Читать онлайн Истории Млечного Пути бесплатно

Хочу домой

Предъ моимъ взоромъ простиралась выжженная, пепельная пустыня, изрытая до самыхъ нѣдръ земли чудовищными снарядами и усеянная растерзанными тѣлесами да пылающими остовами военныхъ машинъ. Свинцовыя тучи, смѣшавшись съ едкимъ дымомъ пожарищъ, скрывали ликъ солнца, однако же и тѣхъ немногихъ лучей, что пробивались сквозь эту мрачную завесу, хватало, дабы узрѣть все ужасающее величіе разрушеній, принесенныхъ на нашу землю ожесточенной бранью, отравляющимъ газомъ и моровыми поветріями, кои враги наши безпрестанно обрушиваютъ на насъ, въ тщетной надежде отвоевать свои утраченные владенія. Я силился не взирать на сіи плачевные пейзажи, предпочитая укрываться въ своемъ грязномъ, сыромъ окопѣ, гдѣ, прислонившись къ дощатой стѣне, я выводилъ строки на желтѣющемъ голографическомъ планшетѣ, обращаясь къ своей дражайшей фамиліи.

«Любезные мои матушка и батюшка, пишетъ вамъ я, вашъ единственный сынъ, Найджелъ Одли. Дѣла мои плачевны, ибо я только что перенесъ скресскую чуму и чувствую себя крайне скверно. Недавно нашъ полкъ угодилъ подъ жесточайшій артобстрѣлъ и понесъ ужасныя потери при неудачной попытке наступленія; къ счастью, въ тотъ злополучный часъ мнѣ довелось находиться въ полевомъ лазаретѣ. Молю васъ, вызволите меня изъ сего Ада, ибо не желаю я боле воевать, не желаю сражаться, не желаю ни убивать, ни быть убіеннымъ. Мнѣ вѣдомо, что вы готовили меня къ военной карьерѣ съ самаго моего рожденія, но я не чувствую въ себѣ ни силъ, ни готовности принять такую судьбу. Каждый день я съ тоскою вспоминаю нашъ домъ, ту уютную квартирку въ величественномъ градѣ, гдѣ мы жили и гдѣ я несъ службу; военную академію, гдѣ я обучался и гдѣ остались мои товарищи. Но болѣе всего я тоскую по нашему загородному имѣнію, гдѣ, въ объятіяхъ первозданной природы, я могъ предаваться садоводству и живописи. Въ такія минуты я часто проливаю слезы, скорблю и молю великаго Ординуса снизойти ко мнѣ, дабы онъ защитилъ меня отъ всѣхъ бѣдъ и возвратилъ въ родныя пенаты…»

Я ужъ было намѣревался приписать еще нѣсколько строкъ и даже повѣдать роднымъ о своихъ дерзкихъ планахъ побѣга и тріумфальнаго возвращенія домой, какъ вдругъ въ мои размышленія безцеремонно вмѣшался мой пріятель, ефрейторъ Барни, сѣрый волкъ, добродушный на видъ здоровякъ. Онъ, со словами:

– На что уставились, сударь?

Рѣшилъ наглымъ образомъ вторгнуться въ мое личное пространство и заглянуть въ мое посланіе! Ахъ, какой негодникъ! Я тотчасъ же сокрылъ отъ его любопытнаго взора свой планшетъ и рѣзко отвѣтилъ:

– Не твоего ума дѣло

Отъ сего я отворотился и попытался продолжить свое посланіе, но сей наглецъ и не думалъ униматься… Перегнувшись черезъ мое плечо, онъ беззастенчиво заглянулъ въ планшетъ и пробежалъ глазами нѣсколько строкъ.

– «Любезные мои матушка и батюшка, пишетъ вамъ я, вашъ единственный сынъ Найджелъ Одли…» Ха-ха! Вы что, сударь, въ семнадцатомъ вѣке живете, чтобы такъ изъясняться? И къ чему, скажите на милость, вообще писать? Неужто не вѣдаете, какъ по видеосвязи звонить?

– Ихъ сейчасъ нѣтъ въ сѣти, да и текстомъ мнѣ привычнѣе излагать свои мысли, – со вздохомъ отвѣтилъ я ему и ужъ было собрался убрать свой планшетъ въ походный ранецъ.

Какъ вдругъ мой товарищъ предложилъ мнѣ обменъ.

– Послушайте, Найджелъ, а не могли бы вы одолжить мнѣ на время свой планшетъ для игрищъ? А я взамѣнъ отдамъ свой несессеръ для ухода за собой, – предложилъ мнѣ Барни, извлекая изъ своего рюкзака небольшую коробочку.

Онъ нажалъ на нее пальцемъ, и крышка ларца отворилась, явивъ моему взору различные растворы и кремы для ухода за мехомъ, пудры, зеркальце и прочіе полезные и весьма рѣдкіе на фронтѣ вещицы. Я воззрился на этотъ наборъ съ нескрываемымъ вожделѣніемъ, ибо уже цѣлыя сутки не имѣлъ возможности умыться, и не смогъ устоять передъ искушеніемъ.

– Извольте, только умоляю, не читайте моихъ писемъ, хорошо? – взволнованно промолвилъ я и нѣсколько нерѣшительно протянулъ ему свой голографическій планшетъ.

Тотъ нетерпѣливо выхватилъ его своими жадными лапами и проговорилъ:

– Да-да, конечно! Мнѣ и дѣла нѣтъ до вашей переписки! Мнѣ лишь бы въ игры погрузиться, дабы поскорѣе забыться.

Онъ забралъ мой планшетъ, вручивъ мнѣ взамѣнъ свой несессеръ. Я съ пониманіемъ взглянулъ на него и кивнулъ, вѣдь онъ, въ отличіе отъ меня, вчера принималъ участіе въ штурмѣ противъ скрессовъ – этихъ отвратительныхъ, безумныхъ тварей, пародіи на грызуновъ, что зашли слишкомъ далеко въ своемъ сумасшествіи и кровожадности.

«Видно, тамъ и впрямь творился сущій кошмаръ, разъ онъ такъ жаждетъ забытья. А можетъ, игры помогаютъ ему почувствовать себя дома и отвлечься отъ суровой дѣйствительности», – подумалъ я, глядя на Барни, который, усѣвшись напротивъ меня, запустилъ одну изъ игр и съ огромнымъ энтузіазмомъ погрузился въ нея.

Я же перевелъ взглядъ на полученный наборъ и погрузился въ раздумья.

«И откуда только ему стало вѣдомо, сколь трепетно я отношусь къ вопросамъ собственной гигіены и внѣшнему виду? Вѣроятно, онъ усмотрѣлъ это въ моемъ нескрываемомъ отвращеніи къ окопной жизни и всепроникающей грязи».

Разогнавъ эти мимолетныя мысли, я наконецъ отважился взглянуть въ небольшое зеркальце, что прилагалось къ несессеру. Изъ тусклой амальгамы на меня глядѣлъ я самъ: бѣлый, снѣжный волкъ, нѣкогда гордившійся своей безупречной шерстью и ясными голубыми очами. Въ памяти всплылъ образъ, коимъ я могъ похвастаться до прибытія на фронтъ: статная фигура, облаченная въ элегантный красно-черный мундиръ, увѣнчанная высокой медвежьей шапкой. Увы, отъ былого великолепія не осталось и слѣда. Нынѣ я походилъ на убогаго бродягу, на нищаго, сплошь вымазаннаго въ землѣ и болотной жижѣ. Мой роскошный мѣхъ, прежде сіявшій чистотой, сдѣлался сѣрымъ, подобно мутной лужѣ подъ ногами, а мундиръ былъ испещренъ безобразными пятнами, не говоря уже о смрадномъ запахѣ пота, которымъ онъ успѣлъ пропитаться за эти долгіе дни.

– Отвратительно, – съ гримасой брезгливости процѣдилъ я своему отраженію и принялся приводить себя въ порядокъ.

Взявъ спеціальный флаконъ-распылитель, я оросилъ имъ особо загрязненные участки своего мѣха, и на глазахъ моихъ въѣвшаяся грязь начала разъѣдаться и исчезать, словно по волшебству. Одобрительно хмыкнувъ, я слѣдомъ принялся втирать въ шерсть различные кремы и масла. Преображеніе, происходившее со мной, радовало меня куда болѣе, нежели простое ощущеніе чистоты и свѣжести. Это было возвращеніе къ самому себѣ, къ тому Найджелу, коего я зналъ и любилъ. Однако, стоило мнѣ заняться своей мордой и пристальнѣе вглядѣться въ зеркало, какъ въ его отраженіи я замѣтилъ странныя бѣлые линіи, прочертившія небо. Они стремительно приближались къ нашимъ позиціямъ. Сперва я было принялъ ихъ за воздушные корабли, но потомъ, когда издали донесся глухой грохотъ, до боли похожій на залпы нашей артиллеріи, леденящая догадка пронзила мой разумъ: это были не корабли, а ракеты. И я не ошибся: вскорѣ эти снаряды, что я по глупости своей принялъ за мирные суда, со зловѣщимъ свистомъ устремились на наши позиціи.

– О, нѣтъ… – лишь и успѣлъ выдохнуть я, прежде чѣмъ смертоносный грузъ обрушился на наши окопы.

Нѣсколько снарядовъ разорвались совсемъ рядомъ, поднявъ въ воздухъ фонтаны земли и грязи. Меня окатило этимъ отвратительнымъ дождемъ, и всѣ мои старанія по уходу за собой пошли насмарку. Но это было не самое страшное.

– СКРЕЕЕЕЕЕЕ!

Дикій, вопль прорѣзалъ воздухъ. Я осторожно выглянулъ изъ-за бруствера и узрѣлъ картину, достойную кисти безумца: на насъ неслась настоящая орда, огромная армія обезумѣвшихъ гуманоидныхъ крысъ. Облаченные въ культистскія рясы и шипастую броню, вооруженные самопальными винтовками, жужжащими пиломечами и грубыми топорами, они бѣжали, обуреваемые одной лишь жаждой крови. Одинъ ихъ видъ заставилъ меня забыть обо всѣмъ на свѣтѣ и ощутить подлинный, животный страхъ, сравнимый развѣ что съ видомъ надвигающагося тайфуна или ревущаго смерча. Почти сразу же въ нашу сторону полетѣли пули и новые снаряды, заставивъ меня тутъ же нырнуть обратно въ спасительную траншею.Вжавшись въ холодную, сырую стѣну окопа, я съ замираніемъ сердца наблюдалъ, какъ наши солдаты, оправившись отъ перваго шока, начали занимать свои позиціи. Застрочили пулеметы, ухнули ракетометы, давая ожесточенный отпоръ врагу. Даже Барни, котораго, казалось, ничто не могло отвлечь отъ его игрищъ, мгновенно вернулъ мнѣ мой планшетъ.

– Что жъ, похоже, поиграю въ другой разъ! – проговорилъ онъ съ какой-то дурацкой, неуместной усмѣшкой, и въ глазахъ его блеснулъ хищный огонекъ азарта.

– К-куда ты, другъ мой? Неужто намѣренъ стрѣлять? Тебя же убьютъ! – вскричалъ я, трепещущей лапой принимая обратно свой планшетъ.

– Разумѣется, вѣдь насъ для того сюда и отправили, не такъ ли? А вы что же, не намѣрены открывать огонь? – съ обманчивымъ безразличіемъ вопросилъ Барни, снимая со своего ремня внушительную импульсную винтовку и сжимая ее обѣими лапами.

– Нѣтъ! – безъ малѣйшаго промедленія отвѣтилъ я ему, прижимая къ груди планшетъ, словно тотъ могъ послужить мнѣ щитомъ.

– М-да… Какое же вы малодушное созданіе, Найджелъ! – съ нескрываемымъ разочарованіемъ произнесъ Барни, качая головой. Затѣмъ онъ передернулъ затворъ своей винтовки и снялъ ее съ предохранителя. – Что жъ, оставайтесь здѣсь, а я прикрою вашу свѣтлость.

– Постой! – успѣлъ крикнуть я, прежде чѣмъ Барни выпрямился во весь свой исполинскій ростъ и шагнулъ къ краю окопа, дабы дать отпоръ врагу.

Но едва его голова показалась надъ брустверомъ, какъ онъ тутъ же попалъ подъ шквальный огонь непріятеля. Одна изъ пуль, просвистѣвъ въ воздухѣ, угодила ему прямо межъ глазъ, и онъ, не издавъ ни звука, тяжело рухнулъ на дно траншеи, рядомъ со мной.

– У насъ раненый! – отчаянно закричалъ одинъ изъ нашихъ отстрѣливающихся солдатъ, въ пылу сраженія не осознавъ, что Барни уже мертвъ.

Я въ ужасѣ зажалъ себѣ ротъ лапами, отчего планшетъ выскользнулъ изъ моихъ ослабѣвшихъ пальцевъ и со стукомъ упалъ въ грязь. Горячія слезы хлынули изъ глазъ, застилая взоръ.

– Б-Барни? – не вѣря собственнымъ глазамъ, пролепеталъ я, обращаясь къ своему павшему товарищу, но онъ не отвѣчалъ…

Моя рука, будто бы живя своей собственной жизнью, потянулась къ нему. Я коснулся его плеча, робко потрясъ, надѣясь, что онъ лишь спитъ или, быть можетъ, рѣшилъ зло подшутить надо мной. Но сколько бы я ни трясъ его безжизненное тѣло, онъ оставался недвижимъ и никакъ не реагировалъ ни на мои прикосновенія, ни на мои слова. И тогда леденящая правда пронзила мое сознаніе: моего друга больше нѣтъ. Я остался совсѣмъ одинъ посреди этой кровавой бойни, въ этихъ сырыхъ, холодныхъ окопахъ.

– Н-нѣтъ! Сего не можетъ быть! Нѣтъ! НЕТЪ! – въ безумномъ ужасѣ закричалъ я, отползая отъ бездыханнаго тѣла и вжимаясь спиной въ дощатую стѣну окопа, словно ища у нея защиты отъ жестокой реальности, обрушившейся на меня всей своей тяжестью.

Я впалъ въ совершеннѣйшую истерику, въ невѣріи качая головой и разражаясь громкими, судорожными рыданіями. Сколь бы усердно ни вдалбливали въ меня основы воинской дисциплины въ академіи, сколь бы ни поносили меня за мое малодушіе, я не могъ вынести столь ужасающей кончины моего пріятеля. Мой взоръ не могъ терпѣть его остекленѣвшихъ, устремленныхъ въ пустоту глазъ; я не могъ смотрѣть на зияющую рану въ его черепѣ, откуда медленно сочилась багровая кровь, пачкая его прекрасный мѣхъ и растекаясь алой лужицей у его головы. Все это походило на бредовое, кошмарное сновидѣніе, отъ котораго нѣтъ пробужденія. Я закрылъ лицо лапами, дабы не видѣть этого ужаса.

«Какъ?! Какъ такое возможно?! Намъ твердили, что мы непобѣдимы! Что мы неуязвимы для вражескаго оружія! Что мы лучшіе воины во всей Галактикѣ! И вотъ результатъ…»

Я оторвалъ лапы отъ своего залитаго слезами морды и спѣшно вытеръ влагу. Попытка взять себя въ руки оказалась тщетной, ибо въ тотъ же мигъ еще нѣсколько нашихъ бойцовъ получили смертельныя и тяжкія раненія. Они падали рядомъ съ тѣломъ Барни, словно подкошенные снопы, а одинъ изъ нихъ, зажимая пробитую шею и истекая кровью, обратился со своей предсмертной мольбой лично ко мнѣ!

– П-помоги… Кх-х… – захлебываясь собственной кровью, прохрипѣлъ несчастный солдатъ, устремивъ на меня угасающій взоръ.

Онъ простеръ ко мнѣ свою дрожащую лапу, но я инстинктивно отпрянулъ, отползая отъ него, какъ отъ прокаженнаго. Это было немыслимо… У меня возникло одно-единственное, всепоглощающее желаніе – бѣжать! Но куда?! Смертоносный металлъ свистѣлъ со всѣхъ сторонъ, а грохотъ взрывовъ и канонада артиллеріи заглушали даже отчаянные крики умирающихъ! Внезапно, прорѣзавъ этотъ адскій шумъ, раздался пронзительный свистъ. Я вскинулъ голову и увидѣлъ, какъ на насъ съ небесъ пикируютъ новые снаряды!

– А-А-А-А-А! – закричалъ я въ первобытномъ ужасѣ, пытаясь отпрыгнуть въ сторону, куда-нибудь, лишь бы подальше отъ неминуемой смерти.

Бомбы обрушились прямо въ нашу траншею, разрывая на куски тѣла убитыхъ и живыхъ солдатъ, сметая укрѣпленія и пулеметныя гнѣзда. Меня отбросило мощной взрывной волной, заставивъ нѣсколько разъ перевернуться въ воздухѣ и тяжело рухнуть въ липкую, кровавую грязь. Съ неимовѣрнымъ трудомъ я приподнялъ голову. Все вокругъ расплывалось, словно въ густомъ туманѣ, а пронзительный звонъ въ ушахъ, казалось, проникалъ прямо въ мозгъ, лишая возможности здраво мыслить.

– А-а-а-ахъ… – простоналъ я, ибо звонъ въ ушахъ былъ невыносимъ. Въ тщетной попыткѣ избавиться отъ него, я принялся бить себя по головѣ.

Сознаніе мое помутилось, голова шла кругомъ, я совершенно не понималъ, что происходитъ, ибо не былъ готовъ къ подобному… Я ожидалъ спокойной службы, стабильнаго жалованья, а получилъ эту кровавую бойню… Вновь отчаянно встряхнувъ головой, я попытался разогнать этотъ проклятый, неотступный звонъ. Все было безполезно… Мнѣ не оставалось ничего иного, какъ ползти. Куда? Да куда угодно! Лишь бы какъ можно дальше отъ этого пекла. И я поползъ! Я ползъ прямо по трупамъ, по чьимъ-то разбросаннымъ, скользкимъ кишкамъ! Но когда зрѣніе начало мало-помалу возвращаться, и я увидѣлъ передъ собой лежащаго солдата безъ ногъ, разорваннаго почти пополамъ, я замеръ на мѣстѣ. Я просто оцепенелъ, ибо столь чудовищнаго зрѣлища мнѣ не доводилось видѣть ни въ одномъ изъ кинематографическихъ произведеній. Но самое ужасное было въ томъ, что онъ былъ еще живъ. Онъ просто смотрѣлъ на меня, булькая и шипя кровью, что заполнила его пасть и струилась изо рта, а потомъ… просто замеръ и умеръ. И въ этотъ мигъ я осозналъ, что его угасающій взоръ, его изуродованное тѣло останутся со мной навсегда, что я буду вспоминать его по ночамъ и кричать, пробуждаясь отъ самаго страшнаго кошмара.

– А-А-А-А-А-А-А! НЕТЪ! ЭТОГО ВСЕГО НЕ МОЖЕТЪ БЫТЬ! ЭТО ПРОСТО СОНЪ! УЖАСНЫЙ СОНЪ! – закричалъ я, словно умалишенный, ибо страхъ, охватившій меня, былъ поистинѣ безпредѣленъ.

Моя психика не выдержала такого потрясенія. Я въ ужасѣ отползъ отъ тѣла и продолжалъ кричать. Я отвернулся и попытался встать на ноги, чтобы бѣжать отсюда безъ оглядки! Но за эту попытку едва не поплатился жизнью – пуля просвистѣла прямо у моего виска. Однако даже это не смогло унять панику, что завладѣла всѣмъ моимъ существомъ и погнала меня впередъ, туда, гдѣ, какъ мнѣ казалось, я смогу найти спасеніе. И я бѣжалъ, расталкивая не менѣе напуганныхъ солдатъ, перепрыгивая черезъ трупы и препятствія, пока не увидѣлъ конецъ окопа, гдѣ наши лучшіе бойцы вели отчаянный огонь по ордамъ крысоподобныхъ тварей изъ стаціонарныхъ плазмопулеметовъ. Но даже ихъ мощи, казалось, было недостаточно, чтобы сдержать этотъ неумолимый натискъ. Время отъ времени тварямъ удавалось прорваться въ наши траншеи, и тогда начиналась отчаянная рѣзня, гдѣ выстрѣлы смѣшивались со скрежетомъ мечей и глухими ударами въ рукопашномъ бою. Нѣсколько тварей запрыгнули въ окопъ совсѣмъ рядомъ со мной, заставивъ солдатъ и пулеметчиковъ отвлечься отъ основного противника и вступить съ ними въ схватку. Мимо меня, въ какихъ-нибудь тридцати сантиметрахъ, пронеслось нѣсколько слѣпящихъ лазерныхъ лучей, заставивъ меня вжаться въ стѣну и вознести молитву Всевышнему.

– Неужели здѣсь нѣтъ ни единаго безопаснаго мѣста?! Неужели я обреченъ на смерть?! Нѣтъ! Я не хочу умирать! Не хочу умирать! Ординусъ, помоги! Спаси и сохрани меня! – въ паникѣ возопилъ я, совершенно не зная, куда теперь направить свои стопы.

Но сколь бы горячо ни возносилъ я молитвы къ Ординусу о своемъ чудесномъ спасеніи, на ходъ сраженія это, казалось, не оказывало ни малѣйшаго вліянія. Одинъ за другимъ солдаты, стоявшіе рядомъ со мной, падали, сраженные вражескимъ огнемъ, либо же были вынуждены вступать въ отчаянную рубку на мечахъ съ этими омерзительными тварями. Вдругъ, слѣдомъ за прочими скрессами, въ нашу траншею спрыгнулъ еще одинъ крысенышъ. И, какъ на грѣхъ, онъ рѣшилъ бѣжать не вслѣдъ за своими сородичами, на вѣрную смерть къ пулеметчикамъ, а направился въ противоположную сторону, туда, гдѣ находился я и еще нѣсколько солдатъ, отбивавшихся отъ врага… Онъ тотчасъ же замѣтилъ меня, а я – его. Гуманоидная, изуродованная крыса, вся покрытая шрамами, съ зашитымъ лѣвымъ глазомъ, издавъ безумный вопль:

– ЗА ВѢЧНУЮ БОЛЬ И МУЧИТЕЛЬНУЮ СМЕРТЬ!

…бросилась на меня, сжимая въ лапѣ жужжащій пиломечъ. То, что я увидѣлъ въ тотъ мигъ, было неизмѣримо страшнѣе смерти собственнаго друга или изуродованнаго тѣла. Вѣдь одно дѣло – созерцать чью-то кончину, и совсѣмъ другое – видѣть, какъ эта самая смерть, вопя и брызжа слюной, несется прямо на тебя. Тварь приближалась. Дрожащими руками я спѣшно сорвалъ съ ремня свою импульсную винтовку и направилъ ее на монстра.

– С-стой! Стрѣлять буду! – попытался я припугнуть его, но голосъ мой прозвучалъ жалко и неубѣдительно. Я навелъ на него свое дрожащее оружіе, но онъ и не думалъ останавливаться.

