Читать онлайн «Три кашалота». Эликсир тетрасоматы. Детектив-фэнтези. Книга 17 бесплатно

I

Было что-то мистическое в том, что светло-кофейного оттенка старая автомашина «Волга», которой могло быть не менее полувека, правда, в очень хорошем состоянии, словно бы сама повернула свой руль и съехала с обочины, где остановился ее владелец, чтобы помочиться. Следы этого пути были обнаружены наверху у дороги. Владелец машины, семидесятишестилетний человек, опять оседлал ее, взялся за руль, и тут она сделала резкий крен: не будучи заведенной, съехала точно туда, где глазам дорожной полиции предстали плиты древнего погоста. Совсем рядом, метрах в шестидесяти, стоял за красивой оградой с современной отделкой пятикупольный Храм-на-Слове села Куролесово. Никаких иных отпечатков на руле, кроме как самого владельца, не имелось. Заключение на скорую руку было сделано краткое: прихватило сердце, заерзал, наклонился к бардачку, дернул за руль, колеса наклонились так, что машина ринулась вниз и прокатила метров двадцать на границе с небольшим обрывом, затем сильно подпрыгнула и упала прямо в одну из нескольких заготовленных здесь пустых могил. У погибшего было обнаружено несколько переломов. В бардачке, на самом деле, нашли лекарства сердечника. Видно, – решили в полиции, – болел не сильно, нечасто, иначе лекарства были бы всегда под рукой, например, в кармане рубахи, в которой нашли сложенную вчетверо бумагу с адресом. В машине была сумка, в ней в аптечной бутылке с этикеткой, была какая-то прозрачная жидкость, обозначенная буквами «Р-aurum», то есть «П-золото», и которая почти вся пролилась; ее забрали на экспертизу. Номер машины оказался фальшивым. Но, тщательно все изучив, полиция пришла к выводу, что «Волга» была из той партии, которая в начале семидесятых годов была специально изготовлена для работников космодрома «Байконур» в Казахстане и принадлежала бывшему инженеру стартовых площадок, бесследно исчезнувшему уже во второй половине восьмидесятых годов с началом «горбачевских перестроечных времен», то есть уже ряд десятилетий тому назад. Имя его было Тихон Андреевич Пожарский. Это был очень талантливый инженер, автор некоего кристалла системы ориентировки летательного аппарата в космосе. Кристалл с натяжкой являлся подобием самонаводящихся ориентировочных головок тепловизора либо световизора ракет класса «земля-воздух», которые сами находят цель летательного аппарата, либо по излучению выделяемого им тепла из горящего сопла, либо по его свечению из-за отражения лучей от луны, солнца и даже под куполом особо яркого звездного неба. Принципиальная разница состояла в том, что самоориентирование аппарата происходило по самым темным пятнам в космосе, то есть по открытой наукой череде «черных дыр». Пожарский покинул «Байконур», после какой-то ссоры с начальством, оставив недополученную заработную плату, но унеся с собой новый опытный образец, который уже использовался в ракете «Буран»; и как только программа по «Бурану» была свернута, были сокращены сотни других инженеров космодрома и десятки тысяч по всей стране. С распадом Советского Союза о Пожарском, поиски которого велись уже весьма вяло, и вовсе забыли. Но нашли адрес его проживания. Квартира его оказалась помещенной над аптекой, которая принадлежала ему самому; в ней он занимался фармацевтической практикой, как эзотерик, и считался помешанным на поисках философского камня и эликсира молодости выжившим из ума алхимиком. Тем не менее, бизнес его, по-видимому, развивался неплохо, потому что жил он безбедно. Когда вскрыли квартиру, то застали в ней, уже объятой пожаром, лежащую у порога задохнувшуюся дымом, но еще живую собаку. Внутренняя кожаная обивка двери была разодрана ее лапами в клочья. Соседей по подъезду, где на этаже имелась еще одна квартира, как на грех, дома не оказалось, как и в двух других на верхнем этаже. Словом, лая собаки, чтобы всполошиться, никто, кто проживал выше будто не слышал, а дом имел всего три этажа. Первый занимала аптека инженера.

Квартира имела несколько книжных шкафов и углов с книжными полками. Те, что сохранились, говорили об увлечении Пожарского учениями всех, кто имел отношение к алхимии и целительству, в том числе и Ньютона, который в самом разнообразном виде присутствовал на полках в прихожей. Создавалось впечатление, что здесь их было удобнее брать с собой, когда надо было куда-то отлучиться, как и положить на место после возвращения домой, например, из той же аптеки на первом этаже.

Майор Сбарский, который был прикомандирован к следственной группе от ведомства по розыску драгоценностей «Три кашалота» генерала Бреева, взял одну из них, уже подкопченную, и, открыв только ее форзац, вслух прочитал отпечатанное на ней в типографии: «Он, как и другие алхимики, считал смерть следствием несовершенства человеческой природы, следовательно, как и все остальные, считал, что устранение этого изъяна могло бы привести к достижению практического бессмертия».

– Он что, этот Ньютон, – услышал Сбарский у самого плеча от того, кто машинально тоже заглянул в книгу, – собирался лечить человечество падающими на головы яблоками! Хе!..

– Нам, Борислав Юрьевич, важнее всего было бы узнать, как это собирался делать наш погибший фигурант! Не так ли? – раздался мелодичный и чуть высокомерный голос, в котором Сбарский безошибочно узнал голос капитана Верзевиловой. Еще недавно она была сотрудницей ведомства, но перевелась в следственный комитет. «Интерес к фигуре Пожарского, по-видимому, на самом деле немалый!» – подумал он. – Ну, здравствуйте, товарищ майор!

– Привет, Мария Васильевна! – обрадованно поздоровался и он. – Сколько лет, сколько зим!

– Да всего-то несколько месяцев… И, предваряя вопрос, скажу: у меня все нормально! Своим передавайте привет! А теперь, – сухо добавила она, тоже чуть вытянув лебединую шею и машинально заглядывая в открытую книгу, – к делу. Что уже обнаружено?

– Да все, свидетельствующее о холостяцкой жизни! – быстро ответила вышедшая из уже проветренного помещения молодая сотрудница полиции в форме старшего лейтенанта, невысокого роста, в синей пилотке с кокардой. – Однако, вместе с собакой ее только что откачали, она там, внизу на «скорой»…

– Да, я видела. Как вас зовут?

