Читать онлайн Сто этажей одиночества бесплатно

Глава 1

Ненавижу снег. Он не красивый, мокрый и холодный. В шесть вечера уже темно, как ночью, а я все еще носилась по Москве, как белка в колесе, только вместо колеса у меня был самокат. Швырнула его у входа в стеклянную громадину «Крылья», но он тут же свалился на бок с дурацким грохотом. Пришлось возвращаться. В небоскребе находились сплошные офисные помещения на протяжении всех пятидесяти этажей, включая двухуровневый паркинг.

Перекинула желтый рюкзак, а влажная челка и назойливо лезла в глаза. Сдула ее – бесполезно, медные кудряшки в сырости превратились в пружинки и торчали во все стороны из-под шапки. Выглядела как идиотка полная. Подхватив самокат, я кое-как поставила его на подножку и засеменила к зданию смешным, вразвалку, бегом. Тяжелый рюкзак за спиной, болтающийся в разные стороны, не придавал ни капли серьезности. Поправила нелепую шапку-ушанку молочного оттенка, с которой свисали капельки талого снега. Охранник глянул на меня так, будто я беспризорный мальчишка, но пропустил через турникет.

А там батарея лифтов. И все они наверху, где нормальные люди уже пили шампанское. Я стала тыкать во все кнопки, как сумасшедшая. Наконец один спустился, из него вывалилась толпа таких… офисных планктонов. Наглаженные, надушенные, смеялись громко. Спешили под елку, к своим идеальным семьям за новогодние столы. Ну, конечно. Фыркнула про себя и влетела в кабину.

И тут же звонок. Моя начальница. Голос у нее был такой, будто каждый гудок до моего ответа бросался в нее оскорблениями.

– Даша, какого хрена? Где тебя носит?! Почему клиент дважды уже пожаловался, что его заказ не везут?

– Ресторан задержал заказ из-за…, – попыталась оправдаться я.

– Мне без разницы! – голос в трубке перешел на визг. – Клиент отказался от заказа, и я спишу эту сумму с твоей зарплаты!

– Но я уже…

Связь в лифте оборвалась именно в этот момент. Я посмотрела на заставку телефона – моя Евочка, моя снежинка в белоснежном пушистом платье, у нашей старой, купленной еще по акции, елки. И из-за какого-то придурка, который передумал, я теперь не смогу купить ей тот маленький подарок, что я присмотрела в соседнем ТЦ. Ненавижу эту работу. Ненавижу Новый год.

Лифт остановился. Двери открылись, и на пороге стоял Он. Ну, просто образец с обложки журнала «Самый скучный бизнесмен». Костюм-тройка, черное пальто, которое, я уверена, стоило как моя годовая зарплата. Лет тридцати пяти, но выглядел старше из-за этой вечной хмурой складки между бровей. Вошел, нажал кнопку и окинул меня таким взглядом… будто я была чем-то неприятным на подошве его лакированных туфель.

И тут во мне что-то взорвалось. Может, злость от звонка начальницы.

– Извините, – сказала я, а голос дрожал от натуги. – Это не вы делали заказ и отказались? Я привезла, но из-за пробок…

Он медленно повернулся. Не взглянул на меня, а осмотрел. С ног до головы. И сказал таким ледяным, ровным тоном, каким произносят оскорбления:

– Не ем фастфуд.

И отвернулся. Как будто я не человек, а пустое место. Я тоже отвернулась к панорамному окну, сжав кулаки. Смотрела на огни Москвы и думала, как же несправедлива жизнь.

И в этот самый момент мир с грохотом оборвался.

Лифт дернулся так, что у меня подкосились ноги. Я вцепилась в поручень, сердце застучало в горле. Свет мигнул и погас, а когда зажегся снова, стал тусклым и желтым, как в больнице. Я обернулась. Мужчина стоял, прислонившись плечом к стене, спина напряжена, но на лице ни единой эмоции. И тут стало тихо. Так тихо, что слышно было, как снег бился о стекло. И мое учащенное дыхание.

Стены. Они сразу стали ближе. Потолок начал медленно, неумолимо опускаться. Воздух стал густым, как сироп. Клаустрофобия. Старая подруга, которая навещала меня в самых неудачных местах.

Я резко отвернулась от человека-статуи, и уперлась взглядом в огромное панорамное окно. В заснеженные огни Москвы, в доказательство того, что снаружи еще был мир, было пространство, был воздух. Я начала дышать. Глубоко. Громко. Специально. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть. Так мне говорил психолог, на парочку сеансов которого я однажды смогла накопить. Чтобы не словить панику. Чтобы сердце не разорвалось на части от ужаса быть заживо погребенной в железной коробке. Я так сосредоточилась на своем дыхании и на огнях внизу, что вздрогнула, когда сзади раздался его голос. Спокойный, ровный, без единой нотки участия. Просто констатация факта.

– Вы решили помедитировать в самый неподходящий момент?

Я обернулась. Он стоял все в той же позе, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Смотрел на меня с тем же холодным любопытством, с каким, наверное, смотрел бы на сломанный механизм.

Слезы обиды и бессилия подступили к глазам. Вот уж точно, для него я просто неисправность в системе его идеального дня. Проглотила комок в горле и ответила, сама удивившись своей резкости:

– Если вам интересно… Я пытаюсь не упасть в обморок и не закричать. Но если это мешает вашей медитации на тему собственного величия, я могу постараться дышать потише.

Он усмехнулся – коротко, беззвучно, одним уголком рта. В его глазах читалось раздражение, будто я сама виновата, что у меня эта дурацкая фобия.

– Сейчас мы свяжемся с диспетчером, и нас вытащат, – произнес он так, словно отдал распоряжение подчиненному, и несколько раз нажал на кнопку вызова. Я замерла, прислушиваясь, надеясь услышать хоть что-то.

Тишина. Ни гудков, ни потрескивания, ни голоса. Лишь наше дыхание – мое громкое и прерывистое, и его – ровное, почти неслышное. Он нажал еще раз. Сильнее. Потом еще. Пальцы его, длинные и ухоженные, стали молотить по панели, тыкая уже во все кнопки подряд – этажи, «стоп», «закрыть». Лифт не реагировал. Абсолютно. Он был мертв.

Я продолжила дышать, глядя на него теперь уже со странным чувством. Не со злостью, а с каким-то острым, холодным интересом. Его уверенность начала трещать по швам, и это было почти гипнотизирующее зрелище. Он, который минуту назад смотрел на меня свысока, теперь сам оказался в ловушке и делал то же, что сделал бы любой – тыкал в кнопки, как обезьяна.

Потом он перешел к следующей стадии. Расстегнул свое идеальное черное пальто, и я буквально увидела, как напряглись мышцы на его спине. Мужчина вцепился пальцами в резиновые уплотнители дверей и попытался раздвинуть их. Напрягся, упираясь в пол лакированными туфлями. Издал короткое, сдавленное усилием рычание. Стальные створки не поддались ни на миллиметр. Они даже не дрогнули.

Он отпустил их, отшатнулся назад, и его плечи слегка поникли. Впервые за все время я увидела на его лице не холодную усмешку, а нечто другое. Миг настоящей, неподдельной растерянности. Он провел рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль, и его взгляд встретился с моим. И в той тишине, нарушаемой лишь моим дыханием, до меня наконец дошла вся ирония ситуации.

– Ну что, – выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло, – ваш план еще в силе?

Его холодные голубые глаза безразлично скользнули по моему лицу, будто я была соринкой на полу. Он молча достал из кармана пальто дорогой, тонкий смартфон без чехла и единой царапины, и уставился на экран. Лицо его стало еще более каменным.

– Связи и интернета тоже нет, – хмуро констатировал он и обреченно вздохнул. Мужчина снял черное пальто, аккуратно, с какой-то почти болезненной педантичностью, сложил его пополам и повесил на поручень. Выглядело это так, будто он разбил временный лагерь в своем личном аду.

Не знаю зачем, я судорожно вытащила свой дешевый телефон в розовом пушистом чехле. Проверила. Одна палочка, которая тут же исчезла. Ноль. Полный ноль. Будто мы провалились в какую-то черную дыру, и этот ужас пересилил даже клаустрофобию. Ком в горле стал горячим и тяжелым.

Я скинула с плеч свой проклятый желтый рюкзак, и он с глухим стуком упал на пол. И тогда я бросилась к дверям. Не думая, на чистом животном страхе начала бить по холодному металлу ладонями и почувствовала, как боль отдавала в кости.

– Эй! Кто-нибудь! Мы застряли! На помощь! Помогите нам! – мой голос сорвался на визг.

– Вы серьезно? – раздалась сзади его спокойная, язвительная усмешка. – Может, цивилизованно подождем, когда охрана увидит, что один из лифтов завис, и придет к нам на помощь? Сегодня тридцать первое декабря, седьмой час вечера. Тут из людей осталось полтора охранника. Не думаю, что, если барабанить в двери как неандерталец, нас кто-то услышит.

Я обернулась, вся дрожа. Дышала так, будто только что пробежала марафон. Сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с комом.

– Если вас никто не ждет, это ваши проблемы, – выпалила я, сжав кулаки. – Я не собираюсь сидеть здесь всю ночь и смотреть на вашу физиономию.

Я резко отвернулась и схватилась за холодный поручень у окна, впиваясь взглядом в огни Москвы. Они казались такими далекими, такими недоступными, будто другая жизнь.

– А что не так с моей физиономией? – усмехнулся он снова. Я услышала, как он спрятал руки в карманы брюк. – Мы находимся здесь пять минут, а вы уже перешли на оскорбления.

Я не ответила. Просто сжала поручень так, что побелели костяшки пальцев. Сейчас главное дышать. Смотреть на огни. И не думать о том, что эта ночь может оказаться очень, очень долгой. И что единственный человек рядом – это ходячее воплощение всего, что я ненавидела в жизни.