Онъ былъ уже въ нѣсколькихъ метрахъ отъ меня и заносилъ свой ужасный мечъ для удара. Зажмуривъ глаза, я началъ медленно нажимать на спусковой крючокъ. Внезапно раздался выстрѣлъ! И что-то тяжелое рухнуло рядомъ со мной. Неужели… неужели мнѣ хватило смѣлости сдѣлать это? Я медленно приоткрылъ глаза и увидѣлъ у своихъ ногъ бездыханное тѣло. Отъ испуга я едва не выронилъ винтовку и попятился назадъ. И тутъ я увидѣлъ передъ собой офицера съ дымящимся бластеромъ въ рукѣ. Это былъ сѣдой волкъ въ фуражкѣ, съ длинными, лихо закрученными усами – лейтенантъ Оливеръ Браунъ. Гроза всѣхъ ефрейторовъ и рядовыхъ, коихъ онъ держалъ въ ежовыхъ рукавицахъ, и справедливый командиръ для ветерановъ, прошедшихъ огонь, воду и медныя трубы. Встрѣтить его сейчасъ я желалъ менѣе всего на свѣтѣ, но въ то же время понималъ, что обязанъ ему своимъ спасеніемъ.

– Ефрейторъ Найджелъ! – грозно пророкоталъ онъ, сверля меня прищуреннымъ, стальнымъ взглядомъ.

– Д-да? – жалобно пискнулъ я, совсѣмъ позабывъ о томъ, какъ надлежитъ отвѣчать старшимъ по званію.

– Почему вы находитесь здѣсь, а не на своей позиціи?! Вы что же, осмѣлились покинуть свое укрѣпленіе безъ дозволенія офицера?! На трибуналъ напрашиваетесь?! – грозно вопросилъ меня лейтенантъ Оливеръ, дѣлая ко мнѣ нѣсколько медленныхъ, угрожающихъ шаговъ.

Я совершенно растерялся. Въ этотъ мигъ лейтенантъ казался мнѣ куда страшнѣе того чудовища, что только что неслось на меня съ пиломечомъ. Право, лучше бы меня убiли, чѣмъ оказаться въ подобномъ положеніи… Ноги мои задрожали отъ страха, и я еле удерживался, чтобы не упасть.

– Я… А… Его убили! Я просто не зналъ, что мнѣ дѣлать! – солгалъ я, ибо на самомъ дѣлѣ не вѣдалъ, былъ ли убитъ нашъ офицеръ или нѣтъ. – Я пошелъ туда, гдѣ еще оставались наши! – растерянно пролепеталъ я. Голосъ мой предательски дрожалъ, какъ и все мое тѣло, что, несомнѣнно, вызывало у стоявшаго передо мной офицера еще большее презрѣніе и подозрѣнія.

– Ахъ, убили, значитъ? А оставить свою позицію и позволить этимъ тварямъ перебить еще больше нашихъ солдатъ – это, по-вашему, лучшее рѣшеніе? Вотъ она, правда: вы рѣшили спасти свою собственную шкуру, наплевавъ на своихъ братьевъ по оружію! – съ негодованіемъ воскликнулъ офицеръ, и его слова хлѣстали меня, словно бичъ.

– Ч-что? Нѣтъ! Ихъ всѣхъ убили! Я одинъ остался! – въ паникѣ закричалъ я въ отвѣтъ, едва сдерживая рвущіяся наружу рыданія.

Офицеръ ужъ было открылъ ротъ, чтобы продолжить свой безпощадный допросъ, но тутъ рядомъ съ нами разорвался очередной снарядъ, заставивъ насъ всѣхъ инстинктивно пригнуться. Земля и грязь дождемъ осыпали наши головы и плечи, а слѣдомъ мы увидѣли, какъ по дну траншеи начали растекаться густые, желтоватые облака ядовитаго газа.

– Газъ! – зычно крикнулъ офицеръ. – Надѣть противогазы!

Онъ тотчасъ же рванулъ руку къ поясу, извлекъ свой противогазъ и однимъ ловкимъ движеніемъ натянулъ его на свою волчью морду. Я же, охваченный паникой, лишь судорожно замешкался, нервно шаря по своему ремню въ поискахъ спасенія. Едкій газъ уже проникъ мнѣ въ ноздри, дышать стало мучительно трудно, а глаза защипало такъ, будто въ нихъ насыпали перцу.

– Быстрѣе! Вы что, даже противогазъ надѣть не въ состояніи?! – прорычалъ сквозь фильтръ офицеръ и бросился ко мнѣ на помощь.

Выхвативъ мой противогазъ, онъ властно и вмѣстѣ съ тѣмъ на удивленіе бережно помогъ мнѣ натянуть его на голову. Наконецъ-то я смогъ сдѣлать глубокій, спасительный вдохъ, послѣ чего закашлялся, извергая изъ легкихъ остатки яда.

– Благодарю васъ… – искренне прошепталъ я, не зная, что еще сказать. Вѣдь этотъ суровый, грозный офицеръ въ очередной разъ спасъ мнѣ жизнь.

Въ этотъ самый мигъ мы услышали отчаянные крики, доносившіеся съ того конца окопа, гдѣ были расположены наши пулеметные расчеты. Слѣдомъ по раціи, вмонтированной въ экипировку лейтенанта, раздались слова, отъ которыхъ кровь застыла въ жилахъ:

– Чортъ побѣри! Ихъ здѣсь слишкомъ много! Батареи на исходѣ, срочно нужны боеприпасы! Какъ слышно?! Пріемъ! – надрывался голосъ въ динамикѣ.

Офицеръ рѣзко подкрутилъ регуляторъ громкости на своей раціи и отвѣтилъ четкимъ, не терпящимъ возраженій голосомъ:

– Слышно отлично! Подмога уже въ пути, держитесь!

Послѣ чего изъ раціи донеслись лишь предсмертные хрипы, звуки ожесточенной борьбы и скрежетъ металла, а затѣмъ связь оборвалась. Лейтенантъ, помрачнѣвъ, вновь обратилъ на меня свой тяжелый взглядъ. Онъ былъ явно раздосадованъ, и гнѣвъ его вновь обрушился на мою несчастную голову.

– Мнѣ ваша благодарность не нужна! Мнѣ нуженъ солдатъ, готовый истреблять враговъ Отечества дюжинами! – онъ схватилъ мою винтовку, безвольно болтавшуюся на ремнѣ, и съ силой всучилъ мнѣ ее въ руки. – Нашимъ парнямъ нужны боеприпасы, чтобы угощать этихъ крысъ лучомъ, и вы ихъ понесете. Впередъ!

Онъ рѣшительно шагнулъ туда, гдѣ пальба звучала громче всего, а крики были наиболѣе мучительными. Мнѣ было страшно, я до смерти не хотѣлъ туда идти, но выбора у меня не было.

– Т-такъ точно… – пробормоталъ я и, сжимая винтовку до побѣлѣвшихъ костяшекъ, послѣдовалъ за нимъ.

Мы продвигались впередъ, держа наготове оружіе. Ступали осторожно, ибо то тутъ, то тамъ мелькали отвратительныя фигуры враговъ: одни ловко перескакивали черезъ наши траншеи, другіе же прыгали прямо внутрь, вступая въ рукопашную схватку съ нашими солдатами. Но нашъ лейтенантъ дѣйствовалъ съ хладнокровной точностью: меткіе выстрѣлы изъ его бластера находили свои цѣли, спасая жизни его бойцовъ. Грохотъ пулеметныхъ очередей и отчаянные вопли становились все ближе. Вскорѣ я замѣтилъ въ стѣнѣ окопа вырытое углубленіе, нѣчто вродѣ небольшого подземнаго склада, куда мы и спустились вмѣстѣ съ офицеромъ.

– Вотъ, два ящика. Винтовку за спину и берите ихъ, – приказалъ мнѣ лейтенантъ Оливеръ, указывая своимъ когтистымъ пальцемъ на два тяжелыхъ на видъ ящика, стоявшихъ одинъ на другомъ.

Выглядели они весьма внушительно, но ослушаться я не посмѣлъ. Я перекинулъ винтовку за спину и, собравшись съ духомъ, отвѣтилъ:

– Такъ точно…

Наклонившись, я съ величайшимъ трудомъ взялъ одинъ изъ ящиковъ. Онъ оказался неимовѣрно тяжелымъ, однако, напрягши всѣ силы, я все же сумелъ поднять его и водрузить на другой. Я не могъ даже вообразить, сколько они вѣсятъ вмѣстѣ, но предчувствуя недоброе, все же осмелился попытаться поднять оба разомъ. Спину мою пронзила острая боль, я едва не сорвалъ ее, и ящики съ грохотомъ упали на землю, чѣмъ вызвали новый приступъ ярости у моего лейтенанта.

– Вы что, совсѣмъ очумѣли?! Живо подняли и побѣжали! Тамъ парни гибнутъ, имъ боеприпасы нужны, неужели неясно?! – пролаялъ сквозь фильтръ противогаза Оливеръ. Отъ его крика я инстинктивно попятился.

– Они слишкомъ тяжелые! – попытался я оправдаться, объяснить ему, что чисто физически не въ состояніи поднять такую ношу.

Но онъ и слушать не хотѣлъ. Онъ принялся осыпать меня ударами кулаковъ, заставляя закрываться руками, а послѣ схватилъ меня за воротъ униформы и швырнулъ къ проклятымъ ящикамъ такъ, что я упалъ рядомъ съ ними. Слѣдомъ онъ выхватилъ изъ кобуры свой бластеръ и направилъ его на меня.

– Либо вы поднимете эти ящики и доставите ихъ по назначенію, либо здѣсь и помрете.

Я задрожалъ отъ ужаса. Видъ темнаго жерла бластера, уставленнаго мнѣ прямо въ лико, пробиралъ до самыхъ костей, но вмѣстѣ съ тѣмъ давалъ мнѣ какія-то неведомыя ранѣе силы и непреклонную мотивацію исполнить приказъ. Собравъ всю свою волю въ кулакъ, я съ трудомъ поднялся на ноги. Вцѣпившись въ ручки ящиковъ мертвой хваткой, я приложилъ всѣ силы, какія только были въ моемъ изнуренномъ тѣлѣ, чтобы поднять эту адскую ношу. Сквозь мучительную боль, сквозь ощущеніе, что мышцы мои вот-вотъ лопнутъ, а позвоночникъ переломится, я все же сумелъ оторвать проклятые ящики отъ земли и перенести ихъ тяжесть съ рукъ на плечи и спину, слегка отклонившись назадъ. Зубы мои стиснулись съ такой силой, что, казалось, могли бы перекусить стальной прутъ. Лейтенантъ, видя это, лишь одобрительно кивнулъ и бросилъ:

– За мной.

И я пошелъ за нимъ, стараясь шагать какъ можно быстрѣе, ибо малѣйшее промедленіе лишь усугубляло страданія моихъ и безъ того напряженныхъ до предѣла мышцъ. Мы выбрались изъ блиндажа и снова очутились въ окопахъ, гдѣ натискъ врага, казалось, лишь усилился. Теперь снаряды рвались рядомъ съ нами почти каждую минуту, а стрѣльба не умолкала ни на секунду. Подъ ногами хлюпала смѣсь грязи, крови и разорванныхъ на куски тѣлъ. Но сейчасъ меня страшилъ не ихъ ужасный видъ, а мысль о томъ, что я могу споткнуться и упасть, что всѣ мои неимовѣрныя усилія пойдутъ прахомъ, и я вновь вызову гнѣвъ лейтенанта. Мы бѣжали къ концу окопа, который казался такимъ далекимъ и такимъ зловѣщимъ мѣстомъ, вѣдь именно тамъ кипѣла самая гуща сраженія, и мнѣ вовсе НЕ ХОТѢЛОСЬ оказываться въ ея эпицентрѣ. Но рядомъ съ лейтенантомъ я чувствовалъ себя въ относительной безопасности. Онъ велъ меня за собой, словно поводырь слѣпого пса, метко снимая одного за другимъ враговъ, что вставали у насъ на пути. Теперь мнѣ стало ясно, почему онъ не собирался раздѣлять со мной эту тяжелую ношу: если бы онъ взялъ одинъ изъ ящиковъ, то врядъ ли смогь бы стрѣлять съ такой же смертоносной точностью. Однако мой лейтенантъ не былъ безсмертнымъ. Когда мы уже подходили къ концу окопа, гдѣ пулеметчики, занявъ круговую оборону, изъ послѣднихъ силъ сдерживали орды тварей, изъ очередного блиндажа, мимо котораго мы пробѣгали, прямо на Оливера выпрыгнулъ врагъ. Ополоумевшій крысъ съ дикимъ воплемъ бросился на него, выставивъ впередъ украденную импульсную винтовку, съ активированнымъ, зловѣще гудящимъ лазернымъ штыкомъ:

– СДОХНИ, ЕРЕТИКЪ

Съ пронзительнымъ скрежетомъ раскаленный лазерный штыкъ вонзился въ грудь моего единственнаго защитника, пронзая сердце. Но лейтенантъ, даже будучи смертельно раненымъ, нашелъ въ себѣ силы забрать врага съ собой.

– Только вмѣстѣ съ тобой, тварь, – прохрипѣлъ онъ.

Приставивъ пистолетъ къ брюху хихикающаго отъ восторга чудовища, онъ разрядилъ въ него всю обойму своего бластера. Крысъ дернулся въ конвульсіяхъ, и они вмѣстѣ, въ смертельномъ объятіи, тяжело рухнули на землю. Зрелище этой короткой, жестокой схватки повергло меня въ глубочайшій шокъ и ужасъ. Мои лапы инстинктивно разжались, и тяжелые ящики съ глухимъ стукомъ упали въ кровавую грязь. На моихъ глазахъ погибъ мой телохранитель, мой спаситель, и онъ, истекая кровью, изъ послѣднихъ силъ обратился ко мнѣ:

– Ефрейторъ Найджелъ… Я хочу… чтобы вы подняли эти проклятые ящики… и донесли до нашихъ солдатъ. Это… моя послѣдняя воля…

Въ этотъ самый мигъ донеслись отчаянные крики со стороны пулеметнаго гнѣзда. Я перевелъ свой испуганный взоръ съ умирающаго Оливера туда и обомлелъ отъ ужаса. Одна изъ гiгантских крысъ прорвалась къ нимъ и вступила въ рукопашную схватку съ пулеметчикомъ, въ то время какъ остальные изъ послѣднихъ силъ отстрѣливались, сдерживая неумолимую орду. Ихъ силы были явно не равны, а патроны, судя по всему, подходили къ концу.

– Отнеси… ящики… Найджелъ… – прохрипѣлъ Оливеръ, захлебываясь кровью, и его голова безсильно упала. Онъ былъ мертвъ.

Съёжившись отъ ужаса, что ледяными тисками сковалъ моё естество, я ощутилъ, какъ подкосились колѣни. Животный страхъ, первобытный и всепоглощающій, обуялъ меня, отъ чего ноги мои обратились въ студень. Не желаю! Нѣтъ, не желаю я рисковать своей жизнію, не желаю идти въ тотъ окопъ къ пулеметчикамъ, коихъ сейчасъ растерзаютъ на части сіи твари. Я всего лишь хотѣлъ быть художникомъ! Писать картины! Но вмѣсто кисти и палитры мнѣ дали винтовку и отправили въ это пекло! За что?! Какъ мнѣ пробраться туда безъ лейтинанта?! Кто будетъ отстрѣливать этихъ чудовищъ, пока я буду тащить эти проклятые ящики? А что, если они внезапно прыгнутъ ко мнѣ въ траншею?! Я вѣдь и ружья-то достать не успѣю! Что же мнѣ дѣлать?! ЧТО ЖЕ МНѣ ДѣЛАТЬ?! И тутъ, будто въ отвѣтъ на мой безмолвный вопль, я увидѣлъ, какъ оружіе у пулеметчиковъ заклинило.

– ПАТРОНЫ ИЗСЯКЛИ! ГДѢ ПАТРОНЫ?! – въ паникѣ закричалъ одинъ изъ солдатъ.

– НѢТУ! НѢТЪ БОЛѢЕ ПАТРОНЪ! – вторилъ ему другой пулеметчикъ, въ ужасѣ перетряхивая послѣдніе ящики.

– ГДѢ ЭТОТЪ ОКАЯННЫЙ ЕФРЕЙТОРЪ, ЧТО ДОЛЖЕНЪ БЫЛЪ ДОСТАВИТЬ… АААААААААА! – вопль солдата оборвался истошнымъ крикомъ боли, когда одинъ изъ скрессовъ вонзилъ ему пиломѣчъ въ плечо, разсѣкая плоть и дробя кости.

Крысы прорвались на ихъ пулеметную позицію и учинили кровавую бойню. Наши солдаты пытались отбиваться, но тварей было слишкомъ много, а патроновъ не осталось вовсе. Они убивали съ особой жестокостью, насаживали на свои копья и вздымали въ воздухъ, словно зловещія знамена, перерѣзали глотки, подставляя свои гнилые рты подъ фонтаны хлынувшей крови, выкалывали имъ глаза своими грязными когтями, вспарывали пиломѣчами ихъ животы, вываливая на землю трепещущія внутренности, чтобы тутъ же сожрать. И всё это… всё это изъ-за меня… Изъ-за того, что я испугался, замѣшкался! Я не успѣлъ донести патроны, и теперь они всѣ мертвы! А теперь, когда они всѣ мертвы, ихъ горящіе злобой взоры обратились на меня.

– ГЛЯДИТЕ! ОДИНЪ ОСТАЛСЯ! – воскликнулъ одинъ изъ убійцъ, выдергивая свой пиломѣчъ изъ бездыханнаго тѣла.

– СВѢЖЕЕ МЯСО ДЛЯ ЖЕРТВОПРИНОШЕНІЙ! – прокричалъ другой и ринулся въ мою сторону.

Стая кровожадныхъ, обезумѣвшихъ тварей, карабкаясь черезъ трупы и преграды, устремилась ко мнѣ, отъ чего я оцѣпенѣлъ, словно звѣрь, ослѣпленный свѣтомъ фаръ несущагося на него экипажа. Сердце провалилось куда-то въ преисподнюю, дыханіе сперло. Они приближались съ каждой секундой, все ближе и ближе. И тутъ потаенный гласъ моего сознанія, единственный сохранившій ясность въ этомъ хаосѣ, прошепталъ:

БѢГИ.

И я, развернувшись, пустился наутекъ съ такой прытью, что едва касался пятками холодной грязи. Траншеи превратились въ размытое полотно, въ безконечную пыточную дорожку, а запотѣвшія стекла моего противогаза создавали пелену, отчего я бѣжалъ почти вслѣпую, увлекая за собой смертоносную стаю, что крушила и убійствовала все на своемъ пути. Наши солдаты, мимо коихъ я проносился, вскорѣ начинали вопить отъ ужаса и боли, когда скрессы, ведомые моимъ страхомъ, нападали на нихъ и жестоко терзали.

– АААААА! Окаянные! Откуда вы взялись, бѣсы! АААА!

– Руку! Руку мою оторвали! АААААААА!

Они кричали изъ-за меня, изъ-за того, что я навлекъ на нихъ эту напасть. Но я не смѣлъ оглядываться, я просто бѣжалъ и бѣжалъ, покуда мои легкія не заболѣли пуще, чѣмъ отъ ядовитаго газа, что эти твари пускаютъ въ наши окопы. И тогда, когда казалось, что сердце мое вотъ-вотъ разорвется отъ страха и напряженія, а преслѣдователи настигнутъ меня, надъ моей головой пролетѣлъ корабль, послѣ чего за спиной раздалась серія взрывовъ, настигшихъ и меня, и моихъ недруговъ. Мое тѣло взрывной волной подбросило въ воздухъ на нѣсколько аршинъ, а послѣ швырнуло въ грязь, заставивъ меня пропахать мордой сырую землю. Не знаю, въ который разъ за сегодня я уже падалъ въ эту жижу, я сбился со счета. Хотѣлось просто лечь поудобнѣе, притвориться мертвымъ и никогда болѣе не вставать, но что-то въ очередной разъ заставило меня поднять голову и осмотрѣться. Голова кружилась, въ ушахъ снова стоялъ этотъ проклятый звонъ, и нестерпимо хотѣлось извергнуть изъ себя недавній обѣдъ прямо въ противогазъ. Я сорвалъ съ лица маску, ибо въ ней стало невыносимо жарко и душно, и тогда увидѣлъ рядомъ съ собой разорванные трупы скрессовъ, а также ихъ конечности и внутренности, разбросанныя взрывомъ по всей траншеѣ. Трупный смрадъ, ударившій въ мой чувствительный волчій носъ, и видъ растерзанной туши безъ рукъ и ногъ окончательно добили мой и безъ того слабый желудокъ, заставивъ меня изрыгнуть въ землю все съѣденное, смѣшавъ свой обѣдъ съ грязью, кровью и чьими-то кишками. Сразу послѣ этого навалилась слабость, какъ тѣлесная, такъ и душевная. Мои руки, съ трудомъ удерживавшія тѣло, затряслись отъ усталости, а изъ глазъ хлынули слезы.

– Домой хочу… – прошепталъ я, едва сдерживаясь. – Я хочу… Домой…

Тутъ мои слезы, что я и такъ съ трудомъ сдерживалъ, хлынули наружу. Я больше не могъ противиться отчаянію и зарыдалъ, словно красна дѣвица, вновь опустившись въ грязь, въ собственную блевотину. Я закрылъ морду грязными лапами и громко плакалъ въ нихъ, благо мои рыданія заглушались канонадой выстрѣловъ, взрывовъ, а также лязгомъ гусеницъ. Лязгомъ гусеницъ? Откуда онъ взялся? Я утеръ слезы и поднялъ заплаканную морду, увидѣвъ грозный силуэтъ танка, движущагося прямо на меня. Закричавъ отъ ужаса и внезапности, я прикрылся руками, полагая, что сейчасъ этотъ стальной монстръ раздавитъ меня, и всему конецъ! Но когда я вновь открылъ глаза, то увидѣлъ, что танкъ лишь проѣхалъ надъ нашимъ окопомъ по поверхности и двинулся дальше, ведя огонь по невѣдомымъ мнѣ врагамъ. Но почти сразу вслѣдъ за нимъ и другой техникой ко мнѣ въ окопъ спрыгнули наши солдаты!

– Подкрѣпленіе прибыло! Здѣсь есть кто живой?! – воскликнулъ одинъ изъ солдатъ, осматриваясь.

Онъ замѣтилъ меня и направился ко мнѣ. Это былъ здоровенный черный волкъ со шрамомъ на глазу, одинъ видъ коего внушилъ въ меня и уваженіе, и страхъ, отъ коего я вжался въ стѣну окопа. Дыханіе мое сдѣлалось частымъ и прерывистымъ отъ пережитаго ужаса; я боялся даже своихъ братьевъ по оружію. Солдатъ же присѣлъ рядомъ со мной, посмотрѣлъ съ нѣкоторой жалостью, а потомъ спросилъ:

– Ты какъ? Пить будешь?