– Вера Подсвешнина, товарищ капитан.

– Продолжайте, Вера.

– На столе была обнаружена такая же склянка аптекаря, как и в портфеле в «Волге», что угодила с обочины носом прямо в яму и переломала ему пару костей… хотя он мог умереть еще и до падения от сердечного приступа… Судя по всему, товарищ капитан, погибший и есть владелец аптеки и современный алхимик… – Быстро открыв нужную страничку в гаджете, который Подсвешнина тут же вынула из кармана, она зачитала: «Устранить несовершенство природы предполагалось некоей трансформацией человека в бессмертное существо при помощи особого эликсира, или философского камня, или так называемого пятого элемента. В древности считалось, что тело человека и других земных существ состоит из четырех типов элементов, а пятый элемент является божественным… Так вот Пожарский, скорее всего, из тех чудаков, кто также хотел создать этот элемент из кристалла… Ну, это как в фильме про железного человека, которому в грудь вставляют подобный аккумулятор – субстанцию с огромным объемом содержащейся в нем энергии…

– Да знаю. Но почему именно алхимик? Почему такая уверенность?

– Потому что меня бы уж точно не прислали сюда, как специалиста по химии, материаловедению и, разумеется, алхимии и эзотерике.

– И я удивилась: почему меня направили сюда по, казалось бы, рядовому делу! – призналась Верзевилова.

– Позвольте и мне в ваш клуб! – сказал Сбарский. – Я тоже удивлен: генерал Бреев лично позвонил мне и дал это задание.

– Лично? – Верзевилова вдруг покрылась румянцем. – Что-то все же душно. Пройдемте к окну.

Зайдя глубже внутрь квартиры, она и Сбарский начали разглядывать обстановку.

Все было цело, но со следами пожара. «Судя даже по первому взгляду, – думал Сбарский, – поджог осуществлялся одновременно в нескольких местах. Преступники, видно, не рассчитывали на такую оперативность полиции. Могли мыслить так: кто он? Всего-то аптекарь, чудак-алхимик, с чего бы вдруг могла возникнуть хоть какая-то живая оперативность? К тому же, наверное, знали, что номера на машине фальшивые, и полиция не скоро определит личность убитого. Даже все они, трое, собравшиеся здесь сейчас, как показали их личные признания, тоже недоумевали: с чего это вдруг такой переполох, как будто дело касалось не старого инженера-пенсионера, а какого-то старого космонавта. А то, что это был не несчастный случай, а убийство, свидетельствовала попытка преступников скрыть какие-то следы».

II

Уже в большой комнате у окна, которое только что закрыл один из пожарных, Подсвешнина, спрятав гаджет и открыв блокнот, продолжала наскоро держать отчет: не перед майором, который был в гражданской одежде, а перед Верзевиловой.

– Об интересе к алхимической деятельности свидетельствует то, что здесь найдены трактаты Зосимы, Синезия, Олимпиодора, Стефана Александрийского… Вот тут, на полках и в шкафах все из тех, кто отразил начальный этап развития алхимии; а также Бекона, Парацельса, араба Гебера и древнейшего перса Аль-Риза, он же ар-Рази, живший чуть ли не тысячелетие назад до нашей эры.

– Мне это мало о чем говорит.

– Однако, важно отметить, – докладывала старший лейтенант, – что, по-видимому, более всего он изучал Роджера Бекона, который для омоложения организма и продления жизни рекомендовал использовать различные вещества, и кроме ладана, жемчуга и змеиной плоти также и золото… Ну, в отличие от раннего Парацельса, что применял различные травы, в поисках в них целебных свойств, которые назвал «квинтэссенцией».

Сбарский и Верзевилова переглянулись. Доклад Подсвешниной им обоим напомнил обычную практику подробного разбора разных мелочей, чтобы напасть хоть на какой-то след в поисках драгоценностей, золотых залежей, кладов сокровищ. Они могли бы тихонько посмеяться общему ощущению, но только улыбнулись.

– Однако хотя Парацельс и изменил себе, – продолжала Подсвешнина, заметив их улыбки и желая проявить не только свои знания, но и более серьезный подход к делу, чем у капитана и майора, – он одним из первых стал широко применять в лечебной практике химические вещества, и в частности, препараты железа, сурьмы, свинца и меди. Все это мы видим на полках за стеклом. Возможно, это и было целью пожара отравить здесь всем воздух… Расследование покажет… Однако уже теперь ясно, что это не было ограблением. И собака цела. Она, может, и знала преступников. И в шкафу различные порошки с золотом и даже золотые гранулы и мелкие пластинки общим весом граммов на пятьдесят, а это дорого… Видимо, товарищ капитан, что аптекарь Пожарский для лечения пациентов если и предпочитал золото, то не гнушался также и ядовитой ртути.

– В качестве приема вовнутрь? – не поверил этим словам или собственному слуху Сбарский.

– В общем, ничего удивительного, то есть, виновата, дело известное… Ртуть регулярно и не в малых количествах употреблял тот же Ньютон!..

– Неужели в этом причина его гениальности? – задался вопросом Сбарский, безотчетно протянув руку и вытащив еще одну книгу, произведение всем известного физика.

– Уж не в упавшем ли, действительно, на голову яблоке? – спросила Верзевилова, оставаясь на месте, чтобы не оставлять на полу своих следов.

Подсвешнина же, как было видно, шутить по-прежнему не собиралась.

– Все было не совсем так! – уже как бы немножко теряя терпение, вдруг заявила она. – Ну, правда, товарищ капитан! Сколько можно муссировать эту историю! Не падало яблоко на голову этому физику, а также астроному, и еще более богослову! Он шел, увидел днем луну и как с дерева упало яблоко. Он думал о движении, а сделал вывод о притяжении, ну, гравитации, и связал все это с движением планет!

– А-а! – протянул загадочно Сбарский, чтобы возвысить девушку в ее же глазах.

В этот момент в комнату вошел человек, совершенно маленького роста, плотный, даже чем-то похожий на штангиста малой весовой категории, подтянутый, розовощекий на фоне несколько бледно-желтоватого лица и чуть сдвинутых белесых мохнатых бровей и большого курносого носа. Он оказался одним из соседей; из двух других комнат квартиры вышли следователи, один тут же исчез, другой встал на пороге.

