотри, как картинно среагировал, точно дал понять обслуге о негласном контроле инспекторов в штатском, чтобы обслужили нас по высшему разряду! – высказался Иван, когда они проходили в зал.

– Да брось ты, старлей, мы, как бы в отпуске, на пути к нашему будущему, а ты еще на службе, расслабься, никто не следит за нами, поверь?! – осадил Колесникова Фриц.

– А давай проверим, зуб даю в ресторане нет коньяка, кроме водки?

– И, что?

– Попробуй закажи нам по сто грамм, ну скажем Армянского, если для нас найдется, то уверен, что был сигнал, который безупречно сработал?! – настаивал на своем Колесников.

– Ну, сразу видно, где ты служишь, в Главном Управлении Внутренних Войск!

– А то!? – с улыбкой ответил Иван, усаживаясь за выбранный столик.

Высокие стены в ресторане были разрисованы панно сельскохозяйственными успехами индустриализации и улыбающимися тружениками на обширных житницах полей. Облюбовав свободные места, друзья сидели, спрятав чемоданы и сложенные под стол вещевые мешки на верху чемоданов. Их кладь хорошо прикрывалась длинной чистой скатертью коричневых тонов, так, что вещей, сложенных под столом, видно не было. Вскоре к ним поспешила в белом переднике официантка:

– Что будете заказывать, молодые люди? – и приготовилась записывать карандашом в блокнот.

– А комплексные обеды у вас имеются? – спросил Иван, привыкший к ОГПУшной столовой.

– Имеются…, – девушка с хитрой улыбкой назвала цену, – я так поняла, что два обеда?

– Пожалуйста если можно Армянского коньячка бы по сто грамм? – сказал Фриц. Девушка записала карандашом в блокнот заказ и удалилась.

– Я бы лучше водки выпил, – сказал Иван, но согласился на коньяк, добавив, – видел, как улыбалась, сразу видно, что сигнал постового сработал?

– Слушай, Колесников, ты мне надоел со своими подозрениями, ты наверно и маму свою подозревал бы, за то, что узнала, как ты целовался на сеновале с соседкой, а? – смеясь ответил Фриц.

– Да пошел ты, друг называется! – Иван сделал вид, что сердится на друга.

Капитан улыбнулся ему в ответ, промолчав. Девушка появилась с подносом, на котором стояли две тарелки с борщом и две рюмки коньяка, хлеб лежал свободно на каждом столе ресторана. Она грациозно выставила тарелки на стол, положила столовые приборы перед каждым из нас и выставила две рюмки с армянским коньяком.

– Ну Иван, – беря свою рюмку с коньяком, начал говорить Фриц, – давай выпьем за начало нашего пути, и за нашу дружбу! – чокнувшись рюмками, друзья выпили до дна и принялись за борщ. Закусив борщ двумя бифштексами с гречневой кашей, которые принесла официантка в след за борщом. Друзья просидели в ресторане до 15:30, пока Иван докуривал свою папиросу “Казбек”, и, расплатившись проследовали на посадочную платформу поездов. Паровоз уже дымился на открытом воздухе путей, вагоны поезда Москва-Владивосток в крытом павильоне вокзала, постепенно заполнялись пассажирами. Колесников выкурил еще одну папиросу “Казбек”, зашел в вагон и, отыскав купе вошел к Фрицу, который улегся на нижнюю полку и ждал товарища. Фриц Янович не курил. Поезд тронулся ровно в 16:00, унося друзей в новую не Московскую служебную жизнь…

Глава 6

В Самару поезд прибыл ровно в 6 утра местного времени. Друзья, привыкшие к Московскому времени, по которому было 3 часа, еще крепко спали, когда в дверь купе постучала проводник.

– Эй, парни, подъем, поезд на станции Самара простоит тридцать минут, так, что у вас будет еще время собраться! – настойчиво будила спящих девушка в железно дорожной форме проводника. Первым проснулся Фриц, порывшись в висевшем рядом пиджаке достал карманные часы и сверился со временем:

– Три часа ночи?! – удивленно сказал он, затем вспомнил часовой пояс, в котором они очутились, стал будить Ивана, – Дружище поднимайся!

– Чего такое? – не осознавая, еще где он, ворчал Колесников.

– Подъем, пехота! – громко крикнул на ухо Фриц.

Пока Колесников просыпался, Фриц подкрутил часы вперед на три часа и сказал, переоденемся в военную форму и явимся к председателю Самарского губ Исполкома его кажется зовут Нудьга Иван Петрович.

– А, что ты раскомандовался, а Фриц Янович? – сонно спросил Колесников.

– Во-первых я старший по званию, во-вторых Петерс назначил меня старшим по предписанию, так что слушай приказ, встать, умыться, побриться, надеть военную форму и покинуть поезд!

– Хорошо, что в купе есть умывальник с водой? – сказал уже проснувшийся Иван, и, увидев, что Фриц уже намыленный и бреет свою трехдневную щетину, быстро вскочил в штаны, и со словами, – Я в туалет! – выскочил из купе. Через минуты пять он уже стоял у зеркала и брился, а Фриц надевал свою форму и обувался в хромовые офицерские сапоги, заведомо начищенные перед отъездом из Москвы… На площади перед вокзалом уныло стояли две запряженные лошадьми извозчичьи коляски и один автомобиль для особо важных гостей. Фриц направился к этому чуда техники легкового пассажирского транспорта. Водителя в автомобиле не было. В этот сентябрьский осенний день 1924 года. Легкая изморозь укрывала пробивающуюся траву сквозь кладку каменной мостовой. Было холодно и водитель грелся в здании вокзала. Осеннюю желтизну листвы медным налетом уже освещали лучи восхолящего солнца. И Фриц, подойдя к автомобилю несколько раз нажал на клаксон, торчащий, красной резиновой клизмой сбоку кабины. Два сигнала клаксона заставили быстро появится шофера рядом со своим автомобилем и офицерами. Водитель из-под козырька кепки с тревогой смотрел своими черными, как смоль, глазами и был с ухоженными черными подкрученными к верху усах спросил:

– Куда путь держите, гос.… товарищи офицеры? – поправляя козырек клетчатой кепи с широким хлястиком сверху.

– Мы желаем, товарищ, чтобы вы нас доставили в губ Исполком, если вы свободны, конечно? – галантно предложил Фриц. Обрадованный водитель, что с ним говорят пассажиры, а не представители закона, заулыбался в ответ:

– О! Конечно, инженер-механик Гольце, сейчас шофер мастер извоза Штифт Гольце, если угодно, доставит вас куда прикажете, а также и организует замечательную экскурсию по знаменитым местам города Самары и его окрестностям очень примечательным для пикников с дамами, и если угодно с невестами для свадебных церемоний, весь к вашим услугам, господа!

– Товарищи! – поправил Иван.

– Пардон, великодушно, товарищи! – поправил свой сленг шофер Штифт Гольце.

– Я, должен спросить, – продолжил Фриц, – сколько рублей вы возьмете за доставку нас к губ Исполкому?

– Ну, учитывая то, что у нас поменялся председатель губ Исполкома, который был категорически против частного извоза, а нынешний еще не выдал разрешения на извоз, то я вас доставлю бесплатно, гос.… товарищи, только у меня будет просьба? – Штифт Гольце, запнулся и умолк, очевидно понял с кем имеет разговор, судя по лацканах на кителях формы и цвет околышей на форменных фуражках у пассажиров. У Ивана Колесникова околыш фуражки был красный с синей тульей, у Фрица Яновича фуражка была с темно синем околышем и зеленой тульей, знаки отличия, в переводе на современные регалии соответствовали воинскому званию капитан, а у Колесникова Ивана соответственно старшего лейтенанта. Фриц внимательно с иронией посмотрел на шофера, спросил:

– Так, что вы там Штифт Гольце хотели попросить у нас, говорите, не стесняйтесь, обещаю вам, если это будет в моих силах я обязательно выполню вашу просьбу? – капитан сказал это спокойным тоном доверительно приветливо улыбаясь. Колесников в это время подумал про себя:

“От буржуин, умеет произвести впечатление, знатное происхождение так и прет с него и написано на внешности”.

– Ну, в общим, это для меня важно, так как я живу своим ремеслом извоза, поэтому походатайствуйте перед новым председателем о патенте на извоз, я ведь один здесь в городе имею автомобиль у меня конкурентов нет, и я на виду у всего города, поэтому имея патент на извоз, буду себя чувствовать спокойно и никого из милиции не бояться, будьте так добры?

– Хорошо, хорошо, уважаемый инженер, я поговорю с председателем губ Исполкома, не волнуйтесь, если это будет его решение, то почему бы не разрешить вам зарабатывать на жизнь честным образом и заниматься всем полезным сервисом для населения, который вы дадите городу, что перечислили нам, будьте уверены, передам вашу просьбу.

– Прошу вас присаживайтесь на заднее сидение и поедем эх, с ветерком! – он радостно завел мотор и улыбался в дороге, нажимая на клаксон, разгоняя медленно двигающихся извозчиков и мешающих пешеходов с проезжих частей улицы. Доставив офицеров до подъезда, конфискованного у известного купца двухэтажного дома, сказал:

– Здесь на втором этаже кабинет Нудьги Ивана Петровича, а при входе дежурный офицер внутренних войск сразу с лева, круглосуточно на посту. – Улыбаясь говорил шофер, и достав из нагрудного кармана свою визитку, вручил Фрицу, добавив, – Вот возьмите, к вашим услугам всегда, звоните!

Молодые люди вышли из автомобиля и направились к крыльцу кирпичного особняка с табличкой губ Исполкома и развевающимися двумя красными флагами над крыльцом.

Внутри здания у входных дверей сидел за письменным столом в форменной фуражке и в кителе со знаками отличия младшего офицерского состава. Увидев вошедших он, вскочив со своего места отдал честь под козырек и сказал:

– Ваши документы, товарищи!

Получив командировочные предписания, подал тетрадь и попросил зарегистрироваться о прибытии. Первым, макая в чернильницу ручку с металлическим пером Фриц Янович аккуратно вывел свое звание, имя отчество и время прибытия, тоже проделал и Колесников. Когда записи были сделаны, дежурный предложил присесть на лавку у стены коридора, сам поднял телефон и доложил в Москву о прибытии командировочных. Затем положил трубку и стал смотреть на сидевших на лавке офицеров. Фриц понял, что инициативу необходимо брать в свои руки:

– Младший лейтенант, доложите Ивану Петровичу, куда нам селится, мы к вам не на экскурсию прибыли?! – строго приказал капитан.

– Я, думал, что вы его подождете? – но встретил строгий взгляд капитана, тут же сник и снял трубку, – Дежурный вызывает Нудьгу Ивана Петровича!

Дежурная телефонистка на телефонном узле связи соединила с председателем губ Исполкома, и сообщила дежурному, что связь работает. Через некоторое время трубку поднял председатель.

– Что там стряслось, в такую рань?

– Прибыли командировочные из центрального комитета ОГПУ, желают поселения?

– Передай, что у меня селить их некуда, кроме как в частный сектор, пусть ждут моего прибытия, буду не раньше десяти! Да и скажи пусть зайдут сейчас в столовую, там уже работают повара, пусть их покормят, пока я буду собираться, все понял?!

– Так точно! – громко закончил разговор постовой. Затем поднял на нас глаза и сказал:

– Подойдите, товарищи ко мне!

Офицеры поднялись и подошли к его столу. Дежурный из сейфа достал ключ и запер входную дверь, затем обратился к гостям:

– Сейчас пойдем в столовую, там уже работают повара, вас покормят, а председатель прибудет к десяти, и отведет вас на частную квартиру, где вы будете проживать! – с этими словами он запер в сейфе ключ, и направился в сторону столовой, где на стенке висел указатель с надписью: “СТОЛОВАЯ”. К 10 часам раздался звук автомобильного мотора, дверь распахнулась вошел среднего роста, средней упитанности человек в осеннем суконном пальто и толстовке кофейного цвета сапогах и в черном кавалерийском галифе. С порога, сверкая круглыми очками, он с интересом рассматривал прибывших, и внимательно знакомился с предписаниями командировки, которые вручил ему дежурный. Спустя с минуту, сказал:

– Товарищи, прошу вас в мой кабинет? – и твердо ступая по деревянному полу двинулся по коридору к лестничному проему. В приемной стол секретаря с пишущей машинкой еще был пуст, председатель поспешить сообщить, что ее рабочий день начинается с 11:00. Под кабинет была отведена просторная комната, которая служила и залом для заседаний. Нудьга прошел к вешалке и снял легкое осеннее пальто повесив на вешалку, присев за письменный стол сказал:

– У нас еще остался не заселенным дом купца Медведкина, которого расстреляли, остались его жена и две дочери гимназистки Нина и Зоя им как раз исполнилось по девятнадцать лет. Они там живут в большой комнате с матерью Дарьей Михайловной, в одной комнате, вам отдадим тоже одну, так, что всех устроим. Кстати, как вас там покормили?

– Очень сытно и так нас не кормили в наших столовых. – Ответил Фриц.

– Чего уж тут удивляться, когда весь коллектив поваров ресторана “КОНТИНЕТАЛЬ” остался без работы, когда хозяин сбежал с белыми, сейчас все работают у нас и не жалуются. Ну да ладно у вас благородная миссия для города, так что сразу с вещами на поселение к Медведкиным.

– Иван Петрович мы привезли с собой из Москвы “Московскую” водку, хотим вручить вам в знак вашего гостеприимства! – с этими словами Фриц достал из вещевого мешка бутылку, и кивнув Ивану, тот подал и вторую со своего мешка, – Пусть эти два сувенира из нашей столицы напомнят вам, товарищ председатель о Москве, а мы со старшим лейтенантом постараемся организовать у вас Дом Красной Армии, где будут военные кружки, показы кинофильмов, военная подготовка, кто запишется в кружки, и для молодежи будет молодежный центр досуга.

– Спасибо за подарки, но надо вас заселить, а завтра прошу на партийное совещание, которое у нас обычно проходит в вечернее время, но так как у нас намечаются организационные работы по ДКА то парт собрание перенесено на десять часов утра. А сейчас берите свои вещи и за мной, поедем на моем транспорте заселятся.

– Иван Петрович, мы сюда ехали на частном автомобиле некоего шофера Гольце.

– А, этот Штифт Гольце на своем американском “Форде”, ну я сегодня только первый день на работе, и то пока исполняющий обязанности, только вчера принимал дела, знаю, что он запрашивает разрешение на частный извоз, я вот и думаю, что все-таки это польза для города, так поче6у бы и не разрешить официально работать. Только пусть напишет заявление, и наш секретарь выдаст ему патент на извоз, а я подпишу, когда вступлю в должность после нового года.

– Спасибо вам я при встрече передам ему ваше решение, чтобы он зашел к вам.

– Ну собирайтесь и за мной! – скомандовал Иван Петрович.

Председатель встал из-за стола, накинул свое пальто и направился к выходу, офицеры с вещами последовали за ним…

Глава 7

Дом Медведкиных, превращенный в коммуналку, стоял среди купеческих жилых поселений, где строились зажиточные купцы и богатые горожане, одним словом в престижном купеческом районе. Когда офицеры вошли с председателем в дом, в прихожей появились две девушки, как две капли похожи между собой. Это были сестры Нина и Зоя они занимали одну комнату с матерью, вторую отвели для Фрица и Ивана. Таким образом бывшая кухня была разделена на три комнаты, общая столовая с кухней и две жилые. Иван Петрович спросил девушек:

– А где Дарья Михайловна?

– Она немного приболела, мы за ней ухаживаем. – Ответила одна из них.

– Ну показывайте, куда нам пристроить военных? – спросил ее председатель.

– Идемте, там на кухне прошел ремонт и теперь три комнаты и кухня со столовой осталась тоже тут, пойдемте мы вам покажем.

Обе девушки провели всех в свободную комнату, по дороге рассказали, какая комната и для чего служит, показали также и туалет с ванной который полагался для кухни, теперь в общем пользовании.