Онъ протянулъ мнѣ флягу. Я съ недовѣріемъ посмотрѣлъ на нее, а потомъ дрожащей лапой взялъ и, вырвавъ сосудъ изъ его рукъ, жадно припалъ къ горлышку. То, что было внутри, оказалось не водой… Я ощутилъ сильный, горькій алкогольный вкусъ, по тѣлу разлилось тепло, и захотѣлось сильно кашлять, ибо нѣсколько капель попали не въ то горло.

– Кхе-кхе! Что это? Никогда такого крѣпкаго не пивалъ… – прохрипѣлъ я, морщась и возвращая флягу, при этомъ чувствуя, какъ тревога и страхъ постепенно отступаютъ.

– Это напитокъ побѣды, – отвѣтилъ солдатъ, забирая свою флягу. – Виски да уодка. Тебя, кстати, какъ зовутъ?

– Найджелъ… Ефрейторъ Найджелъ, сэръ… – робко отвѣтилъ я, разглядѣвъ на его рукавѣ лычку сержанта.

– А меня сержантъ Клиффордъ, но для тебя просто Клифъ, – представился онъ и добродушно улыбнулся.

– Приятно познакомиться… – изъ вѣжливости произнесъ я и попытался улыбнуться въ отвѣтъ, но вышла лишь нервная, дерганая ухмылка.

Внезапно раздался пронзительный офицерскій свистокъ, тотъ самый, что заставлялъ насъ подниматься и готовиться бѣжать на врага. О, Господи… Какъ же я ненавижу этотъ звукъ… Зачѣмъ онъ снова прозвучалъ?! Я не хочу идти туда…

– Ну-съ, пора идти, – произнесъ сержантъ Клиффордъ, поднимаясь на ноги и беря въ руки свою винтовку.

– К-куда?… – съ недовѣріемъ спросилъ я, не вѣря, что мнѣ сейчасъ снова придется рисковать жизнью, послѣ всего пережитаго.

– Какъ куда? – усмѣхнулся сержантъ и кивнулъ головой въ сторону выжженной, изрытой воронками земли за окопомъ. – Туда.

– Н-но я не хочу! – воскликнулъ я, наотрѣзъ отказываясь.

Отъ такого заявленія Клиффордъ лишь разсмѣялся, а потомъ, схвативъ меня за воротъ униформы, проговорилъ:

– Хахъ, не хочешь – значитъ, заставимъ! – онъ рѣзко поднялъ меня съ земли на ноги и сталъ толкать къ выходу изъ траншеи.

Я запаниковалъ, словно звѣрь, котораго ведутъ на бойню. Я не хотѣлъ воевать! Я не хотѣлъ никого убивать! Я не хотѣлъ умирать! Я затрясся, сталъ дергаться, пытаясь вырваться изъ его крѣпкой хватки, кричать!

– Нѣтъ! Вы не смѣете! Я раненъ! Отправьте меня въ госпиталь! Я не могу воевать! Не могу! Не хочу!

Однако тотъ меня не слушалъ и въ очередной разъ пихнулъ въ спину, отчего я чуть не упалъ.

– Подъ сумасшедшаго рѣшилъ закосить? Не выйдетъ! – онъ демонстративно передернулъ затворъ своей винтовки, а послѣ серьезнымъ голосомъ сказалъ мнѣ: – Братецъ, не заставляй меня въ тебя стрѣлять за отказъ выполнять приказъ. Я, какъ и ты, не хочу сегодня умирать, но есть приказъ, и мы, солдаты, должны его выполнять.

Въ этотъ самый мигъ раздался второй свистокъ и громогласный крикъ офицера:

– ЗА ВѢРУ! ЗА КОРОЛЯ! ЗА ОТЕЧЕСТВО! ВПЕРЕДЪ!

И солдаты съ оглушительнымъ крикомъ:

– УРАААААААА!

Хлынули изъ окоповъ, грозной, неудержимой толпой, готовой умереть за своего короля и отчизну.

– Съ Богомъ! – бросилъ сержантъ и, схвативъ меня за одежду, ринулся въ этотъ потокъ.

– Нѣтъ! Пусти меня! – кричалъ я, но голосъ мой потонулъ въ общемъ ревѣ. Въ мгновеніе ока мы очутились въ толпѣ, которая затянула насъ, словно водоворотъ, и повлекла за собой.

Здѣсь было тѣсно, хватка сержанта ослабла за ненадобностью, ибо волчья масса сама толкала меня впередъ, не давая остановиться. Впереди на насъ бѣжали враги, цѣлая орда крысъ, спѣшившая на подмогу тѣмъ, кого мы уже сразили. Одного ихъ уродливаго вида и безумныхъ криковъ было достаточно, чтобы поджилки мои затряслись, а хвостъ поджался. Я не хотѣлъ туда идти, ни за что на свѣтѣ, ибо тамъ, впереди, была вѣрная смерть, но проклятая толпа тащила меня за собой, заставляя бѣжать вмѣстѣ со всѣми, вѣдь если упадешь – тебя тутъ же затопчутъ насмерть. Дыханіе сбилось, шерсть на загривкѣ встала дыбомъ. Внезапно прогремѣли первые выстрѣлы изъ нашихъ танковъ и БМП, заставивъ меня зажмуриться, а вслѣдъ за тѣмъ въ наши ряды полетѣли первыя пули. Нѣсколько солдатъ впереди меня рухнули на землю, и я взвизгнулъ отъ ужаса, боясь стать слѣдующимъ. Внезапно, мы остановились.

– ГОТОВЬСЬ! – закричалъ офицеръ, вскинувъ лапу.

Мы тотчасъ замерли и направили винтовки въ сторону врага. Вспомнивъ строевую подготовку, я тоже вскинулъ свое импульсное ружье, увидѣвъ прямо передъ собой крысу, что, вырвавшись изъ толпы, оказалась впереди всѣхъ и направила свое оружіе прямо на меня! Винтовка ходила ходуномъ въ моихъ рукахъ, ибо лапы дрожали сильнѣе, чѣмъ у послѣдняго пьяницы. По лбу потекъ холодный потъ… Но тутъ раздалась команда.

– ОГОНЬ!

Грянулъ залпъ изъ импульсныхъ орудій. Я направилъ винтовку на цѣлившуюся въ меня крысу, зажмурилъ глаза и… Я даже не осмѣлился нажать на курокъ, такъ мнѣ было страшно. Но враги, открывъ ответный огонь, не были столь милосердны. Именно въ этотъ моментъ я рѣшилъ открыть глаза и увидѣлъ залпъ, который скосилъ немало нашихъ солдатъ и нанесъ сокрушительный ударъ моей и безъ того хрупкой психикѣ. Но добило меня то, что тотъ самый крысенышъ, котораго я пощадилъ, выстрѣлилъ и убилъ солдата, стоявшаго прямо передо мной! Острый и быстрый снарядъ пробилъ его бронежилетъ и взорвался, разорвавъ его тѣло на двѣ части. Горячая кровь брызнула мнѣ въ лицо, и я осозналъ: онъ погибъ по моей винѣ.

– ААААААААА! – закричалъ я отъ ужаса и горькаго осознанія своей вины

О, если бы только я осмѣлился нажать на спусковой крючокъ! Если бы только импульсный гостинецъ изъ моего ружья настигъ того мерзавца, тотъ несчастный солдатъ былъ бы живъ! Какой же я ничтожный трусъ, какая презрѣнная тварь! Душу мою терзали укоры совѣсти, но сіе самобичеваніе было грубо прервано громогласной командой офицера:

– ВПЕРЕДЪ!

И мы всѣ, какъ одинъ, вновь ринулись на врага, опасно сближаясь съ нимъ для послѣдняго, рѣшительнаго боя. Я отчаянно пытался остановиться, вырваться изъ этого смертельнаго потока, но каждый разъ чьи-то сильные руки выталкивали меня обратно въ строй, и мнѣ приходилось идти вмѣстѣ со всѣми, лишь изрѣдка прерываясь на выстрѣлъ. Наконецъ, сблизившись на достаточное разстояніе, мы перешли въ штыковую.

– АКТИВИРОВАТЬ ШТЫКИ! – скомандовалъ офицеръ, и его крикъ, усиленный мегафономъ, разнесся по всей округѣ.

Наши солдаты тотчасъ же привели въ дѣйствіе лазерные штыки на своихъ винтовкахъ. Повинуясь общему порыву, я сдѣлалъ то же самое, съ ужасомъ предвкушая свою скорую и неминуемую гибель, ибо къ рукопашной схваткѣ я былъ совершенно не готовъ.

– ВЪ БОЙ!

Послѣ этихъ словъ солдаты, издавъ очередной оглушительный кличъ «УРА!», понеслись на врага, увлекая и меня за собой въ эту безразсудную, самоубійственную атаку. Я старался бѣжать какъ можно медленнѣе, прятаться за чужими спинами, затеряться въ этой бурлящей массѣ, но толпа неумолимо выталкивала меня впередъ, заставляя нестись чуть ли не въ авангардѣ всей арміи. И когда я увидѣлъ несущуюся мнѣ навстрѣчу орду разъяренныхъ крысъ, готовыхъ разорвать меня въ клочья, и возвышающагося надъ ними огромнаго скресса-бугая съ массивной дубиной наперевѣсъ, я лишь успѣлъ беззвучно прошептать:

– Мама…

Я зажмурилъ глаза, приготовившись принять неминуемое. Черезъ нѣсколько мучительно долгихъ секундъ черепъ мой пронзила острая, слѣпящая боль, и что-то съ сокрушительной силой отбросило меня назадъ. Сознаніе мое померкло, погрузившись во тьму, и міръ вокругъ исчезъ, уступивъ мѣсто вязкой, безпросвѣтной пустотѣ. И въ этой пустотѣ, подобно огонькамъ въ ночи, возникли образы изъ прошлаго. Я увидѣлъ нашъ скромный домикъ на окраинѣ города, утопающій въ зелени сада. Увидѣлъ мать, хлопочущую у плиты, ея доброе, изборожденное морщинами лицо озаряла теплая улыбка. Увидѣлъ отца, сидящаго въ креслѣ-качалкѣ съ газетой въ рукахъ, его строгій, но любящій взглядъ былъ устремленъ на меня. Они звали меня, протягивали руки, ихъ голоса звучали такъ близко, такъ явственно. «Найджелъ, сынокъ, пора домой», – говорила мать. «Возвращайся, мальчикъ мой», – вторилъ ей отецъ. Я хотѣлъ пойти къ нимъ, хотѣлъ обнять ихъ, но какая-то невидимая преграда не пускала меня. Ихъ образы стали расплываться, таять, словно утренній туманъ, а голоса затихать, удаляясь все дальше и дальше… Сознаніе возвращалось ко мнѣ медленно, неохотно. Первымъ, что я ощутилъ, была адская, пульсирующая боль въ головѣ, будто по ней били молотомъ. Затемъ пришло головокруженіе, такое сильное, что казалось, будто земля уходитъ изъ-подъ ногъ. Съ неимовѣрнымъ усиліемъ я разлѣпилъ отяжелѣвшія вѣки. Передъ глазами все плыло, двоилось, но постепенно образы стали проясняться. Я обнаружилъ себя лежащимъ на землѣ, въ самомъ эпицентрѣ кровавой свалки, гдѣ наши солдаты и враги ожесточенно рѣзали и стрѣляли другъ въ друга.

– Найджелъ!

Этотъ голосъ, до боли знакомый, прорвался сквозь туманъ въ моей головѣ, заставивъ вздрогнуть. Онъ доносился откуда-то издалека, но звучалъ настойчиво и тревожно.

– Найджелъ, ети его въ коромысло!

Я сфокусировалъ свой затуманенный взоръ и увидѣлъ въ парѣ метровъ отъ себя сержанта Клиффорда, коего прижалъ къ землѣ проклятый скрессъ и норовилъ пронзить своимъ клинкомъ. Тотъ отчаянно отбивался, выставивъ впередъ винтовку, но крысиная тварь была очевидно сильнѣе. Онъ звалъ меня на помощь, но что я могъ сдѣлать? Леденящій ужасъ сковалъ мои члены, заставивъ лишь безпомощно взирать, какъ отвратительное чудовище медленно приближаетъ свой заостренный клинокъ къ шеѣ сержанта.

– НАЙДЖЕЛЪ! ОНЪ ЖЕ МЕНЯ СЕЙЧАСЪ ЗАРѢЖЕТЪ! – въ совершенномъ отчаяніи воскликнулъ Клиффордъ, все еще надѣясь, что я предприму хоть что-нибудь для его спасенія.

– С-сейчасъ! – лишь и сумелъ я пролепетать въ отвѣтъ, подобно овцѣ, ведомой на закланіе.

Собравъ въ кулакъ остатки мужества, я все же отважился поднять свою винтовку, направить ея на монстра, а потомъ, зажмурившись отъ страха, произвести выстрѣлъ вслѣпую. Но выстрѣла не послѣдовало, ибо я, въ своемъ смятеніи, забылъ снять оружіе съ предохранителя. Когда же я вновь открылъ глаза, то увидѣлъ, что кинжалъ уже коснулся глотки Клиффорда. Моментъ былъ безвозвратно упущенъ, и мнѣ оставалось лишь наблюдать, какъ изъ-за моей трусости вновь погибаетъ солдатъ нашей арміи. Ржавый клинокъ вонзился въ шею Клиффорда, заставивъ того захлебываться собственной кровью и отчаянно биться въ агоніи. Но съ каждой секундой его сопротивленіе слабѣло, пока, наконецъ, онъ не затихъ совсѣмъ. Его голова, болѣе не въ силахъ взирать въ глаза своему мучителю, безсильно склонилась въ мою сторону, дабы произнести послѣднія слова.

– На… йд… желлъ… – прошипѣлъ Клиффордъ поблѣднѣвшими губами, захлебываясь въ алой пѣнѣ.

Его глаза, что, казалось, глядѣли мнѣ прямо въ душу, потускнѣли, и, издавъ предсмертный хрипъ, онъ отдалъ Богу душу. Я застылъ, парализованный ужасомъ отъ содѣяннаго… По тѣлу пробѣжала дрожь, а изъ глазъ хлынули слезы. Я снова убилъ… Убилъ своей трусостью, своимъ малодушіемъ… Я никчемный, презрѣнный волкъ! Лучше бы меня убили, а не его! За что мнѣ все это?! ЗА ЧТО?! И тутъ, словно услышавъ мою молбу, Господь заставилъ убійцу Клиффорда обратить свой взоръ отъ бездыханнаго тѣла въ мою сторону.

– Найджелъ… – медленно, словно пробуя имя на вкусъ, произнесъ скрессъ-садистъ съ вырѣзанной на мордѣ ухмылкой и обѣзображеѣным шрамами мордой, выдергивая ножъ изъ глотки мертваго сержанта.

Тѣло мое оцѣпенѣло отъ всепоглощающаго ужаса, что ледяными потоками расползался по жиламъ, ибо взоръ убійцы, казалось, проникъ въ самую мою душу, заставивъ дрожать, словно осиновый листъ подъ осеннимъ дождемъ.

– Найджелъ! – восторженно повторилъ изувѣръ, поднимаясь съ бездыханнаго тѣла и скандируя мое имя въ зловещемъ ритмѣ, будто это была какая-то незамысловатая, но оттого еще болѣе жуткая пѣсенка. – Найджелъ, Найджелъ, Наааайджеееелъ!

Онъ двинулся въ мою сторону съ той неторопливой увѣренностью, съ какой мясникъ подходитъ къ обреченному на закланіе скоту. Я въ ужасѣ попятился назадъ, отползая и крича:

– Не приближайся ко мнѣ!

На что тотъ лишь криво ухмыльнулся, неумолимо сокращая разстояніе…

– Найджелъ! Тебя пора наградить! Такіе трусливые волчата заслуживаютъ самой мучительной боли и самой страшной смерти! – насмѣшливо проскрипѣлъ этотъ безумецъ, и его глаза полыхнули дьявольскимъ огнемъ.

Внезапно онъ остановился, а потомъ, издавъ гортанный вопль, рванулся ко мнѣ съ высоко занесеннымъ ножомъ! Я взвизгнулъ, подобно дѣвчонкѣ, выронилъ винтовку и побѣжалъ отъ него сначала на четверенькахъ, а потомъ, едва не упавъ, все же сумелъ подняться и понестись на своихъ двоихъ что есть мочи!

– Врешь, не уйдешь, Найджелъ! Я тебя все равно догоню! – кричалъ мнѣ вслѣдъ маньякъ, и его голосъ подстегивалъ меня, заставляя бѣжать еще быстрѣе.

Вокругъ кипѣла битва: солдаты отчаянно сражались съ не менѣе отчаянными врагами, охваченные слѣпой яростью и жаждой крови. И посреди всего этого хаоса и столпотворенія былъ я, презрѣнный трусъ, бѣгущій сломя голову не въ пекло битвы, а прочь съ ея поля. Я мчался, словно загнанный хищникомъ звѣрь, напроломъ черезъ горы тѣлъ, расталкивая дерущихся, перепрыгивая черезъ преграды и инстинктивно уклоняясь отъ свистящихъ клинковъ, топоровъ, молотовъ и случайныхъ выстрѣловъ. Никогда въ жизни я не бѣгалъ съ такой скоростью, и никогда въ жизни у меня не хватало смѣлости, чтобы, къ примѣру, кого-нибудь толкнуть. Вотъ она, первобытная сила страха и инстинкта самосохраненія, когда одинъ страхъ притупляется другимъ, еще болѣе ужаснымъ, а ноги сами несутъ тебя прочь отъ смертельной угрозы. Вскорѣ я увидѣлъ выходъ изъ этого ада и ломанулся туда со всѣхъ ногъ. И казалось, спасеніе было уже близко, я уже различалъ впереди знакомые очертанія нашихъ окоповъ, въ которые такъ хотѣлось поскорѣе запрыгнуть и спрятаться, подобно мышкѣ въ норкѣ, но проклятая рука офицера, появившаяся словно изъ ниоткуда, крѣпко вцѣпилась въ мою одежду и остановила мой бѣгъ.

– Кууууудааа?! – проревелъ онъ, яростно встряхивая меня и устремляя въ грудь жерло своего тяжеленнаго бластера. – Улизнуть вздумалъ, окаянный?!

Страхъ погони уступилъ место леденящему ужасу быть застреленнымъ прямо здѣсь, рукой разгневаннаго начальства. А былъ то не просто офицеръ, но самъ коммандеръ Освинъ, прозванный за свою свирѣпость и бѣлый окрасъ шерсти – Бѣлымъ Волкомъ! Я, задыхаясь послѣ безумнаго бѣга, обливаясь потомъ, дрожащими губами пролепеталъ, обращаясь къ нему:

– Я… я… я оружіе обронилъ! Мнѣ стрѣлять не изъ чего! Тамъ смерть! Насъ всѣхъ тамъ положатъ! Смилуйтесь! – взывалъ я, падая передъ нимъ на колѣни и вцѣпившись въ его мундиръ, какъ утопающій за соломинку. Позади коммандера раздались смѣшки его свиты.

Но тотъ лишь съ нескрываемымъ омерзѣніемъ взиралъ на меня, брезгливо морщась отъ моего жалкаго и ничтожнаго вида. Онъ оттолкнулъ меня отъ себя съ такой силой, что я едва не опрокинулся, и процѣдилъ сквозь зубы:

– Жалкое ничтожество, однимъ своимъ существованіемъ ты оскверняешь нашу кровь! Истинные люпины идутъ въ бой даже съ голыми руками, рвутъ врага когтями и зубами! Ступай и сражайся, умри какъ мужъ, а не какъ портовая дѣвка! – голосъ его звучалъ холодно и зло, а взглядъ, казалось, былъ способенъ испепелить.

Я же, не внемля его словамъ, вновь подползъ къ нему и съ новой силой принялся молить, пачкая своими грязными лапами его роскошную униформу, рыдая и подвывая, точно побитый щенъ.

– Нѣтъ! Не хочу болѣе проливать кровь! Не хочу… Верните меня домой! Верните! Не стану я болѣе стрѣлять! Не стану убивать! Довольно! Оставьте меня… Отпустите меня отсюда… Молю васъ, молю…

Офицера перекосило отъ моихъ рѣчей. Его челюсти сжались такъ, что заходили желваки, а шерсть на загривкѣ встала дыбомъ.

– Что ты несешь, щенокъ… – прошипѣлъ онъ, и въ слѣдующее мгновеніе я ощутилъ сокрушительный ударъ его сапога въ грудь.

Отъ толчка я отлетѣлъ назадъ и вновь повалился въ грязь, продолжая безудержно рыдать, словно малое дитя. Я былъ сломленъ… И тѣломъ, и душой… Ничего больше не желалъ, кромѣ какъ вернуться домой… Покинуть этотъ адъ…

– Какъ смѣешь ты обращаться ко мнѣ съ подобными мольбами, червь грязи?! – взревелъ офицеръ. – Вѣдомо ли тебѣ, кто ты таковъ и чью честь своимъ малодушіемъ порочишь?! Способенъ ли твой скудный умъ постичь, чтó и кому ты лепечешь?!

Его тяжелый сапогъ придавилъ мой животъ къ сырой землѣ, и я зашелся въ новомъ приступѣ рыданій, къ которымъ теперь примѣшалась и острая боль.

– Ты – люпинъ! Сынъ народа воиновъ! Солдатъ и защитникъ Соединенныхъ Королевствъ Великогерданіи! Ты – карающій мечъ нашего государя и десница нашей святой церкви! Рожденный убивать! Рожденный покорять! Рожденный во славу Великой Герданіи! Тебѣ не пристало молить о пощадѣ, и ужъ тѣмъ болѣе – отлынивать отъ бранныхъ подвиговъ! Ибо для нихъ ты и былъ рожденъ! Въ этомъ – смыслъ нашего бытія! Убивать и умирать за Вѣру и Короля! Усѣкъ, паршивецъ?!

Но сколь бы яростно офицеръ ни взывалъ къ моему патріотизму и расовой гордости, истерика не отпускала меня, заставляя ревѣть лишь пуще. Наконецъ, коммандеръ убралъ ногу съ моего живота, рывкомъ поднялъ меня за грудки, изрядно встряхнулъ, дабы вправить мои мозги, и, приблизивъ свою морду вплотную къ моей, громогласно рявкнулъ:

– Соберись, тряпка! Будь мужемъ! Какой примѣръ ты подаешь остальнымъ?! Домой захотѣлъ?! Мы всѣ хотимъ! Каждодневно мечтаемъ о родномъ кровѣ! Но думалъ ли ты о томъ, кто защититъ этотъ кровъ отъ тѣхъ тварей, что норовятъ насъ перебить, а?! Не приходило ли въ твою пустую голову, что эти изверги могутъ ворваться въ наши дома, вырѣзать наши семьи, сжечь города и села?! Ты – безсовѣстный себялюбецъ! Прекрати хныкать и ступай сражаться! Иного пути для тебя нѣтъ!