– Товарищ майор, можете перейти в другой зал! – сказал он Сбарскому. – Сосед? Тогда живо на выход и пока подождите на лестничной площадке! – хотел было он прогнать явившегося без зова.

– Что вам? – спросил того Сбарский. – Вы можете нам что-то рассказать?

– Позвольте представиться? Куроедов-Куролесов, бывший клирик и батюшка храма в Куролесово, нынче попечитель погостов, архитектор привязки их к церквам и прилегающим ландшафтам по оку фен-шуя и прочих.

Все переглянулись. «Волга» угодила в одну из могильных ям как раз в Куролесово.

– Сосед покойного Тихона Андреевича, – продолжал появившийся. – Его вечный оппонент, так что можно сказать, что и самый близкий человек. Я услышал, как вы, милочка, – обратился он к Подсвешниной, – сказали, что Ньютон более всего богослов, так о том же и я толковал покойному. И если вы хотите искать виновного в его смерти, то ищите только в этой сфере. Ищите связующие знаки, имена, фамилии; если ищете химика, ищите и богослова,

– Ну, да, а если какого-нибудь Овсова, то ищите человека с лошадиной фамилией, так? – с сарказмом проворчал, стоя в ожидании, полицейский.

– Не знаете, товарищ лейтенант, так и молчите! У нашего физика и астронома знания Библии были столь глубоки, что он мог умолкнуть самых премудрых монахов и епископов! А что говорить обо мне, простом бывшем батюшке, постигшем изотерические знания о Слове.

– Вы о боге, что ли? – спросил лейтенант, все еще не уходя.

– Да, да, о Слове. Вначале было Слово!.. О, предмет интереса господина Пожарского, то есть моего друга Тихонушки, мягкой ему могилки, был сверхрелигиозным! А вы – упало яблоко. Да над ним летал ангел, и уж, конечно, он бы поймал то яблоко! Он знал, где встать, чтобы на голову не упала ни черепаха, ни горшок с цветами с балкона, я уж не говорю о пресловутом кирпиче! Увидев днем луну и падение яблока, он связал несколько вещей: падение, то, зачем днем луна, связь между этими двумя явлениями и промысел Слова, я уже не говорю о предопределении божьем, то есть самой Троицы!

Полицейский махнул рукой, умоляюще посмотрел на майора и занялся работой, тогда как остальные прошли в комнату, являвшуюся спальной покойного, где в глаза бросилось много икон, из них некоторые странные. Здесь также было много книг, и они также были сильно похожи на те, что были в других шкафах и на полках. И это было правдой.

– Покойник не любил далеко ходить, и вообще ходить пешком, если вдаль, то все больше на лошади, – он протянул руку, открыл ту же книгу, что Сбарский держал в прихожей. Открыл там, где, кажется, была смятая бумажная закладка. Вот!.. «Тяготение объясняет движение планет, но оно не может объяснить, кто заставил их двигаться. Только бог может все объяснить. Он знает все, что происходит, и все, что должно произойти». Правда, то же самое он потом говорил и о себе, и тут мы с Тихонушкой расходились. Не может человек брать на себя такую заботу! Не может. Разве что по звездам, по геометрии архитектурных форм древних. О, они-то не строили без умысла и без оглядки на Слово! Я ему, покойному: ну как же, говорю, он, то есть наш физик и богослов, может произносить о боге такие совершенно бессмысленные слова: «он знает все» и «может все объяснить»?! Будто о ком-то из учителей. Учителем был Иисус, когда он был среди людей, а далее – без учителя! Без учителя! – чуть не топнул сильной ногой Куроедов. Впрочем, он топнул, не оторвав подошвы, поскольку чуть подпрыгнул, будто на магните. – Да, он был прав. Ветхий Завет – это не только свод правил, а хранитель информации обо всех событиях, произошедших на земле, но все же нужно быть ближе к реалиям, завет-то этот был как давно, а ноосферу открыли только что. Он потратил годы, но так и не смог подобрать ключ к шифру Библии. Хотя все ответы там! У нас над головой! И здесь, – палец бывшего клирика, описав дугу по направлению к потолку, уткнулся в пол, – в архитектуре древних! О, как верно они поставили храм Соломона! Тут интерес нашего физика был направлен в нужное русло, словно по фен-шую. Правда, опять же, занялся доказательством подлинности данного богодухновенного источника. Слепец! И потом – впал в научное объяснение.

– Да, так и есть. Он использовал метод сопоставления с альтернативными хронологиями всемирной истории.

– Может, и был тогда прав, но сегодня это уже семечки, для школяров! И на что тратил годы?! На выявление «исторического прослеживания двух заметных искажений Священного Писания», подвергнув текстологическому анализу и разгромной критике двух стихов Нового Завета, свидетельствующих о троичности бога и о божестве Иисуса Христа! О, тут он явил в себе неистового, нет, я бы сказал, махрового арианина!

– Арий – это тот, кто, будучи одним из влиятельных духовных лиц в империи, отрицал Троицу, – заметила Подсвешнина, в том числе и опять выглянувшему лейтенанту, которому, было видно, эта тема показалась чрезвычайно и, может, до крайности, интересной. Однако он, худощавый, высоковатый для такой худощавости, несколько даже нескладный, но порывистый и сильный, чуть ли не по-детски даже открыл рот, когда капитан сказала:

– Несомненно, одним из основных направлений религиозных исследований Ньютона было восстановление исходной христианской веры. – И, словно издеваясь над лейтенантом, тоже кивнула ему, объясняя: – Первый вселенский собор по приказу императора Константина принял решение вынести постановление об еретичности взглядов Ария на природу Христа…

Но чрезвычайный интерес лейтенанта к разговору вызывался отнюдь не детскостью.

– Да, да! То есть его отношение к богу! – с восторженностью заявил он. – Вы меня не помните, батюшка? – вдруг обратился он к Куроедову. – А ведь я вас только теперь вспомнил. Вы покрестили меня, в Храме-на-Слове…

– Не знаю, не знаю. Много вас было-то! Вы, стало быть, куролесовский? – буркнул он, не забыв, видно, как только что своим новокрещенцем он не был выдворен вон, как выдворялись оглашенные, когда кончалось время службы в его храме.