Офицеров заселили в одну из комнат, если считать это отдельным жильем, так как большое помещение кухни наспех разбили на три комнаты деревянными перегородками под одним потолком. Председатель вскоре распрощался и уехал, сказав, что привезет нам одежный шкаф, так как в нашей комнате был только стол и два стула, да еще две кровати с постелью. Большое окно было разделено на две части, одна часть досталась заселившимся офицерам, а большая часть женской половине, бывшим хозяевам.... На следующий день, Фриц и Иван прибыли к 10 часам на партийное совещание, где председатель обозначил сроки работ по организации ДКА, расписав задачи строителям и руководителям работы кружков в Доме Красной Армии. И в сентябре 1925 года горсовет признал возможным «до возведения специального здания Дома Красной Армии» отвести под ДКА бывший особняк купца Дунаева на углу улиц Советской и Льва Толстого. Занимавший его Союз коммунальников был переселен в здание на пересечении улиц Кооперативной и Льва Толстого. Таким образом, Дом Красной Армии разместился напротив здания Реввоенсовета и штаба Приволжского военного округа. В Доме Красной Армии были созданы кабинеты политпросвещения, кружки – военный, стрелковый, химический и связи. Были открыты курсы по оборонно-массовой работе. Проводилась разносторонняя культурно-художественная работа. В кинозале проходили демонстрации кинофильмов и выступления художественных коллективов. Широко пропагандировались выезды концертных коллективов в части округа. Фриц и Иван сдружились с девушками Ниной и Зиной. Молодежь быстро нашла общий язык между собой, особенно сестрам было интересно участвовать в новом организационном процессе Дома Красной Армии. Вечерами, офицеры часто просиживали в столовой за игрой в домашний покер и карты, слушали разные истории из армейской жизни и боевых сражениях, и так продолжалось почти каждый вечер, пока Нина не обнаружила у себя беременность на третьем месяце. В это самое время Фрица вызвали в Москву в Центр. Перед отъездом, он сообщил Нине. Девушка сообщила ему о своей беременности. И Фриц принимает решение о женитьбе на девушке. В ответной телеграмме Центру ОГПУ он просит об отсрочке в связи женитьбой. Получив одобрение самого Якова Христофоровича Петерса, и отсрочку на три дня, Фриц приступил к организации свадьбы. Вот тут и пригодился автомобиль Гольце. На дворе стоял мартовский и солнечный день и свою помолку Нина Медведкина и Фриц Янович решили отметить на загородном пикнике, на одном из берегов Волги. Прекрасные виды реки и леса сочетались с белизной снега и еще скованной льдами Волгой. Прекрасные бодрящие запаха в предверьи весны вселяли в молодых людей светлые надежды в будущность. Да и организацию свадьбы взял на себя председатель, и разрешил провести в столовой губ Исполкома. На свадьбу были приглашены руководители кружков ДКА и обслуживающий персонал, и свадьба прошла в духе партийно-комсомольской свадьбы с салютом и пышным свадебным застольем В городском загсе прошла регистрация супружеской пары Нина Яковлевна Медведкина, теперь стала Грязниной Ниной Яковлевной. Запись в Самарском отделе ЗАГСа Самарской области о заключении брака №151 огт 21 марта 1925 года. Председатель в качестве свадебного подарка вручил молодым ключи от новостройки для военного состава, и Фриц с Ниной переехали в военный городок ДКА, отметив и новоселье за одно. Иван Колесников остался в доме Медведкиных. Друзья теперь могли встречаться только на службе в Доме Красной Армии. На третий день после свадьбы, Фриц отправился в Москву. В кабинете Якова Христофоровича Петерса, вместе с хозяином кабинета, присутствовал Феликс Дзержинский.

– Разрешите войти! – в назначенное время капитан открыл дверь кабинета Петерса.

– Разрешаю, капитан, и рад тебя видеть! – ответил Петерс.

Руководитель внешней разведки сидел за своим столом, и тут же находился Дзержинский. Феликс Эдмундович встал со своего места и скомандовал:

– Подойдите капитан!

Фриц, как учили его в кадетском корпусе, держа строевой шаг чеканным шагом подошел к руководителю ВЧК и отрапортовал:

– По вашему приказу прибыл!

– Вольно, капитан! – протягивая руку Дзержинский пожал крепким пожатием руку Фрица, и продолжил, – За организацию Дома Красной Армии в городе Самаре, вам присваивается звание майора ОГПУ и вы, майор награждаетесь именным оружием, “Маузером” с дарственной именной надписью, прошу принять! – Дзержинский взял со стола коробку, лежащую рядом с местом, где он сидел рядом со столом Петерса, открыл крышку и показал блестевший никелированным покрытием “Маузер”.

– Служу трудовому народу! – громко, выпрямившись по стойке “смирно” отчеканил Фриц.

Дзержинский пожал ему руку и добавил:

– Поздравляю вас с женитьбой и желаю успехов в дальнейшей службе.

С этими словами, Дзержинский, сославшись на дела, вышел из кабинета. Петерс пригласил присесть поближе на место, где только что сидел глава ВЧК, и сказал:

– Мое ведомство внешней разведки возлагает на вас особое внимание, и вы должны будете оправдать своей службой наше доверие, поэтому мы отправляем вас в Манчжурию в Китай. Там сосредоточились остатки белой гвардии, многие из них хотели бы вернуться в Россию, но не знают, как это сделать и, что им грозит за сопротивление Красной Армии. Поэтому я рекомендую вам отправиться в командировку с агитационными материалами и для этого пройти подготовку по изучению китайского языка. Мы рассчитываем, что полгода вам хватит, чтобы познать азы разговорной речи, и где-то в середине 1927 года вы уже сможете вникнуть, майор в суть проблемы. Нас интересует командный состав Белой армии, кто согласится вернуться на родину будет определен в войска на командные должности. У вас вопросы есть?

– Есть, товарищ председатель!

– Прошу, спрашивайте.

– У меня жена беременна на третьем месяце, и я хотел бы оставаться с ней рядом, это возможно?

– В нашем разведывательном центре, вас с женой разместят и будут, вас майор, обучать, а в обустроенном акушерском отделении она сможет родить под надзором специалистов акушеров. Так, что я не вижу проблем, езжайте майор в Самару, собирайтесь и с женой мы вас ждем здесь. Когда прибудете приходите прямо сюда в приемную, постовому предъявите свое удостоверение личности и вас пропустят прямо ко мне вместе с женой.

– Я могу идти? – спросил Фриц, поднявшись со своего места.

– Да, можете, да и передайте своему товарищу Колесникову, чтобы он работал в Доме Красной Армии до особого распоряжения, это примерно еще года два!

– Есть! – отдав честь и, сделав поворот “кругом”. Фриц вышел из кабинета и направился на Киевский вокзал… Через три дня, потому, Фриц прибыл домой, и уже в столовой, разложив подарки жене и ее сестре, где были шоколадные конфеты с коньяком, московская колбаса сырого копчения, апельсины и, конечно шоколад. Фриц достал бутылку “Московской” водки, а девушкам поставил бутылку лимонада. Разлив водку в рюмки фриц выложил на стол наградное оружие и нашивки на лацканы и на рукав отличия присвоенного звания отвечающее современному званию майора ОГПУ. Взяв рюмку встал и сказал:

– Уважаемые мои близкие родные и соратники, это именное оружие вручал мне сам Дзержинский, за ответственность и хорошую службу, за то, что мы с Иваном организовали Дом Красной Армии…

– Я бы сказал, не мы организовали, а проследили, чтобы заработали кружки военно-спортивной подготовки призывников на службу, да и граждан подучили гражданской обороне. – Добавил, Иван.

– А вот за интересные фильмы Чарли Чаплина, мне, мои товарищи! – воскликнула Зоя, – Мое отдельное спасибо! – она разлила лимонад в фужер Нине, и достав из-под стола спрятанную бутылку французского шампанского “Мадам Клико”, добавила, – Фриц открой?

– Ах, как жаль, что мне нельзя! – проговорила Нина, – А может капельку и можно? – выпив наполненный Зоей лимонад поставила пустой фужер на стол.

– Думаю, что можно, – сказал Фриц, изящно откупоривая бутылку шампанского. Наполнив женщинам фужеры шампанским, принялся говорить прерванный Иваном тост, – Итак, мои дорогие, мне поручено сообщить вам, что мы завтра с Ниной уезжаем в Москву. Меня приняли обучить в школе разведчиков шесть месяцев для особо важного задания, и Яков Христофорович Петерс лично попросил передать тебе Иван, оставаться еще два года в Самаре, до особого распоряжения, что я тебе и передаю. Ну а теперь давайте выпьем за наши успехи в строительстве новой России! – закончив свой тост, офицеры почокались между собой и с женщинами. Закусив, Фриц с женой ушли в свой военный городок, а Иван с Зиной уединились в комнате. Иван Колесников жил с Зоей, как со своей гражданской женой и был счастлив.... Перед отъездом с вещами, Фриц заехал в Исполком, на автомобиле Гольце, который с удовольствием пригнал свой “Форд”, в знак благодарности за протеже частного извоза. В кабинете, Нудьга Иван Петрович, высказал свою озабоченность, что такой специалист, как капитан Фриц Янович покидает Самару.

– Иван Петрович, я никак не могу ответить на ваше сожаление, так как подчиняюсь приказам, но могу сказать, что с вами мне было комфортно работать. Яков Петерс в предписании отметил, что Иван Колесников еще два года будет работать в Доме Красной Армии до особого распоряжения. А теперь разрешите мне отбыть! – Фриц сделал поворот “кругом” и чеканя шаг удалился. В поезде Нина, не могла поверить в удачно складывающуюся ее жизнь, кто бы мог подумать, что она уже замужняя женщина и ждет ребенка, это же счастье…2 сентября 1925 года в Самарском отделении Загса имеется запись за № 1840 о рождении Грязнина Альберта Фрицовича у Грязниной Нины Яковлевны и Грязнина Фрица Яновича. Нина Яковлевна не захотела рожать в Москве и попросила мужа отвезти ее в Самару, где еще оставалась акушерская клиника из старых врачей и, настояв на своем, Фриц Янович в начале июля 1925 года, отпрашивался у своего непосредственного начальника Якова Петерса отвезти беременную жену рожать в Самару, на что Петерс ответил:

– Что не так у Нины Яковлевны? – спросил Яков Христофорович.

– В семейном окружении сестры и матери, как она просила передать, ей будет спокойнее и легче родить, так она сказала мне, чтобы я передал вам ее просьбу. – Не смело ответил Фриц.

– Значит так, дома разрешаю побыть только три дня, и сразу обратно в центр! – вручая Фрицу предписание на проезд, сказал Петерс. Поблагодарив начальника, Фриц ушел.

Дома Нина ждала его с заплаканными глазами, ожидая отказ начальства мужа. Когда появился муж, она бросилась ему в объятия, и шепча, начала причитать:

– Прости меня мой Фертик, я сильно скучаю по дому, по сестре и матери, и что тебеответило начальство?

– Чтобы я с тобой побыл дома три дня по приезде в Самару.

– А, когда уезжаем? – вытирая слезы, шмыгая носом спросила Нина.

– День сегодня на сборы и завтра вечерним поездом “Москва-Владивосток”.

– Мне уже сложно передвигаться, помоги мне собрать вещи … Они стали паковать чемодан, со всем необходимым. Кроватку и ванночку, заблаговременно купленную для младенца, Фриц упаковал в простыни обвязав сверху льняным шпагатом, соорудив из креплений ручку. И провозившись с вещами до вечера, оба уставшие свалились около 12 часов ночи спать…

Поезд из Москвы прибыл в Самару ровно в 6:00 . Фриц вынес свой багаж из купе в табур, затем из тамбура на перрон вокзала, и поддерживая на ступенях жену вывел из вагона. Когда супруги появились на стоянке извозчиков, фриц увидел «Форд» Гольца. Нина тут же спросила:

– На чем будем добираться? – вопросительно глядя на мужа.

– Идем к «Форду».

– А, это тот галантный Штифт Гольц, который возил нас на пикники, помнишь, милый? – улыбнулась Нина, – Но там в машине никого нет?

– Сейчас появится! – сказал Фриц, когда они с вещами подошли к автомобилю, Грязнин нажал на клаксон, издавший звонкий крякающий сигнал, подобно крику утки в речных прибрежных камышах. Тут же возле машины вырос неизменный водитель с озабоченной физиономией, и сразу расплылся в улыбке, узнав Грязнина, сказал: – О, здравствуйте, как приятно вас снова увидеть! – протягивая руку для рукопожатия, – Очень, очень рад, надеюсь что поедете на моей машине? – он любезно отобрал у Фрица кладь и сложил в багажник, и подойдя к супругам сказал, обращаясь к Нине, – Ваш супруг ходатайствовал о моем патенте на извоз перед самим председателем губ Исполкома, и теперь мой извоз легален, даже талоны на бензин мне дают бесплатно, так как я регулярно плачу налоги в казну города. – Он широким жестом пригласил занимать места в автомобиле и вскоре его «Форд» с рокотом мотора побежал по мостовой Самары к купеческим домам города. Возле особняка Медведкиных он остановился, помогая Нине выйти из автомобиля и взялся помочь донести вещи Фрицу. Брать деньги за доставку супругов из вокзала наотрез отказался. Распрощавшись уехал. А Нина и Фриц вошли в дом. Зоя, увидев появившихся супругов бросилась на шею Нине и неистово целуя сестру, причитала с радостной слезой в глазах:

– О, как я соскучилась по тебе, моя дорогая сестричка, ты бы знала, как?! – она отшатнулась от сестры, отойдя на пол шага, обшарив расширенными глазами ее упругий живот, и воскликнула, – Бог ты мой, да ты не одна у нас?! О, какое счастье! – схватив Нину за руку, и восторженно, причитая, – Скорее пошли обрадуем нашу маму, которая скоро станет бабушкой?! – и потащила в другую комнату, не обращая никакого внимания на Фрица, который молча распаковывал чемоданы, раскладывая подарки на кухонный стол. Там были и конфеты с коньяком в двух коробках, и красное вино мускат в бутылке, и две бутылки шампанского «Брют», и много детских вещей для младенца, и для сестры Нины. С соседней комнаты, отгороженной фанерной перегородкой слышался женский смех и говор, правда разобрать, о чем женщины судачили, было невозможно. За суетой время промчалось не заметно. Зоя принялась накрывать на стол. Фриц присоединился помогать Зое, нарезая тонкими ломтиками московскую колбасу раскладывая на тарелку, как вдруг открылась дверь и появился Иван Никитович:

– О, кого я вижу! – с порога воскликнул Колесников, – Меня пригласите за стол, а?

– Да проходи, Иван, чего уж там, и закусить и выпить найдется! – сказал за всех Фриц.

– Я только руки помою, и я весь ваш, друзья! – сказал и вышел к кухонному умывальнику.

– Ты только поторопись, а то картошка остынет? – крикнула ему вдогонку Зоя… Накрыв на стол, Зоя быстро ушла в комнату матери, где в это время находилась Нина.

Застолье проходило без участия Нины, когда Зоя вернулась, сказала друзьям:

– Нина осталась в комнате с маменькой, с дороги устала и не пойдет к столу, отдохнет немного, я потом им отнесу обед и чай с конфетами.

– Да, ее сейчас не стоит беспокоить, все-таки с дороги и восьмой месяц на сносях! – сказал Фриц, разливая водку в рюмки Ивану и себе.

– Плесни-ка и мне, – попросила Зоя, – я же не беременна, как сестра?

– Ну, товарищи, – сказал майор Грязнин, – выпьем за нашу дружбу! – подняв рюмки все дружно чокнувшись, выпили. Зоя лишь пригубила и не допив поставила рюмку на стол. Потом мужчины ушли курить в прихожую, а Зоя, собрав поднос с едой и чаем унесла к маменьке…

– Что там Петерс, долго тебя будет готовить к операции? – спросил Иван, закуривая папиросу «Казбек».

– Ты прямо, как Иосиф Виссарионович, он всегда держит «Казбек» под рукой, свои любимые, когда для трубки нет табака.

– И, что прямо из папирос достает табак? – пыхтя папиросой спросил Иван.

– Ох, Иван, разве у Сталина нет под рукой табака? – оба восторженно засмеялись.

– Ну ты мне так и не ответил? – глядя вопросительно в глаза друга спросил Иван.

– Да, что говорить то, когда сем пятниц у Петерса на неделю? – прищурившись от дыма сказал капитан, так как Иван курил, а Фриц, как все некурящие, терпеть не мог табачного дыма курильщиков, – Он поменял мне программу обучения, – продолжал Фриц, – заменил изучение китайского языка на совершенствование моего родного немецкого, причем с выработкой баварского чистого акцента, так как местная аристократия общается там между собой. Как ведет себя за столом, как держит бокалы с вином, в какой руке вилка должна быть и нож при еде бифштекса, и многое другое. Так что я, как истинный чистокровный ариец теперь из баварского знатного рода должен выглядеть и им быть.

– И это правильно, ты образован, баронского происхождения, да и судьбою назначен быть разведчиком, служа в подразделении внешней разведки. Там в Германии что-то заваривается с национал-социалистической партией, я как зам полит в Доме Красной Армии, осведомлен в части служебной информации, и кроме того нас, мне кажется, не просто так свели вместе?

– Ты что-то знаешь Иван, чего не знаю я?! – насторожено спросил Грязнин.

– Моя интуиция, как политработника мне что-то подсказывает на подсознательном уровне не больше, не меньше.

– Ну так тут нечего гадать, мы на ответственной службе как два коммуниста служим трудовому народу страны Советов, одним словом, куда партия пошлет туда и пойдем?

– Так точно, товарищ майор! – отчеканил Колесников.

– Тогда слушай мою команду, старший лейтенант, к столу! А после застолья меня определишь на три дня в вашу комнату, Зоя поживет пока с маменькой и с Ниной? – скомандовал майор.

– На три дня всего?

– Приказ Петерса прибыть в Москву, дома я не имею права задерживаться не больше трех дней, уяснил старший лейтенант?