Съ этими словами онъ брезгливо швырнулъ меня на землю и приказалъ:

– Встать!

Но я не повиновался, продолжая лежать въ грязи и сотрясаться отъ рыданій. Терпѣніе его лопнуло. Выхвативъ бластеръ, онъ выстрѣлилъ въ землю рядомъ съ моей головой, заставивъ меня истошно закричать отъ ужаса.

– ВСТАТЬ! ТРЕТЬЯГО РАЗУ НЕ БУДЕТЪ! СЛѢДУЮЩАЯ ПУЛЯ – ВЪ ЛОБЪ!

Инстинктъ самосохраненія пересилилъ истерику и панику, вынудивъ меня подчиниться. Продолжая всхлипывать, я съ трудомъ поднялся на ноги, дрожа всемъ тѣломъ и едва удерживаясь отъ того, чтобы вновь не рухнуть на колѣни. Офицеръ подошелъ ко мнѣ, снялъ съ пояса свой плазменный мечъ и всучилъ его мнѣ въ лапу.

– Возьми!

У меня не оставалось выбора, кромѣ какъ принять его.

– А теперь живо на передовую! Пошевеливайся!

Я взглянулъ на коммандера Освина, затѣмъ – на бушующую бойню, что, казалось, достигла своего кроваваго апогея. Мой взоръ вновь обратился къ командиру, безмолвно моля его одуматься, не посылать меня на вѣрную гибель. Но онъ былъ непреклоненъ.

– Оглохъ, что ли?! Возвращайся въ строй, солдатъ! Это приказъ! – надрывая связки и брызжа слюной, оралъ онъ.

Сильный толчокъ въ спину заставилъ меня попятиться.

– Убирайся отсюда, ефрейторъ Найджелъ! Чтобы духу твоего здѣсь не было! – вновь завопилъ Освинъ, для пущей убѣдительности нѣсколько разъ саданувъ меня рукоятью бластера.

Было больно. И обидно. Я повернулся и побрелъ прочь, но моя обреченная медлительность, видимо, вывела коммандера изъ себя, и онъ началъ палить въ мою сторону.

– Бѣгомъ, чтобъ тебя! Проваливай отсюда ко псамъ, Найджелъ! И безъ пары крысиныхъ хвостовъ не возвращайся! Слышишь?! Уложи побольше этихъ мразей, или отправишься подъ трибуналъ!

Снаряды, пролетавшіе мимо, а послѣ и вовсе засвистѣвшіе подъ ногами, нагнали такого страху, что я, инстинктивно пригнувшись, бросился бѣжать обратно въ гущу сраженія. Выбора не было: либо погибнуть здѣсь трусомъ, либо тамъ – героемъ. Слова командира, какъ ни странно, придали мнѣ нѣкоей извращенной увѣренности. Призрачный патріотизмъ и шансъ на геройскую смерть – вотъ единственное, что придавало смыслъ моему скорѣйшему концу. Я уже началъ мысленно готовиться къ схваткѣ, воображая, какъ стану кромсать плазменнымъ мечомъ направо и налѣво этихъ мерзкихъ крыс. Подойдя къ самой кромкѣ битвы, я въ послѣдній разъ оглянулся на маячившіе вдалекѣ силуэты офицеровъ, активировалъ плазменный клинокъ и, собравшись съ духомъ, шагнулъ въ этотъ адъ. Я тотчасъ же очутился въ самомъ эпицентрѣ кровавой мясорубки. Солдаты накалывали скрессовъ на штыки, поливали ихъ огнемъ; тѣ въ отвѣтъ рубили направо и налѣво, стрѣляя изъ своихъ грубыхъ самопаловъ. Земля дрожала отъ взрывовъ бомбъ и снарядовъ, танки изрыгали пламя и сами же въ немъ погибали. Надъ головами съ ревомъ проносились корабли, ведя перекрестный огонь какъ по пѣхотѣ, такъ и другъ по другу. Настоящая преисподняя, бездна, что глянула въ меня въ отвѣтъ.Я растерянно озирался, не решаясь вступить въ схватку, какъ вдругъ ощутилъ резкій толчокъ въ спину и рухнулъ на землю. Мечъ вылетѣлъ изъ руки. Въ паникѣ обернувшись, я увидѣлъ его. Того самаго безумнаго крыса съ жуткой, растянутой до ушей улыбкой, что преслѣдовалъ меня прежде.

– Найджелъ, какая встрѣча! А я ужъ, признаться, заскучалъ… – проскрипѣлъ онъ, растягивая въ жуткой улыбкѣ свою пасть, усеянную кривыми, желтыми зубами. Въ его маленькихъ, черныхъ глазкахъ плясали безумные огоньки. Грязь и кровь запеклись на его спутанной шерсти, а отъ самодѣльной брони, сколоченной изъ какихъ-то ржавыхъ железякъ, несло падалью и порохомъ.

Онъ медленно, съ наслажденіемъ поднялъ свой зазубренный клинокъ, похожій скорѣе на большой тесакъ для раздѣлки мяса, и двинулся въ мою сторону. Каждый его шагъ былъ пропитанъ угрозой, каждое движеніе говорило о его намѣреніи пронзить меня насквозь.

– Держись отъ меня подальше! – вскрикнулъ я, и въ голосе моемъ звучали паническія нотки. Лихорадочно оглянувшись, я увидѣлъ въ полуметрѣ отъ себя спасительный блескъ плазменнаго меча.

Не раздумывая ни секунды, я бросился къ нему, по-пластунски проползая по кровавой грязи, смешанной съ гильзами и осколками. Пальцы мои, дрожа, сомкнулись на рукояти. Съ характернымъ шипѣніемъ изъ нея вырвался сгустокъ яркой, голубой плазмы. Я направилъ его въ сторону надвигающагося безумца.

– Не подходи! Я буду драться! – выкрикнулъ я, силясь придать голосу твердость, но предательская дрожь выдавала мой страхъ съ головой.

Скрессъ остановился. Его маленькіе глазки съ любопытствомъ оглядели мое оружіе. На его морде отразилось нѣчто, похожее на дьявольское удовольствіе.

– О-о-о… Вижу, ты раздобылъ новую игрушку. Что жъ, такъ будетъ даже занятнѣе.

Онъ вновь двинулся на меня, упиваясь моимъ страхомъ, заставляя меня пятиться, отползать назадъ по скользкой землѣ, словно червь.

– Я сказалъ – НАЗАДЪ! – въ отчаяніи взвизгнулъ я и, собравъ остатки мужества, сдѣлалъ выпадъ мечомъ въ его сторону. Но тотъ съ кошачьей ловкостью отпрыгнулъ назадъ и разразился хриплымъ, безумнымъ смѣхомъ, что эхомъ прокатился надъ полемъ брани.

– ДА! ДА! Вотъ такъ! Продолжай трепыхаться! Обожаю, когда жертва ощущаетъ всю свою безпомощность! ХА-ХА-ХА-ХА! Ну же, давай! Попробуй достать меня! Я даже позволю тебѣ встать на ноги!

Страхъ лишилъ меня способности двигаться. Я лишь отползъ еще немного, пока спина моя не уперлась во что-то твердое – въ развороченную гусеницу подбитаго танка. Взглянувъ вверхъ, я натыкаюсь на безжизненное, закопченное дуло, смотрящее въ такое же свинцовое, дымное небо. Поднявшись, шатаясь, на дрожащихъ ногахъ, я, едва не срываясь на визгъ, прохрипѣлъ:

– Да пошелъ ты къ черту!

Собравъ послѣднія крупицы ярости отчаянія, я вновь ринулся на него, замахнувшись плазменнымъ мечомъ. Но скрессъ, подобно злобному духу, снова увернулся отъ моего неуклюжаго выпада. На этотъ разъ, однако, онъ не ограничился защитой. Въ то время какъ мой клинокъ просвистѣлъ въ воздухѣ, его ржавый тесакъ молніей метнулся впередъ, оставляя на моемъ тѣлѣ два глубокихъ, жгучихъ пореза – одинъ на плечѣ, другой на боку.

– А-А-А-АЙ! – взвылъ я отъ нестерпимой боли, инстинктивно отскакивая назадъ.

Свободной лапой я коснулся раны на боку и тотчасъ же отдернулъ ее, увидѣвъ на пальцахъ свою собственную алую, горячую кровь. Зрѣлище это поразило меня, словно ударъ молніи. Въ одну ужасную секунду до меня дошла вся неотвратимость происходящаго: я могу умереть. Здѣсь. Сейчасъ. Этотъ безумецъ не играетъ со мной. Онъ убьетъ меня.

– Не подходи! – вопль мой прозвучалъ жалко и тонко.

Развернувшись, я попытался бѣжать, но подлый крысенышъ оказался проворнѣе. Его клинокъ полоснулъ меня по ногѣ, и я съ громкимъ стономъ рухнулъ лицомъ въ грязь. Боль пронзила все мое существо, и я закричалъ – дико, пронзительно, какъ раненый звѣрь. Кое-какъ подобравъ выпавшій мечъ, я, о слѣпленный агоніей, началъ безразборно махать имъ во всѣ стороны, въ тщетной надеждѣ зацѣпить своего мучителя. Но тщетно. Мерзавецъ былъ слишкомъ ловокъ.

– КАКАЯ СЛАДКАЯ АГОНІЯ! Я ЧУВСТВУЮ ТВОЙ СТРАХЪ ПЕРЕДЪ НЕИЗБѢЖНЫМЪ! ХА-ХА-ХА!

Паника окончательно овладѣла мной. Я кричалъ отъ ужаса и боли, безпомощно молотя мечомъ по воздуху и пытаясь уползти, убраться подальше отъ этого маньяка.

– А-а-а-а-а! Отстань отъ меня! Отстань! Оставь меня въ покоѣ! – кричалъ я, захлебываясь слезами и всхлипами.

Но въ отвѣтъ раздавался лишь его сумасшедшій хохотъ. Онъ наслаждался моими страданіями, медленно приближаясь, чтобы нанести очередной ударъ. Я сдѣлалъ послѣднюю, отчаянную попытку замахнуться, но онъ вновь увернулся и его тесакъ съ глухимъ стукомъ опустился на мою руку, державшую мечъ. Крикъ боли вырвался изъ моей груди. Пальцы разжались, и плазменный клинокъ, погаснувъ, вылетѣлъ изъ руки и утонулъ въ грязи. Все было кончено. Я остался одинъ на одинъ съ этимъ монстромъ, безоружный, истекающій кровью.

– НУ ЧТО ЖЪ?! ВСЕ?! ЗАЩИЩАТЬСЯ БОЛѢЕ НѢЧЕМЪ? ТЕПЕРЬ ТЫ МОЙ…

Воля къ жизни иссякла. Остались лишь слезы и всепоглощающій ужасъ неминуемой смерти. Я горько зарыдалъ, инстинктивно моля о пощадѣ, ибо ничего другого не оставалось, кромѣ какъ взывать къ милосердію врага, который такъ легко повергъ меня во прахъ.

– Хватитъ… Умоляю… Перестань… Не убивай… Я сдаюсь… – каждое слово давалось мнѣ съ трудомъ, перемешиваясь съ горькими, душащими слезами. Я лежалъ въ грязи, жалкій и поверженный, и единственное, на что у меня еще хватало силъ – это молить о пощадѣ.

Его уродливая морда расплылась въ еще болѣе широкой, торжествующей улыбкѣ. Онъ приложилъ свою искалѣченную лапу къ рваному уху, дѣлая видъ, будто не разслышалъ моего лепета.

– ЧЕГО-ЧЕГО? СДАЕ-Е-ЕШЬСЯ-Я-Я? НУ-КА, ПОВТОРИ ПОГРОМЧЕ!

– Я… я сдаюсь… Прошу, не причиняй мнѣ больше боли… Я… я сдѣлаю все, что угодно, только, пожалуйста, не бей меня больше… Не лишай жизни…

Отвѣтомъ мнѣ былъ новый взрывъ безумнаго хохота. Казалось, звуки эти проникаютъ мнѣ подъ кожу, заражая своимъ безуміемъ. Онъ упивался моимъ униженіемъ, смакуя каждое мгновеніе своего тріумфа.

– А КАКЪ ЖЕ ЧЕСТЬ И ДОСТОИНСТВО?! А КАКЪ ЖЕ ГЕРОЙСКАЯ СМЕРТЬ ЗА КОРОЛЯ И ВѢРУ?! НЕУЖЕЛИ ТЫ ГОТОВЪ ПРОМѢНЯТЬ ВСЕ ЭТО НА СВОЮ ЖАЛКУЮ, НИКЧЕМНУЮ, ПОЛНУЮ СТРАХА И УЖАСА ЖИЗНЬ?!

– Д-да… Я… я просто хочу жить! Я не хочу умирать! Мнѣ страшно… Боль… мученія… Я просто хочу вернуться домой и забыть все это, какъ страшный сонъ!

Пока я, захлебываясь слезами, изливалъ ему свою душу, звуки битвы вокругъ неуловимо измѣнились. Побѣдные кличи моихъ соотечественниковъ стихли, уступивъ мѣсто воплямъ боли и отчаянія.

– О-О-О… ВЕРНУТЬСЯ ДОМО-О-ОЙ… – онъ тянулъ слова, будто пробовалъ ихъ на вкусъ, какъ опытный сомельé пробуетъ старое вино. – ХОЧЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ, ДА? КЪ МАМОЧКѢ И ПАПОЧКѢ?

Я приподнялъ голову и увидѣлъ то, что заставило мое и безъ того ледяное сердце сжаться еще сильнѣе. Наши солдаты отступали. Нѣтъ, они бѣжали! Скрессы, словно вырвавшаяся изъ преисподней орда, съ новой, удесятеренной яростью бросились впередъ.

– А СЪ ЧЕГО ТЫ ВЗЯЛЪ, ЧТО Я ЗАХОЧУ ТЕБЯ ОТПУСКАТЬ, М-М-М? МОЖЕТЪ, МНѢ ХОЧЕТСЯ ЗАБРАТЬ ТЕБЯ СЪ СОБОЙ И ПЫТАТЬ! ДОЛГО! МУЧИТЕЛЬНО!

Ихъ грубые самопалы изрыгали огонь безъ передышки, косыя сабли и тесаки кромсали плоть. Солдаты въ синихъ мундирахъ падали одинъ за другимъ, захлебываясь собственной кровью. Тѣ, кто еще нѣсколько минутъ назадъ героически шелъ впередъ, теперь въ паникѣ отступали, бросая оружіе, пытаясь спасти свои жизни. Но спасенія не было.

– Пожалуйста, не надо! – мой голосъ сорвался на дѣтскій плачъ.

– НА-А-АДО, НАЙДЖЕЛЪ! НАДО! ВЪ КОНЦѢ КОНЦОВЪ, ЧТО ТЫ МНѢ СДѢЛАЕШЬ? ЗАПЛАЧЕШЬ? ХА-ХА-ХА!

Линія фронта, еще недавно казавшаяся незыблемой, рушилась на моихъ глазахъ. Все мое существованіе, вся моя жалкая жизнь, всѣ мои страданія – все это теряло смыслъ передъ лицомъ надвигающейся катастрофы. Мы проигрывали. Нашъ великій походъ, наша священная война – все летело въ тартарары. И я, Найджелъ, жалкій, сломленный ефрейторъ, былъ тому живымъ свидѣтелемъ. Мое личное пораженіе слилось съ пораженіемъ всей арміи, превращаясь въ одинъ сплошной, безконечный кошмаръ.

– ПРИЗНАЙСЯ, НАЙДЖЕЛЪ, ТЫ – НИЧТОЖЕСТВО! ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ У ТЕБЯ БЫЛИ ВСѢ ШАНСЫ НА ПОБѢДУ, ТЫ БЫ ВСЕ РАВНО ИХЪ УПУСТИЛЪ! ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ?

Я молчалъ, парализованный ужасомъ, не въ силахъ вымолвить ни слова. Скрессы настигали моихъ товарищей, валили на землю, добивали съ жестокостью, отъ которой стыла кровь въ жилахъ. Весь міръ вокругъ обратился въ кровавое месиво, въ адскую симфонію смерти, и я былъ лишь маленькой, безпомощной нотой въ этой ужасной партитурѣ.

– ПОТОМУ ЧТО ТЫ ССЫКЛО! ТРУСЪ! ТЫ БОИШЬСЯ ДАЖЕ СОБСТВЕННОЙ ТѢНИ, НЕ ГОВОРЯ УЖЪ О ТОМЪ, ЧТОБЫ ПРИЧИНИТЬ КОМУ-ТО РЕАЛЬНЫЙ ВРЕДЪ! ТЫ – ВОЛКЪ БЕЗЪ КЛЫКОВЪ И КОГТЕЙ! ЭТАЛОНЪ ОМЕГИ ВЪ СТАѢ! ХА-ХА-ХА!

Зажмурившись и поджавъ уши, я безропотно сносилъ этотъ потокъ помоевъ. Каждое слово его впивалось въ душу, причиняя боль куда болѣе сильную, чѣмъ порезы на моемъ тѣлѣ. Въ это самое время вокругъ насъ стало стихать бряцаніе оружія. Бой отодвигался все дальше, но вмѣсто него я услышалъ новые звуки: тяжелое дыханіе, хриплые смѣшки и шаркающіе шаги. Скрессы, празднуя свою побѣду, подтягивались къ намъ, образуя вокругъ живое, смердящее кольцо. Они съ жаднымъ любопытствомъ взирали на разыгрывающееся передъ ними представленіе.

– И ПОЭТОМУ ТЫ ЗДѢСЬ, МОЛИШЬ МЕНЯ О ПОЩАДѢ, СЛОВНО Я – ТВОЙ БОГЪ, ИБО ТЫ НЕ ВЛАСТЕНЪ ДАЖЕ НАДЪ СОБОЙ! НО ЗНАЕШЬ ЧТО? ПОЩАДЫ НЕ БУДЕТЪ.

– Ч-что?.. – пролепеталъ я, и сердце мое ухнуло въ бездну.

– ЗНАЕШЬ ПОЧЕМУ? ПОТОМУ ЧТО ТРУСЫ, ВЪ СТРЕМЛЕНІИ ИЗБѢЖАТЬ НЕПРІЯТНОСТЕЙ, ПОЛУЧАЮТЪ ИХЪ ВДВОЙНѢ! ОНИ ПОДСТАВЛЯЮТЪ ТѢХЪ, КТО НА НИХЪ НАДѢЯЛСЯ, А ВЪ НАГРАДУ ПОЛУЧАЮТЪ БЕЗСЛАВНУЮ, ПОЗОРНУЮ И КРА-А-АЙНЕ МУЧИТЕЛЬНУЮ СМЕРТЬ! ХА-ХА-ХА!

– Н-нѣтъ! – вскрикнулъ я въ ужасѣ, пытаясь вырваться, но его когтистая лапа лишь крѣпче впилась въ мое плечо, причиняя нестерпимую боль.

– ДА! НАЙДЖЕЛЪ! ДА! ТЫ ПОЛАГАЛЪ, ЧТО СТОИТЪ ЛИШЬ ЗАЖМУРИТЬСЯ – И ВСѢ ПРОБЛЕМЫ ИСЧЕЗНУТЪ САМИ СОБОЙ? ТЫ ДѢЙСТВИТЕЛЬНО ДУМАЛЪ, ЧТО СМОЖЕШЬ УДРАТЬ СЪ ПОЛЯ БОЯ, ПОКА ДРУГІЕ ПРОЛИВАЮТЪ ЗДѢСЬ КРОВЬ?! НѢТЪ, НАЙДЖЕЛЪ! САМА СУДЬБА ВЪ МОЕМЪ ЛИЦѢ ЯВИЛАСЬ, ДАБЫ ПОКАРАТЬ ТЕБЯ ЗА ТВОЕ МАЛОДУШІЕ!

Послѣднія его слова прозвучали какъ смертный приговоръ. Я не успѣлъ даже вскрикнуть, какъ два его когтя, острыхъ и грязныхъ, съ хрустомъ вонзились въ мои глаза. Миръ взорвался. Такой боли я не испытывалъ никогда. Это было не похоже ни на что: словно мнѣ въ голову влили раскаленный свинецъ, словно тысячи иглъ одновременно пронзили мой мозгъ.

– У СТРАХА ГЛАЗА ВЕЛИКИ, НАЙДЖЕЛЪ! ХА-ХА!

Онъ надавилъ сильнѣе. Когти прорвали мягкія ткани глазныхъ яблокъ, погружаясь все глубже, достигая, казалось, самаго дна черепа. Новая волна мучительной, невыносимой агоніи захлестнула меня, вырвавъ изъ груди вопль, который былъ скорѣе похожъ на предсмертный хрипъ раненаго звѣря.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Я кричалъ, пока хватало воздуха въ легкихъ, пока когти пронзали и рвали живую плоть моихъ глазъ. Вокругъ раздавался одобрительный гулъ и смѣхъ толпы скрессовъ, но я уже почти не слышалъ ихъ. Вся вселенная сузилась до этой всепоглощающей, сводящей съ ума боли. А потомъ… потомъ наступила тьма. Не просто тьма, а абсолютная, непроницаемая чернота. Боль никуда не ушла, она продолжала пульсировать въ пустыхъ глазницахъ, но къ ней прибавился новый, куда болѣе страшный ужасъ. Я ослѣпъ. Навсегда. Осознаніе этого было страшнѣе любой физической муки. Я продолжалъ кричать, извиваясь въ грязи, сотрясаясь въ конвульсіяхъ, но теперь мои крики были обращены не къ мучителю, а къ этой безконечной, вязкой пустотѣ, въ которую превратилась моя жизнь

– АХХХ! КАКОЙ ПРЕКРАСНЫЙ СТОНЪ БОЛИ! ТЫ МОГЪ БЫ СТАТЬ ОТЛИЧНЫМЪ СЛУГОЙ МОРБОСА, НО ВОТЪ БѢДА, МЫ НЕ БЕРЕМЪ ВЪ СВОИ РЯДЫ МАЛОДУШНЫХЪ ТРУСОВЪ.

Въ безконечной чернотѣ, сотканной изъ боли, я почувствовалъ прикосновеніе холоднаго металла къ своему уху. Знакомый запахъ ржавчины и крови. Онъ снова взялся за свой тесакъ. Я почувствовалъ, какъ грубые пальцы схватили меня за ушную раковину, оттянули ее, и лезвіе съ пилящимъ, тошнотворнымъ звукомъ начало отдѣлять плоть отъ черепа. Боль была острой, рвущей, но уже не такой всепоглощающей, какъ прежде. Она стала лишь еще одной нотой въ этой ужасной симфоніи моихъ страданій. Хрустъ хряща, и мое правое ухо отдѣлилось отъ головы. Горячая кровь хлынула по шеѣ. Я замычалъ, пытаясь кричать, но звуки застревали гдѣ-то въ глубинѣ, въ самомъ нутрѣ моего истерзаннаго существа. Не успѣлъ я опомниться, какъ та же участь постигла и мое лѣвое ухо. Миръ звуковъ сталъ глухимъ, ватнымъ. Я пересталъ различать отдѣльные крики и смѣхъ толпы, все слилось въ одинъ монотонный, низкочастотный гулъ. А потомъ я почувствовалъ, какъ его пальцы разжимаютъ мои челюсти. Два мягкихъ, теплыхъ комка – мои собственныя уши – были грубо затолканы мнѣ глубоко въ глотку. Рвотный рефлексъ сработалъ мгновенно, но было поздно. Они застряли, перекрывая доступъ воздуха. Я началъ задыхаться.