– Я ведь тоже успешно окончил физико-астрономический колледж, там же в Куролесово, где проживает моя бабушка, – между тем с вдохновением, что встретил земляка, сказал лейтенант, оглядывая всех большими явно голубыми глазами над черными бровями и гладко зачесанными на бок темными блестящими, будто набриолиненными волосами, так что, казалось, что были видны даже бороздки от расчески, – она много лет воспитывала меня вместо матери… Но я не о том, что жил чуть ли не сиротой, ухаживал за лошадьми, да и там же при храме, а что внушила она мне уповать на бога, и как ни боялся я переступить обитель, она чуть ли не силком привела в ваш храм на крещение. И тем спасся! И Ньютон ведь не зря защищал христианство, хотя был великий почитатель еврейских тайн. Он тоже спасался!.. А вы знаете, товарищ майор, – обратился он к Сбарскому, заметив, что тот со вниманием слушал всех троих – и Куроедова, и старшего лейтенанта, и капитана, – он был очень, очень осторожным. И хоть был страстным арианином, не признавал Троицы, а ведь своей работы не опубликовал, памятуя о законодательном акте «О подавлении богохульства нечестия», который приравнивал отрицание любого из лиц Троицы к преступлению, поражению в правах, тюрьме, а при замерзелом упрямстве и, не дай-то господь, каких рецидивах и к смертной казни! Но что правда, то правда, товарищ майор, вероисповеданием ранней церкви было арианство!

III

Все с большим интересом воззрились на лейтенанта.

– Я вас вспомнил! Вы были у нас конюхом, и фамилия ваша была, ну, не Овсов, конечно, но… как же, как же, – бывший поп ударил себя по круглому лбу с кудряшками бакенбард у висков, переходящих в жидкую бородку, – Ячменев!.. Ну, точно – Ячменев?!..

– Ясельников, Андрей Борисович. – Лейтенант выпрямился, оказавшись стройным красавцем, и чеканно чуть поклонился. – Звание у меня на плечах!

– Звание у вас в имени и отчестве! Вы ведь овен, ведь так?.. Да так, так, я тогда уже отметил, что вы будете успешны!.. Овнам очень даже идут имена Борис, Андрей и Святослав!.. А вы знаете, господа, – вдруг обнаружив стул и подав его Верзевиловой, Куролесов, как бы угадывая в ней главную: «Присаживайтесь, сделайте одолжение!», – продолжал ораторствовать, – что овнам дано блестяще бороться за славу, им свойственна воля, энергия, публичность, умение организовать свое дело, им дан спорт!.. Так что, товарищ старший лейтенант, – обратился он к Подсвешниной, – рекомендую обратить внимание!.. О, он не женат, я вижу. Ведь я в некотором роде оракул. Вот вы… – обратился он опять к ней, которая уже и без того с интересом смотрела на Ясельникова, а теперь, как загипнотизированная, взглянула в лицо эзотерика, – вы либо Софья, либо Королина, либо Вера, четвертому не бывать! Это написано у вас на лице. Вы весы. Вы творческая натура! Ну, там, литература, музыка, театр и даже история! Только такая, что любит конкретику, изучающая не факты, которые никому не нужны, а явления, процессы, их, так сказать, глубинные основы… Вы же, – повернулся он к Верзевиловой, занявшей место на стуле и с интересом вытянувшей лебединую шею, – должны быть телец, в вас пригвождена сильная буква «И», ибо их должно быть не менее двух. И вы знаете цену деньгам! И… щепетильны! Очень даже щепетильны! Даже индивидуально излишне скрытны!..

– Скрытна?.. Да, я – Мария Васильевна, с двумя «и», тут вы угадали. Но я не так скрытна, и тягу к деньгам тоже не проявляю!

– Все может быть! – уклончиво вильнул Куролесов. – Все индивидуально.

– Нет, – тут уже не стала останавливаться Верзевилова, – я на самом деле ценю достаток, комфорт, меня тянет к успешным людям, но это объяснимо: у меня был очень влиятельный отец, дипломат в Китае, работал день и ночь и тоже чуть ли не искал для правительства «философского камня», потом возглавил золотодобывающую компанию в Забайкалье на совместных паях с китайцами, но был предан кем-то из посольства, оклеветан, и правительство лишило его того дохода, к которому мы привыкли, а затем обвинило и в растрате, чуть не лишив нас и всего имущества. Я тогда собиралась замуж, жених был не богат, и отец не возражал, но, когда мы оказались без средств, приказал мне найти богатую пару. Я на это не пошла, и до сих пор не замужем. Но если уж и должна быть опора, то такая, как нефритовая скамеечка короля лангобардов, подставляемая под ноги, символ надежности и защиты в завтрашнем дне.

– О! Вы тоже в курсе об этой скамеечке! Покойный пробовал продать несколько таковых, для страдающих виной и ждущих опоры от неведомых сил, и вы знаете – продал!..

Сбарский, ожидавший результатов экспертизы, как участник беседы, понял, что все это Верзевилова говорит больше для него, но и чтобы выговориться. Недавно она закрутила роман с шефом «Трех кашалотов» генералом Бреевым, что вызвало в ведомстве фурор, и теперь пришла пора объяснить свою сложившуюся жизненную позицию. Она нравилась капитанам Михайлевичу, Маркелшину, оказывавшим ей внимание, да и вот ему, майору Сбарскому. Теперь же она объяснила, отчего на меньшее, чем на искренние чувства, страстную любовь, не согласна! Высказав все это, она, однако, не сделала себе облегчения. И была очень смущена.

– Я тоже не скрытен! – решил поддержать капитана Ясельников. – Вот вы верно утверждали, как утверждал и Ньютон, что в Библии есть все! Но я и сам знаю, что там содержатся ответы на все! И совершенно не считаю наиважнейшим доказывать что-то одно… Как и трактовать по Иезекиилю о том, заложена ли в геометрии архитектуры храма Соломона вся история еврейского народа! Разумеется – заложена! Разумеется, там ответы на все вопросы, поймите вы. Все!

– Так я с вами наисовершеннейше согласен! – сказал бывший клирик. – Вот то-то начинаю вспоминать, отчего я мог так запомнить вас при крещении!

– Да их, этих вопросов, миллионы! И, разумеется, еще больше ответов, ибо ни один вопрос богословия не отвечает лишь на один вопрос, он отвечает сразу на несколько, как бы веерно…

– Как бы по цепной реакции! – подсказала Подсвешнина.