Когда друзья вернулись в столовую, Фриц забрал свои вещи и отнес в комнату Ивана. В одежном шкафу были развешены нарядные платья Зои, фрицу подумалось, что сестра Нины сама разберется со своей одеждой, забирать ее на три дня или оставить здесь. Нина вдруг появилась в комнате:

– Почему так мало времени тебе дало твое начальство? – поинтересовалась Зоя.

– Ему, начальству виднее, а приказ есть приказ, так что, дорогая Зоя, рожайте тут без меня, пока я буду служить!

– А, что может скажешь, когда приедешь в следующий раз? – не отступала Зоя.

– Одному Богу известно, когда это будет, знаю точно, что командировка у Ивана заканчивается через полтора года, он обязан будет вернутся в Москву.

– А про меня ничего не известно? – с интересом поинтересовалась она.

– Известно только то, что жены сотрудников НКВД ГПУ остаются в ведомстве мужей и работают рядом с мужьями, так что приедете вместе с Иваном, и будете работать в органах как вольнонаемные, Вам Зоя нечего беспокоится.

– А что тут за разговоры, а? – вошел Иван с вопросом.

– Ваня пошли поможешь мне убрать со стола? – Зоя взяла друга за руку и увела на кухню.

Время пролетело незаметно. Фриц узнал 2 сентября 1925 года, что Нина родила мальчика из отправленной Иваном телеграмме, в обратной телеграмме, адресованной Нине Яковлевне, Грязнин Фриц Янович попросил ее назвать младенца в честь отца Фрица «Альбертом». Нина выполнила его просьбу. Наступил 1927 год. Учеба в закрытой школе разведчиков у Грязнина подошла к концу. Петерс ознакомил Ивана Колесникова с легендой, специально разработанной для семьи Грязнина.

– Нам нужен в одной из немецки говорящей страной разведчик, специализирующийся на закрытой политической обстановкой у немцев, поэтому для отвода глаз вы с Грязниным отправляетесь в Среднеазиатский Военный Округ по легенде борьбы с бандитизмом. Там в Киргизии действуют недобитые банды белогвардейцев. Надо под видом арестованного наемника немецкого корреспондента Отто Шмидта, пишущего о действиях белогвардейского сопротивления Советам и продающего свои заметки Английской газете «Таймс», сделать так, чтобы Отто Шмидт сбежал во время конвоирования его из Киргизии города Ошь в Казахстан в Алма-Ату. Но не просто сбежал, а сбежал во время боя с белогвардейской бандой. Мы сделали небольшую пластику его лица, и он стал, как две капли воды похож на оригинал точный Отто Шмидт. У меня к вам Иван Никитович только один вопрос, так как операция заброски нашего агента операция чрезвычайно секретная и содержится под грифом «особо секретно», то выполнение ее и почетно и достойно, но при этом подлежит не по приказу, а по зову сердца, так сказать. Вы можете отказаться, будете служить далее, как и служили, поймите нас с Феликсом Эдмундовичем правильно, что на задания такого рода, мы отправляем только добровольцев. – Петерс закончил свою речь и уставился своим стальным взглядом в серые глаза Колесникова, ожидая ответа.

– Яков Христофорович, можно спросить у вас, что Грязнин дал свое согласие на работу за границей?

– Кто пришел в отдел НКВД ОГПУ, тот уже дал свое согласие служить трудовому народу России, партии и правительству. Поэтому с него и спрос больше и ответственее, что скажете Иван?

– Да, я согласен выполнить свой долг перед Родиной! – твердо ответил Колесников.

– Теперь познакомьтесь с Отто Шмидтом, – сказал Петерс, нажимая кнопку вызова.

В кабинет открыл дверь дежурный лейтенант, застыв у двери.

– Введите товарища! – скомандовал Петерс.

Иван увидел вошедшего подполковника особого отдела, подумав про себя:

«Наверняка за мной?», но услышал голос Фрица, которым сказал вошедший подполковник:

– Разрешите войти товарищ начальник особого отдела ОГПУ?

– Проходи Грязнин, и расскажи товарищу майору свои действия, которые ты спланировал для своего внедрения в Берлине… Иван про себя подумал:

«Как, я не ослышался? Майору?!» Фриц увидел удивленные искринки во взгляде Ивана.

– Нет, Колесников ты не ошибся, эта операция очень важна нашему правительству, а мне придется вписаться в ту среду нового мира в котором я не жил, но буду жить и выполнять свое задание особой важности.

– А, как же сын, как же Нина? – с трудом выговорил Иван.

– Надеюсь друг, ты позаботишься о них, это будет твое предназначение в жизни, а мое ты знаешь, наступают грозные времена войны с Германией, и мы должны быть на передовой каждый на своем месте, каждый нести свою миссию! Вот так-то друг…

Глава 8

Моя древесная жизнь проходила тихо и спокойно, только однажды мне стало невозможно ощущение покоя тепла и солнечной ласки, исходившей от моих многочисленных листьев на ветках. Я конечно в древесном своем существовании совсем не знал, к какому виду дерева я отношусь, да и моему окружению этот вид существования был настолько приятным, что наши мысли вертелись лишь вокруг простой бытности существования. Мы делились у кого сколько свитых гнезд между развесистых ветвей. Будет ли завтра ураган, или тихий и уютный ветерок, и скоро ли наступит вечер (осень) и ночь (зима). А, когда наступало утро (весна), мы открывали глаза (почки на своих деревьях) и покрывались зеленой листвой, нам казалось, что мы рождаемся снова к новой жизни. Которая приходила в наше сообщество летом, бурной деятельностью птиц вокруг и нашим общением шумом нашей листвы. Однажды я лишился этого общения. Я не ощущал и не понимал, что меня срезал дровосек, и невероятная сила выбросила меня вверх. Где я очутился в пространстве неги и бездействия. Вокруг меня не было ничего и только небольшие проблески мыслей возвращали меня в оставленный мир. Мне хотелось вернуться к жизни на земле, и эта настойчивость моего естества желала вернуться на землю. Внезапная вспышка отдаленно забытой памяти, стала рисовать мне отдельные картины видений, и я вдруг вспомнил себя человеком. С этого самого мгновения желтое пространство вспыхнуло сиянием вокруг меня, и я услышал разговоры вокруг себя.

Я не помню момент моей смерти, помню лишь, легкость в своем теле, которого уже не было. И, что я высоко поднимаюсь, растворяясь в пространстве и во времени в океане счастья, спокойствия и неги, что это состояние продолжалось, и продолжалось, стирая с памяти страдания страхи и боль. Пока мне снова не захотелось окунуться в жизнь на земле. И я стал стремиться к земле. Океан неги стал превращаться в голубоватое пространство, где я увидел и узнал отца Эльзы, затем и саму Эльзу. Мы собрались снова все вместе и договорились, что встретимся вновь на земле и будем держаться друг друга. Эльза прильнула ко мне, и я чувствовал, что не отвратимая сила влечет снова, и снова нас, друг к другу, да так, что я испугался, что мы сольемся вместе и будем вместе, как единое целое на земле. Мы увидели облака и небо, внизу виднелись леса, реки и моря. Появилась, церковь с куполами и золочеными обводами вокруг окрашенных в зеленый цвет. Эльза в этот миг спросила меня:

«Ну, что идем?» – слов не было была только ее мысль в моей голове. И я ответил мысленно:

«Давай ты иди первой, я пойду следом».

Она не раздумывая нырнула в открывшееся пространство между белых облаков. Я еще немного постоял не более двух, трех минут, и прыгнул вниз. Купол церкви приближался все ближе и ближе. Строение было очень красивым с золотыми куполами и крестами на них. И я вдруг вспомнил, Зимний Дворец Санкт Петербурга с его фасадами и золоченой красотою, и радость приливом возродилась во мне, что я буду здесь, обрету жизнь. Но, каково было мое разочарование, когда я уже стою на мостовой у подножья церкви, затерявшейся здесь в этом незнакомом мне городе. Гурьба женщин в черных одеяниях монашеских нарядов замерла в ожидании и с каким-то неестественным трепетом, чего-то ждали именно от меня. Я в удивлении стал оглядываться по сторонам и невдалеке увидел нищего старца в одной единственной накидкой, Закрывающей него перед и спину до пят. Его длинная седая борода была подобрана им и заткнута за веревку опоясывающего его, как пояс, удерживающий его единственное одеяние. На левом плече на длинном матерчатом ремне почти до пят его босых ног висела сума. А в правой руке он держал посох с загнутым полукругом верхом. Он опирался на посох и смотрел на меня. У меня возникло желание подойти к нему и спросить, что это за место. Но он без слов ответил мне:

“Это Андреевская церковь, меня зовут Андрей Первозванный! Надо что-то дать он им! – он указал рукой на столпившихся женщин в черном у основания церкви, – Что у тебя есть!?” – спросил Андрей Первозванный меня. Я еще не знал, что у меня есть, и стал наблюдать, кто к Андрею подходил. Это были вновь прибывшие, такие как я дети и давали ему что-то, Андрей брал у них голубые комочки похожие на полупрозрачную пену. Он осторожно брал у них эти дары и складывал в суму. Я успел заметить, что один прибывший мальчик с кривыми ногами у себя из сумы, болтающейся у него за спиной на двух тесемках достал голубой комочек чего-то и отдал Андрею Первозванному. Старец с вниманием стал смотреть в мою сторону, ожидая от меня того же, что и от других. Я с радостью обнаружил, что за моей спиной тоже есть мешок на тесемках и там я чувствовал, что имею то же, что и у пятерых детей, собравшихся вокруг старца. Я достал все что было у меня в мешке и хотел нести уже старцу, но Андрей Первозванный вдруг сказал мне, указывая посохом на монашек: “Бросай туда!”

Я не раздумывая бросил в гущу столпившихся женщин в черном. Расталкивая друг друга с невероятной яростью вся, толпа бросилась на мою голубую пенообразную вещь. Андрей Первозванный молниеносно вскочил в толпу, яростно отшвыривая монахинь успел схватить мой голубой сгусток и повернувшись ко мне, пряча мою дань в суму, сказал всем ожидающим детям:

“Идите все за мной, я отведу вас в семьи, где вам надлежит остаться там” Опираясь устало на посох он ступал по мостовой, которая спускалась вниз и нам было легко идти спускаясь. Впереди я увидел замок и предвкушал, что обязательно буду там, наверное, там ждут меня и я буду хорошим сыном у моих родителей из этого замка. Неожиданно Андрей сказал мне:

“Иди туда, там в подвальном помещении ждут твоего рождения!”

Я разочарованно застыл на месте. Старец нам сказал:

“В замке Рыцаря Львиное Сердце никто не живет, и никто никого там не ждет”.

Вдруг мальчик с кривыми ногами выразил желание уйти в ту семью, что проживала в подвальной комнате напротив замка. Старец одобрил его желание, и мальчик, ковыляя своими ножками шариком покатился к открытой двери входа в жилой подвал, а наш отряд, ведомый Андреем Первозванным, двигался дальше. Мы стали подниматься на гору, мне уже не в силах было идти, мне хотелось вступить в человеческую жизнь. Я спешил старался идти дальше. Наконец мы поднялись на гору. Там стоял высокий крест и у этого креста его ожидала необычайно красивая женщина в вышитой длинной белой рубашке и с многочисленными детьми рядом с ней. Старец остановился и сказал нам:

“Я сейчас вернусь подождите меня, это не долго” Я стал смотреть на женщину, она приветливо улыбалась старцу, а он достал мой самый большой сгусток голубого куска и разломив его на две половины отдал одну половину женщине. Она стала отщипывать кусочки ломтиков, и ближним к себе детям угощать ими детей. Они толпились рядом с ней с протянутыми ручонками, и женщина старалась всем дать по ломтику. Старец вскоре вернулся, затем я ничего больше не мог вспомнить, только то, что я потерял сознание, выбившись из сил. Очнулся я около свеже срезанного древесного пня. Там старец устроил привал Он разломил луковицу пополам и положил ее на середину пня, ближе ко мне он положил два зубка чеснока, а ломтик голубого лакомства осторожно положил на пень ближе к себе. У меня уже не было сил дотянуться до чеснока, я понял если я не смогу взять чеснок и сесть хотя бы один зубок, то умру от потери сил. Неожиданно женский голос прозвучал в моей голове:

“Бери сначала чеснок, затем лук, и потом голубой нектар, и вы будете как боги! Ничего не бойся, иди с миром!” Я собрал остатки сил и одной правой рукой успел дотянутся до чесночных зубков и силы моей хватило лишь донести чеснок ко рту. Как только я вкусил чеснок силы сразу же вернулись ко мне, и до лука я уже смог дотянутся и съесть с жадностью весь, а голубой нектар дал мне силы и ощущения самого себя. Это было уже мое рождение, моей матерью стала моя Эльза, в миру Зимогляд Ольга Андреевна. Почему мы не родились одновременно в разных семьях? Потому, что этой маленькой задержки в полете к Земле хватило для разброса нас соединенных клятвой Любви, во времени на тридцать лет. Так как время в пространстве течет по-разному. Клятва неотвратимо соединяет нас всегда вместе и получилось так и в этот раз. Она стала моей матерью с теми же красивыми глазами и улыбкой. С той же фигурой и характером. В бесконечном круговороте рождений, где все существует одновременно в настоящем, будущем, и прошлом, мы с Эльзой, достигнув высокого развития, приняли решение внести корректировку некоторых моментов наших воплощений, чтобы исключить аномальное явление, что моя мать – это Эльза. Инициатором стала она. Из будущего переместив в 1961 год на 28 марта рождение новой моей жены. Мне было десять лет, когда прилетели ко мне из далекого будущего мы же сами, чтобы открыть мне Символ Вечности, его значение и показать, что должно произойти со мной, какие события на протяжении моей столетней жизни. И вот мою Эльзу в будущем 1961 году назовут Лилей, и работать она будет на одном из заводов Киева, где я устроюсь в конструкторско-технологическое бюро и познакомлюсь там с ней. Я, десятилетний мальчишка смотрел на экран, где она стояла передо мной, как две капли воды похожей на мою мать в том же возрасте. Но родство душ, беспощадно влечет меня к ней и не дает покоя, я чувствую ее с кончиков ее ногтей на ногах до ее волос на голове. А глаза, такие же, как у моей матери, добрые и чувственные, огромные и сказочно красивые. Такие глаза одни на целом белом свете и ни с кем не спутать их мне во веки веков…

В положенный срок Нина Яковлевна Медведкина родила мальчика 17 сентября 1926 года. Фриц Янович Грязнин дал ему имя Альберт. Перед отправкой в Манджурию в 1927 году супруги Фриц Грязнин и Нина Медведкина навестили в Риге дедушку Фрица, Эрнеста и Аду фон Фирксов. Из воспоминаний моей бабушки по отцу Нины Медведкиной, чете Эрнеста и Ады малыш очень понравился они с одобрением отнеслись к тому, что Фриц назвал малыша именем отца Фрица дав ему имя Альберт. После командировки в Манджурию, Фрицу было присвоено звание полковника, за удачное проведение военной операции по разгрому Красной Армией диверсионных отрядов белых и китайских штурмовых отрядов. Далее Центр НКВД ОГПУ вместе с Колесниковым Иваном Никитовичем подполковником особого отдела, назначает полковника Грязнина Фрица Яновича начальником НКВД ОГПУ Среднеазиатского военного округа Красной Армии. 26 летний полковник отправляется с женой и сыном в столицу казахстана Алма-Ату. В этот 1930 год в Киргизском автономном округе бандитские формирования заняли город Ошь. И отряд Красноармейцев в сопровождении Подполковника Колесникова и полковника Грязнина отправляются в город Ошь для наведения порядка. В ночь на 30 октября 1930 года. На казарму особого отряда нападают бандитские формирования. Но получают отпор и преследование красноармейцами недобитых бандитов. В боях учавствуют Иван Колесников и Фриц Грязнин. Возвращаясь в город Ошь, отряд попадает в засаду разрозненной бандитской групировки, первой бандитской пулей в спину был смертельно ранен полковник Грязнин. Иван Колесников, поднял с земли друга на свои колени и стал делать перевязку, Фриц умирая, просит Колесникова усыновить Альберта и дать ему фамилию Колесников. Мой дед Фриц Янович Грязнин (Фриц Альбертович Нумгузен фон фиркс) умер на руках у Колесникова Ивана Никитовича. Так у моего отца Альберта появилась фамилия Колесников, и он стал Колесников Альберт Иванович, а по матери Нины Яковлевны Медведкиной записан русский…(Из семейного архива)…

Глава 9

Шпитьки. Это название населенного пункта, расположенного на двадцать восьмом километре Брест-Литовского шоссе от Киева на Запад. На двадцать восьмом километре шоссе, дорога сворачивает влево и, по вымощенной камнем проезжей части, мчится в сторону села. До семнадцатого года в Шпитьках была усадьба известного сахарозаводчика Терещенко. Богатый помещик разбил прекрасный парк усадьбы, вырыл каскад прудов. Построил церковь, точную копию Киевского Владимирского собора. Внутри церковь была расписана ликами святых. Над росписью трудились ученики самого Васнецова. После революции, до событий, описанных в книге, церковь еще сохранилась и даже велась служба. В пятидесятые годы единственным кирпичным домом был дом моей матери Зимогляд Ольги Андреевны, который она построила на банковский кредит. В то, послевоенное время, не всем давали кредит в банке. Так как Ольга Андреевна была избрана депутатом Верховного Совета Украины 4 созыва, ей выдали банковский кредит в размере 10 000 рублей под строительство. В строительных материалах проблем не было, так как депутату Верховного Совета УССР полагалось обеспечение в первую очередь при гарантии оплаты. И дом был выстроен.