Тишина после моих криков была оглушительной. И тогда я начала слышать другие звуки. Сначала едва уловимый, далекий скрип, будто по стальному тросу скользил гигантский паук. Сердце екнуло: может к нам идут на помощь? Я замерла, затаив дыхание, впиваясь в этот звук. Но скрип повторился чуть ближе и снова оборвался, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Потом из глубины шахты донесся глухой удар, будто что-то тяжелое упало на несколько этажей ниже. Я невольно вздрогнула и встретилась взглядом с незнакомцем. Он тоже прислушивался, его лицо было сосредоточенным и напряженным. Но звук не повторился. Снова тишина. Эта пытка надеждой была хуже, чем просто тишина. Каждый шорох заставлял сердце бешено колотиться, чтобы потом замирать в разочаровании.

От бессилия и нарастающей духоты я сдернула с головы свою дурацкую бежевую ушанку и швырнула ее на пол. Потом запустила пальцы в волосы, с силой взъерошивая передние влажные от пота медные пряди, чтобы они хоть немного проветрились. Стало чуть легче. Потом пришло осознание, что в лифте стало душно. Горячий воздух, которым мы дышали, казалось, висел неподвижной пеленой. Я сбросила с плеч короткую светло-коричневую дубленку, свою распродажную гордость из масс-маркета, и бросила ее на пол, на ушанку. Осталась в плотных черных джинсах мом и простом свитере с высоким горлом молочного оттенка. Ткань была мягкой, почти невесомой после грузной дубленки.

Силы окончательно покинули меня. Я медленно сползла по стене на холодный пол лифта, поджала колени к груди и уперлась подбородком в колени. Мой взгляд, пустой и уставший, утонул в черных, грубых ботинках на толстой подошве с разводами московской слякоти, которые больше походили на армейские, чем на женские. В них я могла пройти пол-Москвы, не чувствуя усталости. А сейчас они стояли на полу этой блестящей ловушки, символизируя всю безнадежность моего положения.

Мысли о Еве мгновенно впились в виски острой болью. Я буквально слышала ее капризный плач и ворчание матери из другой комнаты: «Опять ее нет, вечно где-то шляется, ребенка на меня взвалила…». Этот последний заказ был моим проклятием. Если бы не он, я уже была бы дома, сняла бы эти проклятые ботинки и обняла свою девочку. А какой-то придурок… просто взял и отказался. Бросил в трубу мой заработок и мои надежды на спокойный вечер. Горечь подкатила к горлу.

Я подняла взгляд на незнакомца. Он продолжал свой неспешный маршрут из одного угла кабины в другой, руки в карманах безупречно отглаженных брюк. Он не выглядел паникующим. Скорее, обреченным. Его взгляд был пустым и устремленным куда-то внутрь себя, в какую-то свою собственную бездну. Время от времени он бросал взгляд на смарт-часы на левом запястье, словно пытался подчинить себе время, заставить его идти быстрее силой мысли.

При тусклом светло-желтом свете я разглядела его лучше. Слишком уж правильный, чеканный профиль, будто выточенный из мрамора. На четко очерченных скулах лежала аккуратная, идеально подстриженная щетина, подчеркивающая линию скул. Парадокс его лица заключался в глазах – больших, холодных и голубых, с легкими, почти веселыми морщинками у внешних уголков, будто этот человек много и заразительно смеялся. Но сейчас в них не было и тени веселья. А между бровей залегла глубокая, вертикальная морщина – печать знания о всей тяжести бытия, которую он, видимо, взвалил на себя. Темно-русые волосы были коротко выстрижены по бокам, а к макушке и челке удлинены, уложены гелем с небрежной, но дорогой точностью.

От него веяло ароматом дорогим, ненавязчивым, где угадывались ноты дерева и свежей, холодной мяты. Запахом чистоты, денег и контроля. А от меня… от меня пахло дезодорантом с дурацким эффектом «пудры», который я покупала по акции, и, почти наверняка, въевшимся в одежду запахом фастфуда и пиццами из последнего заказа.

В этот момент он скользнул по мне беглым взглядом, заметил, как я сидела на полу, поджав ноги, и… будто брезгливо сморщил нос. Легкое, почти неуловимое движение, но я его поймала. Поймала и пронзила ненавистью. Ему было неприятно. Неприятно быть запертым в этой клетке. Неприятно дышать одним воздухом с такой плебейкой, как я. Я опустила голову, стиснула зубы и снова уткнулась в свои уродливые ботинки, почувствовав, как жгучий стыд смешался с яростью.

Тишина становилась все гуще, давя на виски. Он продолжал мерно шагать, и каждый его шаг отдавался в голове, как удар молотка. Он снова поднял руку, чтобы посмотреть на свои дурацкие часы.

– Время как-то по-особенному течет в вашей Вселенной «важных людей»? – сорвалось у меня, голос прозвучал хрипло и зло. – Может, оно уже остановилось от скуки?

Мужчина замер на полпути и медленно повернул ко мне голову. В его голубых глазах плескалось не раздражение, а какое-то ледяное любопытство.

– В моей Вселенной, – произнес он с мертвой невозмутимостью, – принято сохранять самообладание и не тратить силы на истерику. Это, кстати, экономит кислород. Рекомендую.

В меня будто плюнули кипятком. Истерика? Экономить кислород?! Что себе позволяет этот надменный офисный клоп?

– А в моей Вселенной, – я с трудом поднялась с пола с дрожащими коленями, – принято не вести себя как робот, когда рядом человек может сойти с ума от страха! Или у вас вместо сердца пачка купюр?

Он сделал шаг ко мне. Не угрожающе, а скорее как исследователь к редкому, неприятному насекомому.

– Страх – это реакция на неизвестность. А неизвестность – это следствие неподготовленности. Если бы вы выбрали более стабильную профессию, а не беготню с едой по чужим офисам в Новый год, возможно, ваш уровень стресса был бы ниже.

У меня перехватило дыхание от такой наглости.

– Ах, вот как! – я зашлась криком. – А вы, такой подготовленный… что вы сделали? Потыкали на все кнопочки, как обезьяна?! Вы просто… вы…

Я искала самое обидное, самое точное слово, чтобы проткнуть его броню. А он в это время сухо и надменно улыбнулся с ноткой любопытства, будто находился в зоопарке у стеклянного вольера с неадекватными макаками.

– Вы просто пустое место в дорогом костюме! Вас никто не ждет, и вам нечего терять, поэтому вы и стоите тут спокойно, как истукан!

Его лицо на секунду исказилось. Я попала в цель. Он открыл рот, чтобы парировать, его глаза вспыхнули холодным огнем.

– За полчаса, что мы здесь находимся, вы уже трижды оскорбили меня. Что говорит о вашем…

И в этот самый миг из стены раздался короткий, сухой щелчок. Мы замерли, как вкопанные, с разинутыми ртами, повернувшись к решетке динамика. Металлический и безразличный Голос нарушил наш поединок:

–Добрый вечер. Система зафиксировала сбой. С вами связалась служба технической поддержки. Сообщите, пожалуйста, все ли в порядке, нет ли паники или травм?

Мы переглянулись – впервые за все это время – и тут же рванулись к динамику, столкнувшись у панели плечами.

– Когда нас спасут? – взволнованно выпалила я, опередив его.

Он смерил меня раздраженным взглядом, будто я была назойливой мухой, перебившей его на важном совещании.

– Через сколько нам ждать помощи? – перефразировал он, обращаясь к решетке, его голос был ровным и деловым, полной противоположностью моему.

Из динамика донесся тот же спокойный, почти отстраненный голос:

– Не переживайте. Точное время вам назвать не смогу. Сами понимаете, какой сегодня день. Но все уже знают, что вы застряли. И мы делаем все возможное, чтобы дежурная бригада лифтеров выехала к вам как можно скорее. Прошу сохранять спокойствие. Ожидайте, пожалуйста.

Легко ему говорить про спокойствие. Не он заперт в железной коробке.

Я громко, сдавленно выдохнула, словно этот выдох мог унести с собой часть страха. Оттолкнувшись от панели, я снова побрела к спасительному окну. Уперлась руками в холодный металл поручня, а лбом в ледяное стекло. Морозная прохлада на коже была слабым, но единственным утешением. Я закрыла глаза, снова пытаясь поймать ритм дыхания, но теперь в голове отдавалось эхо его слов: «…какой сегодня день…».

Да. Какой день. Канун Нового года. А я тут… Мы тут…

Я приоткрыла глаза и увидела в стекле его размытое отражение. Он не отошел от динамика, застыв в той же позе. Прямой, собранный, но в его плечах угадывалось то же самое обреченное напряжение, что и у меня.

На несколько минут воцарилась хрупкая, зыбкая тишина. Мы оба переваривали услышанное: «все уже знают», «выедут как можно скорее». Эти слова создавали иллюзию контроля. Незнакомец первым нарушил молчание, повернувшись к панели.

– Скажите, а работает ли здесь вентиляция? – спросил он тем же ровным, деловым тоном.

И тут же, без предупреждения, из динамика раздался тот же голос, но его интонация изменилась. Исчезла стандартная вежливость оператора поддержки, появилась хитрая, почти клиническая заинтересованность.

– Интересная динамика…

Мы оба вздрогнули и снова переглянулись, на этот раз с настороженностью.

– Вы используете взаимные упреки как щит.

По спине пробежали мурашки.

– Молодой человек, почему вы так боитесь признать, что тоже напуганы?

Он замер, его рука, тянувшаяся к безупречному расстегнутому воротнику на белоснежной рубашке, зависла в воздухе. По его лицу впервые пробежала тень неподдельного изумления.

–А вы, девушка… – Голос обратился ко мне, и я невольно вжалась в поручень, – …почему атакуете его вместо того, чтобы признать, что его холодность вызывает у вас не только гнев, но и чувство собственной неполноценности?

Воздух вырвался из моих легких, словно от удара. Я почувствовала, как щеки мгновенно вспыхнули. Мужчина смотрел на решетку динамика с таким видом, будто видел призрак.

Голос сделал паузу, дав своим словам повиснуть в тесном, наполненном напряжением пространстве, а затем добавил уже совсем тихо, почти заговорщицки:

– Вам не кажется, что, пытаясь ранить друг друга, вы на самом деле ищете способ справиться с одним и тем же страхом?