– Я и сам хотел было это сказать, но у меня с этим тоже не все так просто… У меня ведь тоже были и мать, и отец. И он тоже был большой инженер, работал на космодроме, изобрел очень даже важную вещь, – как объяснял мне в детстве, – чтобы правильно лететь к звезде и не промахнуться. Рассказывал сказку о страшной черной звезде, что способна проглотить вообще все на свете, кроме бога. Тогда-то я и поддержал бабушку, что была набожна, а потом пошел и крестился: раз есть что-то, чего не может поглотить черная звезда, то этому и надо довериться. И вам бы, товарищ капитан, надо это попробовать. Ну, к богу!.. Там миллион ангелов на все ваши чаяния. Да что миллион. Сто миллионов. Сколько людей знали об евангелиях, столько на те чаяния ангелов и есть! И те люди знают, что через предания все, все объяснимо, то есть и через эту Библию. Но она не одна. Предание создано после Библии, оно уже и сейчас и без Библии есть доказательство бога! И более доказательство, даже чем было при жизни Иисуса Христа! Ведь его распяли. Не поверили. А после вот поверили, ибо есть кафоличность, что есть факт признания половиной мира, что он есть! Спроси меня: что оставить человечеству? –Свидетельства и доказательства об Иисусе, рассказанные о нем некоторыми избранными, то есть евангелистами, или рассказы многих, оставленные за две тысячи лет после Христа? Иначе получится, что доказательство – это книга из рассказов четверых евангелистов! При чем здесь книга! Вон сколько их здесь разных! – разошелся не на шутку лейтенант. – Да, Библия и есть эти сто миллионов ответов. Но они и в жизни вокруг. Что оставить? Жизнь, что вокруг нас, или этот богодухновенный источник?

– Э-э! Хватил! Так докатишься. Что спросишь: бог или жизнь?

– Можно! Но никто этого не скажет. Ибо бог и есть жизнь.

– А Слово – жизнь земная, для людей! Аминь! Для людей!

– Вы знаете, а я соглашусь! – сказала Подсвешнина, облокотясь задом и руками о подоконник, найдя к нему свободное пространство прохода. – И преступниками считаю тех, кто вообще трактует более того, что нужно наступившему времени. Кто сказал, что бог дал клятву быть в косных взглядах и трактатах?! Он – неизменяем в своей изменяемости ради любви к людям! Недаром и Ньютона, которого он поцеловал в темечко, хотя тот и отрицал Троицу, оградил от наказания и казни, дав ему в учителя самого ярого борца с арианством, утверждавшего, что бог сын подчиняется богу отцу, известного богослова, автора трактата в защиту Троицы…

– Кстати, тоже Исаака, как и его ученик! – вставил словцо бывший поп. – Это он указал неразумному: «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святой Дух; и сии три есть едино!»

– Да только не внял ученик учителю, хотя и уберегся! – продолжал Ясельников. – Представьте, товарищ майор, этот упрямец заявил учителю, что эта фраза в таком ее виде отсутствовала в греческих оригиналах.

– И ведь выучил же, товарищ майор, греческий! Воистину упрямец! Только бы настоять на своем! – добавил и Куроедов. – Так вот и мой покойный оппонент Тихонушка!.. Ай! – Тут он достал платок и, шумно высморкавшись в него, промокнул от брызнувших слез два кончика обоих глаз. – И вот он мне говорит, – тяжело и с сотрясением сильного короткого тела вздохнул он, – не верь, говорит, что написано, а поверь сердцу, что была эта фраза о Троице и в греческом, и в латинском оригиналах, а потому не вставили сразу, что сами писцы вдруг заспорили ересью, о чем свидетельства – брызги их чернил на бумаге. Чуть, видно, не подрались, что Слово – это якобы Бог Отец! Это он мне, мой Тихонушка. Да, и в латинских текстах этого будто бы не оказалось. Но ведь сам Ньютон, однако же, и нашел его, хотя и в комментариях на полях! Значит, был! Отчего на полях, объясню чуть попозже…

– Скоро всех вас отсюда попросим, – сказал заглянувший в комнату эксперт. – Мария Васильевна, можно вас?

IV

– А я ему в ответ, – продолжил Куролесов, проводив взглядом капитана, перешагивающую через мокрые пятна в туфельках на высоких каблучках, которую, махнув на эксперта рукой, чтобы отстал и не мешал работать, поддержал в это время за локоть лейтенант. «Благодарю, Андрюша!» – сказала она ему. – Так этот-то источник самый важный и есть! То есть рука редактора! О, редактор – это человек своего времени! И никакого другого!.. Вот тут… в этом шкафу, – показал он на шкаф рукой и открыл его, – лежали фотографии сгоревших отрывков страниц той книги с фразой редактора… сейчас, сейчас… – хозяйничал он, – ну, да ладно. Помню и так, а цензор тот приказал: «Вставить! Сколько можно бояться простой фразы, то есть что была и есть Троица. И включить в текст римского Святого Писания!»

– Да, так и было! – подтвердила, тоже Сбарскому, к которому обращался Куролесов, и Подсвешнина. – Ньютон-то утверждал, что, мол, впервые фраза от Иоанна о Троице стала частью греческого текста вот только что, ну, неважно, в каком именно году, главное, что при Ньютоне же, а исправлена рукой кардинала Франциска, кажется, Сиснероса, и это было-де им сделано столь очевидно и грубо, что полностью рушило смысл и контекст данного стиха. Ради искажения смысла.

– Вот и я ему, Тихонушке, о том же! Не согласный я был с его поддержкой физика о том, что с посланием апостола Павла Тимофею, – а это был один из апостолов, посланных Христом исповедовать Слово, – история якобы вообще получилась с дурным душком! Так бы и прибавить по старинке: «Да-с»! Но я воздержусь. Ибо признаю, что не то главное, что есть свидетели жизни кого бы то ни было, а надобно ли это современникам! Оттого и из церкви ушел в свободное плавание. Исповедую то, что понятно! Да-с!.. Ой! Простите за «словоер» – употребление мною филологического атавизма! Ой, я же не сказал вам, что я бывший филолог, хотя бывших «русистов», говорят, не бывает, но я в своем роде исповедую то, что актуально, а не рудиментарно и зафиксировано, дескать, в источниках!..

В это время вернулась Верзевилова со связкой ключей и, подойдя к стене с какой-то гравюрой всадника на лошади, всунула один из ключей в отверстие в стене и явила на свет божий шкаф со сплошными деревянными дверцами, на которых были наклеены клетчатые обои, так что они сливались со стеной, и открыла их. Тут же внутри включились лампочки, и глазам всех предстали лежащие на полках золотые человеческие кости и черепа.