Внутри дома было прекрасно летом. Прохлада освежала, когда жара стояла снаружи. И сыро, и холодно было зимой. Печки вечно дымили, и стоял едкий резкий запах брикета (смесь угольной пыли со смолой).

В доме, моя бабушка, старая морщинистая женщина с дрожащим подбородком в длинной юбке и переднике, стояла у печи и мешала жар. Звали ее Евгения Лаврентьевна, фамилия по мужу Зимогляд, а ее девичья фамилия была Срибна. Моя бабушка была родом из Переяслав- Хмельницкого, и длинными зимними вечерами часто вспоминала о своем доме и родном брате, к сожалению, я не запомнил его имени, знаю только то, что он всю свою жизнь прожил в Переяслав- Хмельницком. Что он был фанатическим приверженцем голубей. В своем частном доме у него на чердаке была оборудована голубятня, где царил строгий порядок и чистота.

В доме Ольги Андреевны пахло борщом и вкусным ароматом тушеного мяса. Село жило в достатке, так как сами выращивали все – и овощи, и мясо.

Я все время вертелся возле бабушки, непроизвольно мешая колдовать печными вилами. На что бабушка сердилась и ворчала:

– Была бы, утопила в уборной, и не мучилась бы! – не зло, глядя на меня, сказала она. Я никогда не обижался на бабушку, и теперь, попросту не обратил внимания на ее слова. Только спросил:

– Бабушка, а что сегодня на обед?

– Что, что, увидишь! – недовольно ответила бабушка, – Только съешь!

– Буду, есть только мясо, – отвечал я, – сало сама ешь.

– Вот вредитель. Будешь ти, гадовая душонка, корочки хлеба рад.

Мне стало обидно. Я надул пухлые щеки и отстал от бабушки. У меня в руках оказался перочинный ножик, который я носил в кармане вельветовых темно- коричневых шортах до колен. И принялся мастерить пропеллер. Мне нравилось, когда ветер вращал мое изделие, и, тогда казалось, что я в самолете лечу над просторами полей села, выше деревьев и заснеженного парка.

Вечер. Сумерки сгустились за окном. Бабушка зажгла электрическую лампочку, щелкнув выключателем. В коридоре послышались шаги и дверь открылась.

На пороге в зеленом платке и фуфайке появилась румяная и очень худая моя мать. Ее светлые глаза пробежали по комнате, нашли табурет. Она устало, уселась, стала снимать валенки.

– Холодно на улице. Мороз. – Сказала она, не глядя на меня. -

Валик кушал, или нет?! – спросила она у бабушки.

– Пусть сам расскажет. – Не дружелюбно ответила та, принявшись доставать еду из печки.

Я стал рассказывать, чем накормила меня бабушка, а мать комментировала:

– А молока, почему ти не пил, а?

– Я не бочка, чтобы лопнуть?

Тем временем на столе, возле окна появилась дымящаяся глубокая тарелка с борщом и двумя кусками свинины, издающей аппетитный аромат.

Мать отломила зубок чеснока и, макая его в соль, стала есть.

Я наблюдал за едой матери, морщась от неудовольствия. Представлял, как душно и противно будет насыщена этим запахом спальня. И как тяжело будет болеть голова и грудь от чесночного смрада в непроветриваемом помещении, где он спал в одной комнате с матерью. Так уж сложилось, что мать ела один раз в день, и это было вечером.

Утром она спешила на работу еще затемно, и возвращалась, когда было уже совсем темно. В совхозе, где она работала, ее знали, любили и уважали за ее трудолюбие, бескорыстие и простоту. Товарищам по работе с ней было и трудно и легко одновременно. Ее темпераментный и нервный характер заставлял с ней считаться. А правда и справедливость, с которой она говорила все вслух и при всех, вызывал симпатию у всех тружеников и скрытую ненависть у руководства. Ее боялись. Старались не допустить к верхушке управленческого аппарата и терпели, помня о тех связях, которые у нее сохранились еще со времен работы в правительстве с самим Никитой Сергеевичем Хрущевым. Хрущев в свое время занимал пост секретаря ЦК КПСС Украины, а сейчас он руководитель СССР. Многие односельчане помнили, как стаканами пил самогон на новоселье дома у Зимогляд Ольги Андреевны полковник КГБ, в то время генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко. И какие только фронтовые анекдоты безбоязненно рассказывал о Сталине, Жукове, Ленине и Крупской. Даже в Хрущевскую оттепель, расскажи один из них простой смертный, по головке не погладят. Жила моя мать Ольга Андреевна одиноко. У нее были замужние четыре родные сестры. А у меня двоюродные братья и сестры разных возрастов. Никто из них недолюбливал меня. Все считали меня байстрюком, так как родился я, хоть и в законном браке, но от распутной пьяницы Альберта. Дружбы со сверстниками не получалось. Село дружно завидовало моей матери, и тихо презирало за безотцовщину. Хорошая сытая пища, экстремальные условия жизни в изолированном «коконе» закаливали. Я, как волчонок, научился огрызаться, давать сдачи драчунам…

Глава 10

В воздухе стоял пряный аромат цветов. Легкий июльский ветерок, чуть касаясь, шевелил верхушки высокой и сочной травы, перебирая листики стебельков и от этого, казалось, что травинки шепчутся меж собой о сказочных, сокровенных тайнах, скрытых в их непроходимых дебрях.

Вот бы забраться туда в зелень этих джунглей стать хоть на минутку таким, как трудяга муравей, помочь ему перетащить огромную в три муравьиных роста соринку. Потом взобраться по скользкому, блестящему, словно лакированная жердь, стебельку к роскошному цветку клевера и попить, как пчела, нектар.

– Жу- жу- жу- жу- у- у- ж! – жужжит басовито шмель.

Черный комочек кружится некоторое время над цветком, словно прицеливаясь и, наконец, тяжело садится на розовый бархат бутона. Деловито, с легкостью, перемещая неуклюжее лохматое тело от кулечка к кулечку, он с явным удовольствием смакует сладкий нектар, совершенно игнорируя любопытный взгляд, рассматривающий шмелиный завтрак. Да разве есть время оглядываться по сторонам, когда рядом столько цветов, давай только поспевай, собирай сочный ароматный нектар. Да разве заметишь средь этого моря благоухающих разноцветными бутонами головок, да разве заметишь, когда глазами мальчишки смотрит само небо. Такие они синие, синие. Или, может, шмелю показалось, что это два василька повернули свои головки под легким дыханием лета. Моя русая голова застыла в поросли разнотравья. Очарованный увиденным таинством природы, я смотрел широко открытыми глазами на нетронутую красоту трав, на снующих, с озабоченной суетливостью, насекомых, жужжащих, шуршащих, стрекочущих в траве. На деревья старого сада и наконец мои глаза встречаются с небом. Я смотрю в его бездонную синь, лежа на спине. Как хочется взлететь в безбрежный манящий простор, парить в нем, и смотреть, и смотреть с высоты на родное село. На сад, в котором я сейчас лежу. На пасеку. На старинный парк. На свой дом, что стоит вот рядом, стоит перелезть через забор и перейти дорогу.

Солнце подымается все выше и выше. Краски утра постепенно теряют прозрачность, превращаясь в выцветшие тона. День разгорается. На солнце становится жарко, настоящий солнцепек. Жаркий ветерок доносит запахи сосновой смолы. С трудом, оторвавшись от манящей прохлады трав, я пошел по ворсистой зеленой мякоти травяного ковра в сторону беленьких домиков- ульев, выстроившихся ровными рядами за сетчатой оградой пасеки … Сквозь стекла, единственного большого, окна на дощатые полы комнаты падает сноп солнечных лучей, очерчивая аккуратный квадрат с шевелящимся тенями листьев в нем. Вплотную к подоконнику, расчерченном прямыми линиями (солнечных часов), приставлен стол, одновременно это и верстак для столярных работ. Пахнет терпким смолистым ароматом. Свежая стружка и пряный запах воска, исходящий от рамок, сплошь развешенных на стенах комнатки, создают этот удивительный аромат меда воска и сосновой стружки. Обстановку подсобки пасечника дополняет печка, выложенная почти до самого потолка. В углу комнаты, напротив окна слева, стоит металлическая бочка с центрифугой внутри. От большой ручки через шестеренчатое зацепление вращение передается на центрифугу. За столом-верстаком сидит пожилой человек. Он держит в руках толстую книгу и внимательно читает. Сквозь спущенные на нос круглые очки в книгу смотрят карие сосредоточенные глаза из-под нависших седых бровей. Старик внезапно оторвался от чтения, прислушался. За дверью раздались шаги. Он повернул голову и вопросительно посмотрел на дверь. На пороге появился я, пятилетний мальчуган:

– Здравствуйте дедушка! – поздоровался, и стал ждать, что ответит пасечник.

– А, это ты, Валик. Входи, входи. – Сказал старик, мягким и добрым голосом.

– Дедушка, а пчел пора уже смотреть?

– Пора, пора. Давно уже прошла. Ох-хо-хо. Что ты раньше делал?

– Так я и так рано пришел. Просто, опоздал. – Сокрушенно ему ответил я.

– Ну, ничего. – Хитро заулыбался пасечник.

Он, с оханьем, тяжело поднялся и направился старческой шаркающей походкой к центрифуге:

– А я, тут тебе меда приготовил. – И, кряхтя он достал из бочки рамку с тяжелыми,

полными янтарного меда, сотами.

– Бери кружку и набирай побыстрее воды.

Мед, смешанный с воском сот, таял во рту и был гораздо вкуснее меда, который едят просто ложкой. Я вынимал изо рта аккуратные жеваные комочки и бросал их в ведро, куда пасечник сбрасывал куски воска, чтобы затем сплавить восковой слиток. Эти слитки он обменивал на восковые заставки в рамках с размеченными на них аккуратными шестигранниками, под будущую пчелиную кладку. Насытившись медом, я отпивал два три глотка воды из тяжелой медной кружки и вновь принимался жевать сочные медовые соты. И так, смакуя, ел и ел до тех пор, пока пасечник не останавливал меня:

– Ану, покажи живот?

Я задирал рубашонку, открывая вздутый, как барабан и круглый живот.

– Ого! – нарочито удивленно, и внимательно осматривая и ощупывая шершавой ладонью живот. – Тут уже мед стал выступать!

”А, может, я объелся и у меня случится заворот кишок?”– с опаской подумалось мне. А спросить об этом хитрого пасечника не решался, вместо этого спросил:

– Деда, а, что это у вас за кружка такая?

– Какая, такая?

– Ну, такая вот, будто и маленькая, а тяжелая. – Я вертел в руках медную кружку,

– Вот у нас дома и большая, и легкая.

– Ну, так то- ж у вас, а то у нас.

На этом разговор обычно заканчивался. Но, мне хотелось поговорить. Я пытливо всматривался в седые лохматые брови старика, и продолжал:

– А что это вы читаете?

– Что читаю? Э-э, это тебе еще рано знать.

Он закрыл массивный переплет книги и отодвинул толстый том в сторону. Потом приподнялся со своего стула, внимательно, рассматривая какие- то линии, начертанные карандашом на подоконнике. Тень от оконной рамы уже совпадала с одной из них. Удовлетворенно крякнув, старик произнес:

– Ну, от уже пора и домой идти.

Обидно было в душе на старика. И что ж он такой неразговорчивый, пугает медом, выступившим на моем животе. Да-а, видно не любит пасечник гостей. По дороге домой я приостановился перед забором сада. Воровато осмотрелся по сторонам, затем торопливо задрал рубашонку и внимательно осмотрел живот. Живот лоснился от капелек пота, выступивших по всей его поверхности, и были те капельки так схожи с капельками меда, что палец сам невольно потянулся к липким бусинкам и собрал несколько на кончик пальца. На вкус капельки оказались самыми обыкновенными потничками и были солоновато горьки. Вот если бы за этим занятием заметили его мальчишки, друзья. Навеки покой убежал бы от него. Но их не было рядом, и мальчик продолжал изучать выпуклый живот. Он даже повернулся к солнцу, но все напрасно, кроме маленьких блесток-капелек пота, меда нигде не было. Значит, пасечник обманул его? Снова досада подступила к горлу предательским комом. Я насупился, заправил рубашонку в штаны, надел на правое плечо шлейку-подтяжку, чтобы не спадали, перемахнул через забор…

Лето, жаркая пора для сельских тружеников, работающих в поле. Летний день проходит быстро, как одна минута. Для детей, бегающих в детские садики, и школьников, отдыхающих на каникулах, летний день мчится вмиг, сменяя утро на полдень, полдень на вечер. И уже ревут стада, возвращаясь с пастбищ, в медных лучах заходящего солнца. Раздаются голосистые призывы матерей, зовущих домой играющих детей.

Вечером, за ужином, я спросил у матери:

– Мам, а кто такой пасечник?

Мать не довольно ответила:

– Ты лучше у бабушки спроси?

Я снова насупился:

«Ну, что же, почему же они не разговаривают со мной по-доброму? Э-эх, вот отец Вальки все время с улыбкой, все время все рассказывает про все на свете».

Но, любопытство взяло верх. И я подошел к бабушке, которая в это время возилась, как всегда, у печки. Бабушка повернула ко мне лицо, все изрытое глубокими мелкими морщинками, с вечно дрожащим подбородком:

– Ты чего вскочил со стола? Садись обратно, я слышу. – Я снова уселся за стол, – Я картошечку с мясом достану.

Бабушка, ловко орудуя печными вилами, извлекла из печки чугунок с жарким.

– Ба-а, а, бабушка?

– Та слышу, слышу. Чего тебе?

– А кто такой пасечник? – не сдавался я.

– Это же Федось Кузьмович, дьякон!

– Ба-а, а, бабушка, а, что такое, дьякон?

– Это тот, кто в церкви псалмы читает. Вот пойдем со мной пасху святить там и увидишь.

Глава 11

Бабушка моя была мне лучшим другом. Всегда защитой, всегда советчицей – другом, одним словом. Мать же, занята работой в совхозе, практически не занималась мной – некогда. И я рос без должной материнской ласки, сам по себе. Отца у меня не было. Кто такой отец? Его назначение в семье мне неведомо? Но бессознательное чувство влекло меня к чужим отцам. И посещая своих друзей, порой не хотелось уходить домой, такой уверенностью веяло от отца друга. Такой сыновней атмосферой окружали отца дети, что я всегда с сожалением возвращался домой. Что тут говорить, я в тайне завидовал соседской девчонке Вале и ее брату Володе Сениловым. Однажды, я это запомнил на всю жизнь, отец повел детей в магазин. И я, как бездомная собачонка, увязался за соседями. Там чего только не было. И ружье, стреляющее пробками, и мячи, и даже самокат. Отец покупал детям игрушки, на выбор. Володя получил ружье и самокат. Валя, мяч и куклу. Мне, конечно, ничего…Пришло время праздника Пасхи. Бабушка надела чистую праздничную одежду, мне выдала белую рубашку и новые бриджи, чуть ниже колен. На штанинах бридж были застежки на пуговицах под коленями. И мы с бабушкой пошли к церкви. Из корзинки, которую несла бабушка, исходил пряный аромат пасок, пирожков с домашним творогом, и запеченных на пирогах хлебных крестиках, и крашеные яйца.

У иконостаса поп в длинной рясе до пят стоял спиной к прихожанам и басом нараспев читал молитвенник:

– Отче наш, Иже-еси, на небесах. Да святится имя Твое. Да будет воля Твоя…

Церковный хор, из набожных старушек, звонкими голосами подпевал ему. В черном костюме и начищенных до блеска сапогах, облокотившись на узенькую трибуну, стоял лицом к хору Федосий Кузьмович. На его длинном носу сидели круглые очки. Сквозь них он рассматривал тексты библии и тенором пел вместе с хором. В церковном зале многолюдная толпа прихожан, быстро крестилась в паузах хора. И крестное знамение, и хор, и торжественная тишина прихожан, наполняли пространство церковного зала и мое воображение ощущением какого- то таинства. И поддавшись всеобщему порыву набожности, я сложил три больших пальца правой руки в” пучку”, как учила меня бабушка, и с замиранием сердца ― крестился. Содеянный жест вызвал трепетное чувство ожидания чуда. Мне вдруг казалось, что вот, что- то должно произойти. Хор в это время запел:

– Господи, помилуй, Господи, помилуй. Помилуй, на- а- с…

Из церковных высоких и длинных окон на иконостас падали снопы солнечных лучей, четко вырисовываясь в частичках пылинок церкви. Казалось, что вот- вот, еще одно мгновение, и по образовавшимся лучам сойдет Архангел Святой Михаил или Гавриил и освятит своим присутствием всю паству и пасхи прихожан.