– ММФФХМ… – мычалъ я, корчась въ агоніи. Изъ пустыхъ глазницъ текли кровавыя слезы, смѣшиваясь съ грязью и потомъ на щекахъ.

Сквозь пелену удушья и боли до меня донесся его голосъ, искаженный, будто доносящійся изъ-подъ толщи воды:

– …РА…ТСЯ …СТЬ С…СТВЕННЫЕ …ШИ? СУ… ПО С…НАМЪ, ДА! ХАХАХА!

Я почувствовалъ трескъ разрываемой ткани. Мой мундиръ, моя послѣдняя защита, былъ сорванъ съ меня. Холодный, сырой воздухъ коснулся моей обнаженной груди и живота. Затѣмъ – прикосновеніе его грязныхъ, шершавыхъ лапъ. Они медленно, съ наслажденіемъ скользили по моей кожѣ, по моему мягкому мѣху. Отъ этихъ прикосновеній по тѣлу пробѣгала дрожь отвращенія и ужаса.

– …ОЙ М…ГКІЙ М…ХЪ! …ОГАТЬ …БЯ НАСТ…ЩЕЕ …ОВОЛЬСТВІЕ! …НѢ ХО…ТСЯ …ЫТЬ ВН…ТРИ… ВН…ТРИ …БЯ! ВН…ТРИ …ЕЙ ПЛ…ТИ! Я Х…ЧУ …ѢЛАТЬ ИЗЪ …ЕЙ ШКУРЫ …УБУ! ХАХАХА!

– Мффхх! – это все, что я могъ издать въ отвѣтъ, захлебываясь и теряя сознаніе отъ боли.

И въ этотъ моментъ я ощутилъ новый, ни съ чѣмъ не сравнимый ужасъ. Острый, холодный предметъ – его кинжалъ – съ силой вошелъ мнѣ въ животъ, чуть ниже реберъ. Боль была такой, что на мгновеніе померкли всѣ предыдущія мученія. Она была абсолютной. Но онъ не остановился. Лезвіе начало двигаться, вспарывая мою плоть, разрѣзая мышцы и кожу, медленно продвигаясь отъ грудины къ паху. Я почувствовалъ, какъ хлынула горячая кровь, заливая все вокругъ. А потомъ – леденящій холодъ воздуха, коснувшійся моихъ внутренностей. Этотъ безумный палачъ засунулъ свои лапы внутрь моего живота и съ силой раздвинулъ края раны. Въ этотъ послѣдній мигъ, на грани между жизнью и смертью, боль отступила. Тьма передо мной начала расступаться. Я увидѣлъ свѣтъ. Я увидѣлъ свой домъ, залитый теплымъ, солнечнымъ свѣтомъ. Я увидѣлъ свою семью. Они улыбались мнѣ. Они звали меня. Звали домой…

– …ХХХХ НАЙ…ЕЛЪ…ТЫ …Е ЛУЧ…ЕЕ ТВ…РЕНІЕ! ТЫ МНѢ …ПОДНЕСЪ ЛУЧ…ІЙ …ДАРОКЪ! Д…ВАЙ …ЛЬЕМСЯ В…ЕДИННО!

Гулкій, искаженный голосъ доносился откуда-то издалека, изъ-за непроницаемой пелены, отдѣлившей меня отъ міра. Въ этотъ моментъ я почувствовалъ послѣднее, самое мерзкое оскверненіе. Что-то теплое, склизкое и твердое вошло въ разорванную рану на моемъ животѣ, грубо вторгаясь въ мое нутро, туда, гдѣ еще теплились послѣдніе остатки жизни. Оно начало двигаться внутри меня – назадъ и впередъ, впередъ и назадъ – въ омерзительномъ, животномъ ритмѣ. Толчки отдавались по всему моему истерзанному тѣлу, и каждый изъ нихъ былъ новой волной униженія и гадливости.

– …ХХ! НАЙ…ЕЛЪ! ДА! ДА! …ЩЕ НЕМНО… И Я КОН…У!

Но мнѣ уже было все равно. Ощущенія внѣшняго міра постепенно угасали, растворяясь въ нарастающемъ бѣломъ шумѣ. Глухіе удары моего сердца, еще недавно отчаянно бившагося въ груди, становились все тише, все рѣже. Удушье, вызванное собственными ушами въ глоткѣ, отступило, потому что потребность въ воздухѣ исчезала. Я пересталъ чувствовать холодъ сырой земли. Пересталъ ощущать липкую грязь и кровь на своей кожѣ. Все это осталось гдѣ-то тамъ, въ мірѣ, который больше не принадлежалъ мнѣ. Образы, что звали меня домой, становились все ярче, все реальнѣе. Свѣтъ, что я видѣлъ передъ собой, разгорался, заполняя собой всю пустоту, въ которую превратилось мое сознаніе. Это былъ не слѣпящій, а теплый, ласковый, обволакивающій свѣтъ. Въ немъ не было боли. Въ немъ не было страха. Контуры тѣла начали расплываться. Я чувствовалъ, какъ мои пальцы, мои руки, ноги – все мое истерзанное естество – постепенно теряетъ плотность, превращаясь въ частицы этого свѣта. Послѣдній, слабый ударъ сердца… и тишина…

Цена силы

Вечер сей увенчался балом, коего великолепие и пышность не знали границ, где собрался цвет общества, дамы прелестные в нарядах своих и мужья их, исполненные достоинства. Но, увы, ни одна из юных прелестниц не удостоила меня танцем; мой титул, столь скромный в сравнении с прочими, и амбре простолюдина, что, как видно, исходил от меня, смешали меня с последним из смердов. Однако ж, я, будучи натурой не склонной к унынию, старался во всем отыскивать проблески света. Пусть не удалось мне блеснуть на паркете, зато я насытил чрево свое яствами изысканными и возвращался в родной Редсвиль, благодушно поглаживая туго набитый живот.Печально, что празднество сие подошло к концу, ибо, не взирая на мою чистую кровь и рыжую масть, в собственном владении меня не жаловали, словно пса шелудивого, что было крайне прискорбно. Хоть и ношу я титул барона, но власти реальной не имею, ибо никто ее не признает. Виной тому – ложные слухи и домыслы, будто бы я, папенькин сынок, прожигаю наследие предков на балах да в пьянстве! Сие есть гнусная клевета! Пусть я и не дурак выпить, и загулять могу, но не до такой же степени, чтобы "пропить поместье"! В конце концов, я лис, и меру знаю.Посему, хоть и не посвящаю я столько времени управлению, как батюшка мой, но все же уделяю внимание нуждам крестьянским. Недавно, к примеру, двое мужланов заспорили о свинье: двое хряков, сбежав в лес, случайным образом произвели на свет порося, и теперь холопы не могли решить, кому же принадлежит подросший боров. Я же, явившись, решил их спор! Забрал свинью себе, и за ужином вкусил ее с семейством, тем самым прекратив крестьянский раздор. Но черни благодарности не ведомо: сколько в рот ни клади, все мало! Не пришлось им по нраву мое решение, чуть не взбунтовались, ироды! Благо, моя верная стража живо их утихомирила, преподав урок суровый. С тех пор и не любят меня в моей же вотчине, хотя и до того случалось подобное не раз, но сие мелочи. Главное, что я сыт и возвращаюсь домой в роскошной карете, с книгой занимательной в руках.Так я и ехал, погруженный в чтение, и не заметил, как мы въехали в наше убогое поселение. Опомнился я лишь тогда, когда карета с глухим стуком увязла в луже, прозванной в народе "Бездонной". Извозчик мой, Пит, золотистый ретривер, принялся что есть мочи хлестать лошадей, но все было тщетно. Когда же он в очередной раз дернул вожжи, одно из колес не выдержало и с треском отвалилось. Карета резко накренилась, и я, потеряв равновесие, рухнул на пол вместе с книгой.

– Угх! – прокряхтел я, ощущая непривычную боль в ушибленном боку.

В тот же миг створка окошка отворилась, и в проеме показалась озабоченная морда Пита. Он наклонился, чтобы убедиться в моей целости, и его влажные собачьи глаза впились в меня.

– Господин Чарльз, далее ехать невозможно, колесо отвалилось. Придется вам на своих двоих до поместья добираться.

Потирая ушибленный бок и пытаясь подняться с пола, я возмутился до глубин души. Как это возможно, чтобы благородный господин шлепал по грязи, словно простой мужик? Это же неслыханно!

– Что значит "на своих двоих"? Я тебе что, холоп какой-то?! Немедля заказывай другую карету! Или подай мне лошадь! – приказал я, для пущей убедительности ударив кулаком по полу кареты, отчего тонкое дерево жалобно скрипнуло.

В ответ на мои грозные, но, увы, пустые слова извозчик лишь расхохотался, и смех его был подобен лаю старой дворняги.

– Хо-хо, а губа-то у вас не дура, господин Чарльз! Но, видитe ли, мы тут не во дворце обитаем, и запасных карет у нас отродясь не бывало! А чтобы лошадь подать, надобно до конюха добраться, что в нынешних-то условиях дело небыстрое. Так что мудрее будет, да и быстрее, если вы сегодня пешочком до поместья прогуляетесь. Заодно и поглядите, как люд местный живет, а то в последнее время от них столько жалоб поступает…

"Заодно поглядите, как люд местный живет…" – фраза эта эхом отозвалась в моем сознании, пробудив смутные воспоминания о батюшке. Тот, бывало, с важным видом обходил деревню, заглядывая в каждую избу. Да, пожалуй, недурно было бы и мне осмотреть свои владения. Быть может, это даже вернет мне доброе имя! В конце концов, выбора у меня нет, ибо извозчик прав: до конюха надобно еще добраться, а чернь эта, что собралась поглазеть на мое унижение, вряд ли станет мне подмогой.Приняв решение, я с трудом поднялся на ноги и, опираясь о стенку кареты, отворил дверцу. Но стоило мне сделать шаг, как земля ушла из-под ног, и я, потеряв равновесие, рухнул прямиком в зловонную жижу.

ШМЯК!

Подняв морду из лужи, я с ужасом узрел, что мой роскошный камзол, предмет моей гордости, покрыт толстым слоем грязи и конского навоза. От вида сего праведный гнев вскипел в моей груди. Я с силой ударил кулаком по луже, вздымая тучи брызг, и возопил:

– Да что же это такое?! Отчего никто не убрал эту мерзость?!

В ответ мне донесся лишь дружный хохот. Вокруг меня, словно стервятники, сгрудилась толпа крестьян, упиваясь моим позором.

– Ха-ха! Король грязи! – выкрикнул один из них, упражняясь в остроумии.

– Грязный барон! – поддакнул ему другой, заливаясь смехом.

– Пущай дерьма понюхает, может, уразумеет, как простой народ живет! – заключил третий, и толпа взорвалась новым приступом веселья.

Они тыкали в меня пальцами, соревнуясь в обидных прозвищах, и каждое их слово раскаленным железом впивалось в мое сердце. Как смеют они, эти смерды, оскорблять того, кто по крови и роду стоит неизмеримо выше их?! Ярость придала мне сил. Я попытался подняться, но ноги скользили в грязи, и я снова и снова падал, вызывая новый взрыв хохота. Наконец, с третьей попытки, мне удалось встать на ноги. Твердо стоя на земле, я, яростно жестикулируя, обрушил на них весь свой гнев:

– Как вы смеете?! Да я вас всех высеку! Казню!

Я сулил им все мыслимые и немыслимые кары, но в ответ слышал лишь еще более громкий смех. Ненависть к собственному народу захлестнула меня с головой. Я уже собирался выбраться из лужи и задать трепку наглецам, как вдруг из толпы выскочил щенок, совсем еще юнец, и с криком:

– Это тебе за отца моего, коего ты высек! – он, размахнувшись, швырнул в меня комком грязи.

Коровья лепешка, влажная и теплая, шлепнулась прямо мне в лицо, залепив глаза и нос. Зловоние ударило с такой силой, что на миг перехватило дыхание. Я попятился, споткнулся и снова рухнул в вязкую грязь, на этот раз на спину. Толпа взревела от восторга, их смех, казалось, сотрясал сами покосившиеся избы вокруг. Кое-как я стер с лица мерзкую жижу, но зрение, вернувшись, принесло лишь еще большее унижение.В глазах крестьян я был больше не бароном, не господином, а жалким шутом, комедиантом в грязи. Мой авторитет, и без того шаткий, рассыпался в прах. Горечь и обида подступили к горлу. Я обернулся к Питу, моему извозчику, ища в его собачьей морде хоть каплю сочувствия, но нашел лишь кривую усмешку и презрение. Это стало последней каплей. Унижение, боль от камней, зловоние и теперь это – все смешалось в один горький ком. Мои плечи затряслись. Сначала это были тихие всхлипы, но они быстро переросли в отчаянный, громкий плач, а затем и в истерический рёв, который лишь подлил масла в огонь веселья толпы.

– Царь-тряпка! Глядите, барон слезы льет! – задыхаясь от смеха, прокричал какой-то мужик, тыча в меня пальцем.

– Рёва-корова, дай молока! – подхватил детский голосок.

– И это наследник славного сэра Генри? Старик бы в гробу перевернулся, узрей он, в кого превратился его отпрыск! Позор! – прошамкала беззубая старуха, и ее слова, словно искра, разожгли пламя всеобщего осуждения.

– ПОЗОР! ПОЗОР! ПОЗОР! – скандировала толпа, и в меня снова полетели комья грязи и мелкие камни.

Прикрываясь руками, я завыл от боли и бессилия. Собрав последние силы, я выкарабкался из лужи и, не разбирая дороги, бросился бежать к поместью. Деревня, мой собственный надел, превратилась в адский лабиринт, где из каждого темного окна, из каждой щели, казалось, на меня смотрели с ненавистью и презрением. Покосившиеся избы, заросшие бурьяном дворы – все это было немым укором моей беспечности. Вскоре крики и ругань остались позади. Грязная тропа сменилась ухоженной каменной дорожкой, ведущей через аккуратно подстриженные сады. Впереди, в лунном свете, возвышался мой дом – величественный особняк, единственный островок порядка и благополучия в этом море нищеты.Но даже здесь, у цели, меня ждало новое унижение. Два волка-стражника, Артур и Джеймс, стоявшие у кованых ворот, не узнали меня в темноте, перемазанного грязью и навозом.

– Возвращайся в свой барак, бродяга. Это поместье барона Чарльза, и вход сюда лишь по его личному приглашению, – грозно прорычал Артур, скрещивая свою алебарду с алебардой напарника, преграждая мне путь. Их волчьи глаза холодно блестели в полумраке.

– Н-но… это же я! – голос сорвался на жалкий, хриплый писк. Слова застревали в горле, смешиваясь с подступающей рвотой от боли и унижения. – Вы обязаны меня впустить! Эти смерды… они меня разорвут на части! Умоляю вас!

Отчаяние, черное и вязкое, как грязь, в которой я барахтался, придало мне сил. Я рванулся вперед, пытаясь протиснуть свое измученное тело сквозь стену из мускулистых тел и блестящих алебард. Но стражники, два матерых волка с желтыми, хищными глазами, были непреклонны. Сильный толчок в грудь – и я снова растянулся на холодной, мокрой земле. Мир качнулся, и на мгновение в глазах потемнело.Артур, тот, что был крупнее, сделал шаг вперед. Его тень, удлиненная светом факела у ворот, накрыла меня, словно саван. Он наклонился, и я почувствовал на своем лице его горячее, зловонное дыхание. Морда его исказилась в гримасе, обнажая ряд острых, как бритва, клыков.

– Ты что, бродяга, смерти ищешь?! – прорычал он, и в его голосе слышалось неприкрытое наслаждение моей беспомощностью.

– Выпороть его, и дело с концом, – лениво бросил Джеймс, стоявший чуть поодаль. Он оперся об оружие и с интересом наблюдал за сценой, словно это было театральное представление.

Артур молча кивнул, и его лапа скользнула к поясу. С леденящим душу звуком он вытащил плетку. Толстая, извивающаяся, словно змея, она казалась живым существом, жаждущим моей крови. Осознание того, что меня сейчас будут сечь, как последнюю скотину, ударило с новой, оглушительной силой.

– Братцы, вы чего? Я же… я же ваш господин… – зашептал я, и слезы, горячие и соленые, вновь хлынули из глаз. – Прошу, не надо. Если вы не хотите меня видеть, я уйду! Честное слово, уйду!

В ответ они лишь рассмеялись. Громкий, утробный хохот, в котором не было и тени сомнения. Они прекрасно знали, кто я, и упивались своей властью, своим правом унизить меня, растоптать остатки моего достоинства.Воздух прорезал пронзительный свист, и в следующую секунду раскаленная боль обожгла мою спину. Удар был настолько сильным, что я закричал, и крик этот был полон не только боли, но и животного ужаса. Плетка рвала не только кожу, но и остатки моего дорогого камзола, превращая его в лохмотья.

– АаАА! Что вы творите?! Не надо! Умоляю!

Но они были глухи к моим мольбам. Они вошли в раж. Джеймс, до этого стоявший в стороне, подошел и, схватив меня, повалил на землю, прижав лицом к грязи. Теперь я был полностью в их власти.

– Хватит! АЙ! Я все понял! АааА! Умоляю вас! ХваатиИиииТ!

Их смех был самым страшным звуком, что я когда-либо слышал. Он смешивался с моими криками, со свистом плетки и чавканьем грязи под моими когтями. Казалось, этому кошмару не будет конца.Но вдруг, сквозь пелену боли и слез, я увидел вдали знакомую, элегантную фигуру. Найджел! Мой дворецкий, борзая. Он шел к нам, и его шаг, как всегда, был спокоен и размерен. Собрав последние силы, я закричал еще громче, и, о чудо, он услышал! Он ускорил шаг, и вот уже его высокая, аристократичная фигура возвышалась над моими мучителями.

– Прошу вас, остановитесь. Вы сечете нашего господина, – произнес он своим спокойным, ровным голосом, положив свои длинные, изящные лапы на плечи стражников. В его тоне не было ни гнева, ни удивления, лишь легкая, почти незаметная тень укоризны.

Услышав слова дворецкого, волки замерли, плетки безвольно повисли в их лапах. Они обернулись, и их желтые глаза, до этого горевшие злобой, теперь выражали притворное недоумение.

– Нашего господина?! – почти в унисон прорычали они.

Найджел медленно кивнул, его длинная, аристократичная морда оставалась бесстрастной.

– Да, это наш господин. Он – единственный лис в этих краях. Неужели под слоем грязи и крови вы не в силах различить его рыжий мех? Неужели по голосу, пусть и искаженному болью, вы не узнали его?

Стражники переглянулись, затем их взгляды устремились на меня. На их мордах появилось выражение столь фальшивого изумления, что мне захотелось рассмеяться, если бы только я мог.

– Не может быть!

С этими словами они бросились ко мне, суетливо помогая подняться. Их лапы, только что наносившие мне удары, теперь бережно поддерживали меня.

– Простите нас, господин Чарльз, мы приняли вас за безумца! – голос Артура сочился елейным раскаянием.

– Да! Прошу прощения за себя и за Артура, мы не узнали вас. Впредь будем внимательнее! – поддакнул Джеймс, склоняя голову в низком поклоне.

Они лгут. Эта мысль, холодная и острая, пронзила мое сознание. Они все прекрасно знали. Они избили меня не по ошибке. Они высекли меня за то, что я не был моим отцом. За то, что я был слабым. И самое страшное – я ничего не мог им сделать. Власть, настоящая власть, была в их лапах, в их алебардах, в их готовности в любой момент объединиться с той самой чернью, что растерзала меня на улице. Мне оставалось лишь одно – проглотить эту горькую пилюлю.

– Извинения… приняты… – прохрипел я, каждое слово отдавалось болью в израненном теле.

Опираясь на твердую, как сталь, лапу Найджела, я поковылял к поместью. Каждый шаг был пыткой. Мой дом, мое родовое гнездо, всегда казавшееся мне оплотом спокойствия и роскоши, теперь представлялся единственным убежищем в этом враждебном мире. Двухэтажный особняк из бежевого камня, с серой черепичной крышей и изящной резьбой, окруженный цветущими садами – он был прекрасен, как всегда. Но сегодня его красота не радовала, а лишь подчеркивала мое собственное убожество.Мы вошли в просторный, залитый светом холл. Я надеялся найти здесь покой и сочувствие, но меня встретили лишь брезгливые взгляды и недовольное бормотание.

– Боже… Что за вонь? – писклявым голосом произнесла одна из служанок, юная овчарка, зажимая нос кружевным платочком.

Все, кто был в холле, повернулись в мою сторону. Их взгляды, полные отвращения, впились в меня, словно иглы. Особенно раздосадованными выглядели уборщицы – две дородные шелти. Я оставлял за собой след из грязи и крови на начищенном до блеска паркете.

– Ну куда вы претесь с грязными лапами?! – не выдержала одна из них, тыча в мою сторону мокрой тряпкой. – Я же только что полы мыла, а вы!..

Я ничего не мог ей возразить. Слова застряли в горле, превратившись в горький, удушливый ком. Стыд, жгучий и всепоглощающий, опалил меня изнутри. Я не смел поднять глаз, боясь встретиться с презрительными взглядами слуг, каждый из которых, казалось, молчаливо осуждал меня. Но один взгляд я все же поймал. Взгляд моей лисо-жены, Эмилии. В ее прекрасных, холодных, как лед, глазах я прочел свой приговор: ничтожество. Очередное пятно на ее безупречной репутации.Вместо слов поддержки, которых я так жаждал, она бросила одно-единственное слово, острое и смертоносное, как удар стилета:

– Позорище.

Она цокнула языком, и в этом звуке было столько брезгливости, что я почувствовал себя чем-то грязным, недостойным даже находиться с ней в одном помещении. Затем она развернулась, и шелест ее шелкового платья стал для меня похоронным маршем. Она ушла, оставив меня одного, сломленного и униженного. Новая волна слез хлынула из глаз, и я зарыдал, уже не сдерживаясь, как ребенок, потерявший последнюю надежду.Лишь Найджел остался рядом. Его лапа, твердая и надежная, легла мне на плечо.

– Ну-ну, господин Чарльз, вы же не дитя малое, чтобы так убиваться. Сейчас мы дойдем до ванной, и я быстро приведу вас в порядок, – его голос, как всегда, был спокоен и ровен, но в нем слышались нотки сочувствия.