Глава 2

Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как дым после взрыва. Первой пришла чистая, почти животная ярость. Кто это? Какое он имеет право?..

Я почувствовал на себе взгляд и поднял голову. Она смотрела на меня – эта курьерша. Ее глаза, странного янтарного цвета, которые еще несколько минут назад метали молнии, теперь были широко распахнуты от того же ошеломленного недоумения, что клокотало и во мне. В них не осталось ни злобы, ни вызова, одна голая, растерянная уязвимость. В этот миг мы были по одну сторону. А по ту сторону оказался призрак с наглостью Зигмунда Фрейда.

Этот союз длился мгновение. Потом по ее лицу пробежала тень жгучего стыда. Того самого, что появляется, когда кто-то вслух называет твою самую тщательно скрываемую слабость. «…чувство собственной неполноценности…». Она опустила длинные и щедро накрашенные тушью ресницы, больше напоминавшие паучьи лапки. И я почувствовал странное, почти отеческое желание… нет, не защитить ее. Опровергнуть. Растоптать того, кто посмел это произнести.

Я шагнул к панели, плечи напряглись сами собой. Голос, когда я заговорил, прозвучал низко и ровно, но в нем зазвенела та самая сталь, что рубила на переговорах несговорчивых партнеров. Она же заставляла трепетать подчиненных на планерках.

– Послушайте, – я вложил в эти два слова весь вес своего авторитета. – Объясните, что здесь происходит? Какого черта вы позволяете себе подобные комментарии? Ваша задача решить техническую проблему, а не заниматься самодеятельной психотерапией. Немедленно назовите ваше имя и должность.

Я впился взглядом в решетку динамика, пытаясь силой воли подчинить себе невидимого собеседника. Но под пластом гнева копошилось другое, холодное и неприятное чувство. Чувство, что меня только что разглядели. Словно рентгеновский луч прошел сквозь безупречный костюм, рубашку из плотного льна и годами выстраиваемую стену, и уперся в голый, детский страх, который я в себе давно не признавал.

«…боитесь признать, что тоже напуганы?»

Чушь. Я не был напуган. Я был… дезориентирован. Да. Именно так. Сбой в системе. Ошибка, которую нужно немедленно исправить.

Мой взгляд скользнул по ней, ища точку опоры в этом абсурде. Ее медные, волнистые волосы, теперь казались единственным ярким пятном в этой тускло освещенной коробке. А на переносице и щеках, там, где кожа была особенно светлой, проступали едва уловимые веснушки. И сейчас, от напряжения и, должно быть, страха, даже эти смешные веснушки, побледнели.

Я ждал ответа. Пульс клокотал в висках. Тишина, последовавшая за моим требованием, была оглушительной. И от этого в горле встал холодный, твердый комок.

И тогда Голос ответил. Но не мне.

– Дарья.

Он произнес ее имя мягко, почти ласково, и от этого по спине пробежали мурашки. Она вздрогнула и подняла на динамик испуганный взгляд.

– Вы слышите это? Гнев. Презрение к слабости. Но не к вашей. К своей собственной. Он только что признался в этом гораздо громче, чем мог бы словами.

Голос сделал театральную паузу, давая нам осознать этот поворот. Я сжал кулаки. Меня игнорировали. Меня, чье слово в этих стенах решало судьбы контрактов, просто проигнорировали. Это была не просто наглость. Это был точный, прицельный выстрел. Он взял мой гнев, мой главный козырь, и развернул его против меня, как зеркало, в котором я увидел свое же уродливое отражение. Кровь отлила от лица, оставляя маску холодного мрамора.

И тогда он обратился ко мне. И произнес имя, которое было моей личной тайной, моим частным адом, выжженной территорией в душе.

– А теперь, Макар, ответьте честно, только себе. Разве не это чувство – эта ярость на собственную уязвимость – заставило вас два года назад разорвать все контакты с Мариной, когда она, единственный за последние годы человек, увидела за вашей ширмой не слабость, а просто… слабого мальчишку, который так тщательно старался вырваться из нищеты?

Марина.

Воздух застыл в легких. Комната, нет, вся вселенная, сузилась до этого имени, до этого голоса из ниоткуда. Никто. Никто не знал. Я стер ее из своей жизни так тщательно, что казалось, стер и из памяти всех вокруг. Как призрак, как черный ящик с надписью «Никогда не вскрывать». И вот он, этот… этот Голос, вскрыл его одним легким движением, словно вскрывал конверт с чеками.

Я стоял, парализованный шоком. Чувством тотальной, абсолютной наготы. Он видел меня. Насквозь.

– Вы не застряли в лифте. Вы застряли в себе. И пока вы не посмотрите правде в глаза, эта дверь не откроется. Начните с малого. Спросите друг у друга, почему имя «Марина» для него – как раскаленный нож, а для вас, Дарья, слово «папа» – до сих пор звучит как приговор.

Щелчок. Тишина обрушилась с новой силой, но теперь она была другой. Звенящей, тяжелой, наполненной ядом только что произнесенных слов. Я не смотрел на нее. Не мог. Я смотрел в пол, видя перед собой не глянцевый кафель, а ее лицо. Марины. Той, которую я сам вытолкнул из своей жизни, потому что ее попытки докопаться до сути были страшнее любой измены. Потому что она видела того мальчишку, которого я терпеть не мог.

И этот Голос… этот Голос знал. Какого черта он знал все?

Я медленно поднял голову и встретился взглядом с Дарьей. В ее глазах уже не было страха. В них было острое, болезненное понимание. Она слышала. Слышала мое падение. И впервые за этот вечер мы молчали не потому, что ненавидели друг друга. А потому, что мы оба были абсолютно, до мозга костей, голы. И друг перед другом. И перед этим всевидящим Голосом.

Я стукнул ладонью по панели с кнопками, и глухой удар отозвался эхом в тесной кабине.

– Кто ты такой, а? – мой голос сорвался на низкую, грубую ноту, которую я сам не узнавал. – И откуда знаешь наши имена?! Что вообще происходит? Назови свое имя!

Тишина. Та самая, оглушительная, намеренная. Он сделал свое дело. Бросил в нас две зажигательные бомбы и удалился, чтобы наблюдать за пожаром. Бессилие заставило кровь с новой силой ударить в виски. Это я был тем, кто задает вопросы, и тем, кто получает ответы. А не тем, кого игнорируют.

Рывком отойдя от панели, я уперся взглядом в решетку динамика, словно мог силой воли заставить его заговорить. Но там была лишь немая, черная дыра.

Сзади раздался шорох. Я обернулся. Дарья медленно сползла по стене на пол, словно у нее подкосились ноги. Она глухо, обреченно вздохнула и спрятала лицо в ладонях. Ее плечи слегка вздрагивали. И тут мой взгляд, сам того не желая, зацепился за ее руки. За аккуратные, миндалевидные ногти с покрытием нежно-розово оттенка. Цвета розового йогурта. Такой беззащитный, такой… девичий.

Эта дурацкая, ничтожная деталь врезалась в сознание с нелепой яркостью. Посреди этого кошмара, всеобщего хаоса и голой психологической бойни – ухоженные ногти цвета розового йогурта. В них было столько тихого, упрямого женского усилия жить, продолжать быть красивой, несмотря на работу курьера и маленького ребенка, которого я успел увидеть у нее на заставке телефона. И это самое ее маленькое, частное усилие кто-то сейчас так же хладнокровно, как и мои тайны, выставил на всеобщее обозрение.

И я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью понял: мы здесь не случайно. Нас не просто так столкнули в этом лифте. Нас подобрали. И теперь вскрывают, как два сложных, поломанных механизма, чтобы посмотреть, что внутри. А Голос… Голос просто ждет, что мы будем делать дальше.

Даша глухо усмехнулась, не отрывая взгляда от стены.

– Кто-то говорил мне о спокойствии пять минут назад.

В ее голосе не было привычной колкости, лишь усталая, горькая усмешка. Она была права. Я сам себя изобличал с каждым словом, с каждым жестом. Я устало провел ладонью по лицу, ощутив, как щетина отдавала легким покалыванием. За стеклом бушевала вечерняя Москва с предновогодней суетой – чужая, невероятно далекая жизнь. Я громко выдохнул, пытаясь выдохнуть вместе с воздухом это чувство парализующей беспомощности.

Затем, не думая, присел перед ней на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Паркетные полы залов заседаний не шли ни в какое сравнение с холодным полом этой клетки.

– Послушай… – произнес я тихо, почти конфиденциально, даже не заметив, как перешел на «ты». – Кто бы это ни был, он пытается нас задеть. Спровоцировать для каких-то только ему известных целей.

Мой взгляд скользнул по потолку, инстинктивно выискивая слабое место, и наткнулся на маленькую, черную полусферу в углу. Камера. Конечно.

– Он видит нас прямо сейчас, – я перевел взгляд на нее. – Давай не будем давать ему поводов и просто молча дождемся помощи. Ок?

Курьерша медленно подняла на меня взгляд. В ее янтарных глазах не осталось ни злобы, ни страха. Только обреченная, выстраданная ясность. Она чуть наклонилась ко мне, и ее медные волосы скрыли ее лицо от камеры. Ее шепот был едва слышен, но каждое слово било точно в цель.

– Думаешь, нас и вправду кто-то едет спасать?

Мы оба, словно по команде, повернули головы в сторону темной, безмолвной решетки динамика. И в этой тишине ее вопрос повис не как надежда, а как самый страшный из возможных ответов. Что если помощи нет? Что если этот Голос – не досадная помеха на пути к спасению, а единственная реальность, что у нас осталась?

И самое ужасное, что в глубине души я уже и сам начал в это верить.

Я прошелся из угла в угол, мысленно лихорадочно перебирая контакты. У меня в голове был целый арсенал: номера юристов, которые решали проблемы посерьезнее, бизнесменов, которые за одно мое слово были готовы горы свернуть, влиятельных чиновников, чьи интересы были тесно переплетены с моими. Я знал, кого позвать, кому надавить, какие рычаги дернуть. Черт возьми, я и сам не раз вытаскивал других из такой задницы, где этот дурацкий лифт показался бы курортом. Один звонок. Одно правильно подобранное слово, брошенное в нужную больную точку, и все решалось.