Но кроме голосов хора, да шуршания одежд, крестящихся ничего необычного не случилось. Зато бабушка, глядела на внука, со слезами умиления, тепло нежно и ласково.

Я чувствовал от этого ее взгляда столько уверенности в себе, своих душевных силах, что нет теперь преград в мире, которые мне не преодолеть. Нет черных злых сил, которых мне теперь не одолеть. Вздохнув на полную грудь, впитывая в себя атмосферу торжественности и значимости происходящего, я уверенно крестился и слушал молебен и пение хора … Домой из церкви возвращались весело. Набожные бабушки нахваливали внука моей бабушке. А я чувствовал себя в этот миг не одиноко.

Глава четвертая

Мне пять лет. Как- то утром бабушка сказала:

– Ты давно не был в детском саду. Собирайся, сегодня пойдем!

– А где мама? – я протер кулачками глаза.

– Она в Киеве, на собрании.

Так бабушка называла конференцию колхозников, куда была направлена моя мама. О, как я не любил ходить в этот детский садик, одному Богу известно. В садике дети часто дразнили меня прозвищем” депутат”, как сына матери бывшего депутата Верховного Совета Украины, а ныне депутата сельского совета села Шпитьки. Мне от этого было обидно и неприятно. Я за это, порой, даже сердился на мать за ее депутатство. У всех матери, как матери, а у меня какая- то непохожая на всех. Вечно у нее дела. Везде ей нужно успеть, побывать и на работе, и на сборах, и на ферме, и на выставке. Ну, прямо не человек, а дело. Конечно мне непонятна была добросовестность матери, давно снискавшая ей уважение. Ее любили работники совхоза, односельчане. Зато дети их почти ненавидели ее сына. Я редко видел маму. Но, случались минуты, когда она появлялась дома и спешила выслушать не сына, а его двоюродную сестру Нюсю. Сестра часто спекулировала своим положением в семье и жаловалась на невинные мои шалости. И вместо поцелуев долгожданной мамы, нередко доставался шлепок. Мне становилось обидно на мать, на зловредную сестру, на детей, дразнивших меня обидным словом” депутат”, и, наконец, на весь Мир, за то, что он такой красивый и приветливый, допускает существование обид. Однажды, получив порцию истерических выпадов со стороны матери смачно сдобренных розгой, под ехидные смешки Нюски я не в силах сдерживаться от незаслуженных обид, выбежал на улицу. В эти минуты я твердо решил уйти из дома и никогда больше не возвращаться. Дорога шла к центру села, где были магазины и аптека. Пройдя метров двадцать, в сторону центра, я стал размышлять, а, что, если зайти в аптеку и попросить лекарство, какое ни будь, чтобы не воспринимать так остро обид и не злиться. Эта мысль все настойчивее врезалась в меня и совсем побудила к действию, когда я поравнялся с аптекой. Не решаясь войти внутрь, я прошел мимо. Затем вернулся и решительно вошел в просторный коридорчик с широким окном. Постояв с минуту решительно толкнул дверь и вошел. Аптекарь стоял за прилавком. Увидел вошедшего знакомого мальчика, спросил:

– Что, Валик, что- то случилось с мамой? – он смотрел внимательно на мое заплаканное лицо, ожидая ответа. Слезы давили меня, я не мог отвечать. Аптекарь вышел из- за прилавка и подошел ко мне.

– Знаешь, что, ти расскажи мне все по порядку. Может какое- то лекарство тебе необходимо, я тебе дам, а деньги потом принесёшь. Хорошо?

Я кивнув, в знак согласия, сказал:

– А лекарство от зла у вас есть? – и вопросительно уставился на аптекаря.

Он вначале не понял, что я спросил. Потом резко вскочил на ноги, отворачиваясь от меня, очевидно, прятал улыбку, быстро стал за прилавок аптеки, делая вид, что ищет лекарство от зла. Немного погодя, поднял голову от стеклянной полки с лекарствами, сказал: – А, что же такое случилось, что ти пришёл за лекарством от зла?

– Та злые все, мама, Нюська. И даже моя бабушка не может меня защитить. Мама как бешенная, ее Нюська все время настраивает против меня, вот сучка, вот и все. – Слезы снова навернулись на глаза, дыхание сперло. Аптекарь, чтобы скрыть улыбку, быстро отвернулся в сторону подсобного помещения, сказал:

– Подожди, я скоро, принесу лекарство от зла. – И исчез за дверью подсобки. Через некоторое время он вернулся, держа в руке два круглых пакета таблеток.

– На вот это таблетки от зла. Будешь принимать после еды три раза в день.

Я обрадовался и с благодарностью принял лекарство. На душе у меня стало тепло и радостно, что так просто разрешилось мое бегство из дома, и уже нет никакого желания никуда бежать я выскочил из аптеки. Мимо проходил Леня Очколяс. Метров на двадцать он отстал от своей матери, которая шла впереди.

– А это ты Валик?

– Ты что, не видишь, что это я? – ответил я ему.

– Ты что делал в аптеке?

– Вот купил лекарство от зла.

– Такого лекарства нет. – Авторитетно заявил Очколяс.

– Вот смотри! – я торжественно показал ему две упаковки.

– Так это же глюкоза. – Не моргнув глазом, ответил Леня.

Я не знал еще, что такое глюкоза. Но отступать было не куда и я спросил:

– А что это такое, глю, глюкоза?

– А дай мне я покажу.

– На. – Я дал Лене пакетик. Он деловито развернул его, достал одну большую таблетку и положил себе в рот. Потом достал еще одну. Протягивая мне, сказал:

– Возьми, попробуй. Они сладкие и очень вкусные.

– Льонька, – позвала Леню мать. – Долго я буду ждать тебя. Ану ка бегом ко мне? Вот возьму дубину, я тебе дам по мягкому месту.

Очколяс с недоеденным пакетиком бросился к матери, забыв вернуть его мне. Но мне уже было все равно. Снова обман и разочарование. Аптекарь выдал обыкновенную глюкозу за лекарство. Но где мне понять уловку аптекаря, ведь эта глюкоза, как лекарство от зла, помогла мне оправиться от обид и привести себя в норму. Дала новый толчок к тренировке самообладания в стрессовых ситуациях в будущем и помогла мне осознать, что надо взвешивать свои поступки и действия, дабы сохранять спокойствие и самообладание… Я остро нуждался в друге, задушевном, сильном советчике, который заменил- бы отца. Быть с другом всегда и везде вместе, ощущать его защиту и поддержку, разве это несчастье. Такого друга не было. Одиночество волной захлестывало, подавляло душевные порывы к прекрасному видению Мира. Все казалось мрачным, неприветливым, враждебным. Особенно тягостно оно в минуты не понимания детьми, близкими и родными людьми, и я выдумал себе верных друзей. Так моим другом стал перочинный ножик, который помогал создавать из срезанных прутиков настоящие ”сабли” или ” ружья”, которыми я сражался со злой крапивой, чувствуя себя в этот миг сильным и отважным. Цветное стеклышко, синее – синее, в котором мир представал в таких синих красках, как в кино, и птицы, и листья в нем, и трава, и небо, все было синее. А небо днем казалось таким, каким было ночью. Только солнце, такое же яркое, как всегда, и смотреть на него сквозь синее стеклышко так же больно, как и без стеклышка. Еще моим другом был петушок. Он гордо вышагивал по двору. Его разноцветный хвост развивался на ветру, привлекая внимание несушек. Петушок здорово умел драться. И хоть я и побаивался его, но считал петушка своим другом, потому, что он никогда не был смирным и вечно задирался ко мне. Бывало, растопырит крыло, и боком – боком подступает, воинственно покрикивает, как индюк. Я прутиком отпугиваю забияку, но все напрасно. С диким кудахтаньем петух прыгает ко мне на голову, бьет клювом по голове и принуждает спасаться бегством. Я прячусь за массивной дверью деревянного коридора. А петушок с видом победителя, вышагивает, чинно поворачивая бока несушкам, мол, смотрите какой я герой. Горьки минуты одиночества. Последний год перед школой выдался особенно трудным. Открылся летний детский сад для детей работников колхоза «Большевик», зимой Шпитьковской детсад не работал. Бабушка собралась отвести меня.

– Ты снова улегся? – окликнула она меня. Я успел уже задремать, лежа на печке, мечтая о своих друзьях. – А ну ка слезай, а то уже девять скоро! – твердила неумолимо бабушка.

Я неохотно слез с печки. Снял длинный сестрин сарафан, служивший мне ночной рубашкой. Надел трусы, шорты на одной шлейке- подтяжке штанин, безрукавку и выбежал босиком во двор. Там уже меня поджидал забияка петушок. Птица, завидев своего врага, покосилась глазом, и пошла было в наступление, воинственно переваливаясь с ноги на ногу, как бы, подражая увесистому гусю. Но скрипнула, отворяясь, коридорная дверь и на пороге появилась бабушка. Петух нехотя отступил, делая вид, что собирает зерно, и никакого дела ему нет до мальчишки. Бабушка, замотавшись у печи, опаздывала с внуком. Но, тем не менее, бабушка взяла меня за руку, и мы двинулись в путь. Мне ничего не оставалось делать, как плестись следом за ворчащей бабушкой. Мы вышли на улицу. Дальше дорога потянулась аллеей столетних лип, остатки старинного помещичьего парка, буйным цветением встретивших меня и бабушку. Неожиданно бабушка остановилась и внимательно осмотрела меня:

– Боже ж ты мой! На кого ж ты похоже, а?!– она всплеснула руками, ухватила крепко меня за плечи и притянула к себе. Я завертел головой, но бабушка неумолимо стала облизывать чумазые щеки, смачно сплевывая грязную слюну.” Умыв”, таким образом, мое лицо, она повела меня к детскому саду. А, мне, так не хотелось туда. Не хотелось расставаться со своими друзьями Ножиком, Синим Стёклышкам, и петушком, их не разрешалось брать с собой. Я нехотя плелся следом, намеренно отставал от спешащей бабушки. А каштаны приветливо качали зелеными листьями. Парк пел листвой приветливые гимны.

– Да иди же быстрее! – подгоняла она меня. И я подбавлял шага, но как только бабушка отворачивалась, уходила чуть вперед, снова отставал и, наконец, решил- таки спрятаться за ствол раскидистого каштана.

– Ты смотри какое вредное дитя? Удрало! От паршивца! А ну ка выходи?!– бабушка, ворча, таким образом, возвращалась, проходила мимо, а я выбегал из- за ствола каштана и насмешливо говорил ей в спину:

– Б-а- бабушка, а кого вы там зовете?!

– Ну, подожди, вот скажу воспитательнице тёте Оле, она тебе крапивой, крапивой! От будешь знать, как издеваться над старыми людьми!

Вот и детский сад. Воспитательница полная, круглолицая, встретила нас у калитки.

– Я вас не приму. Уже все дети давно в столовой.

– Так и не нужно ему кушать. Пусть играет! – парировала бабушка.

– У нас так нельзя. – И, обращаясь ко мне, – А ты будешь наказан за опоздание. Последний раз принимаю тебя. – И уже бабушке, – Больше чтобы не опаздывали! – строго приказала она. На что бабушка махнула рукой проворчав:

– А- а- а! – Знаем вас, лодырей!

Я поплелся за воспитательницей следом.

В столовой было тепло и жарко, дощатые столы уже убраны.

– Садись за стол! – приказала воспитательница.

Я сел, стал болтать ногами. Неожиданно рядом вырос длинный худой мальчик. Это опоздал в детский сад Шут Коля. Я считал его своим другом. У него тоже не было отца, и он тоже, как и я, сегодня опоздал в детский сад. Дружба наша началась еще из прошлого года, когда к нам домой приехала родная сестра моей бабушки по отцу мерить мою мать с Альбертом, моим отцом. Ее звали тетя Зина, и она жила в Москве, и работала стенографисткой в канцелярии правительства СССР. Мать говорила, что она стенографировала разные совещания правительственных встреч и даже присутствовала на визитах иностранных делегаций по приглашению правительства. Она привезла целую уйму шоколадных конфет с вишневым ликером, с коньяком, ну в общим мне было позволено взять целых два кармана в мой пиджачок. И тетя Зина, а мать строго настрого приказала мне не называть ее бабушкой, называть только тетей Зиной, хоть на самом деле она была мне двоюродной бабушкой. Тетя Зина вызвалась повести меня в садик, но мать не позволила, как оказалось, моя мать боялась, что меня заберет отец в Москву и отдаст на воспитание тете Зине. Вот поэтому я, с набитыми карманами шоколадных конфет, моя мать и тетя Зина вдвоем привели меня в детский садик. Вот тут- то и появился Шут Коля, который раньше совсем не обращал на меня никакого внимания, так как он был на целый год старше и у него был свой круг друзей одногодок. Он робко подошел ко мне и спросил:

– Валик, а дай мне конфету. – Он возник рядом с нами и не уходил, пока тетя Зина не сунула ему в руку конфету в красной обертке. Он взял угощение и обращаясь ко мне сказал:

– Дай и ти мне, для хлопцев. А я скажу, чтоб воны тебе не обижали. А если кто и будет до тебя задираться, то ти только скажи мне. – Он стоял и не уходил, теребя уже обертку от конфеты в руке. Тетя Зина сказала мне:

– Валик, не давай конфет этих никому. Они с алкоголем и детям этих конфет нельзя давать.

Я почувствовал свою важность и значимость в эти минуты и обратился к тете Зине:

– Может одну дадим. С одной же ничего не будет плохого. – Мать посмотрела на меня и сказала, – Ну дай ему одну. И пускай себе идет угощает товарищей.

Я сунул Коле две конфеты, и он с радостью убежал к друзьям, суя в рот все сразу. Там еще два мальчика стали смотреть в мою сторону. Не трудно было догадаться, что они узнали от Коли. После недолгого совещания, Коля опять пришел, и так повторялось до тех пор, пока не кончились все мои конфеты. После чего Коля забыл о моем существовании…А, это ты, Коля. Садись рядом из Валиком. – Нежно, почти ласково обратилась к нему воспитательница тетя Оля, колыхая увесистым телом, пошла к раздаточному окну.

Столовая была сооружена в виде навеса. Разница в обращении воспитательницы ко мне и Коле, была заметной. Коля опоздал тоже, даже на большее время. Но с ним обращались особенно подчеркнуто ласково, когда рядом находился я. Я, конечно, не понимал такого обращения, где- то подсознательно ощущая себя изгоем.

Перед нами появились тарелки с супом со свежим горошком и кусками мяса.

Коля заглянул в мою тарелку и сказал:

– Дай мне твой жирный кусок, я тебе дам вот этот кусок « мяса» .

В тарелке у Коли был большой белый кусень вареного подчеревочного сала.

– Это не мясо! – парировал я.

– Мясо! Мясо! Это оно такое белое и совсем нет там сала.

Не успел я ответить, как Коля бросил белый, дрожащий как желе кусок вареного сала в мою тарелку, и из моей тарелки зачерпнул аппетитное ребрышко с мясом.

Комок огорчения подступил к моему горлу, и я от обиды перестал есть.

– Возьми, съёжь, это же мясо. – Уговаривал, не отставая от меня, Коля.

И поверив в это, я взял кусок в рот.

– Только ты проглоти его сразу. Это же мясо! – глядя широко открытыми глазами на меня, продолжал Коля.

Я сделал над собой усилие и проглотил варёный кусок чистейшего подчеревочного свиного жира. Снова обидно защемило сердце от обмана Коли, считавшимся другом. Я еле сдерживал слезы и тошноту все ближе подступавшую к горлу. Кушать не хотелось. Кусок жира застрял в горле тошнотворным препятствием. А ведь такой ароматный свежий горошек, зеленый укропчик и коровье домашнее масло сверху в супе. Любимый суп, теперь казался безвкусным. А тут еще повариха прицепилась:

– Ты чего не ешь?! Анну ка давай ешь!

Воспользовавшись минутой, когда она отвернулась, Коля схватил мою тарелку с супом и выплеснул под стол, затем быстро поставил порожнюю передо мной. Повариха обошла вокруг длинного стола и вновь приблизилась к нам:

– Ну, от молодца. Добавки дать?

– Не, я уже не хочу. – Промямлил я.