Я лишь громче зарыдал, цепляясь за него, как за спасительную соломинку. Он повел меня по длинным, гулким коридорам, и я, шатаясь, брел за ним, оставляя на полированном паркете грязные, кровавые следы. Наконец мы вошли в ванную – просторную, облицованную белым мрамором комнату с огромной медной ванной и небольшим бассейном. Найджел осторожно снял с меня изодранные остатки одежды и помог забраться в ванну. Теплая вода окутала мое израненное тело, и я на мгновение расслабился, закрыв глаза.Найджел принялся за дело. Он достал мягкую губку, щетки, дорогие шампуни и масла с тонким ароматом лаванды. Его длинные, ухоженные пальцы нежно, но уверенно скользили по моей коже, смывая грязь и кровь. Его прикосновения были успокаивающими, но душевная боль не утихала.

– Найджел… почему меня все так ненавидят? – прошептал я, и мой голос дрогнул.

Дворецкий на мгновение замер, а затем продолжил свою работу.

– Потому что вместо того, чтобы заниматься делами, вы предпочитаете балы и развлечения, сэр. Ваше поместье в упадке, и народ ропщет.

– Н-но я же… я же решал их проблемы! И страже помогал, и слугам! – воскликнул я, вспоминая свои неуклюжие попытки вершить правосудие и управлять финансами.

– Одно дело – говорить, а другое – делать, сэр. Ваш отец умел совмещать жизнь аристократа с обязанностями правителя. Поэтому его уважали и знать, и простой люд. Вы, безусловно, пытаетесь, но одних попыток мало. Нужны реальные дела. И под «реальными делами» я подразумеваю действия, которые принесут пользу всем, а не только вам. Например, история со свиньей… Вы решили спор, но какой ценой? Вы отняли у крестьян их собственность, пусть и спорную, и тем самым настроили их против себя. А задержки жалованья? Вы пытались сэкономить, но в итоге лишь посеяли недовольство среди тех, кто должен быть вашей опорой. Ваш отец, сэр Генри, в подобных ситуациях поступал иначе. Он бы выкупил свинью у обоих крестьян, а мясо раздал бы бедным. А что касается жалованья… он бы скорее продал фамильное серебро, чем оставил своих слуг без средств к существованию.

Слова Найджела, словно острые осколки льда, впились в мое разгоряченное сознание, заставляя замолчать. Свинья… задержки жалованья… Отец… Каждое слово было укором, каждая фраза – приговором. Саморефлексия, которую я так старательно избегал, нахлынула, как мутный, зловонный поток, грозя утопить меня в пучине самобичевания. Я откинулся на край ванны, горячая вода обжигала израненную кожу, но внутренняя боль была несравнимо сильнее.

"Ты все делаешь не так", – шептал один голос, тонкий и настойчивый, словно писк совести. "Тебе пора взяться за ум, иначе потеряешь все: и поместье, и титул, и остатки уважения".

"Не-е-ет!" – взревел другой, грубый и гортанный, пропитанный ядом гордыни. "Ты все делаешь правильно! Просто нужно быть жестче! Эти смерды посмели поднять на тебя руку! Их нужно наказать, показательно и жестоко, чтобы другим неповадно было!"

Голоса спорили, кричали, перебивая друг друга, и от их какофонии моя голова раскалывалась на части. Я впал в ступор, парализованный собственной нерешительностью. Какой путь избрать? Путь отца, путь мудрого и справедливого правителя, или путь тирана, утопившего бы в крови любое неповиновение? Не зная ответа, я потянулся к единственному лекарству, которое когда-либо помогало мне забыться.

– Найджел… принеси мне вина. Бутылку. Пожалуйста… – голос мой был слаб и надломлен.

– Сэр, я не думаю, что алкоголь сейчас… – начал было дворецкий, но осекся, встретившись со мной взглядом. В моих глазах он, должно быть, прочел всю ту бездну отчаяния, что разверзлась в моей душе. Он тяжело вздохнул. – Как вам будет угодно.

Собрав ванные принадлежности, он аккуратно расставил их на столике, ополоснул свои длинные, аристократичные лапы в мраморной раковине и бесшумно вышел. Я остался один, в клубах пара, в мучительном ожидании спасения, которое могло принести лишь вино.

"Кто такой Найджел?" – спросил один из голосов, и я, закрыв глаза, погрузился в воспоминания. Найджел… он был со мной всегда. С тех самых пор, как я, маленький, неуклюжий лисенок, делал первые шаги по этим самым коридорам. Он заменял мне отца, вечно занятого делами поместья. Он учил меня манерам, этикету, умению держать вилку и вести светскую беседу. Именно он открыл для меня двери в мир аристократии, мир балов, роскоши и изысканных развлечений. Если бы он только знал, во что превратит меня этот мир… В безвольного, избалованного прожигателя жизни, растерявшего отцовское наследие и собственное достоинство. Глупый, грязный лис, ждущий бутылку вина, чтобы заглушить голос совести. Голос Найджела, бесшумно вошедшего в парную дымку ванной, вырвал меня из липких объятий самокопания.

– Ваше вино, сэр.

На серебряном подносе, отражая тусклый свет свечей, покоилась бутыль темного, почти черного вина, изящный хрустальный бокал и головка остро пахнущего сыра. Он беззвучно поставил рядом со мной специальный столик для ванной, разместив на нем поднос. Его движения были точны и выверены, словно у хирурга.

– Если вам будет угодно, я удалюсь, – произнес он, и в его голосе, как мне показалось, прозвучала нотка осуждения. Он не хотел быть свидетелем моего падения.

– Д-да… Можешь идти, – пробормотал я, не в силах смотреть ему в глаза.

Он кивнул и так же бесшумно исчез, оставив меня наедине с моим спасением и моим проклятием.

"Что же ты делаешь? Ты же знаешь, что это плохо кончится," – зашептал тихий голос, взывая к воспоминаниям о прошлых попойках, каждая из которых заканчивалась катастрофой.

"Не слушай его! Алкоголь – это именно то, что тебе сейчас нужно. ПЕЙ!" – взревел другой, заглушая слабые протесты совести.

И я поддался. Я не мог сопротивляться этому искушению. Откупорив бутылку, я отбросил пробку и присосался к горлышку, как младенец к материнской груди. Терпкая, прохладная жидкость хлынула в горло, и я пил жадно, захлебываясь. Струйки вина стекали по подбородку, смешиваясь с водой в ванной, окрашивая ее в розоватый цвет. Осушив почти половину, я оторвался от бутылки, громко рыгнул, откусил огромный кусок сыра и откинулся на спинку ванны.

– Хорошо… – прошептал я.

Мысли, до этого роившиеся в голове, как разъяренные пчелы, стали замедляться, теряя свою остроту. Тело расслабилось, конечности налились приятной тяжестью. Голова закружилась, и душевная боль, терзавшая меня, отступила, сменившись блаженной пустотой. Я возвращался в свое естественное состояние – состояние алкогольной праздности. Допив вино и доев сыр, я почувствовал, как в моем затуманенном мозгу рождается гениальная, как мне тогда казалось, мысль.

"Нужно помолиться."

Эта идея показалась мне спасительной. Помолиться! Конечно! В этом – решение всех проблем! Шатаясь, я вылез из ванны. Мокрое тело обдало холодом. Едва не поскользнувшись на мокром полу, я доковылял до двери и распахнул ее. В коридоре стояли две горничные, две молодые хаски. Увидев меня, совершенно нагого, они ахнули и прикрыли морды лапами.

– О боже! Прикройтесь чем-нибудь! – воскликнула одна из них, отшатнувшись от меня, как от прокаженного.

Визгливые вопли прислуги остались незамеченными. Мой разум, затуманенный вином и отчаянием, мертвой хваткой вцепился в навязчивую идею, словно утопающий – в соломинку. Молитва. Искренняя, отчаянная молитва – вот оно, мое спасение! Благодать снизойдет на меня, на мое поместье, и все невзгоды рассеются, словно утренний туман. Шатаясь, я направился к тяжелой дубовой двери в дальнем конце коридора, за которой скрывался спуск в фамильный склеп.Холодный, затхлый воздух ударил в лицо, едва я отворил ее. Каменные ступени, стертые ногами многих поколений моих предков, вели вниз, во мрак. С каждым шагом вниз винный дурман смешивался с могильным холодом, рождая в голове причудливые, гротескные образы.Внизу меня встретили слабо освещенные катакомбы. Древний, покрытый зеленой плесенью булыжник источал сырость. Длинный, вытянутый зал уходил вглубь, и в его стенах, в специальных нишах, покоились гробы с останками тех, чью кровь я нес в своих жилах. Посреди зала, на небольшом возвышении, стояла статуя нашего бога, Ординуса. Каменное изваяние гуманоидной сущности, держащей в могучих руках перо и свиток, на котором, как гласили предания, были записаны судьбы всех смертных. Свиток этот, казалось, стекал с колен божества на резной алтарь, стоявший у его подножия.Я подошел к алтарю и рухнул на колени. Каменный пол холодил кожу.

– О, великий Ординус… Отец судеб! Молю тебя, услышь своего недостойного сына! ИК! Слишком тяжела моя ноша, слишком несправедлив мой удел! Я… я жажду покоя и процветания! Даруй мне уважение подданных, заставь их склониться предо мной! Наполни их закрома урожаем, пролей на их поля благодатные дожди! Пусть горести и беды обходят стороной мой дом! Молю тебя, перепиши мою судьбу! Даруй мне… ИК… достойную жизнь! И слугам моим… и даже этим неблагодарным смердам!

Произнеся эту пьяную, сбивчивую мольбу, я зажмурился в ожидании чуда. И чудо произошло.

– Твоя жалкая мольба услышана. Но за всякий дар надобно платить, смертный. Исполнишь мою волю – получишь желаемое.

Голос, гулкий и низкий, казалось, исходил не извне, а рождался прямо в моей голове. Он был подобен скрежету камней, движению тектонических плит. Я вздрогнул и распахнул глаза.

– Ч-что? Кто смеет?.. – пробормотал я, озираясь по сторонам. Вокруг были лишь гробы и пыль веков.

– Ты осмеливаешься вопрошать меня, червь? – вновь пророкотал голос, и на этот раз я понял – он исходил от статуи.

Сомнений не осталось. Со мной говорил сам Ординус. Ужас, смешанный с пьяным восторгом, сковал меня. Я медленно повернул голову к изваянию.

– П-повелитель… это и вправду ты, Ординус?!

– Твоя тупость безгранична. Ты взывал ко мне, и я ответил. А теперь, вместо того чтобы пасть ниц и молить о прощении, ты задаешь глупые вопросы. Впрочем, твой скудный ум мне не помеха. Твоя задача – открыть мне врата в этот мир. Ты станешь моим сосудом.

Я опешил. Стать сосудом для бога? Это было за гранью самых смелых моих мечтаний. Но что-то в словах божества настораживало. Зачем ему моя помощь, чтобы войти в этот мир, если он уже здесь, говорит со мной?

– Н-но… Разве твое присутствие не ощутимо уже в этом мире? Твой глас достигает меня через это каменное изваяние… ИК…

– МОЛЧАТЬ! – громоподобный рык божества, казалось, сотряс самые основы склепа, отразившись от древних стен и заставив пыль веков виться в воздухе. – Вопросы здесь задаю я, ничтожный червь! Но так и быть, я утолю твое скудоумное любопытство. Ты прав, я могу касаться вашего бренного мира, но лишь как бесплотный дух, тень, способная вселяться в неодушевленные предметы. Мне же нужен сосуд из плоти и крови. Тело, через которое я смогу ходить по этой земле, чувствовать и действовать!

И этим сосудом стану я! Осознание, подобно молнии, пронзило мой затуманенный вином разум. Я избранный! Бог выбрал меня, чтобы через мою плоть вершить свои деяния! Честь, ниспосланная свыше, требовала немедленного ответа.

– Д-да… Конечно… Я… я сделаю все, что прикажете, мой повелитель! – пролепетал я, захлебываясь от пьяного восторга.

Трезвая часть меня, крошечная и испуганная, пыталась кричать, что здесь что-то не так, что это безумие. Но алкоголь, верный мой союзник, заглушил ее слабый писк. Я не хотел думать, я хотел верить. Верить в чудо, в свое великое предназначение.И чудо не заставило себя ждать. В мою голову, словно раскаленные иглы, вонзились чуждые образы, схемы, чертежи, начертанные на пергаменте из человеческой кожи. Они мелькали, сменяя друг друга, оставляя в мозгу огненный след.

– Я дарую тебе знание, смертный. Воспользуйся им, чтобы высвободить меня, – голос божества звучал уже не из статуи, а прямо в моей голове, продолжая вливать в нее поток чудовищной информации.

Образов становилось все больше. Сложные пентаграммы, руны, от которых веяло холодом Бездны, кровавые ритуалы, описанные с тошнотворной подробностью. Мой мозг, неспособный вместить этот поток, казалось, вот-вот взорвется. Боль, нестерпимая, физическая, заставила меня схватиться за голову.

– АААААААААА! – дикий, животный крик вырвался из моей груди, и я рухнул на каменный пол, корчась и извиваясь.

Сквозь пелену боли я услышал приближающиеся шаги и знакомый, невозмутимый голос:

– Мистер Чарльз? Мне вызвать лекаря, или, быть может, принести еще вина?

Я с трудом убрал лапы от головы и повернулся к Найджелу. В глазах моих плясали безумные огоньки.

– Найджел, мне нужны… белые… ИК… мелки, белые свечи и… нож, – прохрипел я.

Дворецкий на мгновение замер, его тонкие брови чуть приподнялись.

– Вы уверены, сэр? Занятия оккультизмом редко приводят к чему-либо хорошему. Ваш прадед, барон Джейкоб, тоже увлекался подобным, и, как вы помните, закончил свои дни в обитой войлоком комнате.

– НЕМЕДЛЕННО ПРИНЕСИ МНЕ ТО, ЧТО Я СКАЗАЛ! СЕЙЧАС ЖЕ! – взревел я, и мой голос, усиленный эхом склепа, прозвучал неожиданно мощно и чуждо.

Найджел даже не вздрогнул. Он лишь почтительно склонил голову.

– Как вам будет угодно, сэр.

Найджел растворился в темноте лестничного проема, и его шаги, удаляясь, затихли в глубинах особняка. Я остался один. Один, в компании мертвецов и голоса, что обещал мне величие. Воздух в склепе, казалось, сгустился, стал тяжелым и вязким, словно вода на дне глубокого омута. Тени, отбрасываемые свечами, плясали на стенах, и в их причудливой игре мне виделись очертания чего-то нелисьего, чего-то, что не должно было существовать в этом мире.Я снова пал ниц перед статуей, и холодный камень обжег мою обнаженную кожу.

– О, великий Ординус… ИК… Твоя воля – мой закон. Я исполню свое предназначение… стану твоим… ИК… сосудом. Используй меня, повелитель… я всецело твой… – бормотал я, монотонно ударяясь лбом о каменный пол.

Спустя, как мне показалось, целую вечность, Найджел вернулся. На серебряном подносе, который он держал с неизменным достоинством, лежали белые мелки, пучок восковых свечей и ритуальный нож с лезвием из обсидиана.

– Ваши…Оккультные принадлежности, сэр, – произнес он, и в его голосе прозвучали нотки, которых я раньше не слышал. Что-то среднее между брезгливостью и страхом.

Я вскочил, забыв о молитве.

– Не смей так говорить! Это – священнодействие! Я стану проводником бога! – выкрикнул я и, подползя к подносу, схватил мелок.

Моя рука, ведомая чужой волей, начала выводить на полу сложные, изломанные линии. Это не было похоже ни на один из символов нашей веры. Это была геометрия безумия, начертанная на языке кошмаров. Найджел, освещая мое творение фонарем, склонился надо мной.

– Простите, сэр, но эти знаки… они чужды учению Ординуса. Вы уверены, что вас не обманули? Возможно, это не бог, а нечто иное говорит с вами, пользуясь вашим… состоянием.

Действительно, вглядевшись в начертанное, я ощутил укол сомнения. Пентаграмма пульсировала, жила своей жизнью, и ее углы, казалось, уходили в бесконечность, в иные, чуждые миры. Но отступать было поздно.

– МОЛЧАТЬ! МНЕ ЛУЧШЕ ЗНАТЬ, ЧТО Я ДЕЛАЮ! А ТЕПЕРЬ УБИРАЙСЯ! НЕ МЕШАЙ МНЕ!

Найджел, поняв тщетность своих уговоров, лишь тяжело вздохнул и, оставив фонарь, удалился. Я же, не замечая ничего вокруг, с маниакальной одержимостью продолжал свое дело. Когда последний штрих был нанесен, в голове моей зазвучал шепот. Он был едва слышен, словно шорох сухого листа, но я понимал каждое слово. Он диктовал мне, куда ставить свечи, в каком порядке их зажигать. Когда я выполнил все указания, шепот стал громче, отчетливее.

– Встань в центр… пролей свою кровь… режь… режь… режь…

Я почувствовал чужое присутствие. Нечто невидимое, но осязаемое, стояло у меня за спиной. Ледяное дыхание коснулось моего затылка, и первобытный ужас, липкий и холодный, сковал меня. Но это был не страх перед наказанием или болью. Это был благоговейный трепет перед силой, неизмеримо превосходящей мою. Страх перед тем, что эта сила может не только возвысить меня, но и уничтожить, стереть в порошок. Не смея медлить, я взял в дрожащую лапу нож и шагнул в центр пентаграммы.

– Чего ты ждешь?! РЕЖЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! НАПОИ СИМВОЛ СВОЕЙ КРОВЬЮ!

Внезапный, оглушительный крик, сотрясший саму ткань реальности, заставил меня вздрогнуть. Дрожащей лапой я выставил вперед руку и приставил к ней лезвие ножа. Холодная сталь коснулась кожи. Зажмурившись, я надавил, чувствуя, как острое лезвие прорезает мех и плоть.

– БЫСТРЕЕ! БЫСТРЕЕ! – голос, подобный скрежету ледников, подгонял меня.

Собравшись с духом, я сделал резкое, рваное движение. Боль, острая и жгучая, пронзила руку, и я взвизгнул. Темно-красные капли упали на начертанные мелом линии, мгновенно впитываясь в камень.

– НЕПРАВИЛЬНО! ВЫСТАВИ РУКУ ПЕРЕД СОБОЙ И ПРОТИВ ЧАСОВОЙ СТРЕЛКИ ОКРОПИ СВЕЧИ! БЫСТРЕЕ! МОЕ ТЕРПЕНИЕ НА ИСХОДЕ!

Не в силах ослушаться, я подчинился. Закружившись на месте, я щедро поливал пламя свечей своей кровью. Капли шипели, попадая на огонь, и воздух наполнился тошнотворным запахом жженой плоти. Когда последняя свеча была окроплена, произошло нечто невообразимое. Шепот стих. Фонарь Найджела и свечи в дальних углах склепа погасли, погрузив все во мрак, кроме пентаграммы. Температура резко упала, и я почувствовал, как мой мех встает дыбом. Инстинктивно я отшатнулся назад, за пределы светящегося круга.И тогда я увидел его. В центре пентаграммы стояла тень. Гуманоидная, но искаженная, вытянутая, с непропорционально длинными пальцами. Она была соткана из самой тьмы, из той первозданной пустоты, что существовала до сотворения мира. И тут я понял. Меня обманули.

– Т-ты… ты не Ординус! Ты не бог! – пролепетал я, пятясь назад, пока не уперся спиной во что-то твердое и холодное.

Тень рассмеялась. Смех ее не был звуком. Он был вибрацией, проникающей в кости, в мозг, разрушающей саму суть моего существа. Я обернулся. Выхода не было. Стены склепа исчезли, растворились. Вокруг была лишь тьма, и в этой тьме плясали, извивались тени, подобные той, что стояла в центре пентаграммы. Я был в ловушке. В ловушке, которую сам себе и построил.

– П-прошу тебя… не причиняй мне зла… Я… я ведь ничего плохого в жизни не сделал! Клянусь!

Демон рассмеялся еще громче, и смех этот, казалось, доносился отовсюду. А потом он смолк.

– Ты и сам не веришь в ту чушь, что несешь, – заговорил он, и его голос был подобен шелесту тысяч сухих листьев. – Ты грешник. Жалкий, ничтожный грешник. Такие безвольные создания, как ты, неспособны добиться чего-либо без могущественного покровителя…

Он протянул ко мне свои длинные, сотканные из мрака руки.

– Тебе нужен я. Открой мне свою душу, и я дам тебе все, о чем ты когда-либо мечтал…

Увидев как это чудище тянет ко мне свои лапы, я закричал:

– НЕТ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! ИЗЫДИ! БОЖЕ, ПОМОГИ!

Животный ужас, первобытный и всепоглощающий, вырвался из моей груди. Я попытался бежать, отползти, скрыться, но мои ноги, словно вросшие в камень, не слушались меня.

– Боже, помоги? Глупец… – шепот демона просочился в мой разум, и в тот же миг пламя свечей, окропленных моей кровью, погасло. Мрак, абсолютный и непроницаемый, поглотил все. – Бога здесь больше нет. Есть лишь ГОЛОД…

Я с ужасом поднял голову. В непроглядной темноте, прямо надо мной, нависала долговязая фигура. Она изгибалась и колыхалась, словно дерево под порывами ураганного ветра. И в этой тьме горели два белых, фосфоресцирующих глаза, и в них плескался неописуемый, вечный ГОЛОД. Я открыл рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле. Его теневая сущность, подобно рою саранчи, хлынула в меня. Его руки и ноги, сотканные из мрака, оплели мое тело, сжимая, как змея – свою жертву.А затем он изрыгнул прямо в мой раскрытый рот поток черной, маслянистой субстанции. Она была теплой и вязкой, с привкусом гнили и вековой пыли. Я захлебывался, давился, но поток не иссякал. Я чувствовал, как эта мерзость растекается по моему телу, проникая в каждую клетку, в каждую жилку, подчиняя себе мой разум, пробуждая в самых темных уголках души все самое низменное, самое порочное. Сопротивление было бесполезно. С каждой секундой моя воля слабела, таяла, как свеча на ветру. Когда легкие уже готовы были разорваться от нехватки воздуха, поток иссяк. Тень отделилась от меня и растворилась во тьме. Я, обессиленный и оскверненный, рухнул на холодный каменный пол.Сознание померкло. Я провалился в кошмар. Мне снились иные миры, где геометрия сходила с ума, где цвета обладали вкусом, а звуки – запахом. Я видел, как под тяжестью собственных грехов мое тело меняется, обрастает хитином, отращивает лишние конечности, превращаясь в нечто чудовищное, нечто, чему нет имени в нашем языке. И это чудовище, которое было мной, уничтожало все, что я когда-то любил, пожирало моих близких, сжигало мой дом, хохоча и упиваясь их страданиями.Я проснулся от собственного крика. Я лежал в своей постели, в своей спальне. Мягкие шелковые простыни, тяжелый балдахин, знакомая обстановка. Но кошмар не отпускал.

– Ааа… Что произошло… Где я? – простонал я.