– Ого! Да тут их пуда на три наберется! – восхищенно сказала Подсвешнина, взяв одну кость в руки. Пришедшие за Верзевиловой эксперты начали описывать все это имущество.

– Да, но какое искусство!

– Погодим с выводами! – сказал Сбарский. – Сдается мне, это человеческие кости, кристаллизовавшие в себя золотой минерал. Как думаешь, Маша?

– Я согласна.

– Нетленные косточки! Боже ж ты мой! – воскликнул, пришедший в себя от изумления, сосед-свидетель Куроедов-Куролесов, оставленный за понятого. Но тут же вдруг и осекся!.. На этом он хотел улизнуть, но его остановили:

– Вы еще задержитесь ненамного, распишетесь в протоколах. – Сбарский посмотрел на него, прищурился, что-то соображая. Но Куролесов тут же бурно принялся выражать живую готовность, уверяя, что для того только и пришел, чтобы выполнить свой долг гражданина, соседа и друга.

– Кости! Это ж надо такое!.. А нет ли на них собачьих зубов Баофана?.. Это собачка покойного!.. Быть может, это все были игрушки для него?.. Какое счастье, что выжила!.. А вы знаете, ведь и у Ньютона была собака, запамятовал ее имя, так по ее милости в лаборатории хозяина случился пожар, уж как он сокрушался, что сгорели какие-то наиважнейшие записи наблюдений за двадцать лет!

– «О, Даймонд, Даймонд, ты даже не представляешь, какое зло ты натворил!» – вот как отреагировал он на потерю этих драгоценнейших исследований! – процитировала Подсвешнина. В коридоре жалобно тявкнула собака, но кто-то ее тут же отогнал.

Между тем, лейтенант новыми глазами посмотрел на девушку, проявлявшую столь глубокие знания. Другие присутствующие в комнате ощупывали кости, рассматривали их в лупу, приборами принюхивались к ним.

– Да, словно бы есть какой-то запах, как благовоние! – заключил Сбарский.

– Нетленных мощей, не правда ли? – согласилась Верзевилова.

– Что-то в этом роде…

– Так что там за история с душком, ну, по поводу послания апостола Павла к Тимофею? – спросил лейтенант Ясельников, притянув Куролесова за рукав в какой-то угол.

– А мне что до того, что тут даже и с душком? С душком-то это кажется врагу! Тому, кому не церковь важна, а научная истина, доказательства. Да мало ли можно привести доказательств, что я, например, не люблю свою жену, но ведь я люблю!

– Где ваша жена? – тут же спросил Сбарский.

– Она в храме, работает там при кухне. И тоже очень блюдет, чтобы пахло все благообразно, даже и в рыбные постные дни! Она тоже бывший химик, надо сказать, и знает средства и для отбивания душков, и для придания предметам благоуханий.

– Мне с ней надо обязательно встретиться! – сказала Верзевилова. – Вызовите ее!.. Или, постойте, мы сами заедем к ней, не так ли, Борислав. Нам все равно надо там побывать.

– Несомненно…

– Ладно, говорите пока, что там о вашем душке? – попросил его Сбарский довольно грубо.

Куролесов, понимая, что попал в оборот следственной машины, нашел для себя защиту в дружеской беседе.

– Его-то, этот душок, физик-богослов нашел в следующем тексте! – отвечал он, беря с полки книгу и открыв на закладке. – «И беспрекословно, то великая благочестивая тайна, что Бог явился во плоти, оправдал Себя в духе, показал Себя ангелам, проповедан в народах, принят верою в мире, вознесся во славе. Да, бесспорно, велика тайна нашего благопочитания Его: это Тот, кого Бог явил в человеческом теле, кого Дух оправдал, кого видели ангелы, о ком возвестили народам, в кого поверили в мире и кто вознесен был во славе».

– Ну и что? – машинально спросила Подсвешнина, помогая раскладывать кости на столе.

– Так наш великий упрямец прямо на пальцах показал, как при помощи незначительного изменения греческого текста в него было вставлено слово «Бог». Чтобы текст прочитывался: «Бог явился во плоти». К греческим местоимениям «Тот» и «Который» были добавлены две буквы, и получилось «Бог». И вот тут наш Исаак давай изощряться многими выдержками ранних авторов священных писаний, и все вокруг в ужасе, в смятении: ничего, дескать, прежде не знали о подобном изменении текста. А он им под сурдинку: и вот-де великого ученого Ария просто оклеветали, а большинством голосов по политическим мотивам приняли точку зрения фальсификатора Афанасия. А разве не должно быть политических мотивов! Да политический то мотив и есть самый большой в Библии! За ради людей! За ради пользы мира, а не для того, чтобы кто-то один восстал против нового веяния!

– Вы о чем? Это о вашей точке зрения? Вашей позиции? Установки? Убежденности? Или это только ваша философия? – все так же заинтересованно спросил лейтенант, делавший вид, что помогает, но делавший все более машинально, глядящий в лицо того, кто когда-то окрестил его и оказался не просто батюшкой и даже, быть может, вовсе и не батюшкой.

– А и философия, так что! Тоже, говорят, наука!

– А-а! Так вы в научном смысле? – спросила Подсвешнина.

– А хотя бы и так! Коль уж пошло веяние закрепить христианство, так и радуйся, ведь не сказано: бога три, а сказано – бог един. А разве не сказано о свойствах бога – и вечен, и всемогущ, и благ, и сила он, и слава его, и неизменяемость? И много еще чего! – Голос Куролесова стал возвышаться, а по мере возвышения становиться более бархатистым, громким и уже будто отдающим эхом, как бы гласом свыше, как в храме. – Он не нуждается, как в том, чтобы говорили, что в нем эти десять или тысяча характеристик, так и в том, что их всего три или две! И даже одна! Мы нуждаемся в нем! Он есть! Вот что главное. Мы не молимся отдельно: помоги Бог Отец, помоги Бог Сын, помоги и помилуй Бог Дух! Мы говорим – помоги и помилуй бог, помоги и помилуй, господи! И тут же подразумевай и Приснодеву Марию, и святых угодников, учителей и апостолов, даже наставников истинных, ибо не важно богу, что ты назван наставником и оболган именем «наставника» под тем соусом, дескать, что бог он один и наставник тоже! Так, если бог и любовь, так что, и во всей грешной земной любви подразумевай бога-любовь?! Да еще заглавной буквой?! Это что же я скажу своей матушке: дай обниму-приголублю тебя, зачну в тебе дитя наше, бог-любовь Евдокинюшка? Ересь! Бог – это все, и все!