– На, вот, пей компот! – она поставила передо мной граненый стакан грушевого компота, пахнущим дымком. Я в мгновение осушил стакан, таким вкусным показался напиток после порции вареного, отвратительного жира. Казалось, дай мне ведро компота, в тот памятный момент, половину ведра наверняка выпил бы. Но порции были строго ограниченные. Тошнота подступала. Стучало в висках. Красные бабочки запорхали перед глазами, дыхание чуть не остановилось. С чувством омерзения я посмотрел вокруг и увидел напротив смеющуюся физиономию Коли. Мальчик ликовал. Издевка удалась, чувство победителя засияло в его самодовольной ухмылке. В этот момент мне хотелось убежать домой к своим Друзьям, – рыжему петушку и собачке по кличке Марсик, к любимой корове Зорьке, и к вечно ворчащей бабушке Евгении Лаврентьевне. Я выбрался из-за стола. Тошнота усиливалась, сердце учащенно билось, в висках стучало. Пошатываясь, я, как пьяный, поплелся к умывальнику. Там меня вырвало. Жирные отвратительные кусочки сала вместе с желудочным соком освобождали желудок. Содержимое желудка выплеснулось в корытце умывальника, облегчая общее состояние. Коля, довольный собой, побежал на дворик, где шла веселая игра. Я умылся и протер лицо полотенцем, самочувствие мое значительно улучшилось, головокружение прошло, и я побежал в сторону веселых голосов детей. Во дворе меня встретил гам детских голосов. Игра шла полным ходом. Кто лепил бабки в песочнице, кто дрался за формочки и совочки для песка. Кто собирал на клумбе, где, кстати, запрещалось это делать, цветы, пока тетя Оля провожала мою бабушку. Но лишь только она повернулась в сторону детей, все дети с невинным видом игрались. Шалости мгновенно забывались. Гроза – воспитательница с карающим стеблем роскошной крапивы, была лицом уважаемым и страшным для детского восприятия. Я влился в группку мальчишек, возившихся с деревянной качелью, внешне чем- то напоминающей гигантское пресс- папье выкрашенное синей краской, успевшей кое, где облупиться. На меня дети не обратили никакого внимания. Двое из них сидели на сидении слева, а трое справа и с удовольствием качались. От неравного веса качели перекосилась и почти не качалась.

– Эй! Давайте я вам Киев покажу! – вдруг предложил я.

– А как?!– почти хором закричали мальчики.

– Очень просто. Давайте я вылезу на сидение один, а вы все садитесь напротив меня и меня поднимет аж до самых облаков.

– Ура- а! – дружно закричали дети.

Я вылез на сидение один, все пятеро, взобрались напротив, и меня подняло высоко над двориком детсада, над цветочной клумбой, над детьми.

– Ну, видать Киев? – спрашивал белобрысый мальчишка, с широко открытыми синими глазами.

– Видно! – авторитетно отвечал я.

– Анну, покажи?! – все дружно бросились ко мне, и “ пресс- папье”, кинуло меня вниз, переваливаясь в мою сторону.

– Ну, что вы наделали?! Я теперь уже не вижу ничего.

Но игра потекла уже в новом русле. Про Киев все забыли, принимаясь за игру

”Квач” (в догонялки, кто кого догнал, тот и Квач). За веселыми играми я забыл о наказании, но оно поджидало меня, грозя неожиданной местью за ослушание бабушки.

Неожиданно появилась воспитательница тетя Оля:

– Дети поигрались?! – обозвалась тетя Оля, – Теперь дружно пошли строиться.

После завтрака, воспитательница тетя Оля, полная и неповоротливая от своей полноты, выводила детей в дубовую рощу на мягкую бархатистую траву. Она расстелила одеяло под толстым узловатым стволом старого дуба, поместила на него свое тучное тело и принялась за каждодневное свое занятие, вязание кофточек или штопанье чулков.

– Валик! – позвала она с ядовитыми нотками в голосе, – Ти сегодня покаранный и гулять не пойдешь. Сиди тут и никуда не отлучайся.

Что может быть страшнее за самое страшное наказание для непоседливого мальчишки, как сидеть возле воспитательницы, когда идет веселая игра прямо тут рядом перед глазами. Лишится игры, в которую рвется всей душой мое естество, а строгость запрета не позволяет отдаться наслаждению, тогда игра становится во сто крат привлекательнее, чем есть на самом деле. И это мир взрослых. Что может быть скучнее этого мира? Неужели взрослые не понимают сердец маленьких людей, ведь запреты в этом моем возрасте воспитывают обман и хитрость у маленьких. Так сидя рядом с тетей Олей, философски размышлял я. И грустные мысли повергали меня в дебри рассуждений о том, что взрослые могут только в разрешении стимулировать к игре ребенка, а запрет лишь ужесточает душу, толкает на преступление.

– Валик! – позвал изнывающего от скуки мальчишку, худенький и щуплый сверстник. Его широко открытые серо- голубые глаза, смотрели простодушно. Улыбка приветливая и добрая сияла, а вздернутый носик, делал все выражение лица безгранично наивным. Он жестами стал выманивать меня за собой. Воспитательница в это время, посапывая, уже клевала носом, как- то умудряясь спать сидя, не опираясь спиной о ствол дерева. Я осторожно встал, на цыпочках забежал за дуб.

– Ну, что тебе, Павлик?

– Пошли, поиграем у Квач.

– А, если кто расскажет?

– Да не расскажет. – Заверил Павлик. Уговаривать меня долго не пришлось. Я весело побежал навстречу игре мальчишек и девчонок. Навстречу веселому ветру, не слыша голоса воспитательницы. Когда Павлик остановил меня, до сознания донеслось:

– Вот я тебе! Ты же наказан?! Ану ка иди сюда?!

И я, опустив голову, побрел в сторону зовущей тети Оли. Рядом с воспитательницей ехидно улыбался Леня Очколяс. Правую руку воспитательница уже держала за спиной, недобрый знак для меня. Я приблизился с опаской, наблюдая за этой спрятанной за спиной рукой. Видно, что- то там крайне неприятное, и страшно приятное зрелище ожидает Леню Очколяса. Не трудно догадаться, кто сдал меня и услужливо принес воспитательнице стебель крапивы. Когда же я приблизился на расстояние вытянутой руки воспитательницы, то это что- то, как я и догадывался, оказалось жгучей крапивой, которая прошумела в воздухе, опускаясь на щиколотки под сладостный дикий хохот Лени Очколяса. Слезы обиды и огорчения выступили на моем лице, я тихо заплакал, почесывая вздутые красные бугорки на ногах.

– Ну, что, получил? – язвил, радостно ухмыляясь Очколяс. Этот мальчик рос в многодетной семье. Он был моим сверстником, и был самым хрупким маленьким, и болезненным парнишкой из всех мальчишек в детском садике. Тонкие ноги и большой живот, делали его фигурку комичной, затеняя даже кукольные черты лица, а всегда ехидная улыбка и склонность ябедничать обо всех проделках мальчишек, сделали его ябедой. Мне стало обидно не столько на воспитательницу, а, скорее, на ябеду Леню Очколяса, который не только рассказал о самовольной отлучке, но, в чем я был уверен, даже принес орудие наказания, крапиву. И сейчас, улыбаясь, радовался мукам своей жертвы. Мне хотелось в эти минуты унижения забежать далеко ото всех, забиться, куда- нибудь в темный далекий угол, скрыться и побыть одному. Мне живо вспомнился дом. Петушок забияка, от которого я получал удары и совсем не обижался, потому, что петушок никогда не был близким другом. Он был другом- врагом и ничего больше. А Леня Очколяс умел быть и тем, и другим. Это сеяло недоверие к Лене, как к другу и не вызывало чувства злобы и желание победить, как врага. Единственное чувство, которое вызывал Леня в моем воображении, это было чувство жалости, родившееся еще тогда, когда мама рассказала мне, как хлопотала перед администрацией колхоза, чтобы многодетной семье Очколясов, у которых было пятеро детей, построить дом. Как семье рабочего колхоза, погибшего от рук бандитов, объявившихся после амнистии. Она рассказала мне, в каких ужасных условиях живут Очколясы. В крохотной избе, крытой соломой, с земляным полом, наспех слепленной, после сожженного дотла добротного дома. Мама рассказала и о трудностях молодой женщины, матери Лени, оставшейся одной с детьми.

Врожденная зависть к зажиточным, как ему казалось, детям, порождала ненависть и злобу в израненной бедностью душе.

К обеду жжение пожаленных ног утихло и почти уже не беспокоило. Настроение мало- помалу вернулось ко мне, и уже беззаботно смеясь, я вышагивал в строю детей, подставляя подножки шедшему впереди ПонНикенко Коле, толстому и неповоротливому мальчугану…

На следующий день я шел в детсад один без бабушки. Бабушка категорически отказалась меня водить в садик. А на замечание матери, она отвечала:

– Он знает дорогу и может сам уже туда ходить. Не маленький, ему скоро шесть лет исполнится, пускай привыкает! – на что мать отвечала.

– Оно же малое. А забредет куда- то?!

– Не забредет, не велика потеря! А была бы у нужника утопила бы и не мучилась бы! – мать проглотила обиду молча, и уже ласково спросила меня, знаю ли я дорогу. Я как мог рассказал, как идти в детский садик. Мать утвердительно согласилась. И я первый раз самостоятельно утром вышел из дома. Дорога шла парком. Впереди в кустах я увидел Льоню Очколяса, который воровато озираясь, что- то там искал. Меня он не видел и я, обрадовавшись, что дальше пойду не один в детсад позвал его:

– Эй, Льонька, ты что там писал, или что?! Пошли в садик! – Леня, испугано посмотрел в мою сторону.

– Иди себе куда идёшь. – Ответил не дружелюбно Очколяс.

Я подошел к нему ближе. И только сейчас увидел, что он ищет подходящий стебель крапивы для воспитательницы, чтобы этим орудием наказания она стращала детей, а Леня, как всегда, будет заслужено пользоваться большим доверием и благосклонностью. Я еще немного подождал его, но, боясь опоздать, ушел один. Когда я вошел на детскую площадку и стал рассматривать детей, копошившихся в песочнице, из- за угла спального корпуса показалась тетя Оля. Она подозвала меня к себе и сказала:

– Валик, скажи мне, наверное, что- то в лесу сдохло, что ты со своей бабушкой не опоздали сегодня в садик? – у воспитательницы было хорошее настроение и эти слова она произносила с добродушной улыбкой, показывая ровные и белоснежные зубы. Я озадачено смотрел ей в рот, отвечая:

– Это в садике что- то сдохло, так воняет с кухни, что аж дышать нечем. – Я сказал эти слова, не задумываясь, воняет там или нет, но замечание воспитательницы проняло меня своей беспредельно уничижительной формой обращения в отношении моей бабушки, которая была мне другом. В миг у тети Оли улыбку, как будто, кто стер с лица. Она покраснела, ничего не ответила. Повернулась и нервной ходьбой ушла за спальный корпус детсада в сторону столовой. Вскоре из столовой были слышны истерические вопли воспитательницы:

– Ты что тут развела, а?! Я, Клава, тебе спрашиваю?! – раздавался голос тети Оли. Замечание мое закончилось нагоняем для бедной поварихи. Которая оправдывалась, рассказывая, что травила крыс, и, что какая- то, наверное, издохла под. полом и воняет там. Вскоре на детской площадке появился Леня Очколяс. В руках он держал, как жезл, высокий стебель крапивы, высотой в свой рост, с толстым и прочным стеблем и большими пилообразными листами. На его лице сияла торжественная улыбка выполненной просьбы воспитательницы и его крёстной мамы, тети Оли. А в столовой в это время повариха, тетя Клава, после утреннего нагоняя, нервно стуча посудой, раздавала детям еду на завтрак…

Глава 12

Утром, как всегда, в детском саду встречала детей тетя Оля:

– Вы ж сказали родителям, что сегодня будет полное солнечное затемнение днем, что бывает один раз в сто лет? – все дети дружно отвечали, что родители отнеслись к этому по- разному. Некоторых детей не привели в детсад, воспользовавшись предлогом полного солнечного затемнения. Тех детей, кого родители привели в садик, снабдили задымленными стеклышками, чтобы не больно было смотреть на Солнце. Кто- то принес даже морской бинокль, и мальчики по очереди смотрелись в него. Было очень интересно и не понятно, почему с одной стороны бинокль приближает предметы, а когда смотришь с обратной стороны, то отдаляет их на большое расстояние. Я взял с собой свое синее стеклышко и смотрел сквозь него на Солнце. Но синее стеклышко не защищало глаза достаточно хорошо, и сквозь него было больно глазу, когда смотрел на Солнце. После мертвого часа и последовавшего за ним полдника дети, как правило, проводили время во дворе за играми. Воспитательница предупредила детей, что в четыре часа дня начнется полное затемнение Солнца спутником планеты Земля Луной. Чтобы никто не пугался, что это всего на пять минут и не больше. И что к детям придут родители, и будут вместе смотреть на затемнение. Лучше бы воспитательница этого не говорила. Дети притихли, испуганно посматривали по сторонам. Было всего десять детей, вместо двадцати трех. Солнечное затемнение начиналось с появлением родителей этих детей. Моя мать пришла в выходной одежде. На ней был черный жакет и бархатная юбка. Она сообщила мне, что после затемнения ее повезут в райком партии в Святошино на собрание парторгов Киево- Святошинского района, и она приедет из Киева поздно вечером. Мне очень хотелось поехать вместе с ней. Я просился взять меня и, о счастье, она пообещала, что возьмет. Вдруг стало темнеть. Сумерки надвигались очень быстро. Совхозное стадо коров проходило мимо садика, так как правление приняло решение загнать коров в стойла, чтобы избежать нежелательной реакции стада на это редкое природное явление. Коровы стали громко и тревожно мычать. Где- то вдалеке залаяли собаки. Щебетание птиц внезапно прекратилось. В мое подсознание стал заползать животный страх. Ощущение тревоги и надвигающейся катастрофы с наступлением темноты все отчетливее ощущалось в сумрачной и бесповоротно надвигающейся ночи. Солнце угасало на глазах и внезапно исчезло с небосвода. Небо укрылось россыпями звезд. Наступила тишина. Даже собаки перестали лаять. Слышно лишь завывание одинокого и далекого пса. Мать прижала меня к себе, стояла, молча, посреди детской площадки и вздрагивала от жуткого состояния внезапно пришедшей ночи среди летнего дня. Так длилось целую вечность, казалось, не будет этому конца. Внезапно повеяло прохладой. Солнца не было и мрак вступал в свои владения. Прохлада была ощутима от внезапного исчезновения жаркого солнечного света, и это добавляло страхов безвозвратности явления. У меня возникало чувство, что теперь никогда не будет солнца, а будет мрак. Но постепенно яркая полоска на месте солнца вырастала все шире и шире. И, о! Чудо! Солнце стало вырастать на небосводе и появилось вновь. Тепло вновь полилось щедрой рекой на парк, на листья, на детей и детскую площадку. Запели сельские петушки. Защебетали птицы, и все вернулось на круги своя. Я был счастлив и проникся ожиданием обещанной поездки с мамой на собрание в ее обком. Но мать, казалось, забыла о своем обещании. Я напомнил ей об этом, но мать мне не ответила. Она уже разговаривала с другими родителями, которые пришли за своими детьми. Наконец мать обратила на меня внимание и сказала мне, что меня, сегодня, заберет Нюська. Не выполненное обещание матери взять меня с собой больно резануло досадой. Вместо этого еще и сюрприз, что Нюська заберет меня. Что я сам не дойду до дома? Задавал я сам себе этот вопрос. Я твердо решил не идти домой вместе с двоюродной сестрой. После того как мать ушла вместе с другими родителями, я спросил у тети Оли разрешения идти домой, сославшись на то, что мать разрешила мне это. Она ответила утвердительно, и я ушел. Нюська, конечно меня не обнаружила в садике и нажаловалась матери. Утром я получил розгами по мягкому месту от матери, под одобрительные ухмылки сестры…

О, время, как стремителен твой бег. Промчался еще один год. Наступила пора прощания с детским садиком. После обеда, в столовой, воспитательница объявила всем детям, достигшим семилетнего возраста, в том числе и мне, что сегодня они последний день в саду. Что до первого сентября им осталось ровно один месяц, что они уже почти школьники.

Через месяц первое сентября. Мне 7- м лет. Меня ждет первый класс. Новые товарищи, почти взрослые заботы.

«А, как я буду читать и писать? А, как считать?»,– думалось мне. – Вон Пономаренко Коля знает азбуку, Льоня Очколяс умеет считать до десяти».

С горьким сердцем пожаловался Пономаренко Васе, брату Коли. Нет, не того Коли, который подсунул мне вареное сало, а другого Коли, уже ученика первого класса.

На что Вася авторитетно заявил:

– Мой брат не знал даже первой буквы. А, вот читает букварь. – Гордо сказал Вася.

– Что, правда?! – обрадовался я. И на душе у меня стало спокойней. Всей душой я потянулся к Васе, но Васе еще оставался в садике, ему в школу только в следующем году. Вот, как друзья познаются, в самый последний день.

– Ты рассказывай мне все, что там в школе. Мне- ж аж на следующий год. – попросил меня Вася. Вася и Коля Пономаренкы жили по соседству с нами, и я часто ходил к ним играть. Стоит перейти через соседский огород, и я уже у Пономаренков…

Мертвый час. Дети спят в своих кроватках. Последний мертвый час в детском садике, последний день дошкольного детства Я вздыхал и вертелся, никак не мог уснуть, переживал. Меня терзали страхи:

”Как я пойду в школу? – с ужасом думал, ворочаясь на своей постели, во время мертвого часа, – Я ж не умею ни читать, ни писать, не знаю даже букв”.