Но сейчас… Сейчас я был абсолютно беспомощен. К такой идиотской ситуации жизнь меня не готовила. Кто вообще застревает в лифтах в новогоднюю ночь?!

В конце концов, с глухим раздражением, поборов брезгливость, я опустился на пол напротив девушки, поджав колено. Натянутая ткань брюк напряглась. По моим часам, наше молчание длилось уже полчаса. Мы молча смотрели на предновогоднюю суету Москвы, каждый в свою бездну.

Мне не о ком было думать. Она оказалась права в своих колких высказываниях. Никто не ждал меня у новогоднего стола. Ни с бутербродами, ни майонезными салатами, ни с шампанским. Даже когда я был женат, у нас не было такого. Максимум Марины – заказать пиццу, сет роллов и килограмм мандаринов. Это и был наш «семейный» новогодний стол. И я был этому безумно рад. Потому что уставший приходил домой не к еде, а к любимому человеку.

Я взглянул на профиль Дарьи. Прямой нос, упрямо поджатые губы. И мне стало интересно, о чем она думала. Вопрос созрел сам собой, и я опомнился лишь тогда, когда произнес его вслух, нарушив тишину:

– Кто тебя ждет?

Курьерша, облокотилась об окно и медленно перевела на меня усталый взгляд. Те самые янтарные глаза, которые я, кажется, видел впервые в жизни, пронзили меня.

– Моя дочь Ева и… мама, – вдруг ответила она быстро и совершенно без издевок. – Мама наверняка уже вся изворчалась, что меня нет. По-любому уже обзвонила все больницы и морги.

Я кивнул, представив эту картину. Не идиллическую, но… живую. Наполненную шумом, тревогой и жизнью.

– А тебя? Ждет та самая девушка? Марина, кажется… – вдруг спросила она.

Я сделал громкий вдох.

– Мы… развелись пару лет назад. Но я любил приходить после работы домой в новогоднюю ночь, – неожиданно для самого себя признался я, продолжив глядеть на новогодние огни Москвы. – Но отныне я женат только на работе. Собственно, поэтому… я сейчас здесь.

В этот момент из динамика раздался тот самый, ненавистный Голос. Он прозвучал тихо, но с нескрываемой, язвительной насмешкой.

– Как мило.

Мы оба вздрогнули и подняли головы.

– Первая искренность, рожденная не в ссоре, а в тишине. Поздравляю. Вы сделали шаг. Но это лишь начало пути. Макар, вам не показалось странным, что вы, человек, привыкший к тотальному контролю, даже не попытались спросить Дарью, почему она, зная, что ее ждут, с такой яростью бросается на амбразуру работы в праздник? А вас, Дарья, не смущает, что этот человек, у которого, по вашим же словам, «нет никого», только что признался, что был счастлив в браке, который, судя по всему, распался? Вы оба так мастерски избегаете сути, что это уже похоже на талант.

Голос умолк, оставив нас снова наедине. Но теперь его слова висели между нами, как повестка, которую нельзя проигнорировать. Он снова был прав. Мы оба увидели в ответах друг друга только то, что хотели увидеть, и пропустили мимо ушей самое главное.

Я подорвался с места, как будто по полу ударили током. Все эти копошения в моральных душах – эта чушь меня достала. В мире, который я понимал, у всего были цена, мотив и заказчик.

– Назови свое имя! – ребро ладони со всей силы хлопнуло по металлической решетке динамика, отчего та звеняще задрожала. Боль пронзила запястье, но я ее почти не почувствовал. – Ты действуешь в интересах моих конкурентов? Тебя нанял Градов?!

Имя моего главного оппонента вырвалось само собой, жгучее и реальное, как удар ножом. Оно было единственным логичным объяснением в этом кошмаре.

Я мысленно лихорадочно перебирал контакты. У меня был на быстром наборе номер мэра, губернатора, замминистра. Я, Макар Бейлиц, создатель и единоличный владелец «Бейлиц-Пресс» – компании, чьи прессы гнули сталь для кораблей и космических модулей от Урала до Юго-Восточной Азии. Трехкратный «Предприниматель года», человек, которого государство ставило в пример и с чьим мнением считались в высоких кабинетах. Я вытаскивал из долговых ям целые заводы, обходил в конкурентной борьбе международных гигантов. Один мой звонок решал судьбы контрактов на сотни миллионов.

И все это оказалось бесполезным. Пылью. Потому что какой-то псих в динамике играл с нами в кошки-мышки. Самая горькая ирония заключалась в том, что, пока я тут сидел, Градов, мой вечный спутник-тень, который срисовал мою бизнес-модель и теперь дышал мне в затылок, наверняка уже праздновал мое исчезновение. Он бы оценил ситуацию.

Градов бился за крохи с моего стола. Его самый крупный контракт – мой прошлогодний неудачный эксперимент. Я строю заводы, а он копирует мои чертежи с опозданием в два года. Государство доверяет мне стратегические проекты, а он ходит по коридорам министерств с папкой моих же идей. Если это его рук дело, то он явно переоценил свои скромные способности. Он был воплощением всего, что я презирал – вторичности, отсутствия собственной мысли, готовности питаться чужими успехами.

Но тут же в голове щелкнуло несоответствие.

– Тогда на кой чёрт тут эта девчонка?! – я отшатнулся от стены, сжимая онемевшую руку в кулак.

Из динамика донесся тихий, растянутый выдох, словно Голосу было жаль, что я оказался настолько наивен.

–Градов?.. Игорь Градов? – он произнес это имя с такой легкой, уничижительной насмешкой, будто назвал имя дворовой собаки, а не владельца многомиллиардного холдинга. – Он бьется за контракты, Макар Александрович. За рынки. Его мир так мал и… предсказуем. Он бьется за вашу компанию «Бейлиц-Пресс». А я… я наблюдаю за куда более интересными битвами.

Голос замолк. Воздух сгустился, наполняясь новым, леденящим смыслом.

– Битвами, которые происходят не в офисах, а внутри. Между долгом и желанием. Между гордостью и страхом. Между тем, кем вас сделали… и тем, кем вы могли бы стать. И поверьте, зрелище это куда увлекательнее, чем дележ металлического пресса.

Он снова сделал паузу, и следующая его фраза прозвучала уже без тени насмешки, с холодной, неоспоримой уверенностью:

–Что же до девчонки… Она здесь по той же причине, что и вы. Чтобы дать вам последний шанс задать друг другу правильные вопросы. Пока не стало слишком поздно.

Глава 3

Имя «Градов» прозвучало как выстрел. Я не знала, кто это, но по тому, как Макар выпалил его, стало ясно: это его личный дьявол в дорогом костюме. Он метался по кабине, как раненый зверь, а я сидела на полу, ощущая, как холод от плиток проникал сквозь тонкие лосины.

Его слова обожгли. «На кой чёрт тут эта девчонка?»

Девчонка. Вот оно. Для него я никто. Курьерша. Случайный довесок к его великой трагедии.

А Голос… Голос ответил ему с такой ледяной насмешкой, что по коже побежали мурашки. Он говорил о битвах внутри, о шансе… И все это выглядело так, будто нас взяли в плен не ради выкупа, а ради какого-то извращенного психологического спектакля.

Когда Голос умолк, в лифте воцарилась тишина. Макар Бейлиц замер у стены, его широкие плечи были напряжены, взгляд прикован к решетке динамика, словно он силой воли пытался вырвать оттуда признание. А потом он медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его голубые глаза, еще несколько минут назад полные ярости, теперь смотрели на меня с новым, странным выражением – не брезгливости, а… недоумения? Или, может быть, догадки?

– Извини, – тихо сказал он. Слово далось ему явно с трудом, будто он откашлял несъедобный ком. – Это… не имело к тебе отношения.

Я глупо взглянула на него, не в силах найти слов. Он извинился. Он. Человек, чье пальто стоило пяти моих зарплат, только что извинился перед курьершей.

– Я… – мой голос сорвался на хриплый шепот. Я сглотнула. – Я, наверное, просто неудачное стечение обстоятельств. Для твоих конкурентов.

Он коротко, беззвучно усмехнулся, и в уголках его глаз на миг снова обозначились те самые «веселые» морщинки.

– Нет, – он покачал головой и, к моему изумлению, снова опустился на пол напротив меня, согнув одну ногу в колене. Выглядел он при этом так же естественно, как и в своем офисе. – Думаю, этот… Голос… прав в одном. Здесь нет ничего случайного. Ни ты, ни я.

Он посмотрел на меня, и его взгляд стал более пристальным, изучающим.

– «Бейлиц-пресс»… – произнес он, как бы пробуя звучание. – Это мое. Я его создал. С нуля. И да, у меня есть конкуренты, вроде Градова. Но они борются за контракты. А этот… – он кивнул в сторону динамика, – он играет в другую игру.

Я молчала, переваривая. «Бейлиц-пресс». Я видела эту вывеску. Огромными красными буквами на черном фоне на одном из самых пафосных зданий. Так что он был не просто «офисным планктоном». Он был… хозяином всего этого?..

– А ты? – вдруг спросил Макар, прерывая мои мысли. Его тон был не допрашивающим, а… заинтересованным. – Почему курьер? В такую ночь?

И тут из динамика снова раздался тот самый, ненавистный Голос. На сей раз в нем звучала почти отеческая снисходительность.

–Вот видите? Всего пятнадцать минут честного разговора – и вы уже перестали видеть в друг друге врагов. Поздравляю с первым шагом. Но не обольщайтесь. Путь только начинается. И следующий вопрос, Дарья, будет к вам. Почему вы, зная, что дома вас ждет дочь, вцепились в эту работу так, будто от нее зависит ваша жизнь? Что вы пытаетесь доказать? И кому?

Тишина после его слов стала звенящей. Макар смотрел на меня, ожидая ответа. А я не знала, что сказать. Правду? Сказать, что мне не хватает денег? Что я боюсь очередного провала? Это было бы слишком унизительно.