Тело ломило, словно меня избивали палками. Голова была пустой, словно из нее вынули все мысли, оставив лишь гулкую, звенящую пустоту. Едва слышный шорох шелка вернул меня в реальность. Рядом, на стуле у кровати, сидела Эмилия.

– Ну и ну, соизволил проснуться. А я уж было понадеялась, что ты окочуришься, и мне не придется больше менять тебе холодные компрессы.

Я медленно повернул голову. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь тяжелые бархатные шторы, золотило ее рыжий мех, превращая ее в подобие богини. Но темные круги под глазами и усталый, потухший взгляд говорили о бессонной ночи. Мило, конечно, что она провела ее рядом со мной, но ее слова… Как она смеет?! Внутри что-то щелкнуло. Яд, влитый в меня той тварью в склепе, начал свою работу. Челюсти сжались, обнажая клыки. Я знал эту ее манеру, эту язвительную шутливость, но сегодня она была невыносима. Я барон. Не собачье дерьмо.

– Сгинь с глаз моих, мразь. И чтобы духу твоего здесь не было.

Слова, чужие и грубые, сорвались с моих губ прежде, чем я успел их обдумать. Эмилия опешила. Ее прекрасные глаза расширились от изумления. Никогда, за все годы нашей совместной жизни, я не позволял себе ничего подобного.

– Ч-что?.. – только и смогла выдавить она.

Ее растерянность, ее недоумение взбесили меня еще больше. Острая, иррациональная ярость вспыхнула в груди, требуя выхода. Мне захотелось ударить ее, влепить пощечину по этой ее аристократической морде. Но я сдержался. Пока.

– Ты что, оглохла, дура? Я сказал, пошла вон отсюда, если не собираешься вести себя, как подобает леди. Ты думаешь, я и дальше буду терпеть твое хамство? Нет. Этому пришел конец. Слышишь?

Когда смысл моих слов дошел до нее, ее лицо окаменело. Глаза презрительно сузились, губы сжались в тонкую, злую линию. Она грациозно, словно королева, поднялась со стула. Ее взгляд, полный ледяной ярости, на мгновение остудил мой пыл.

Боже, что я творю? – промелькнула запоздалая мысль. Я же люблю ее… Что со мной не так?!

Осознав всю чудовищность своего поступка, я попытался все исправить.

– Эмилия, прости… я не знаю, что на меня нашло… Видимо, я сегодня… не с той ноги проснулся. В общем, извини, если сможешь… – я попытался выдавить из себя жалкое подобие улыбки.

В ответ я получил звонкую пощечину. А затем – приговор.

– Я уезжаю к родителям.

Высоко вскинув подбородок, она развернулась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Дверь за ней захлопнулась с оглушительным треском. И в этот момент плотина рухнула. Ярость, черная и всепоглощающая, захлестнула меня с головой.

– Ну и пожалуйста! Проваливай! Ты мне не нужна! Слышишь?! Я найду себе другую! Которая не будет мне хамить и выпендриваться! – заорал я в пустоту и, схватив с прикроватного столика тяжелый серебряный подсвечник, швырнул его в дверь.

Подсвечник с глухим стуком ударился о дерево и упал на ковер. Все стихло. Я остался один. Один, в пустой комнате, наедине со своими голосами.

"Чувствуешь? Это свобода… Ты все сделал правильно. Слишком долго эта стерва пила твою кровь. Найди себе другую. В конце концов, у тебя здесь столько горничных… М-м-м… Только представь их нежные лапки на своем теле, как они обвивают твою шею, а ножки сами собой раздвигаются. Это же просто сказка! Ты можешь устроить себе здесь целый гарем!" – вкрадчиво шептал мне голос Зла, пока в его елейную песнь не вмешался другой, более трезвый голос.

"Посмотри, что ты натворил! Своей необоснованной агрессией ты разрушил собственный брак! Теперь она разведется с тобой! Но еще не все потеряно, ты можешь ее догнать, остановить. Это твой единственный шанс. Ты должен извиниться, искренне, от всего сердца. Только так ты сохранишь семью".

Сладость от высказанного в лицо жене смешивалась с горечью возможной потери. Осознание того, что я могу остаться один, да еще и прослыть последним быдлом в глазах аристократии, вызвало приступ острой душевной боли.

– Какой же я дурак!

Я вскочил с постели, даже не потрудившись одеться, и бросился к двери. Распахнув ее, я вылетел в коридор.

– Эмилия! Постой!

Я помчался к лестнице, надеясь перехватить ее на первом этаже. Проносясь по коридорам, я едва замечал мелькавшие лица слуг, пока мой слух не уловил веселый смех, женский и мужской, сменившийся звуками погони. И в следующее мгновение – столкновение. Кто-то на полной скорости врезался в меня, и мы вместе рухнули на пол.

– Ой! – воскликнула она, приземлившись прямо на меня.

Приподнявшись, я увидел Бетси, горничную, золотистого ретривера и, по всей видимости, жену моего извозчика Пита. Обычно я бы не обратил внимания на подобный инцидент, но не сегодня. Сегодня я был на взводе, и ее неуклюжесть, отнявшая у меня драгоценные секунды, взбесила меня.

– Какого черта ты творишь?! У тебя что, детство в заднице заиграло?! – заорал я.

Она опешила, не в силах вымолвить и слова. Лишь испуганное мычание сорвалось с ее губ. С лестницы доносились приближающиеся шаги.

– Бетси! Ты где?! – кричал Пит.

– Что ты мямлишь, скотина?! Извиняться будешь или нет?! – рявкнул я, поднимаясь на ноги.

– И-извините… т-так больше не будет… – пролепетала она, дрожа всем телом.

Но этого было мало. Злость, кипевшая во мне, требовала выхода. Я замахнулся и со всей силы ударил ее по щеке. Звонкая пощечина эхом разнеслась по коридору. В этот самый момент на площадке появился Пит. Увидев, как я бью его жену, он замер на мгновение, а затем его морда исказилась от ярости. Лапы сжались в кулаки.

– Ты, сукин сын, совсем берега попутал?

Никто. Никто и никогда прежде не осмеливался обращаться ко мне в подобном тоне. Яд, влитый в меня тварью из склепа, зашипел в жилах, требуя крови. Я медленно повернулся к Питy.

– Повтори, что ты сказал, пес смердящий…

Я сделал шаг ему навстречу, и в следующую секунду его тяжелый, мозолистый кулак врезался мне в челюсть. Звезды вспыхнули перед глазами, и я попятился, едва устояв на ногах.

– Я сказал, ты – сукин сын! И выродок!

Новый удар, на этот раз под дых, выбил из легких воздух. Я согнулся пополам, и тут же его грубые лапы вцепились в мою морду, пытаясь запрокинуть голову для удара коленом. Но ярость придала мне сил. Я вцепился в его тело и, как таран, бросился вперед, впечатав его спиной в стену коридора. Картины на стене жалобно звякнули.

– Остановитесь! Умоляю вас! Хватит! – заголосила Бетси, но ее вопли были для нас лишь фоном.

Пит, прижатый к стене, принялся осыпать мою спину градом ударов локтями. Каждый удар отдавался тупой болью, но я не разжимал хватки.

– Отвали, ублюдок! – рычал он, брызжа слюной.

Получив несколько особенно сильных ударов, я ослабил захват. И это было моей ошибкой. Освободившись, Пит тут же нанес мне сокрушительный удар в лицо. Я отлетел к противоположной стене, ударился затылком и сполз на пол. Из носа хлынула кровь. Тело было разбито, но в душе бушевал пожар. Этот смерд, эта дворняга посмела поднять на меня лапу! Он попрал мою честь, честь всего моего рода!

Пит же, наоборот, был на подъеме.

– Ну что, лисья морда, получил?! Получил, падаль?! – он пнул меня по ноге, и я застонал, свернувшись клубком на полу.

Бетси, рыдая, бросилась к мужу.

– Пит, прошу тебя! Остановись! Это же наш господин!

– Кусок дерьма он, а не господин! Где это видано, чтобы господин на замужних баб руки распускал?! – вырываясь из ее объятий, он схватил меня за ворот ночной рубашки и рывком поднял. – Смотри на меня, мразь!

Удар. Еще один. Голова моталась из стороны в сторону.

– Я сказал, смотри мне в глаза, падаль!

С трудом разлепив веки, я посмотрел на него. И плюнул ему в лицо кровавой слюной.

– Ты – покойник! – взревел он, утираясь, и занес кулак для последнего, решающего удара.

Я зажмурился, готовясь к худшему. Но удара не последовало.

– Я вам не мешаю?

Голос Найджела, спокойный и ледяной, прозвучал, как удар гонга. Пит замер, его кулак остановился в сантиметре от моего лица. Он медленно повернулся к дворецкому.

Увидев двух матерых волков с обнаженными мечами, Пит мгновенно сник. Его праведный гнев улетучился, сменившись животным страхом.

– Ты… ты посмел поднять лапу на нашего господина?! – прорычал Ральф, делая шаг вперед. Сталь его клинка холодно блеснула в утреннем свете, проникавшем сквозь высокое окно коридора.

– Подобное поведение недопустимо в стенах этого дома, – вторил ему Лукас, и его голос был подобен скрежету ледника.

Два волка, словно две белые тени, двинулись на Пита, и тот, пятясь, уперся в стену.

– Но… он ударил мою жену! Я лишь защищал свою семью! Это все, что у меня есть! – пролепетал он, вжимаясь в стену.

– Пожалуйста! Не трогайте его! – зарыдала Бетси, бросаясь к ногам стражников.

Но волки были глухи к их мольбам. Лишь Найджел, поправив безупречно повязанный галстук, шагнул вперед.

– Он имел на это полное право, ибо он выше вас по рождению. Или вы осмелитесь утверждать, что божественный порядок, установленный самим Ординусом, для вас пустой звук? Вы что же, богохульник, мистер Робинсон?

Пит, загнанный в угол, лишь растерянно мотал головой.

– Нет…

– В таком случае, вам должно быть известно, что за свой проступок вы понесете справедливое наказание, – отчеканил Найджел.

– НЕТ! – взревел Пит и, оттолкнув жену, попытался бежать.

Но стражники были начеку. В два прыжка они настигли его и повалили на пол. Пит рычал, вырывался, но его усилия были тщетны. Волки держали его крепко. Бетси зарыдала еще громче. А я… я улыбнулся.Наконец-то этого ублюдка поставили на место.Найджел подошел ко мне и, достав из кармана белоснежный платок, осторожно стер с моей морды кровь. Затем он помог мне подняться.

– Ходить сможете, сэр?

– Да… смогу, – ответил я и, высвободившись из его рук, подошел к поверженному Питу.

– Вы не имеете права! Я буду жаловаться! – хрипел он, пытаясь высвободиться.

– Кому? Императору? Не смеши, клоун, – усмехнулся Ральф, с силой прижимая его голову к полу.

Лукас, не ослабляя хватки, повернул ко мне свою морду, и спросил:

– Что прикажете с ним делать, господин?

Я с наслаждением пнул Пита сапогом по морде, отчего его голова мотнулась в сторону, и он глухо застонал.

– Отведите его в подземелье. Я желаю лично преподать этому псу урок вежливости, – произнес я, и мой голос прозвучал незнакомо холодно и твердо.

Лукас и Ральф, не говоря ни слова, скрутили извозчику лапы за спину и рывком поставили его на ноги. Бетси заголосила пуще прежнего, ее рыдания эхом разносились по коридору. Она бросилась ко мне, цепляясь за мою ночную рубашку.

– Молю вас, господин! Пощадите моего мужа! Он не ведал, что творил!

Я попытался оттолкнуть ее, но она вцепилась в меня, как клещ, продолжая рыдать и умолять.

– Я умоляю вас! Хотите, я встану на колени! – и она тут же рухнула передо мной на пол. – Только не забирайте у меня Пита! Он… он все, что у меня есть… Ведь я… я беременна! Что станет с нашими детьми без отца? Прошу вас! Такое больше никогда не повторится!

Я молча смотрел на нее, на ее заплаканную морду, на ее дрожащие плечи, и ее страдания доставляли мне острое, извращенное наслаждение. Затем я наклонился, взял ее лицо в свою лапу и, глядя ей прямо в глаза, произнес:

– Не беспокойся. Я обязательно верну тебе твоего мужа. Когда закончу с ним.

Я улыбнулся, отпустил ее и кивнул стражникам. Те, не обращая внимания на отчаянные крики Пита, потащили его в конец коридора. Бетси рухнула на пол и завыла в голос, закрыв лицо лапами.Наконец-то. Наконец-то те, кто смел унижать меня, получат по заслугам.Перешагнув через рыдающую Бетси, я направился следом за стражниками. Секретная дверь, скрытая за гобеленом, отворилась со скрипом, и мы начали спуск по винтовой лестнице в самые недра моего дома. Здесь, внизу, воздух был другим. Он был густым, спертым, пропитанным запахом сырости, застарелой крови и вечного страха. Потрескавшиеся кирпичные стены, казалось, впитали в себя стоны и крики сотен жертв моих предков. Здесь погиб не один крестьянин, осмелившийся бросить вызов нашей власти.Мы вошли в комнату номер шесть. Средних размеров помещение было заставлено всевозможными орудиями пыток. На стенах висели цепи, кандалы, щипцы, клещи, раскаленные докрасна прутья тлели в жаровне. Посреди комнаты стояла дыба. А у стены, раскладывая на столе свои инструменты, стоял Каин, пыточных дел мастер. Белый бультерьер, одетый в черный балахон с капюшоном, скрывавшим его лицо. Увидев нас, он прервал свое занятие и низко поклонился.

– Приветствую вас, мой господин. Чего изволит желать ваша светлость от своего скромного слуги?

Мой взгляд скользнул по помещению, останавливаясь на ржавых цепях, свисавших с потолка. Они были частью сложного механизма, предназначенного для того, чтобы подвешивать и растягивать тела. Я указал на них пальцем.

– Подвесьте его.

Пит, услышав мой приговор, забился в руках стражников, его глаза наполнились ужасом. Это была агония перед неизбежным.

– С превеликим удовольствием, – кивнул Каин, даже не взглянув на бьющегося в конвульсиях Пита. – Тащите его сюда. Будем крепить.

– Нет! Не надо! Господин Чарльз, простите меня! Умоляю! Я был неправ! Я не должен был поднимать на вас лапу! – его крики, полные отчаяния и животного страха, были музыкой для моих ушей.

Я молча наблюдал, как его, рычащего и брыкающегося, подтащили к механизму. Каин, сноровистыми, отточенными годами практики движениями, закрепил его запястья и лодыжки в железных оковах. Пит застонал, когда палач, явно с наслаждением, затянул крепления до хруста костей. Затем Каин повернул рукоятку, и тело Пита, медленно отрываясь от пола, повисло в воздухе.

– Что-нибудь еще, повелитель? – спросил бультерьер, вытирая руки о свой балахон. – Желаете, чтобы я продолжил, или вы предпочитаете развлечься сами?

– Я сделаю это сам. Оставьте нас.

– Да будет так, – произнес Каин и, поклонившись, вышел, увлекая за собой стражников.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, и мы остались одни. Тишину нарушали лишь скрип цепей и сдавленные стоны Пита.

– Зачем… зачем ты это делаешь?.. – прохрипел он.

Я медленно подошел к нему. Ярость, до этого дремавшая в глубине души, вскипела с новой силой.

– Ты еще спрашиваешь?! – я ударил его кулаком в живот, и он захрипел, выплевывая слюну. – За то, что унизил меня! Заставил идти пешком, как последнего смерда!

Удар. Еще один.

– За то, что побил меня! Унизил перед моей же прислугой! Ты думал, это сойдет тебе с рук?!

Тяжело дыша, я отошел от него и направился к столу, на котором были аккуратно разложены инструменты Каина. Мой взгляд скользнул по ним: щипцы, клещи, иглы, скальпели… Все это блестело в тусклом свете факелов, обещая невыразимые мучения.

– П-прости… Я… я был неправ… – хрипел Пит, его голос был едва слышен. Боль, страх и безнадежность сплелись в этом жалком лепете.

Но его мольбы были для меня пустым звуком. Они лишь разжигали тлеющие угли моей ярости, превращая их в всепожирающее пламя. Слишком долго я был игрушкой в лапах судьбы, посмешищем для черни. Теперь пришло мое время. Время стать молотом, а не наковальней. Я – лис. Я – барон. Моя кровь чище, моя воля сильнее. Я взял со стола плетку-девятихвостку, ее кожаные ремни, утыканные металлическими шипами, казались продолжением моей руки.

– Бог простит. А я – нет.

Я замахнулся, но в тот же миг в голове снова зазвучали голоса.

"Остановись, пока не поздно! Зло снова овладело тобой, уводя от истинной цели. Твоя жена… ты должен найти ее, а не упиваться бессмысленной жестокостью!"

"Сначала – наказание! Эта мразь должна заплатить за все твои унижения! Если бы не он, ничего бы этого не было! Он – корень всех твоих бед! А как сладко наказывать виновных, не так ли? Обрушь на него весь свой гнев! Всю свою боль!"

Голос Греха был слишком сладок, чтобы ему противиться. Я действительно наслаждался этим моментом. Наслаждался его страхом, его болью, его беспомощностью. Поддавшись темной стороне своей души, я опустил плетку на его тело.

Ш-Ш-Ш-Ш-ШИХХ!

Первый удар рассек воздух со свистом и впился в плоть. Пит взвыл, его тело выгнулось дугой, напрягшись до предела. На его груди, от ключицы до живота, пролегла багровая полоса, из которой тут же выступили капли крови. Я смотрел, как они, сливаясь, превращаются в тонкие ручейки, стекающие по его телу. Запах свежей крови, смешанный с запахом пота и страха, ударил мне в ноздри, пьяня, как самое дорогое вино.Я ударил снова. И снова. Каждый удар был выверен, нанесен с силой и наслаждением. Я вкладывал в них всю свою ненависть, всю свою боль, все свое унижение. Кожа на его груди лопалась, обнажая розовое, кровоточащее мясо. Его крики, сначала громкие и яростные, сменились хрипами, а затем и вовсе перешли в тихие, сдавленные стоны. Он уже не сопротивлялся, обмякнув в цепях.

– Х-хватит… умоляю… п-прекрати… я… я все понял… – прошептал он, едва дыша.

– Все понял? – я усмехнулся, бросая плетку на пол. – Нет, ты ничего не понял. Ты думаешь, можно меня одурачить? Вытереть об меня ноги, а потом отделаться парой жалких извинений?!

Я взял со стола тяжелую дубину и, подойдя к нему, с силой ударил по морде. Хруст костей, сдавленный стон. Еще один удар. Он обмяк, и лишь тихое, хриплое дыхание говорило о том, что он еще жив.

– Жалкое зрелище, – произнес я, отбрасывая дубину. Ее глухой стук о каменный пол был подобен удару молотка, выносящего приговор. Я взял со стола флакон с нашатырем и тонкий, как игла, скальпель.

Едкий запах аммиака ударил в нос даже мне. Пит задергался, и его веки затрепетали.

– А-а-а… – простонал он, приходя в себя.

Я шлепнул его по щеке, и от этого прикосновения он, казалось, съежился.

– Рано тебе еще отправляться в мир грез, мой верный пес. Тебя ждет казнь. И я хочу слышать каждый твой крик, каждый твой стон.

Отложив нашатырь, я подошел к нему. Холодное лезвие скальпеля коснулось его живота. Он задрожал, и его глаза, полные ужаса, уставились на меня.

– Знаешь, что я собираюсь с тобой сделать? – я провел острием по его коже, оставляя тонкую, едва заметную царапину. Он лишь тихо застонал в ответ. – Я выпотрошу тебя, как рыбу. А твои кишки подам на ужин твоей беременной сучке.

При этих словах он зарыдал. Не просто заплакал, а зарыдал – громко, навзрыд, как ребенок.

– Умоляю… хватит… прекрати… Это не ты… Чарльз был добрым… а ты… ты – чудовище…

Я расхохотался. Мой смех, громкий и раскатистый, эхом разнесся по подземелью.

– Не я?! О нет, дружок. Я – это и есть настоящий я! Тот, кого вы годами топтали в грязь, кого унижали и презирали. Но теперь все изменилось. Теперь вы будете бояться меня. Бояться и поклоняться.

Я вонзил скальпель ему в живот. Он взвыл, его тело выгнулось дугой, но цепи держали его крепко. Я повел лезвие вниз, разрезая плоть. Это было непередаваемое ощущение. Я чувствовал, как под тонкой сталью расходятся мышцы, как лопаются сосуды. Его крики становились все громче, все отчаяннее. Я продолжал резать, рывками, с наслаждением растягивая момент. Из раны хлынула кровь, заливая его тело, капая на пол. И вот, наконец, брюшина была вскрыта. Наружу, извиваясь, как змеи, полезли его внутренности.

– Ах, какая картина! Будь я художником, непременно запечатлел бы этот момент на полотне! – я отступил на шаг, любуясь своим творением. – Хотя… чего-то не хватает. Одной маленькой, но важной детали.

Он уже не кричал, лишь подергивался в предсмертных конвульсиях, захлебываясь собственной кровью. Я подошел к нему и, приставив скальпель к его шее, одним резким движением перерезал ему горло. Горячая кровь хлынула фонтаном, орошая мое лицо. Я инстинктивно облизнулся. Соленый, металлический вкус крови…

– Идеально…

Пит в последний раз дернулся и затих. Умер. Я смотрел на его бездыханное тело, и меня переполняло чувство глубокого, ни с чем не сравнимого удовлетворения.Но в тот же миг острая, невыносимая боль пронзила мою челюсть. Я почувствовал, как мои зубы, мои клыки начали расти, удлиняться, заостряться. Боль была настолько сильной, что я рухнул на колени, корчась и извиваясь на каменном полу.

– ААААААааА! – крик, сорвавшийся с моих губ, был уже не криком лиса, а ревом чего-то иного, первобытного.

Боль была невыносимой, всеобъемлющей. Она исходила не извне, а рождалась в самой сердцевине моего существа, в каждой клетке, в каждой кости. Я чувствовал, как мои кости ломаются, удлиняются, меняют свою форму, а затем снова срастаются, подчиняясь неведомой, чудовищной воле. Мышцы, сокращаясь в неистовых спазмах, рвались и тут же нарастали вновь, становясь толще, грубее, сильнее. Мой рыжий мех, предмет моей былой гордости, становился жестким, как щетина, приобретая темный, почти черный оттенок с кроваво-красными подпалинами. Морда вытягивалась, черты ее заострялись, становясь хищными, жестокими. Клыки, прорезая десны, росли, изгибаясь, как сабли.Десять минут, показавшиеся вечностью, я катался по залитому кровью полу, корчась в агонии. А затем все закончилось. Боль отступила, оставив после себя лишь гул в ушах и ощущение новой силы.Я был другим. Изнеженный, трусливый аристократ умер, а на его месте родился хищник. И этот хищник жаждал крови.