– Но Бог попускает! – бросил один из экспертов, сидящий за столом и записывающий.

– Только в нашем сознании, только в сознании! Я согласен! – ответил за понятого Ясельников. – Он все и во всем! И когда попустительство во благо, мы от истины, что без бога нельзя, говорим, что это от блага, а когда беда, не говорим: «А ведь попущено!»

– Что-то в этом есть, соглашусь и я! – сказала Подсвешнина, поддержав лейтенанта.

V

Он почувствовал в ней не только родственную душу. А она будто нарочно усиливала это влияние на него.

– Да, да, бог создал и счастье: то, что пока нам даровано здоровье, молодость, чистые желания.

– Да птичка на ветке – уже есть рай! Почитайте про очнувшегося от спячки слепоты Ванечки Карамазова!

– Да, да! Как у него: поклонись птичке, попроси у нее прощения. Так?

– Это если ощутишь рай! Согласен! – сказал понятой. – А если услышишь, что ворона просит у тебя прощения, что больше прожила на свете и в том ее признании и вине ощутишь признак рая, то вот уже и рай. Истинно! Все от настоящего момента. Рай прежде был иным!

– Вот и у нас тут рай – артефакты достаточно серьезные! – задумчиво проговорил Сбарский, очередной раз достав из кармана смартфон и отправив в ведомство «Три кашалота» новые данные. – А я-то все думаю и думаю, – протянул он, набирая текст, – и чего это генерал Бреев: «Давай-ка, дескать, майор, на квартиру к убитому, лечит, мол, людей золотишком, разведай, что там да как?..»

– Ему пишешь?

– Да куда там?! Полковнику Халтурину.

– А-а!.. Да, если это все еще святые мощи, то цены артефактам нет!

– Верим мы, что это самое. Что может быть наиценнейшим! – поддержал, беря ручку из рук следователя и ставя подписи, куда тот указал пальцем, понятой. – Но вот опять же… будто из-за введения догмата о Троице и распространившегося в культах святых и их мощей и стала версия христианства в сознании нашего физика-латинянина идолопоклоннической ересью, лжерелигией… Еще?.. – Он расписывался мелко и сильно наклонясь, как от близорукости. – А ведь, если с иной стороны посмотреть, разве так уж и важно, сколько богов в одном боге? В нем их столько, сколько не сосчитать и даже не представить! – выпрямившись, стал он любоваться своими подписями. – Как клеток в живом организме человека! Досчитаешься до того, что, как тот же открыватель падений яблок, скажешь, что и в железе, раз оно растет в минерале, есть почти жизнь!

– Да, он так и сказал, подтверждаю! – объявила Подсвешнина.

– Да, но тем самым себя и опровергнешь. И он тем опроверг! Круг замкнулся! Сам себя и разоблачил!.. Порой так и хочется произнести это несносное – «с», в конце предложения. Вы позволите сделать это хотя бы разок? Позволите-с?

– Да ради бога! Вы хоть и православный, а не латинянин, вам это должно пойти! – сказал за всех с сарказмом следователь.

– Покорно благодарю! Да только с чего ж вы это вдруг выдумали-с?! Ах, как славненько!.. Жена сей стиль поощряет, да-с!.. Ну да и полно! Уж поди превзошел и лимит!.. Протестант я, милостивые государи, тот, кого наш досточтимейший и возведенный в сэры Ньютон назвал «остановившимися в исправлении искаженной первоначальной веры», то есть борцов с искажениями первоначальной веры, но остановившимися от того, что сами пошли по ложному пути, почтив равную божественность бога отца и сына его Христа… И притом хоть и протестант, а и по-прежнему имею влияния. Вот давеча пришла к Тихонушке одна видная барышня, гражданка то есть, назвалась через дверь Софьей Макушандершей, то есть, как выяснилось из позднейшей беседы, из еврейского вероисповедания женщиной, а сосед Тиханушка, надо вам заметить, тоже когда-то был иудейским протестантом, и, не застав его дома, хотела оставить записку, написала уже, а я как лай услыхал, как в глазок все это увидел, так и вышел. Предложил ей подождать соседа, моя хозяйка позвала ее к себе, налила ей какао-напитка из порошка – ей очень даже понравился – и как молодая, не дождалась Тихонушки, оставила записку мне.

– У вас была записка к убитому? – воскликнул следователь.

– Ну, а может, вы что-то там прочитали? – с надеждой спросила Верзевилова.

– Нет, не владею такой страстью, хотя бы и надо, так глядишь бы и предупредил несчастье!

– Опишите эту девушку! – живо спросил Сбарский. – Лет двадцати трех, мелко кудрявенькая, волосы черные, как смоль, голубоглазая, очень стройная, но хоть и мягкая голосом, но решительная и прямая, настойчивая, так?

– Она и есть! Волосы, как вы заметили, и впрямь как «черная дыра» – все только черно! Моя жена химик, как раз была дома, так и сказала мне потом, как прежде всего ее духи и всякие там примочки угадала: что крашеная и, может, на перманенте. Но с завитушками ладно, а зачем до того-то – аж до угля?! Непонятно… Словно бы нарочно желала казаться самой жгучей брюнеткой еврейкой. Сказал бы, что и цыганкой там или таджичкой и негритянкой, если бы было черно и лицо. Но фамилия!.. Или, подумал я, это она, опять же, из-за своего какого-нибудь упрямства вследствие ее твердого и прямого характера, чтобы кому-то и что-то доказать. Я так со своей догадкой прямо к жене, но Евдокиюшка у меня мудрая, и как только донес я ее до нее, так и нет, говорит, эта чернявость кому-то так нужна, а она не возражает, хотя, может, и нарочно усугубляя, как бы немного им назло…

– И когда она приходила?

– Да вчера еще, вечером.

Сбарский с Верзевиловой переглянулись.

– Так записка-то, значит, все еще у вас? – спросили они хором.

– Ну, а где ж ей и быть?! Раз уж Тихонушка больше не придет, сейчас принесу!..