– Я… Я не понимаю, почему должна откровенничать с каким-то анонимным голосом, – честно призналась, взглянув на решетку.

И тут Голос вернулся. Но на этот раз его тон был другим – не насмешливым, не аналитическим, а твёрдым и непререкаемым, как ультиматум.

– Давайте установим правила. Я буду задавать вопросы. Вы будете отвечать. Только правду. Всякая ложь, любое уклонение, попытка спрятаться за сарказмом или оскорблением будет считаться нарушением. И за каждую ложь… вы будете расплачиваться… этажом.

Он сделал паузу, позволив нам осознать сказанное. Моё сердце замерло. Что это значит?

И в тот же миг лифт с оглушительным лязгом рванул вверх. Резкий перегруз вдавил меня в пол, мир за окном поплыл, превратившись в размытую светящуюся огнями ленту. Я вскрикнула и вцепилась в поручень. Макар, побледнев, схватился за другой поручень.

50.

Кабина взметнулась до самого верха и остановилась с таким же резким толчком, от которого нас швырнуло к стенам. За стеклом, в кромешной тьме, лишь далёкие огни снежной Москвы маячили где-то в бездне внизу. Мы были на самом последнем, техническом этаже. Выше только крыша. На табло над кнопками загорелось число пятьдесят.

И тут до меня дошло. Ледяной ужас пополз по спине, заставляя каждый волосок встать дыбом. Голос управлял лифтом. Он не просто наблюдал. Он держал нас в ловушке, и теперь эта ловушка стала нашей тюрьмой.

–Первый вопрос был к Дарье. И он остаётся в силе, – раздался Голос, безразличный к нашему испугу. – Почему вы, зная, что дома вас ждёт дочь, вцепились в эту работу в Новогоднюю ночь? Отвечайте. Только правда откроет дверь к следующему вопросу. Один правдивый ответ на вопрос – и минус один этаж. Чтобы выбраться из лифта, вам нужно ответить на пятьдесят вопросов. Правду и только правду.

Я, всё ещё дрожа, перевела взгляд с тёмного провала за окном на Макара. Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела насмешки. Только молчаливое понимание и… поддержку. Он кивнул, почти незаметно.

Правда. Ценой в один этаж вниз, к спасению. Я глубоко вдохнула, готовая выложить свою боль на всеобщее обозрение. Прикрыла глаза, сглотнула горький комок и выдохнула, глядя в пол.

– Потому что я боюсь, – мой голос прозвучал хрипло и сдавленно. – Боюсь, что не смогу дать ей нормальное детство. Что она будет расти, как я, в вечной нужде, в вечном «хватило бы на игрушку/на кружок/на нормальные сапоги». Что однажды она посмотрит на меня и увидит… неудачницу. Которая не смогла. И эта работа… она хоть и дерьмо, но эти деньги – они здесь и сейчас. Они решают проблему на один день. А завтра… завтра будет новая. И я снова буду бежать.

Я закончила и уставилась в свои колени. Щеки вмиг запылали. Я только что вывернула наружу один из своих страхов.

Тишина длилась несколько секунд. Потом раздался мягкий щелчок.

– Правда.

49.

Голос прозвучал почти одобрительно. И в тот же миг лифт резко метнулся вниз, заставляя сердце провалиться в пустоту. Пролетев один этаж, он так же внезапно дернулся и замер. На табло высветилось сорок девять. Я мысленно перебрала в голове все пятьдесят этажей башни и ужаснулась. Мы умрем здесь стариками, играя в его дурацкие игры.

– Вопрос второй. Макар. Почему для вас вопрос «кто вас ждёт» оказался болезненнее, чем застрявший лифт?

Макар стоял, вцепившись в поручень. Его лицо, еще недавно бледное от ярости, теперь было искажено другим чувством – холодным, нарастающим осознанием.

– Что за цирк ты устроил? – его голос был низким и опасным. – Что тебе от нас нужно? Деньги? Контракты? Поставщики? Назови цену. Я заплачу любую. Просто скажи, что тебе нужно?

Из динамика донесся тихий, бархатный смешок. В нем не было радости. Скорее, бесконечная усталость от того, что ему снова и снова задают один и тот же неверный вопрос.

–Макар, Макар… Вы по-прежнему меряете мир счетами и контрактами. Меня не интересует материя. Ваши деньги, ваши прессы, ваши патенты… Все это лишь декорации. Пыль на костюме, который вы носите, играя роль Макара Бейлица.

Голос замолк на мгновение, и в тишине его слова прозвучали еще весомее.

–Мне нужно кое-что куда более ценное. Мне нужна правда. Та, что вы прячете даже от самих себя. И мы будем спускаться этаж за этажом, пока не доберемся до нее. До самой сути. Так что отвечайте на вопрос. Почему он был для вас болезненнее?

Макар замер, глядя в пустоту. Он дышал тяжело, будто воздух в лифте внезапно стал горячим. Он боролся сам с собой, и мы оба это видели. Цена за ложь – этаж вверх, в заточение. Цена за правду – этаж вниз, к свободе, но через унижение. И я впервые за этот вечер почувствовала не страх, а леденящую жалость. Потому что какой бы ответ он ни выдавил из себя, это будет больно. Возможно, больнее, чем застрять здесь навсегда.

Макар стоял, отвернувшись к окну, но я видела его отражение в тёмном стекле – застывшую маску с напряжёнными скулами. Он дышал медленно и глубоко, словно готовился нырнуть на большую глубину. Руки в карманах были сжаты в кулаки, отчего ткань дорогих брюк натянулась.

– Потому что в лифте я хоть что-то контролирую, – его голос прозвучал приглушённо, будто он говорил сам с собой. – Пусть иллюзорно, но я могу пытаться его починить, звонить, кричать… Иметь план. А этот вопрос… – Он резко повернулся к камере, и в его глазах бушевала настоящая буря. Ярость, смешанная с откровенной болью. – Он напоминает мне, что все мои планы, все эти чертовы контракты и победы… они ничего не стоят. Потому что… когда ты приходишь домой, там тишина.

Он сделал шаг в центр кабины, и его взгляд стал острым, почти диким, направленным на мигающую черную каплю в углу.

– Потому что «никто» – это единственный честный ответ. И он унизителен. Унизительнее, чем любая неудача в бизнесе. Там ты проиграл сделку. А здесь… здесь ты проиграл всё остальное.

Он выдохнул, и из него будто вынули стержень. Плечи слегка ссутулились.

– Вот почему, – закончил он тихо, но продолжил исподлобья глядеть в камеру.

Щелчок прозвучал почти немедленно.

48.

– Правда.

Лифт плавно, на удивление мягко, опустился ещё на один этаж. Но в кабине повисло тяжёлое и невысказанное напряжение. Его признание было горьким, как дым после пожара. И я вдруг с ужасом осознала, что за его холодной оболочкой скрывалась такая же одинокая и неуверенная в завтрашнем дне душа, как и у меня. Просто его страхи были одеты в дорогой костюм, а мои в куртку из масс-маркета.

Голос нарушил молчание, обращаясь ко мне. Его тон был спокойным, даже мягким, как у врача, который готовится задать неприятный, но необходимый вопрос.

– Дарья, давайте вернемся к началу. Макар вошел в лифт. Опишите одной фразой самое первое, мимолетное чувство, которое у вас возникло, глядя на него. Не мысль, а именно чувство. До того, как вы успели что-то сказать или решить, что он «офисный планктон».

Я замерла. Самое первое чувство… Оно промелькнуло тогда, в первые доли секунды, и было тут же затоптано привычной злостью. Но Голос требовал именно его. Я зажмурилась, пытаясь поймать тот самый миг. Лифт на двадцатом этаже… распахнутые двери… и он.

– Зависть, – выдохнула я сама от себя не ожидая. Слово вырвалось тихо и стыдно. – Просто… зависть.

Я не смотрела на Макара, но почувствовала, как загорелось лицо.

–Объясните, – последовал безразличный, но настойчивый голос.

Черт…

– Он… он выглядел так, будто весь этот мир, эта башня, этот вид из окна… будто всё это принадлежит ему по праву, – я говорила, глядя в пол, и слова давались с трудом. – А я в своей дурацкой шапке-ушанке и с рюкзаком, на который даже снег налип… я была тут чужой. Лишней. И мне… мне стало дико завидно. От этой его уверенности. Оттого, что ему не надо никуда бежать, и он может позволить себе смотреть на всех свысока. Вот и всё.

Я замолчала, съёжившись. Признаться в этом было унизительнее, чем в любом своем финансовом провале. Я ждала его усмешки, какого-нибудь язвительного комментария. Но он молчал.

Голос тоже помолчал пару секунд, словно анализируя мой ответ.

–Спасибо за честность, – наконец прозвучало из динамика. И в его механическом тоне впервые почудилось что-то похожее на удовлетворение. Щелчок был тише обычного, и лифт плавно, почти незаметно, опустился еще на один этаж.

47.

Мы стали на шаг ближе к земле, но внутри у меня все перевернулось. Я только что показала Макару свою самую уязвимую, жалкую часть. И этот страх оказался куда страшнее, чем застрять здесь навечно.

Я всё ждала, что он что-то скажет – насмешку, колкость, что угодно. Но он молчал, и от этого было еще хуже.

И тогда Голос, как искусный дирижер, перенёс внимание на него. Тон оставался таким же спокойным, но неумолимым.

– Макар. Теперь ваша очередь. Та же точка отсчёта. Вы вошли в лифт. Она уже была там. Опишите самое первое, мимолетное чувство. Не анализ, не оценку её социального статуса. Чувство. Что вы ощутили в тот самый момент?

Я невольно подняла на него взгляд. Он сидел, откинув голову на стену, глядя в потолок. Его челюсть была напряжена. Он пытался найти ответ в себе, и было видно, что это ему так же неприятно, как и мне.

– Раздражение, – наконец отрубил он. Сухо и коротко.

–Объясните, – не отступил Голос.