Я стал вспоминать буквы. Легко вспомнилась буква” А”, как два телеграфных столба, сведенных вверху и скрепленных перекладиной. Ее- то легче всего запомнить, таких столбов вон, сколько хочешь на совхозных полях. Легко запомнилась и буква” О”, похожая на обруч, которым дядя Федор скрепляет бочки для засолки помидоров и огурцов у мамы на работе. Как не старался Валик вспомнить еще хоть одну, хоть какую- ни будь букву, на память не приходило ничего. Он стал ворочаться. Лег на спину посмотрел в потолок, вспомнилась, почему- то бабушка у печки и ее кочерга.

”Ага, похоже на букву ”Г”. – Подумал я, вороша в памяти приспособления, которыми бабушка ловко орудует, ставя в печку чугунки, разгребает жар. Но больше я не смог вспомнить. Валик повернул русую голову набок, прислушался. В подушке потрескивало, сминалось сено. В спальне раздавалось сопение спящих детей. Прожужжав, пролетела муха. Всюду царит сонная тишина. И вдруг на подушку рядом с моей головой шлепнулся скомканный зеленый листик липы. Я поднял голову, пружины предательски заскрипели. Внимательно оглядевшись по сторонам, обнаружил, что все спят:

”Павлик? Не похоже, спит как убитый”. Думал я. Взгляд скользнул по кроваткам в дальнем углу спальни, потом остановился на соседе справа. Но одеяло Васи Пономаренко чуть поднималось в такт посапыванию, мальчик спал. В его открытом рту виднелись два белых зуба, и он всем своим спящим видом напоминал сейчас кролика, мирно спящего на подушке. Я обернулся направо, посмотрел на койку Лени Очколяса, там, зашуршав, отодвинулся край одеяла и под ним воровато сверкнули бусинками черные глаза.

”Ах, ты, ябеда! Вот я тебе!”– моя маленькая ручонка схватилась за край подушки и в одно мгновение мягкий снаряд, описав в воздухе дугу, опустился на укрытого с головой Леню. Одеяло с молниеносной быстротой распахнулось. На меня уставились широко открытые черные глаза Лени.

– Я тебе дам! – сказало лицо. И в ответ полетела ко мне подушка Лени. Дерущихся мальчиков остановили торопливые шаги за дверью. Когда тетя Оля вошла в комнату, картина, представшая перед ней, казалась, ничем не нарушала сонной атмосферы. Воспитательница озабоченно осмотрела спящих. Когда же ее взгляд остановился на моей койке, в ее глазах мелькнули недобрые искорки. Я лежал на скомканном одеяле кроватки ногами в сторону подушки. Голова же лежала там, где должны лежать ноги. Мои закрытые глаза предательски трепетали веками. Изо всех сил стараясь изобразить сон, я силился не моргать веками. Однако напрасно, предательские ресницы своим трепетанием портили притворство. Строгая тетя Оля уже и так поняла все. Она тихонько вышла и через мгновение появилась вновь. В руке у нее, покачиваясь длинным стеблем, подарок Лени Очколяса, зажатая в правой руке, крапива. Она подошла ко мне” спящему” и принялась волочить крапивой по голому моему животу. Ресницы моих закрытых глаз отчаянно затрепетали, но тело лежало неподвижно. Леня Очколяс с умилением наблюдал со своего” укрытия” за происходящим. Ему очень льстило, что крапива, которую он так любовно выбрал сегодня утром по дороге в детсад, не увядает зря. Так окончилось мое дошкольное детство… Уже дома меня встретила бабушка.

– Завтра воскресенье, пойдем на Бузовую, на базар. – Торжественно сообщила мне Евгения Лаврентьевна.

Базар был далеко, за шесть километров от Шпитек. Местные жители называли это место «Базар на Бузовой». Населенный пункт хутор Бузовая располагается от Киева на тридцатом тридцать первом километре Брест-Литовского шоссе. Бабушка объявила эту новость и с довольным видом добавила:

– Может я уже не смогу пойти. Схожу хоть в последний…

Ранним утром я проснулся от легкого бабушкиного прикосновения.

– Вставай уже. – Она наклонилась надо мной в белом чистом платке и погладила меня по голове.

Я протер глаза. Поднялся, сонно поплелся на кухню. Там на табуретке стояло ведро с водой и кружка, а рядом, возле табуретки помойное ведро. Зачерпнув кружкой воды, набрал в рот, затем полил изо рта себе на руки над помойным ведром. И, намылив мокрые руки хозяйственным мылом, умылся. За бабушкой зашли две женщины средних лет. Это были две тетки в белых цветастых платках. Одна дальняя родственница, тетя Маня из соседнего села Лычанки. И другая, старшая дочь бабушки, Мария или, как ее все звали, тоже тетя Маня. Они были, как и бабушка в белых платках. На тете Мане из Лычанки надета красная шерстяная юбка и коричневые туфли без каблуков. А тетя Маня из Шпитек одета в легкую длинную и просторную хлопчатобумажную юбку в серо- коричневую горошку. На ногах у нее сандалии. А моя бабушка надела мягкие домашние тапочки, в которых ей, как она сказала, будет удобно.

Солнце своими лучами коснулось вершин деревьев, окрасив их в нежно розовый цвет. На траве блестела роса. Картошка в огороде расцвела белыми цветами. Стояло затишье полевых работ. Та пора, когда урожай впитывал в себя влагу, удобрения и тепло – вызревал. Крестьяне могли сделать передышку. Конец июля, начало августа. Затем, чтоб собраться с силами и убрать урожай, запастись на зиму. Дорога медленно плыла под неторопливыми шагами женщин. Любопытными глазами я всматривался в окружающий мир, такой удивительный и огромный, насыщенный неумолкаемым пением птиц и стрекотанием кузнечиков. Криками снующих ласточек и синим- синим небом. День обещал быть жарким. За прохладой села дорога свернула в поле. Тут бабушка сняла тапочки и дальше пошла босиком. Женщины последовали ее примеру, приговаривая, что до базара так дойдут, а на базар наденут обувь. Медленно шли полевой дорогой через пространство в сторону синеющей извилистой линии горизонта. Солнце еще не поднялось к своему жаркому блеску, и идти было легко и приятно, хоть под ногами был мягкий песок. На Смолянке, по дороге на базар, нам встретилась девочка- подросток Катя. Смолянка, такое название эта местность приобрела из незапамятных времен, когда на месте старого русла реки Лыбедь, ныне поросшей сочной травой простор, текла полноводная речка, по которой плавали лодки рыбаков. На берегу этой реки тут был рыбацкий поселок, и место где конопатились и смолились рыбацкие суденышки. И называлась эта местность Смолянка. Ныне это было хорошее место для выпаса коров. Сюда на Смолянку Катя и выгнала Шпитьковское стадо. Она подбежала к нам и подбодрила приветствием. Всего за два километра от Шпитек, Катя рано выгнала стадо коров. Бабушка, отыскав нашу Зорьку, посмотрела в ее сторону. Зорька перестала пастись подняла свою морду и приветливо мычала бабушке. Евгения Лаврентьевна скомандовала своему отряду:

– Пошли, пошли скорее, а то еще за нами пойдет. – Быстро распрощавшись с Катей, мы двинулись дальше. Было приятно встретить соплеменницу так « далеко» от дома и ей нас повидать тоже. Через поле прошли, когда солнце ощутимо грело в спины. Но первые деревья у обочины шоссе укрыли ходоков тенью, и идти стало легче. Бабушки решили передохнуть и уселись под деревом на траву, заодно и обулись. Бузовая, с ее базаром, была через шоссе. Достаточно пройти еще метров двести. Шум торгующей толпы, хрюканье, мычание и рычание животных, сливалось в отдаленном гомоне уже близкого базара. На базаре тетя Маня из Лычанки купила поросенка. И он забился в мешке дикими воплями. С этим поросенком, без конца кричащим в мешке, мы ходили по базару, привлекая всеобщее внимание. Торговали здесь всем, лошадьми, коровами, щенками, кухонной утварью, обувью, одеждой, кормом для животных, семенами и так далее… Я не мог понять, что ищет моя бабушка. Но, когда тетя Маня из Лычанки подошла к женщине, держащей в руках детскую школьную форму, стала торговаться, я все понял. Бабушка заставила меня надеть китель. Все сразу одобрительно закивали головами, и форма стала моей за десять рублей. Поросенок в мешке, то затихал, то снова неистово орал на весь базар. И только тогда, когда тетя Маня из Лычанки осталась с односельчанином, торговавшим фуражом, мы избавились от поросячьего пронзительного визга. Она уехала на телеге с односельчанином. А мы пришли тем же путем поздно вечером домой.

Пришли. Как приятно было после жаркого солнечного похода окунуться в чистую прохладу дома. Нас встретила мать в белом платке, повязанном на- манер большевицких красных косынок. Приятно видеть ее приветливую улыбку, что было крайне редким явлением.

– Ну что, купили форму? – увидев покупку, она обрадовано спросила бабушку. И бабушка развернула узел. И достала оттуда школьную форму.

– А вы- ж примиряли форму? – озабоченно спросила она, – Ану давай, Валик, надень.

Я надел на себя крайне неудобный пиджак школьной формы с металлическими пуговицами, фуражку с кокардой и стал похож на маленького юнгу с парусника, только китель был не морской, а школьный.

– Ну, теперь можно и в школу. – Откуда не возьмись, раздался голос Нюськи.

Нюська считалась двоюродной сестрой, но вела себя, словно старшая и родная сестра, позволяя себе разные воспитательные выпады в мою сторону. Она была среднего роста, ей было шестнадцать лет. Отличалась ехидной подкупающей манерой поведения и, сейчас, она пыталась язвить:

– Ты как министр в министерской форме.

Она жила у Ольги Андреевны и была дочкой тети Феодосии или, как все называли ее маму, родную сестру Ольги Андреевны, тетя Феодосия, по- домашнему, тетя Феня.

Итак, смотрины прошли успешно. Бабушка Евгения Лаврентьевна больше не делала таких длинных путешествий и занималась хозяйством. Варила еду у печки, убирала грецкие орехи, помогала по уборке картошки с огорода. Так за заботами подошло первое сентября. К этому торжеству мать подготовилась сполна. У меня был новенький портфель, тетрадки, букварь, ручка, чернильница, чернила и все- то необходимое, что нужно первокласснику…

Глава 14

Лето. Каникулы. Мне девять лет. Я провожу лето дома. Среди цветущих пион, роз, яблок и слив. Среди луж и увлекательных историй, выдуманных и рассказывающих Еременком Колей в кругу соседских мальчиков. Вишневые сады были всюду во дворах соседей. И мы гурьбой, то там, то тут, собирались и лазили по деревьям. Помогали взрослым убирать вишневый урожай. Взрослые, затем, возили корзины с вишнями в Киев на Лукьяновский базар. Но такая дружба не прерывалась и сплачивалась рассказчиком Колей Еременко. Невероятные приключения роились в его маленькой голове, и, мы, мальчишки, открыв рты, слушали и смеялись до слез. А когда делать было нечего и слушать не хотелось, потому что дождь кончился и можно бегать по лужам. Бегали, по теплой воде босиком, обрызгиваясь с ног до головы. Запускались парусные кораблики в далекие страны.

Много детских игр знали мы.

А в парке пели птицы. По дороге громыхали подводы, мычали вдалеке коровы, до мальчишек никому не было дела. Прекрасная пора, все- таки детство.

Наш дом стоит по соседству с Синиловым Володей и Валей. Володя был умным и сообразительным мальчиком, он был почти уже взрослым, старше от меня на два года, а Валя старше на год. Через дорогу, прямо напротив моего дома колхозный сад, и там размещалась совхозная пасека. Пчелы жужжали в кронах душистых лип, сновали по цветам, собирая пыльцу. В один из летних июльских дней стояла жаркая погода. Я вышел в огород, поискать чего ни будь и увидел через забор Валю. Она была в одном купальнике. Мне вдруг захотелось увидеть ее голой, и я подошел к забору.

– Привет! – Поздоровался я.

– Здравствуй! – Ответила она.

– А где Вовка?

– Он в Киеве с мамкой. А ты что делаешь? – спросила Валя.

– Так, ничего.

– То может, пойдем яблока красть в сад. – Предложила девочка.

Я обрадовался этому, и мы пролезли в дырку в заборе, которую Вальке показал Володька. Мы очутились под яблоней раннего сорта. В траве под яблоней было много паданок. От нападавших на траву яблок исходил аромат спелых фруктовых плодов, и всюду сновали пчелы и осы на гнилушках. Я предложил собирать паданку, указывая на сновавших кругом пчел и ос. Валька боялась их, и сразу же ей захотелось подальше держаться от летающих жал. Она быстро сказала:

– Он там, дальше есть вкусная яблоня. – Указывая вглубь сада. От того, что мы были в чужом колхозном саду, чувство опасности и постоянной настороженности возбуждало меня. Я почувствовал влечение и страстное желание прижать ее к себе и поцеловать, задыхаясь от волнения, подошел ближе к ней и дрожащим голосом сказал:

– Послушай, Валька, ты мне сильно нравишься, я хочу тебя обнять и поцеловать? – Я не смотрел на девочку, но та молчала, делая вид, что не слышит.

– Ты меня слышишь? – повторил я свой вопрос.

– Слышу! – Ответила Валька.

Она снова молчала, тогда чтобы ее как-то достать я добавил:

– Я, когда вырасту женюсь на тебе! – выпалил я, волнуясь.

И тут Валя подошла в плотную ко мне и поцеловала меня в губы. Она и я были крайне возбуждены и задыхались от волнения. Я чуть отстранился, спросил:

– Где ты научилась так целоваться?

– А как надо? – спросила девочка.

– Наверно так и надо!

Валя поцеловала меня уже в щеку и снова в губы, обслюнявив мою верхнюю губу.

Вдруг из кустов выскочила целая гурьба мальчишек. И улюлюкая стали смеяться над застигшими врасплох «любовниками». Девочка и я бросились друг от друга в разные стороны. Больше нас никто и никогда не видел вместе. Я стал первым героем сердцеедом. Меня старшие мальчики зауважали за это и стали солидно приглашать в свои компании. Угощать сигаретами в надежде, что я расколюсь и расскажу о своей первой забаве. Но я молчал. И это предавало интригующей загадочности в моем первом опыте. Эти слухи дошли до Шуры. И она зачастила к Вале. Валя и Шура стали закадычными подругами, и в мой адрес полетели колкости и насмешки со стороны подруг.

Меня это злило и доставало, и я часто жаловался брату Вальки. Вовка, скотина, на мои жалобы только хихикал, ничего не отвечая. А, когда отпираться ему было уже совсем не куда, наставительно говорил:

– Валик ты извини, но это ж моя сестра. Я не могу с ней ругаться.

И поддерживал свой имидж союзника вредных девчонок. А мне так хотелось дружбы. Так хотелось с кем- ни будь быть в хороших дружеских отношениях. И я часто себя ловил на мысли, что проходят дни и недели, а друга нет. Одиночество тягостно и страшно опутывало меня и когда, это было нестерпимым, я глядел на петушка. Подходил к нему, ловил его и гладил у петушиной шеи перья. Петух старался вырваться, затем, наступал на меня, бросался, как собака на вора, и игра начиналась. Одиночество исчезало, на смену приходил азарт охотника.

Я учился побеждать одиночество. От этого я ставал холодным эгоистом для близких людей, но, близкие делали все, чтобы оттолкнуть меня от себя, при случае унизить, посмеяться, возбуждая и принуждая к защитной реакции. И я перестал замечать окружающих, презирая, и порой сам насмехался над ними. Взрослея, стал интересоваться развитием силы, чтобы защищаться и уметь давать сдачи. Известные спортсмены того времени, делились своим опытом, в различные рода брошюрах. В них предлагались комплексы упражнений с гантелями для развития силы и выносливости. И я, будучи в восьмом классе купил в магазине спорттовары гантели и брошюру с комплексом упражнений. Но это будет позже, а пока у меня каникулы, и я только перешел в четвертый класс Шпитьковской Средней Школы … Двоюродная сестра Нюся жила некоторое время в нашем доме Ольги Андреевны. Но, когда ее отдали замуж, она стала жить отдельно, но часто наведывалась в «свой» старый дом. У нее были соседские подруги, одногодки и они часто ходили в гости друг к другу. По вечерам играли в карты, а иногда и выпивали, но не много. За игрой в карты рассказывали разные истории, делились нехитрым опытом, помогали друг другу советами.