– Не придет он, точно. Несите живо!..

Сбарский, после того как отправил сообщения, знал, что они в ту же минуту, проанализированные железным мозгом главной компьютерной системы «Сапфир» с ее программами и подпрограммами – от «Аватара» до реконструированных видеоверсий событий и фактов, окажутся на столах всех задействованных в этом деле сотрудников «кашалотов». Он не сомневался, что проблемами алхимии, вопросами богословскими занимался и первый золотодобытчик России Иван Протасов, рукописью о жизнедеятельности которого на данный момент в ведомстве занимались в бюро «Блик» во главе с капитаном Вьегожевым. Но мысль о нем пронеслась тотчас же, как только он, Сбарский, услыхал имя Софьи Макушандер. Это была неразделенная давно уже, хотя прежде и имевшая место любовь капитана Вьегожева. Она заведовала то ли всей «Фабрикой имени 905 года» в Замоскворечье, то ли цехом-лабораторией по изготовлению опытных образцов для дальнейшего серийного производства муляжей с разрезами на теле человеческой фигуры для спасателей всех ипостасей – от студентов-медиков и больниц до «эмчээсовцев», пожарных, альпинистов, общества спасения на водах и других. Кажется, бралась даже за муляжи зверей и насекомых.

Что она могла иметь общего с Пожарским? Может, предложить свой новый товар? Но для чего? Чтобы аптекарь мог, открывая рот муляжу, показать, как засыпать в него микстуру лежачему или прикованному к коляске больному?..

VI

На совещании у полковника Халтурина, просматривая реконструкцию событий, произведенную подсистемой «Скиф», присутствующие офицеры зафиксировали, а затем вкратце обсуждили все детали происшествия, начиная с каприза руля «Волги» и гибели ее владельца у кладбища в виду Храма-на-Слове, его работы на Байконуре по изобретению кристалла самонаводящегося механизма ракеты по «черным дырам» до его поздней профессии и наличию двух пудов золотых артефактов в виде человеческих костей и черепов, а также записки, которую сосед Пожарского хотел положить на тумбочку убитого в прихожей, поскольку имел от квартиры ключ, но в последний момент передумал, боясь, что собака Баофан заставит его пойти с нею гулять, тогда как буквально за несколько часов до гибели Пожарский откуда-то позвонил и сказал, что скоро будет дома. Да он бы и погулял, но в тот вечер собака так была возбуждена приходом женщины, от которой пахло невесть какими примочками, слегка пахнущими кровью, как у кухарки, – такое замечание сделала ему жена, – и еще от чего-то другого, будто предчувствуя беду с хозяином, что, лишь открой он дверь, она могла бы вырваться и убежать, а потом ищи ее!..

– Да, такое уже случалось, – рассказывал дальше Куролесов, уже в направленную на него кинокамеру, как свидетель, – что Баофан убегал, а когда он в отсутствие хозяина выгуливал ее возле Храма-на-Слове, – это в полукилометре от дома, – то она, вырвавшись и погнавшись за кошкой, явилась на зов обратно с костью в зубах и сама убежала домой, видно, желая похвастать перед хозяином важной находкой.

Это была человеческая тазобедренная кость. Она, как только вбежала в аптеку, заскреблась в дверь, ведущую в лабораторию, и залаяла, а затем вбежала туда к удивленному хозяину и бросила кость прямо в какой-то раствор. А когда он, то есть Тихонушка, на другой день выплеснул раствор, делая какую-то амальгаму, то кость отдал мне, чтобы я отнес ее на кладбище и бросил в какой-нибудь склеп, может, и в братскую могилку. Это, значит, Тихонушка устроил мне такое наказание: сам, мол, увел собаку гулять невесть куда, так и получай!.. А мне, видите ли, надо было в храм, хоть я там и не работаю, к Евдокиюшке. Дело было… Ну, засунул я кость в щель, а она там и не сразу упади, глубоко, значит, было. Ну, тут я и предложил произвести ревизию всех погостов, их там несколько, чтобы что надо засыпать, а где есть свободные места, копать и продавать для богатых прихожан. А как разрешения не получил, повздорил с начальством и думаю, а пойду в протестанты, меня уже звали!.. Куда? Ну, это уж совсем не имеет никакого значения для следствия, ей-богу! – И здесь бывший православный клирик перекрестился слева направо.

– Так что же вы неверно креститесь-то? – спросил Сбарский и неприязненно покачал головой.

– А у нас это без разницы! – ответил свидетель. Потом он начал нести свою ахинею о протестантизме, католицизме, об инквизиции, что загубила сотни тысяч невинных душ на кострах мести за веру, затем перешел зачем-то к Ньютону, что его чуть не казнили, да спас учитель, не дав публиковаться по теме о способах казни за неприятие Троицы; потом вдруг перешел к рассказу о пришедшей к нему удивительной женщине, которая могла бы стать для инквизиции большой находкой, если бы познакомилась с ее трудами по изучению реакций и чувств всех органов человека, которые на ее фабрике делают из разных синтетических материалов. И так она увлечена всем этим, так увлечена, что Евдокиюшка-то моя о ней так и сказала – идолопоклонница, каких еще поискать! Прозвучавшее имя Софьи Макушандер, после того как экран большого общего монитора погас и совещание окончилось, заставило Олега Вьегожева еще с полчаса сидеть в задумчивости, прежде чем он вновь приступил к работе.

– Ну, что там у нас о Наполеоне… то есть, тьфу ты!.. о Ньютоне! – сказал он себе. – Хотя… будь они знакомы, им было бы о чем поговорить: что каждый явился на свет божий, чтобы один – изменить мир, а другой – научить этот мир, как трактовать Библию: так и никак не иначе. Именно таким избранником божьим физик себя для истории и обозначил. Но, как и все, глубоко изучающие писание, он нашел в нем разные «ошибки», «искажения», «подделки», «доселе скрытые от человечества истины» и надолго заладил свое: дескать, священное писание было переписано и искажено; чистота веры, свойственная ранним христианским учениям, «была подменена иллюзией Троицы, или Триединого Творца; а верхушка церкви, приняв сторону Афанасия, в своем поклонении Христу стала идолопоклоннической…»

«Наворочал, уж так наворочал наш физик! – вдруг написал на экране «Сапфир», – что о нагороженных им самим ошибках в своих «открытиях» даже его сторонники признают.