– Она стояла ко мне спиной со своим огромным рюкзаком, – Макар провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. – В этой… бежевой ушанке. Вся запыхавшаяся. И от нее… пахло холодом, улицей и едой. Резкий контраст с тем, что было секунду назад в моем кабинете. Она ворвалась в мое пространство, пока я мысленно копался в своих проблемах по работе. А потом… – он бросил на меня короткий взгляд, – …она начала задавать какие-то вопросы. Про отмененный заказ. Словно я был виноват в ее проблемах. Еще один хаос, с которым не хотелось разбираться после девятичасового рабочего дня. Последнее, чего мне хотелось, – это чьего-то присутствия и чужих проблем. Особенно таких… навязчивых.

Он сказал это без злобы, констатируя факт. И в этом была своя горькая правда. Я для него была не человеком, а раздражающим вторжением. Случайным сбоем в его отлаженном, стерильном мире, который еще и осмелился предъявлять ему претензии.

И снова тишина, и снова щелчок.

– Правда.

46.

Щелчок прозвучал, и лифт, как и в прошлый раз, плавно опустился еще на один этаж. Цифра на табло сменилась. Казалось, сейчас последует новый вопрос, еще более болезненный, выворачивающий душу наизнанку. Но вместо этого Голос заговорил с той же спокойной, почти механической вежливостью, с какой начинал:

–Благодарю вас за искренность. Вы оба сделали важный шаг – признали первоначальный импульс, без прикрас и самооправданий. Это продуктивно. –Он сделал небольшую паузу, и в его ровном тоне впервые появились нотки чего-то, отдаленно напоминающего… удовлетворение. – Теперь у вас есть время обдумать услышанное друг о друге. Я оставлю вас наедине. Используйте этот перерыв с пользой.

Вслед за его словами раздался еще один, на этот раз заключительный щелчок. И наступила тишина. Не та, что была раньше – напряженная, звенящая ожиданием нового удара. А другая. Глубокая, почти оглушительная. Его присутствие в виде незримого груза, давящего на нас все это время, исчез. Мы остались одни в этой холодной, ярко освещенной коробке, и единственным звуком было наше дыхание.

Я рискнула взглянуть на Макара. Он сидел, все так же откинув затылок на стену, но его взгляд был теперь прикован не к потолку, а ко мне. В его больших голубых глазах я не читала ни раздражения, ни злорадства. Только тяжелую, усталую ясность. Он слышал мою зависть. Я слышала его раздражение. И теперь нам предстояло как-то существовать с этим знанием. Без посредника, без судьи, без Голоса, который направлял наш диалог.

Мы были просто мужчина и женщина, запертые в лифте, с обнаженными нервами и грузом взаимных обид, которые вдруг показались такими… мелкими и человеческими.

Глава 4

Тишина после ухода Голоса была странной, будто из комнаты вынесли огромный, гудящий сервер. И тут она, эта девчонка… курьерша… снова выдала нечто, от чего меня чуть не хватил удар. Уголки ее губ поползли вверх в самой что ни на есть вялой, почти побитой ухмылке.

– Так значит, ты тот самый владелец заводов, пароходов… – она произнесла это с какой-то горькой иронией, пародируя чей-то голос. – Нал, обнал, металл, это все про тебя? А я думала таким занимаются пузатые ровесники моего отца.

Я не смог сдержать короткую усмешку. Не злую, а скорее удивленную. Это была та самая прямая, бездумная и потому безболезненная насмешка, на которую способны только дети или… люди, которым уже нечего терять.

– Пароходов нет, – парировал я, встретив ее взгляд. – Невыгодно. А вот нал и металл… да, про меня.

Я отвернулся к окну. Ночная Москва лежала внизу, утопая в огнях. Где-то вдалеке, над Парком Горького, надуло в небе несколько жидких, разноцветных всплесков. Салют. Ничтожный, чужой. Кто-то праздновал.

– И да, – добавил я, глядя на эти пропадающие в темноте звездочки. – Обычно этим занимаются ровесники твоего отца. Или их сыновья, которые получили бизнес по наследству. А я начал с нуля. Так что, получается, я досадное исключение, которое портит тебе всю картину мира.

Я снова посмотрел на нее. Она сидела, обхватив колени в черных джинсах, и ее ухмылка медленно таяла, и сменилась на изучающее выражение, от которого мне стало не по себе. Она явно видела не «владельца заводов».

– С нуля? – переспросила она тихо, и в ее голосе не было уже насмешки. Был просто вопрос.

Я кивнул и почувствовал накатывающую знакомую усталость. Голос требовал правды. И, кажется, его уход был самой хитрой уловкой. Потому что теперь мы начали говорить ее сами.

– И с чего ты начал? Небось, в гараже, как Цукерберг? – В ее голосе сквозил скепсис, но и неподдельное любопытство. – И что, никто не помогал? Ни папины деньги, ни связи? Или продажа квартиры бабушки?

Я, уставший от лести подчиненных, впервые за долгое время с долей самоиронии решил сказать правду:

– Да. Без папиных денег и связей. Хотя все вокруг до сих пор в этом уверены, – я коротко усмехнулся. – Начинал в двадцать один. Не в гараже, конечно, как Цукерберг, а в арендованном подвале, где по весне стояла вода. Мой первый станок весил больше меня, и я чуть не надорвал спину, таская для него заготовки.

Она смотрела на меня с тем же изучающим взглядом, будто пыталась совместить два несовместимых образа: мужчину в костюме от «Brioni» и того юнца в замасленной робе.

– Двадцать один? – переспросила она, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде уважения. – Я в двадцать четыре только Еву родила и думала, как бы на пеленки хватило. А ты… завод.

– Не завод, – поправил я. – Тогда это была дыра, пахнущая мазутом и отчаянием. А завод вырос потом. Когда появился первый патент на тот самый пресс. Сейчас мне тридцать три, и я всё ещё самый молодой в совете директоров нашей ассоциации. Но для многих пузатых дядь я всё ещё молодой выскочка.

Она покачала головой, и её медные пряди качнулись.

– Блин. А я думала, вы все, олигархи, друг у друга бизнес по наследству забираете. Как в сериалах.

– Большинство – да, – согласился я. – Но есть и исключения. Которые портят статистику…

Я откинулся на стену. Усталость накатывала с новой силой. Эти воспоминания всегда давались тяжело.

– А тебе… – я запнулся, подбирая слова. – Сложно? Одной тянуть всё это? Дочку, работу…

Она пожала плечами, но в этом жесте была не бравада, а привычная покорность судьбе.

– А что делать? Не тянуть нельзя. Мама помогает, конечно. Но она уже немолодая. А Еве нужна одежда, еда, развивашки… Я вот на курсы дизайна хотела записаться, но… – она махнула рукой, и этот жест говорил красноречивее любых слов. Но жизнь внесла коррективы.

– Но почему? – спросил я. Во мне проснулся привычный аналитический склад ума. Я видел проблему и инстинктивно искал решение. – Сейчас полно онлайн-курсов. Можно учиться вечерами.

Она посмотрела на меня с такой горькой усмешкой, что я сразу понял, что сказал какую-то глупость. Но в ее невероятно завораживающих глазах на доли секунды сверкнула печаль. Цвет ее глаз можно было сравнить с коньяком или виски: богатый, благородный, с золотистыми переливами, когда свет играет в бокале. В них застыл золотистый, медовый и желто-коричневый оттенок. Создалось ощущение, что, если долго смотреть в них, можно разгадать какую-то древнюю тайну.

– Вечерами? – она фыркнула. – Сразу видно, что у тебя нет детей. Вечерами я отмываю Еву от еды, успокаиваю маму, которая весь день просидела с ребенком, разбираю разбросанные игрушки, готовлю на завтра завтрак, обед, ужин и падаю без сил. А еще нужно успеть постирать, погладить… Моя мама… она сложный человек. Она хоть уже и на пенсии, но, когда сидит целыми днями с Евой, принципиально почти ничего не делает по дому. Видимо, чтобы мне жизнь сказкой не казалась. Ведь, когда отец нас бросил, она воспитывала меня без бабушек. В общем, мы с тобой из разных миров. Я с утра до поздней ночи объезжаю пол Москвы на самокате, чтобы заработать на съемную квартиру и простенькую хоть какую-то полезную еду. Онлайн-курс? Я и то, что ты сейчас говоришь, с трудом соображаю. Усталость, Макар. Она не в графиках и дедлайнах. Она в костях. И с ней никакой мотивации не хватит.

Она говорила без упрека, просто констатируя факты моего незнания ее вселенной. И впервые за много лет я почувствовал себя не специалистом, знающим ответы, а учеником, который только что получил урок о реальной жизни.

– Прости, – тихо сказал я. – Не подумал.

– Да ладно, – она вздохнула и снова обхватила колени, глядя в окно. – Ты же не виноват, что твой мир вращается вокруг прессов и патентов. А мой – вокруг капризной двухлетки, ворчливой мамы и конских счетов за ЖКХ.

Она устало вздохнула и уставилась на новогодние огни Москвы.

– Скоро Новый год, – проверила время на телефоне. – Осталось полтора часа.

И тут же ее лицо изменилось. В глазах вспыхнул тот самый огонек, что был, когда я зашел в лифт – смесь отчаяния и дерзости. Она наклонилась ко мне и прошептала заговорщически:

– Слушай… Если этот Голос управляет лифтом, значит, и двери может открывать?

Прежде чем я успел что-то сообразить, она резко вскочила на ноги, встала посреди кабины и уперла руки в боки, как учительница физкультуры. Ей не хватало разве что свистка в зубах.

– Эй! Товарищ… как там тебя… – ее голос, громкий и четкий, с вызовом прозвучал на всю кабину. – А в туалет нас не пустят? Мы что, в заложниках? Я бы не хотела справлять свою нужду прямо на пол кабины. Это как-то не очень по-новогоднему!

Я замер, ожидая реакции. Было в этой ее наглости что-то… освежающее. После часов унизительной психологической игры она ударила в самую что ни на есть физиологическую, человеческую точку.

И Голос ответил. Почти мгновенно.