Нюся была небольшого роста с массивной челюстью, маленькими желтыми посаженными близко у самого носа, глазками. Над ними были почти выцветшие брови, а над верхней губой торчал острый нос. Он был сильно задран кверху, придавая лицу с массивной обезьяньей челюстью глупое выражение. Нюська, как называли ее все, знавшие ее, отличалась невероятной хитростью, мстительным нравом и никогда не прощала обид. Меня она не просто не любила, она меня ненавидела всем своим сердцем, всем естеством, впрочем, как всех мужчин на свете, исключением не был даже ее муж. Добрый и тихий парень Кучеренко Виктор. В отличие от Нюськи он относился ко мне тепло и по- доброму. С ним можно было говорить о многих вещах, не боясь насмешек, как со стороны Нюськи. Ее крылатое выражение: «Кто над ним надругается, тому его мамка Ольга Андреевна рубль даст!» – бытовало среди взрослого населения Шпитек и наших родственников обретая узаконенную форму общения между мной, моей матерью и окружающими людьми. Откуда возникло это выражение и оформилось в крылатую фразу, предшествовало одно событие происшедшее со мной. Моя мать рожала меня вместе с одной женщиной тетей Зиной, у которой тоже родился мальчик. Его назвали Колей и его, как и меня бросил отец, заявив, я себе девятнадцатилетнюю найду, зачем мне старая жена, так рассказывала моя мать моей бабушке. Тетя Зина работала продавщицей в сельском универмаге, и жила в центре села. Когда мы подросли, я стал дружить с Колей. Но я жил несколько дальше, чем сын Трофима Петровича, сельского учителя истории. У Трофима Петровича был сын Владик на два годы старше от нас с Колей. И Коля дружил с ним, как с более сильным мальчиком. Когда нам исполнилось по пять лет, а Владику уже было семь, и он осенью собирался идти в первый класс. Я познакомился с ним, когда меня мать повела на Колин день рождения. Мать моя дружила с тетей Зиной, и та по дружбе называла Ольгу Андреевну сеньора. Вовремя, когда моя мать была депутатом Верховного Совета УССР, брат мужа тети Зины, отца Коли, Андрей Михайленко попал под следствие, за мелкое нарушение закона и мать ходатайствовала об его освобождении из следствия. Ее ходатайство увенчалось успехом, Андрея Михайленко освободили от следствия, и тетя Зина стала дружить с моей матерью, а Коля со мной. Я мог приходить до Коли, и был в их доме как свой. Однажды я пришел к ним в гости. Коля возился во дворе в куче песка с машинкой. Увидев меня, он сказал:

– Пошли до Владика. У него никого нет. Мама из отцом в школе, а сестра тоже в школе. Он один.

Мы с улицы стали звать Владика выйти. Он вышел к нам. Сказав, чтобы мы подождали его. Его отец оказался дома на обеде, вот когда он уйдет, тога Владик пойдет с нами погуляет. Мы толпились довольно долго, собирая вокруг себя мальчиков, которые приходили с матерями в продовольственный магазин и оставались с нами. Набралось целая ватага мальчиков от пяти до семи лет. Они все жили в другой стороне села и недружелюбно относились ко мне, случалось по детскому садику дразнили меня ″депутатом″ и не прочь были подразнить и теперь. Мы начали игру в жмурки. Рассчитавшись Коля стал жмуриться, а мы спрятались, кто куда. Я забежал в туалет и закрылся на крючок. Нужник этот был выстроен для продавцов магазина, туда ходила и семя Трофима Петровича, так как их дом и придомная территория прилегала к продмагу. Владик увидел, что я спрятался в туалете, тихонько подкрался и закрыл снаружи на крючок дверь. Дети все разбежались, а я сидел и ждал, когда меня откроют. Владик и Коля и еще несколько детей постарше наблюдали, что будет дальше и как я выпутаюсь? Мне стало обидно, когда я догадался, что меня закрыли. А дети в это время потешались тем, что я сижу запертым в общественном нужнике. Меня, как всегда, выручил мой ″друг″ ножик. Я достал его из кармана штанов и лезвием откинул скобу. Как нив чем не бывало, сдерживая обиду я пришел к месту жмурки и увидел, что все смеются надо мной и спрашивают:

– Ну, что, депутат, кто тебя из туалета выпустил?!

Я сказал, что раз плюнуть открыть дверь. Меня спросил Владик, как я это сделал, пошли покажешь. Я согласился. Достал ножик и показал, как я это сделал. Тогда Владик попросил меня дать ему ножик посмотреть, какой он. Я ничего, не подозревая, дал ему ножик посмотреть. Владик нагло засунул мой ножик в карман своих штанов, сказал:

– Я тебе потом отдам ножика. А сейчас попробуй вылезть отсюда без ножика. Неожиданно толкнул меня в середину туалета. Захлопнул дверь и стал удерживать дверь снаружи, чтобы я не открыл ее. Так продолжалось до тех пор, пока мой друг Коля не принес штакетник от забора. Владик подпер им дверь нужника, чтобы я ее не смог открыть. Слезы душили меня. Я вытерся рукавом, перестал плакать, стал соображать. Мне было обидно вдвойне. Не так за запертую дверь, как за отобранный ножик. Было ясно, что Владик его не отдаст. Я стал осматривать доски нужника. Обнаружив на одной из них сколотую щепку, отломил ее. Щепка была узкой и подходящей, что бы использовать ее в качестве орудия освобождения. Первым делом я достал штакетник и поддев его щепкой отвел в сторону так, что если открывать дверь, то она сама съедет без сопротивления. Дернув дверь, я понял, что она заперта снаружи. Снова щепка пошла в ход. И, как в первый раз ножиком, щепкой поддел крючок и открыл дверь. Выйдя наружу, увидел в белом халате идущую продавщицу.

– Валик, это ты тут? А я вижу, что тут дети собрались и думаю пойду посмотрю, что тут твориться? – это была тетя Мария из магазина, где продавались сигареты ″Огонек″, Жигулевское пиво и селедка, спички, консервы и прочее. Обида снова сдавила мне горло, сквозь душившие меня слезы я ответил:

– Это мальчишки меня закрыли тут. А Владик еще и ножика у меня отобрал.

– Ты скажи мамке, пусть поговорит с его отцом, а Трохим Петрович с этим хулиганистым Владиком. Я знаю, что ему в школу в этом году, а он уже и курит. Его отец бил ремнём по жопе за это, да, наверное, мало.

Окрылённый такой поддержкой тети Марии, я пришел заплаканным домой. Мне было жаль себя, было жаль, что вокруг нет настоящих друзей, что я лишился последнего друга ″ножика″. О своих горестях я решил рассказать матери. Матери еще не было дома. Она появилась около шести часов вечера и я, когда увидел, побежал навстречу, чтобы высказать ей свое унижение детьми. Слезы душили меня, я не мог говорить. Наконец мать стала беспокойно спрашивать меня:

– Валик, у тебя что- то болит, скажи? Это может тебе бабушка чего- то не дала покушать? Что случилось? – она обняла меня и прижала к себе. Я исполненный надежд заступничества матери стал рассказывать ей историю унижений, пережитых от мальчишек. Мать, внимательно выслушав меня, раздраженно сообщила:

– В следующий раз скажешь мне кто тебя обидит тому рубль дам! – обидно во стократ слышать такие слова от родной матери. Значит только на собственные силы отныне я должен надеяться и только. Никакого заступничества со стороны самого близкого существа на свете, матери, мне ожидать не придется. Это выражение молнией разнеслось по селу и часто оно стало звучать из уст двоюродной сестры Нюськи в насмешку надо мной и от некоторых родственников, которых я здесь упоминать не хочу.

Однажды я проснулся рано летним июльским утром. Мать уже ушла на работу, бабушка готовила корм для свиньи. В хлеву мычала корова Зорька. Старший Очколяс Вася пас стадо коров и собирал их по дворам. Зорьке скоро на выпас.

– Иди, выгони корову. – Сказала бабушка. Я вышел во двор. Внутри хлева открыл дверь коровьего стойла и стал снимать цепь с нетерпеливого животного. На лбу у коровы красовалась белая звезда, а сама она была черной масти и только у копыт белые пятнышки. Пока я возился с коровой, послышался свист с улицы и мычание стада. Это Вася, старший из братьев, уже звал на выпас Зорьку. Я, прутиком, поторопил Зорьку. И корова быстрее выскользнула с хлева. Стадо коров ее встретило дружественным мычанием. Хлев опустел. Я проводил животное до калитки.

– Давай быстрее, – прикрикнул на меня Вася, – а то коровы разбредутся.

Это был худой и длинный мальчик с мускулистыми и длинными руками. Он держал в правой руке хлыст с сыромятной кожи, и ловко им хлопал в воздухе. Проводив корову, я вернулся во двор и зашел в дом. Бабушки уже там не было, она копала на обед молодую картошку. И я снова вышел во двор. Надо мной, над домом и огородом, зеленью сада синее- синее небо. В деревянном коридоре под самым потолком, ласточкино гнездо.

Ласточки шныряют в небе, по очереди с криком залетают в коридор и оттуда раздаются писки птенцов. Иду в клубнику. Красные ягоды ароматные и вкусные. Я выбираю самые крупные и срываю сочные плоды и сладостно, тая во рту, ягоды наполняют ароматом дыхание, освежают прохладой. Солнце поднимается все выше и выше, печет в голову. С корзиной картошки пришла бабушка.

– Взял бы насобирал на компот, – ворчала она, – я немного смородины, и вишень собрала. Вот и будет компот.

Она достала из корзины, с картошкой, тряпицу в которой краснели ягоды.

Я не слушал уже, поспешил в тень раскидистой яблони. Нашел пару сочных яблок, протер их об штанину и с аппетитом съел.

Вторая половина дня. Послеобеденная жара. Солнце, как рассердилось, жжет ненасытно. «Надо пойти на пруд» . – Подумалось мне. Внезапно раздался испуганный крик Нюськи, донесшийся с улицы, заставил прислушаться.

– Он привидения ходят по улице! – Нюська стояла у калитки. Мне был виден ее цветастый платок.

– Идите скорее, увидите! – возбужденно вопила она. Не верилось. Но любопытство взяло верх. Уже за калиткой Нюська сказала мне:

– Все в белом.

– Брешешь?! – выкрикнул я, мгновенно появляясь рядом с Нюськой.

Она лишь чуть- чуть покосилась на меня, изобразив, профессорскую осведомленность и не удостоилась ответить. Но я понял, что она не врет.

– Они пошли на село. – Сказала тревожно, глядя в сторону центральной площади села, где были расположены церковь и магазины.

– Может, будут идти назад, то увидишь.

Ответила она, затем бросилась к калитке:

– Вон они! – дрожащей рукой указала в направлении центра. Я вышел на дорогу.

– Не ходи, вернись! – заверещала она.

Но это лишь подлило масла в «огонь», я стал наблюдать не шелохнувшись. Вскоре увидел две фигуры с ног до головы, укутанные в белое. Одна фигура была выше другая ниже. Та, что ниже, шаталась и, спотыкаясь, шла рядом с первой. За этими «привидениями» бежала толпа девочек и мальчишек и что- то кричала им вслед. Я, как околдованный, смотрел на приближающиеся фигуры в белом и ждал, что скоро они дойдут до нашей калитки. Но преследуемые толпой «приведения» свернули в переулок. Превозмогая страх, я бросился к переулку. Нюська побежала следом, вопя: – Вернись, кому говорят!

Но я уже ее не слышал. Закутанные в белое фигуры, стояли у калитки двоюродных сестер Коли Еременка. Их руки были подняты в локтях ладонями к толпе. Пальцы растопырены с огромным маникюром ухоженных ногтей. Ни одного участка тела видно не было, кроме кистей рук с огромными ногтями на растопыренных пальцах. Двоюродная сестра Коли, хозяйка дома, возле которого они остановились у калитки, попыталась приблизиться к ним. Но, растопыренные пальцы, угрожающе в мгновение были направлены на нее, и молодая девушка отпрянула, демонстрируя всем ободранное предплечье, на котором красовалась от локтя до кисти кровоточащая красная борозда.

– Я хотела посмотреть кто оно такое. Так оно, падаль, так меня царапнуло, – визгливо жаловалась она, – посмотрите на руке, какие когти?!

– Та это ж девчата с самодеятельности. Он та артистка, что хату купили недавно, – высказала догадку Леська! – что-каким- то чудом оказалась в толпе. – И подруга с Киева. Надели маскхалаты и притворяются, глаза закрыли чтоб никто не узнал, – и повернувшись к «артисткам», крикнула:

– Что, мы такие дураки, думаете, не узнали вас. Сейчас разденем, то так наподдаем по заднице, что й забудете кто вы?!

Фигуры стали говорить друг с другом, издавая лебединые звуки, короткие и длинные. Затем повернулись, закрытыми щелками для глаз, к толпе и Валик вдруг увидел, что правая рука стоявшей фигуры справа, машет ему, приглашая приблизиться.

– Подойди, тебя зовет. – Сказала вдруг Ольга, сестра Коли Еременка. Я приблизился. Фигура, что слева, нервно схватила меня дрожащей рукой, и сильно прижала ртом и носом к своему животу, препятствуя дыханию.

Я от удушья стал задыхаться. Но когда мне удалось вдохнуть, то дыхание вдруг перехватило острым неприятным запахом загнивающего мяса. «Это мое тело так пахнет. Мне очень плохо». – Послышалось в моем мозгу. Не слова, а понимание без слов: «Мы не можем существовать в вашей атмосфере. Скажи им вслух: «Они ничего плохого вам не сделают. Не трогайте их».

Я заколебался, боялся, что меня не будут слушать. Но сильная рука снова прижала рот и нос к животу, дыхание прекратилось. Я скорее осознал, что скажу эту фразу. И в то же мгновение, огромные и страшные когти впились больно в правое плечо и стремительно развернули меня к толпе. Я перевел дух, но когти впивались все сильнее и сильнее, боль усиливалась, и одновременно шла информация:

«Говори! – когти сильнее впивались в плечо, – Говори?!» – еще больней, – я начал говорить. По мере высказанных слов, за каждое сказанное слово, когти ослабляли давление, и боль прекращалась постепенно:

– Они, – боль слабее, – вам, – боль слабее, – ничего, – боль слабее, – плохого, – боль слабее, – не сделают. Не трогайте их! – говорил я. Толпа, разинув рты, молча, слушала. А мне пошла информация благодарности:

«Мы потерпели аварию. Наш спасательный модуль на обратной стороне Земли. Но он уже вышел в зону слышимости маяка. Сейчас мы уже в безопасности. Ты спас нас. Ничего просто так не бывает. За все надо платить. Мы отблагодарим тебя. Мы вернемся еще к тебе».

Одновременно передавая информацию, кисть, гладившая мою голову, легонько толкнула меня к толпе. Когда я обернулся, фигур уже не было, они скрылись в доме Еременко Ольги.

Девушка бросилась следом за ними в дом. Все с нетерпением ожидали. Вскоре хозяйка вышла.

– Как сквозь землю провалились. Я и под кровать заглядывала и у открытое окно на огород смотрела. Нигде нет.

Девушке никто не поверил, а Леська философски заметила:

– Это она с артисткой по соседству живет и покрывает ее!

– А какое твое дело?! – вмешалась Нюська. Толпа, переругиваясь, постепенно разошлась. Я пошел домой, недоумевая о случившемся, а следом плелась Нюська и ворчала:

– Я вот мамке расскажу, какой ты послушный.

– Да замолчи, – не удержался я , – говори, иди расскажи, мамка тебе рубль подаст!

Нюська уже ничего не слушала, она разговаривала с бабушкой. А я был убежден, что это переодетая соседская девушка, с городской подругой мутили толпу односельчан, тренируясь в подготовке в артистический институт.

Но, как я был удивлен, когда часом позже, та самая «артистка» спокойно шла с прибывшей гурьбой пассажиров автобуса, который прибыл из Киева. Ее окружили подруги и вскоре бедная девушка, закрыв лицо руками, плача убежала домой…

Прошло две недели со времени этого события. Дни стали дождливые, пасмурные. Жара сменилась прохладой, какая бывает среди лета. Я простудился и спал на печке. Как- то поздним вечером, я выбрался на печку и почти заснул. А бабушка еще подгребала жар в печи, закрыв коридорную дверь на запор. Мать посапывала во сне в спальне на своей постели, как вдруг раздался быстрый стук в коридоре. Бабушка открыла дверь кухни и в коридор спросила темноту:

– А кто там такой? У нас все дома!

– Да открывайте быстрее, это я Нюся! – дрожащим от страха голосом, кричала двоюродная сестра.

– Ты ж дома должна быть с Виктором?! – бабушка не могла поверить, что в столь поздний час Нюся надумала прийти к нам. Недоверие бабушки было основано еще и на том, что от животного страха у сестры изменился голос, да и еще тем, что, когда ее выдали замуж, за Кучеренка Виктора, работника колхоза, она переехала жить к Федосии Андреевне (тети Фене), своей матери. После развода с мужем, тетя Феня купила хату и жила там одна, а вот теперь уже живет и со своей замужней дочерью и ее мужем, все-таки веселее. Нюська вскочила в кухню с широко открытыми глазами и дрожа от страха начала скороговоркой говорить испуганной на смерть бабушке:

– Я былл- ла у Ол- ли Еремчихи (Еременко), вона с парнем встречается, и спрашивала меня, как свадьбу справляют? Кого в дружки брать? И когда собираются они пожениться? Ну я засиделась там. – Внезапно из спальни вышла заспанная мать. Стала внимательно слушать Нюськин рассказ.

– Когда я уже шла домой. Хотела огородом, перелезла через забор и напрямик. И тут, около Калеников что- то поднялось из бурьяна и за мной. Я скорее, и оно скорее. Я чуть медленнее, и оно не спешит, держит дистанцию, не подходит и не отстает. Как меня стало колотить. Так хорошо, что вы тут рядом живете. Я бегом, сиганула через забор, руки дрожат. Стала лямкою стучать, чуть не умерла со страху.