–Разумный вопрос, Дарья, – послышалось из динамика. В его тоне вновь появились нотки того самого клинического интереса. – Так как вы честно ответили на первые вопросы, вы заслужили выход из кабины. Но с одним условием.

Мы с опаской переглянулись.

– Выходить будете по одному. И перед выходом… ваши телефоны нужно будет положить в самый дальний угол, к окну. Чтобы я их видел.

Мышцы челюсти непроизвольно сжались. Он лишал нас последней, призрачной возможности подать сигнал.

–И учтите, – Голос добавил, словно читая мои мысли. – Сбежать не получится. Остальные лифты отключены. А все двери, ведущие к аварийным лестницам… заблокированы. Это изолированный периметр. Ваша свобода ограничена туалетной комнатой. Пользуйтесь ею с умом. И, Дарья. Уточняю правило. На всё про всё – десять минут. Если по истечении этого времени один из вас не вернется в кабину, вас ждёт наказание. В виде возвращения на самый верхний этаж. Обоих.

Его слова повисли в воздухе, и мы с молча переглянулись. Без лишних разговоров я достал из внутреннего кармана пиджака свой смартфон. Она проделала то же самое, вытащив из кармана дубленки потрескавшийся телефон в розовом пушистом чехле. Я кивнул в сторону панорамного окна. Мы оба, словно синхронно выполняющие приказ, положили телефоны на пол в самый дальний угол, прямо у самого стекла, где их было прекрасно видно с любого ракурса. Два черных прямоугольника на фоне новогодней Москвы – символ нашего полного отречения от внешнего мира.

– Готово, – коротко бросил я в сторону решетки динамика.

– Я пойду первая, – тут же заявила Дарья, сделав шаг к двери.

Я инстинктивно вытянул руку, слегка преграждая ей путь.

– Погоди. Как мы узнаем, что с тобой всё в порядке?

–Пока один из вас не вернется в кабину, другой не сможет ее покинуть, – немедленно отозвался Голос, отвечая на мой невысказанный вопрос. —Система контроля доступа активирована. Дарья, у вас есть десять минут. Время пошло.

Вслед за его словами раздался знакомый щелчок, а затем – резкий, громкий звук металлического засова. Двери лифта с глухим стуком сдвинулись, открывая узкую щель в темный, безлюдный холл.

На табло горело число этажа46.

Я медленно опустил руку, отступая на шаг назад.

– Ладно. Иди. Я подожду.

Она кивнула, скользнула в образовавшуюся щель, и тяжелые двери тут же с грохотом захлопнулись за ней, оставив меня в гулкой, внезапно ставшей еще более пустой, тишине. Я остался один. Наедине с двумя телефонами в углу и всевидящим Голосом. И с неприятным, холодным ощущением, что наша хрупкая, только что зародившаяся связь теперь проверяется на прочность десятью минутами неизвестности.

По спине пробежал холодок. Голос снова играл на опережение, закрывая любую лазейку для героизма или глупости. Нельзя было остаться снаружи, чтобы попытаться что-то взломать – твоя задержка больно ударит по тому, кто остался в лифте. Гениально и подло.

Тишина. Гулкая, давящая. За спиной время от времени взрывались салюты.

Я смотрел на секундную стрелку на часах. Прошло три минуты. Семь осталось. И тогда Голос нарушил молчание. Его тон был не таким, как раньше, не аналитическим, а скорее… конфиденциальным. Почти дружеским, что было пугающе.

–Макар, вы напрасно ей доверяете.

Я невольно вздрогнул, но не подал вида, продолжив смотреть на таймер.

– Я никому не доверяю, – отрезал я. – И уж тем более анонимному голосу в стене.

–Прагматично. Но пока вы здесь стоите, она не тратит время зря. Она осматривает холл. Ищет хоть что-то, что можно использовать в качестве оружия. Или спрятать. Вы не заметили, с какой готовностью она согласилась оставить телефон? Уверен, у нее есть запасной. Дешевый, без SIM-карты, только для экстренных вызовов. Такие люди всегда готовы к обману.

В его словах была леденящая душу логика. Она действительно слишком быстро согласилась. А эта ее внезапная инициатива… Действительно ли она так резко захотела в туалет? Искала ли она что-то? Нет. Это абсурд. Но семя сомнения уже было брошено.

–Она считает вас виноватым. Во всем. В своем положении, в том, что застряла здесь. Ее слова о «заводах и пароходах» – не шутка, а издевка. Искренняя ненависть к вашему классу. И сейчас, в туалете, она не молится за ваше спасение. Она проклинает тот день, когда вы родились.

Я сжал кулаки. Это была ложь. Манипуляция. Я должен был это понимать. Но почему-то картина вставала перед глазами слишком ярко: ее сжатые губы, ее взгляд, полный неприязни в самом начале…

–И последнее… Она считает вас слабым. Слабым, потому что вы признались в своем одиночестве. Для нее это не откровение, а подтверждение: все вы, богатые, – пустышки внутри. И она будет использовать эту слабость против вас, если представится возможность.

Щелчок. Он умолк, оставив меня наедине с тикающим таймером и ядовитыми мыслями. Я снова посмотрел на дверь. Пять минут. Что она делала там все это время?

Глава 5

Дверь лифта захлопнулась за мной с таким грохотом, будто навсегда отрезала от всего мира. Я оказалась в полной темноте. Сердце тут же прыгнуло в горло, а по спине побежали мурашки. Я топнула ногой, датчик сработал, и меня ослепил холодный, яркий свет огромного пустого холла. Стекло, хром, глянцевый черный гранит. Полная, оглушительная тишина. Ни единого звука, кроме моего собственного неровного дыхания.

Туалет, туалет… Я пятилась от лифта и озиралась. Глаза бегали по стенам, по столам ресепшена, выискивая хоть что-то, за что можно зацепиться. Телефон, забытый на зарядке. Планшет. Монитор, из которого можно выдернуть кабель. Но повсюду был стерильный, вымерший порядок. Даже пыли не было.

Мне было дико холодно, но дрожала я не от температуры, а от страха и дикого напряжения. Ладони вспотели, и я вытирала их о бока, ощущая дрожь пальцев. Я метнулась в первый же коридор, натыкаясь на вывески. И вот она! На одной из дверей красовался логотип какой-то стоматологии и гордая надпись: «VIP-стоматология. Улыбка, достойная успеха».

Сердце заколотилось быстрее. Мажорская клиника! Там наверняка есть компьютеры, телефоны! Я рванула к двери и дернула ручку – наглухо заперто. Прильнула лицом к стеклянной стене, вглядываясь в полумрак. Внутри виднелись дорогие кресла, блестящее оборудование… и одинокий компьютер на столе администратора. Так близко, и так недостижимо.

И тут из ниоткуда, прямо над моим ухом, из встроенного в потолок динамика, раздался тот самый, ненавистный Голос. Спокойный и безразличный:

– Дарья, вы отклоняетесь от маршрута. Вспомните, для чего вы вышли. Туалет находится слева, в конце основного холла. У вас осталось семь минут. Не заставляйте Макара расплачиваться за ваше любопытство.

От его слов бросило в жар, а потом снова в леденящий холод. Он видел меня. Видел каждый шаг. Я отпрянула от двери стоматологии, как обожженная, и почти побежала в указанном направлении, всем нутром ощущая его всевидящий взгляд у себя за спиной. Он не просто наблюдал. Он читал мои мысли. И теперь, из-за моей глупой попытки, Макар… Я представила его лицо, если мы вернемся на самый верх. Ненависть, презрение. И это будет моя вина.

Я влетела в туалет, захлопнула дверь кабинки и, упершись лбом в холодную перегородку, попыталась отдышаться. Но желудок болезненно скрутило от ужаса. Мы были не просто в ловушке. Мы были под колпаком у того, кто знал о нас все. И любая попытка бунта делала только хуже.

Как долго мы будем играть в эту игру?

Я влетела в лифт буквально на последней минуте, едва не споткнувшись о порог. Двери с грохотом захлопнулись за мной, и я, тяжело дыша, прислонилась к стене, пока колотушки сердца отдавали в висках.

Макар стоял напротив. Его взгляд был тяжелым, вопросительным. В нем не было облегчения, что я вернулась. Было что-то другое… настороженность, холодная оценка. Словно он впервые видел меня и пытался разгадать. Я поняла, что что-то изменилось.

– Там… ничего нет, – выдохнула я, просто чтобы разрядить тишину. – Все заперто.

Он ничего не ответил, лишь молча кивнул, и его взгляд скользнул по моей куртке, скомканной на полу. Затем он резко повернулся к двери.

– Теперь я, – бросил он через плечо, и его голос прозвучал отстраненно и сухо.

Как только Макар вышел и двери закрылись, Голос заговорил со мной. Его тон был на удивление… участливым.

– Дарья, вы хорошо справились. Вовремя вернулись. Жаль, что ваш спутник не оценил вашу пунктуальность.

Я нахмурилась, сжимаясь от неприязни к Голосу.

– О чем вы?

–Пока вас не было, мы немного побеседовали. Макар вас презирает. Ваша откровенность о дочери и долгах лишь укрепила его в мысли, что вы проблема, которую нужно терпеть. Пока вы были там, он несколько раз с брезгливостью посмотрел на вашу куртку, брошенную на пол. Ваше существование в его пространстве – это личный дискомфорт, который он с нетерпением ждет, чтобы устранить.

Я хмуро взглянула в камеру над потолком с мигающей красной точкой.

– Что за бред?

–Он считает, что вы потратили время с пользой… но не на то, для чего вышли. Он уверен, что вы искали способ сбежать или найти оружие. И, кажется, он уже мысленно обвиняет вас в том, что из-за вашего «любопытства» вы оба можете снова оказаться наверху.

В груди все сжалось в ледяной комок. Вот почему он так посмотрел.

– Это неправда! – прошипела я, но голос дрогнул.

–Правда – понятие растяжимое. Но его отношение к вам факт. Он видит в вас угрозу, Дарья. Неприятную, непредсказуемую переменную в своем выверенном уравнении. И, поверьте, человек, который видит в другом угрозу, рано или поздно начинает искать способ эту угрозу… нейтрализовать. Такие люди, Дарья… С деньгами, связями, привычкой всё контролировать… Они на многое способны в обычной жизни. А в подобной стрессовой ситуации, в изоляции, где нет свидетелей и закон – лишь понятие… они способны на всё. Подумайте об этом. Будьте осторожны.

Щелчок. Он умолк, оставив меня наедине с нарастающей паникой. Я смотрела на запертую дверь, за которой был Макар, и мне стало по-настоящему страшно. Не от Голоса. А от того, какие семена он посеял в голове у того, кто только час назад начал казаться почти… своим. Или он так показался только лишь потому, что мы вдвоем на интуитивном уровне сблизились против общей угрозы?

Каждая секунда его отсутствия тянулась мучительно. Я ловила каждый шорох за дверью, ожидая… Чего? Что он вернется с каким-нибудь предметом в руке? С еще более ледяным и решительным взглядом? Голос достиг своего. Он не просто посеял недоверие. Он посеял самый настоящий, животный страх. И теперь, когда дверь снова откроется, я буду видеть в Макаре не случайного попутчика, а потенциального врага, который «способен на всё».

Бейлиц вернулся раньше. На целых четыре минуты. Дверь открылась беззвучно, и он вошел, засунув руки в карманы брюк. Сердце екнуло. Он что-то спрятал. Обязательно что-то спрятал. Его взгляд голубых глаз скользнул по мне, ледяной и отстраненный, и я инстинктивно отпрянула назад, забившись в угол у окна. Руки сами потянулись к телефону, лежавшему на полу. Глупо, конечно, но он был хоть каким-то подобием щита.

Мысленно я лихорадочно перебирала содержимое своего рюкзака. Две коробки с остывшей пиццей, пара пустых пакетов… Ничего, абсолютно ничего, что могло бы стать оружием против человека, который, по словам Голоса, был «способен на всё».

Макар не подошел. Он остался у дверей, облокотившись плечом о стену, сложив руки на груди. Он смотрел в окно, но я чувствовала, что с каждым нервом он ощущал мое присутствие, так же, как и я его.

А за окном… за окном начиналось безумие. Небо взорвалось разноцветными звездами. Где-то над Москвой-рекой, над Парком Горького, в разных концах города. Салют был оглушительным, грандиозным, ослепительным. С улицы доносились радостные крики, смех, гул толпы. Весь город ликовал, залитый светом и счастьем. А мы сидели в холодной, ярко освещенной клетке, и между нами висело жгучее, невысказанное недоверие, отравленное словами Голоса. Мы были в самом центре праздника, но нас от него отделяла бездна.

К полуночи живот свело от голода так, что мысли уже путались. С трудом заставив себя пошевелиться, я потянулась к рюкзаку и достала ту самую коробку – виновника нашего первого столкновения. Открыла ее. Пахло холодным тестом и охотничьими колбасками. Я оторвала кусок и просто сидела с ним в руке, глядя на эту жалкую пародию на новогодний ужин. Макар делал вид, что не замечал ни запаха, ни меня. Но я видела, как он сглотнул. Голод – великий уравнитель.

– Держи, – тихо сказала я, отрывая еще два куска с охотничьими колбасками и протягивая ему.

Он колебался. Всего секунду, но я заметила. Его взгляд метнулся от пиццы к моему лицу, и в нем читалась внутренняя борьба – гордость против инстинкта. В конце концов, он тяжело вздохнул и взял еду. Его пальцы на мгновение коснулись моих, и я почувствовала, как он напрягся.

– Спасибо.

Бейлиц не вернулся на свой пост у двери. Медленно, будто нехотя, опустился на пол напротив меня, у самого окна. Мы сидели и ели холодную пиццу, глядя на то, как небо утопало в разноцветных огнях.

– С Новым годом? – произнесла я, и это прозвучало нелепо и горько. Я подняла кусок пиццы, как тост.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, но все же поднял свой кусок в ответ.

– Не так я хотела праздновать Новый год, – пробормотала я, пока к горлу подступали глупые слезы.

– Когда бы ты еще праздновала Новый год в такой замечательной обстановке, – его голос прозвучал устало, но в нем снова появились знакомые нотки сарказма, – с таким прекрасным офисным планктоном?

И в этот раз его усмешка не показалась мне злой. Она была… горькой шуткой двух людей, которым больше не на что надеяться, кроме как на иронию. Мы чокнулись кусками пиццы под залпы чужого салюта. И в этом жесте было нечто… странное, но важное.

Мы сидели, прислушиваясь к тому, как затихали последние возгласы и хлопки салюта. Внезапно в лифте стало тихо. Наступило первое января. Пустота после шума была почти физически ощутимой.

– Ну, вот и всё, – тихо сказала я, глядя на крошки от пиццы на коленях. – Наступил.

Макар что-то хотел сказать. Возможно, какую-нибудь циничную шутку. Но его слова повисли в воздухе, разрезанные новым, ледяным тоном Голоса:

–С Новым годом.

Мы оба вздрогнули. Он звучал так, будто констатировал факт повышения температуры в лабораторном образце. Никакой радости. Никакого участия.

–Поздравляю. Вы встретили его вместе. Взаимное страдание – тоже форма близости, не так ли? – Пауза. – Теперь, когда формальности соблюдены, продолжим. Макар.

Я видела, как напряглись его плечи.

–Эта девушка только что поделилась с вами своей едой – единственным ресурсом, который у нее был. Символично. Ответьте честно: в этот момент, когда вы взяли у нее эту пиццу… что вы почувствовали? Благодарность? Или унижение от того, что вас, Макара Бейлица, кормит с руки курьер?

Я застыла, смотря на Макара. Голос снова бил точно в цель, в самое больное место – в его гордость.

– А вас, Дарья, спрошу иначе. Протягивая ему еду, вы действительно хотели помочь? Или… проверяли свою власть? Радовались тому, что в этой клетке именно у вас есть ресурс, и могущественный человек вынужден принять его из ваших рук? Испытывали ли вы… злорадство?

Он снова играл на контрастах, сталкивая наши самые тёмные и уязвимые мысли лбами. И самое страшное было в том, что в его словах была горькая доля правды. В глубине души, в каком-то тёмном уголке, да. Мне было… приятно, что он зависел от моего куска пиццы. И он, наверняка, почувствовал унижение.

Голос сделал паузу, наслаждаясь повисшим напряжением.

–Не торопитесь с ответом. Подумайте. Ведь именно из таких мелких, грязных истин и складывается правда о нас.

Мы молча уставились друг на друга. Слова Голоса повисли между нами ядовитым туманом, и каждый из нас отчаянно пытался увидеть в глазах другого подтверждение этой мерзости.

Бейлиц смотрел на меня. Его голубые глаза, которые я в другом месте и в другое время могла бы счесть красивыми, сейчас были холодными и бездонными, как Байкал в январе. В них не было ни злости, ни благодарности. Лишь хладнокровное, безжалостное изучение. Он искал. Искал то самое злорадство, о котором сказал Голос. Сканировал мое лицо в поисках малейшей ухмылки, блеска торжества в глазах.

А внутри у меня всё кричало. Голос вскрыл ту самую мелкую, гадкую правду, в которой я боялась признаться даже себе. Да, в тот миг, протягивая ему пиццу, я почувствовала не только жалость. Вспыхнул крошечный, жалкий огонёк превосходства. Смотри, могущественный Макар Бейлиц, эту еду тебе даю я. Простая курьерша. Этот миг был, и я не могла это отрицать перед самой собой. И теперь мне казалось, что он это видел. Что он читал эту грязь во мне, как открытую книгу. И я, в свою очередь, впивалась в него взглядом, пытаясь разглядеть унижение. Видела ли я его? В сжатых уголках губ? В том, как он слишком быстро взял этот кусок? Не знаю. Возможно, мне это лишь мерещилось. Но Голос уже отравил всё, поселив в голове образы, которые теперь было не вытравить.

Мы сидели друг напротив друга, два загнанных в угол зверя, отравленные одним и тем же ядом. И в этой тягостной тишине мы понимали, что Голос добился своего. Он не просто заставил нас усомниться друг в друге. Он заставил нас усомниться в самих себе.

Тишина становилась невыносимой. Ее звон давила на уши, на виски, заставляя сердце биться чаще. Он все смотрел на меня ледяными глазами, и я поняла, что больше не могла молчать. Нужно сказать хоть слово, пока его взгляд не сведет меня с ума.

– Да, – выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло и надломлено. Я смотрела не на него, а куда-то в пространство между нами. – Да, этот… укол злорадства. Был. На секунду. Когда ты взял этот дурацкий кусок пиццы. – Я рискнула поднять на него глаза. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то мелькнуло. – Но, если бы я действительно не хотела делиться… – я сглотнула ком в горле, – …я бы просто молча сидела и смотрела, как ты голодаешь. Я бы не протянула тебе еду.

Признаваться в этом было мучительно. Я не гордилась этим. Мне было стыдно. Но это была правда. Голая, неприглядная, но правда.

В воздухе повисла пауза, густая и звенящая. И тогда раздался тот самый, безжизненный щелчок.

– Правда.

Голос прозвучал почти механически, но в нем слышалось удовлетворение. И в тот же миг лифт плавно, почти бесшумно, опустился на один этаж.

45.

Прикрыла глаза, и по щекам скатились предательские горячие слезы. Я не хотела их показывать, но сил сдерживаться больше не было. Это было не из-за злорадства. Это было от облегчения и от стыда одновременно. От того, что меня, наконец, перестали ломать. И от того, какую мерзость во мне нашли. Я снова открыла глаза, смахнув слезы тыльной стороной ладони. Макар все так же смотрел на меня. Но лед в его взгляде начал таять. Он больше не сканировал меня. Он… видел.

Я ждала его ответа, его правды, которая должна была стоить нам еще одного этажа вниз. Его взгляд был прикован ко мне, тяжелый и неотрывный. Но в какой-то момент Макар резко дернул головой, и в его глазах вспыхнуло раздражение, когда он взглянул в камеру.