"Да-а-а… ДА! Посмотри на себя! Посмотри на свои лапы! Посмотри на свои когти! Ты стал тем, кем всегда хотел! Ты стал хищником! Теперь все будут бояться тебя! Разве это не прекрасно? Разве это не доказывает, что я всегда был прав?! Не слушай этого нытика, что взывает к доброте! Со мной мы свернем горы! Покорим весь мир!" – торжествовал голос Зла.

"Ты поддался тьме, и тьма поработила не только твой разум, но и тело. Если ты продолжишь, то утратишь свою волю и превратишься в животное. Прошу, если в тебе осталась хоть капля цивилизации, сверни с этого пути, пока не стало слишком поздно!" – скорбно шептал голос Добра.

С трудом я поднялся на ноги. Тело, еще не привыкшее к новой форме, слушалось плохо. Шатаясь, я подошел к раковине и, плеснув в лицо ледяной водой, взглянул на свое отражение в потемневшем от времени зеркале. Из него на меня смотрел зверь. И этот зверь был прекрасен. Я больше не был мужчиной. Я был чем-то большим. Сила, смелость, решительность – все это переполняло меня. Может, Зло и было злом, но оно было чертовски соблазнительным.Я повернулся к изуродованному трупу Пита.

– Что ж, за работу.

Я подошел к столу и одним резким движением смахнул на пол инструменты Каина. Лязг металла о камень эхом разнесся по подземелью. Теперь, когда поднос был пуст, я вернулся к трупу. Идея накормить эту сучку ее собственным муженьком больше не казалась мне безумной – она была гениальной.Скальпель в моей лапе двигался уверенно и точно. Я работал без спешки, с наслаждением вырезая еще теплые, подрагивающие органы. Печень, почки, сердце… Все это я аккуратно складывал на серебряный поднос, который быстро наполнился кровавой горкой. Закончив, я отложил скальпель и, взяв поднос, направился наверх.Поднявшись из затхлых подземелий, я оказался в залитых светом коридорах особняка. Воздух здесь был чище, но мне он казался пресным и безжизненным. Я направился на кухню.Это было огромное, гудящее, как улей, помещение. Десятки поваров и кухарок сновали от печей к столам, от кладовых к мойкам. Мое появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все замерли, уставившись на меня. На мое новое, измененное тело. На поднос в моих руках, с которого на пол капала кровь.

– Господин Чарльз, вы… – начал было Джон, главный повар, дородный алабай с обвислыми брылями, но я его прервал.

– Я хочу, чтобы вы приготовили мне это, – я поставил поднос на разделочный стол. – И позовите к ужину Бетси. Я желаю разделить с ней трапезу.

Повара переглянулись. Ужас, смешанный с отвращением, читался в их глазах. Но никто не посмел мне возразить.

– Х-хорошо… как прикажете, – пробормотал Джон и, взяв поднос, понес его вглубь кухни.

– И вот еще что, – добавил я, обводя их тяжелым взглядом. – Если хоть одна душа за пределами этой комнаты узнает, из чего приготовлено это блюдо, вы все станете следующим деликатесом в моем меню.

Выйдя из кухни, я направился в ванную. Слуги, попадавшиеся мне на пути, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Их страх был для меня слаще любого вина. И тут я увидел ее. Эмилия. Она стояла посреди холла с чемоданами, готовая к отъезду.

– Чарльз, что с тобой? – в ее голосе звучало нечто среднее между страхом и недоумением.

Я остановился, глядя на нее сверху вниз.

– Со мной? Со мной все в полном порядке. Ты, я вижу, уже собралась? Может, приказать дворецкому помочь тебе с вещами?

– Я… да… я все собрала, – пролепетала она, опуская глаза.

Эта сучка надеялась, что я буду умолять ее остаться. Какое же наслаждение – рушить чужие надежды.

– Раз собралась, то проваливай. На все четыре стороны. Уверен, родители примут тебя с распростертыми объятиями.

Я презрительно хмыкнул и, не удостоив ее больше ни единым взглядом, направился прочь. Ее растерянное лицо, ее готовые сорваться с ресниц слезы – все это было бальзамом для моей души. Зло было право. Эта шлюха мне больше не нужна. У меня есть целый особняк, полный покорных и услужливых самок.Выбросив ее из головы, я дошел до ванной. Окровавленная ночная рубашка с отвратительным шлепком упала на мраморный пол. Горячая вода окутала мое новое, сильное тело, смывая кровь и грязь. Я долго лежал в ванне, наслаждаясь ощущением чистоты и обретенной силы. Вытеревшись пушистым полотенцем, я закутался в шелковый халат и подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел зверь. Красно-черный лис с горящими, как угли, глазами и хищным оскалом. Настоящий альфа-самец. Я улыбнулся своему отражению и направился в обеденный зал.Роскошное, залитое светом помещение встретило меня тишиной. Отец любил этот зал. Для него он был не просто местом для трапез, а ареной для политических баталий, местом, где заключались союзы и рушились судьбы. Сегодня я впишу в его историю новую, мрачную главу.В дальнем конце стола, съежившись, сидела Бетси. Я сел во главе стола, напротив нее. Расправив на коленях салфетку, я стал ждать, разглядывая ее. Она дрожала, как осиновый лист на ветру.

– Здравствуй, Бетси. Как поживаешь?

Она в ужасе вжалась в спинку стула.

– Кто вы?! Ч-что вы сделали с Питом?..

Я загадочно улыбнулся.

– Бетси, это же я. Твой господин. Не узнаешь? О муже не беспокойся. Я верну его тебе, но всему свое время.. А теперь давай поедим.

Двери кухни распахнулись, и повара, бледные, с трясущимися руками, внесли блюда. Они поставили передо мной и Бетси серебряные подносы и, сняв крышки, явили миру свой шедевр. Ароматное, истекающее соком мясо, украшенное зеленью. Ничто не выдавало его истинного происхождения.Прекрасная работа.

– Что-нибудь еще? Может, вина? – спросил Джон, и его голос дрожал.

– Да, пожалуй.

Я отрезал кусок стейка и отправил его в рот. Вкус был божественным. Нежным, с легкой, едва уловимой сладостью. Я и не думал, что этот пес может быть таким вкусным.

– Бетси, дорогая, почему же ты не ешь? Ты же не хочешь обидеть наших поваров? Они так старались.

Она посмотрела на кусок жареного легкого, затем на меня. В ее глазах плескался недоумение и страх, но она, повинуясь, взяла вилку и нож. Неуверенно отрезав крошечный кусочек, она отправила его в рот. И замерла.

– Это… это и вправду очень вкусно… – прошептала она и, уже смелее, отрезала еще кусок.

Я с дьявольской ухмылкой наблюдал за этим представлением. Трапеза продолжалась. Я с аппетитом уплетал стейк, а Бетси, бледная, но покорная, доедала свою порцию. Когда ее тарелка опустела, я откинулся на спинку стула и, сделав глоток вина, произнес:

– Знаешь, а ведь это было не просто мясо. Это было мясо твоего мужа. Теперь он всегда будет с тобой. Внутри твоего чрева.

В зале повисла мертвая тишина. Лишь потрескивали свечи в канделябрах.

– Ч-что?.. – прошептала Бетси, и ее глаза, до этого пустые и безжизненные, наполнились ужасом.

– Да, Бетси. Я скормил тебе твоего мужа. Я убил его в подземелье, выпотрошил, как свинью, а затем приказал поварам приготовить нам этот чудесный ужин.

Осознание, подобно яду, медленно проникало в ее разум. Ее лицо исказилось, глаза закатились. Живот ее скрутило в неистовом спазме, и она, не в силах сдержаться, извергла содержимое своего желудка прямо в тарелку.

– Какая жалость. А я-то думал, тебе понравилось, – с насмешкой произнес я, наблюдая за ее конвульсиями.

Когда приступ рвоты прошел, она, обессиленная, подняла на меня взгляд, полный такой ненависти и презрения, что, казалось, мог бы испепелить меня на месте.

– Т-ты… чудовище… – прохрипела она и, потеряв сознание, рухнула на пол.

Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть ее, затем снова выпрямился, допил вино и вытер губы салфеткой.

– Что ж, обед был славным. Но зачем останавливаться на достигнутом?

Я хлопнул в ладоши, и в зал тут же вбежали слуги.

– Несите все! Сегодня у нас пир!

Один из поваров, бросив косой взгляд на лежащую на полу Бетси, робко спросил:

– Э-э-э… а что делать с ней?

– Оставьте ее. Сегодня на пиру будут присутствовать все. Передай остальным: кто не явится – будет казнен.

Повар, побледнев еще больше, кивнул и выбежал из зала. Остальные принялись убирать со стола, стараясь не смотреть в мою сторону. А я, поддавшись внезапному порыву, подошел к распростертой на полу Бетси.

– Ах, Бетси. Ты так прекрасна… и так беззащитна.

Я склонился над ней. Ее золотистый мех, слипшийся от пота и слез, казался тусклым в полумраке зала. Я провел тыльной стороной лапы по ее щеке, чувствуя, как она вздрагивает даже во сне. Мои пальцы скользнули ниже, к ее груди. Я сжал ее, и сквозь плотную ткань платья почувствовал, как напрягся сосок. Она тихо застонала, и этот звук, полный боли и бессознательного желания, ударил мне в пах.

"ТРАХНИ ЕЁ! ИЗНАСИЛУЙ ПРЯМО ЗДЕСЬ! ПОМЕТЬ! СДЕЛАЙ СВОЕЙ!" – взревел голос в моей голове, и я почувствовал, как мой член напрягается, наливаясь кровью.

"Пожалуйста, остановись… это путь в никуда. Чем больше ты потворствуешь греху, тем сильнее он тебя порабощает. Если в тебе осталось хоть что-то лисье… не делай этого. Она не заслужила такого отношения…" – шептал другой, слабый и почти неслышный.

Я отмахнулся от этого голоса милосердия, как от назойливой мухи. Приблизившись к ее шее, я вдохнул ее запах – смесь страха и женской плоти.

– Если бы ты была лисой, я бы на тебе женился… – прошептал я ей на ухо, а затем, подхватив ее на руки, без труда закинул себе на плечо.

Я направился к неприметной двери в стене обеденного зала. За ней скрывалась кладовая, заставленная столовой мебелью. Пыль, паутина, запах нафталина – идеальное место для того, что я задумал.Закрыв за собой дверь, я бросил Бетси на какой-то продавленный стул и начал раздеваться. Она застонала, приходя в себя, когда я, развязав пояс халата, сбросил его на пол, оставшись совершенно нагим.Она открыла глаза, моргнула раз, другой, и ее зрачки расширились от ужаса.

– АААААААА!

Я тут же зажал ей рот лапой.

– Будешь кричать – убью. А потом съем. Как твоего муженька. Поняла?

Воспоминания о недавней трапезе заставили ее задрожать. Из глаз хлынули слезы. Я убрал лапу.

– Открывай рот.

Но она, обезумев от страха, принялась мотать головой.

– Нет… нет… этого не может быть… отстань от меня… оставь… ты монстр! Монстр!

Она попыталась подняться со стула, однако я тут же схватил её за шею и со словами:

– Сядь!

Швырнул ее обратно на стул. Но она, обезумевшая от страха, снова попыталась вскочить, снова попыталась бежать.

– Ты что, сука, слов не понимаешь?! – взревел я и со всей силы влепил ей пощечину.

Удар был такой силы, что она, перевернув стул, рухнула на пол.

– Ты что, хочешь сдохнуть?! Прямо здесь?! – я принялся осыпать ее градом ударов ногами. В живот, в спину, в бока – куда попало.

– Хватит! А-а-а! – ее крики были приглушены стенами кладовой, и от этого становились еще слаще.

– Будешь еще рыпаться, будешь?! – я схватил ее за волосы, запрокинув ее голову, и принялся методично, с наслаждением бить кулаком по лицу.

Она пыталась прикрыться, увернуться, но я был сильнее. Удар в нос – и хруст костей, смешанный с ее захлебывающимся криком, наполнил комнату. Она рухнула на пол, зажимая лапами разбитое, кровоточащее лицо.Я сел на нее сверху, чувствуя, как под моим весом трещат ее ребра. Мои пальцы сомкнулись на ее шее. Она забилась, засучила ногами, царапая мои руки, но с каждой секундой ее сопротивление слабело. Я смотрел в ее глаза, расширенные от ужаса, и видел, как в них угасает жизнь. Когда она уже была на грани, когда ее тело обмякло, я разжал пальцы.Она жадно глотнула воздух и закашлялась, выплевывая кровь. Я рывком поднял ее за волосы.

– На колени.

Задыхаясь, плача, она подчинилась. Я расстегнул штаны и вытащил свой член. Он был твердым, как камень, и пульсировал от возбуждения.

– Открывай рот.

Она с ужасом и отвращением посмотрела на мой набухший, готовый к бою хуй, затем на меня. В моих глазах она не увидела ничего, кроме холодной, безжалостной решимости. И она сломалась. Медленно, как в замедленной съемке, она открыла свой чудесный ротик.

– Хорошая сучка… – прошептал я и, схватив ее за затылок, с силой вогнал ей в глотку свой член, до самого основания, став её насиловать.

В этом акте крылось не просто плотское удовлетворение, но триумф воли, проявление абсолютной власти над трепещущей плотью, что осмелилась мне перечить. Она захлебывалась, давилась моей плотью, исторгая отвратительные, булькающие звуки, подобные тем, что издает тонущая тварь на дне болота. Смесь ее слюны и моей предсеменной слизи отвратительными ручейками стекала по ее щекам, пачкая белоснежный мех. Я же, взирая на это унижение, лишь удваивал напор, чувствуя приближение той самой точки невозврата, той заветной кульминации, что венчала мое господство.Соленые капли слез, уже не впервые за этот день, срывались с ее ресниц, смешиваясь с грязью на ее морде. Она беззвучно рыдала, а ее страдания были для меня слаще любого нектара. Я хохотал, дико, исступленно, продолжая свое грязное дело. И вот, издав торжествующий, звериный рык, я ощутил, как узел у основания моего члена наливается тяжестью, готовясь извергнуться потоками проклятого, густого семени прямо в ее беззащитную глотку. Она судорожно дернулась, задыхаясь, когда волна моей скверны затопила ее.Выдернув свой член из ее рта с влажным, хлюпающим звуком, я принялся водить им по ее лицу, грубо размазывая остатки своего семени по ее некогда симпатичной мордашке, превращая ее в отвратительную маску унижения.

– О, сколь же ты прекрасна в своем падении, моя маленькая пташка… Но поверь, ты станешь еще более восхитительной, когда распахнешь для меня свои ножки и примешь меня всего, без остатка, – прорычал я, и в моих словах звучала не страсть, а холодная, расчетливая жестокость.

Резким пинком я отшвырнул ее хрупкое тело на холодный каменный пол. Она рухнула безвольной куклой, а я, наслаждаясь ее бессилием, неспешно подошел и принялся срывать с нее остатки одежды. Ее слабые попытки сопротивления лишь раззадоривали меня. Она была словно мотылек, бьющийся в паутине, и ее жалкие трепыхания лишь сильнее распаляли мой хищный аппетит.

– За что… За что сие мучение?.. – донесся до меня ее прерывистый, полный отчаяния шепот, подобный последнему вздоху умирающего создания. Этот жалкий лепет вызвал на моем лице лишь кривую усмешку.

– Ибо такова моя воля, Бетси. Ибо сама ткань мироздания жаждет, чтобы ты была моей, – ответ мой был подобен грому средь ясного неба, окончательно сокрушая остатки ее надежды. С этими словами я с хищной яростью впился пальцами в грубую ткань ее униформы. Раздался треск разрываемой материи, и жалкие лохмотья, бывшие некогда ее одеждой, полетели в стороны, открывая моему взору дрожащую, беззащитную плоть.

Она пронзительно вскрикнула, не столько от боли, сколько от острого, всепоглощающего стыда, инстинктивно пытаясь прикрыть свою наготу. Но я был быстрее. Железной хваткой я отвёл её тонкие запястья, и следующим движением сорвал с неё лифчик, обнажая её крупные, полные груди, что тяжело вздымались в такт её судорожным рыданиям. Соски, затвердевшие от холода и ужаса, смотрели на меня словно пара испуганных глаз.

– Н-нет… Умоляю… Не надо… – шептала она, и каждое слово было пропитано такой болью, таким унижением, что могло бы растопить сердце из камня. Но моё сердце давно уже было выковано из чего-то более холодного и твёрдого. Её слезы и смущение лишь подстегивали мою жажду, распаляя огонь, что пожирал меня изнутри. О да, плачь, страдай. Твои страдания – это гимн моему могуществу, музыка, под которую я совершу этот великий ритуал осквернения.

Более я не мог медлить. Властным движением я сорвал с неё последний оплот её скромности – тонкую полоску ткани, скрывавшую самое сокровенное. Бетси завизжала, тонко, пронзительно, как подрезанный кролик, когда холодный воздух коснулся ее обнаженной промежности. Я же, разразившись злобным, торжествующим хохотом, грубо раздвинул её дрожащие бедра, открывая моему взору влажную, трепещущую щель её лона. Приставив свой набухший, горячий член к самому входу в ее плоть, я на мгновение замер, наслаждаясь её ужасом.

– Молю тебя… не-е-ет… – ее мольба оборвалась на полуслове, потонув в истошном, леденящем кровь крике боли. Одним мощным, безжалостным толчком я вонзился в нее на всю длину своего члена, разрывая ее нежную плоть. Я почувствовал, как она судорожно дернулась подо мной, как её мышцы сжались в тщетной попытке вытолкнуть чужеродное тело. В её глазах, распахнутых от боли и шока, отразилась сама бездна.

– Что ты молвишь, дорогая? Я, право, не расслышал, – промурлыкал я ей на ухо, издевательски наклонившись к самому её лицу, и, не давая ей опомниться, начал двигаться внутри нее, вбиваясь в её истерзанное тело с первобытной, неумолимой яростью.

Лишенный всякого намека на сострадание, я обрушился на нее с животной яростью, вгоняя свой член в ее трепещущую плоть до самого основания, каждым движением стремясь разорвать, подчинить, поглотить. Ее крики, поначалу полные боли и отчаяния, вскоре приобрели иные, куда более порочные ноты. Сквозь рыдания пробивались стоны нежеланного, постыдного удовольствия, вырвавшегося из глубин ее естества против ее воли. Эта внезапная перемена, это предательство собственного тела, лишь сильнее разожгло пламя моей похоти.

“Ах ты, маленькая шлюха… Тебе это нравится, не так ли? Твоя жалкая плоть жаждет унижения.” Я чувствовал, как первобытные инстинкты берут над ней верх, и это зрелище пьянило меня сильнее любого вина.С той же первобытной агрессией я продолжил вдалбливаться в нее, чувствуя, как ее внутренности сжимаются вокруг моего члена. Мои лапы легли на ее упругие груди, сжав их с силой, от которой она застонала еще громче, выгибаясь дугой на холодном полу. И в этот момент, подчиняясь не разуму, но древнему, как мир, инстинкту, она совершила немыслимое. Ее ноги, до этого безвольно распластанные, вдруг обвились вокруг моей спины, инстинктивно прижимая меня ближе, требуя большего, пытаясь втолкнуть меня еще глубже в свое узкое, горячее лоно.

“Так вот оно что… Течка.” Эта мысль молнией пронзила мой разум. Сопротивление было сломлено. Зверь, дремавший внутри нее, пробудился. Ухватив ее за талию, я притянул ее еще ближе, и наш танец стал еще более яростным. Я двигался быстрее, жестче, с такой силой, что старинная мебель в комнате заходила ходуном, издавая жалобный скрип в такт нашим движениям. Я больше не просто трахал ее, я вбивал себя в нее, с каждым толчком наращивая темп, выбивая из ее легких стоны, уже не прикрытые болью, но полные чистого, животного экстаза.Ее сопротивление окончательно рассыпалось в прах. Женская природа, веками подавляемая ложным стыдом и моралью, вырвалась на свободу. Закатив глаза, она вывалила язык, тяжело дыша, словно загнанная лань после долгой погони. Ее вид – вид развратной, подчинившейся своим инстинктам самки – возбуждал меня сильнее, чем ее слезы и мольбы. Я не просто насиловал ее тело, я перековывал ее душу, лепил ее по своему образу и подобию. Власть над разумом, способность искажать саму суть существа – вот истинное наслаждение, слаще которого нет ничего на свете.Я продолжал свое грязное дело, пока не почувствовал приближение неминуемой развязки. Ускорившись до предела, я сделал еще несколько глубоких, сокрушительных толчков, и с победоносным рыком извергся в ее горячее, пульсирующее лоно, заполняя его своим проклятым, живительным семенем. Она закричала вместе со мной, но ее крик был уже не криком жертвы, а торжествующим воплем самки, принявшей своего самца. Ее тело содрогнулось в мощнейшем оргазме, отвечая мне тем же, сжимая мой член, раздувшийся от притока крови до неприличных размеров.В этот миг мы были едины. Не только физически, но и духовно. Я чувствовал ее, а она – меня. Похоть, первобытная, чистая, связала нас узами крепче любых клятв. Мы оба жаждали продолжения, готовые предаваться этому безумию до самого утра, но долг звал. Дела не ждут, а гости, как известно, не любят, когда их заставляют ждать.Дождавшись, пока напряжение в члене спадет, я с влажным хлопком вышел из нее и, небрежно накинув халат, бросил взгляд на распростертое на полу тело. Она все еще подергивалась в конвульсиях экстаза, ее лицо было безмятежно, а на губах застыла сладострастная улыбка.

– Надеюсь, сие доставило тебе не меньше удовольствия, чем мне, моя дорогая, – промолвил я с усмешкой и, не дожидаясь ответа, направился к двери, оставляя ее одну наедине с ее новым, порочным "я".

Окинув напоследок взглядом трепещущую в конвульсиях экстаза Бетси, что распласталась на полу подобно жертвенному агнцу, я с чувством глубокого удовлетворения покинул сие импровизированное святилище похоти. Дверь кладовой с тихим скрипом закрылась за моей спиной, отрезая меня от мира плотских утех и возвращая в реальность.Я вновь очутился в огромном обеденном зале, чьи своды тонули в полумраке, едва разгоняемом светом сотен свечей. Воздух был тяжел и пропитан запахом жареного мяса, пролитого эля и немытых тел. За длинным дубовым столом, что занимал почти все пространство зала, уже собралась вся моя разношерстная компания, даже стража сюда пришла, заисключением капитана. Те, кому не хватило места за столом, толпились у стен, сжимая в лапах кружки с выпивкой. Гул голосов, пьяный смех и бряцание оружия сливались в единую какофонию. Но стоило мне появиться в дверном проеме, как этот хаос мгновенно стих. Разговоры оборвались на полуслове, смех замер на губах. Десятки глаз, горящих в полумраке, уставились на меня с раболепным трепетом.В повисшей тишине мой голос прозвучал подобно грому:

– Господа! К чему сие уныние, когда столы ломятся от яств? Да здравствует пир! Пусть же эль и вино текут рекой, дабы каждый из вас мог утолить свою жажду!

Мой клич был подобен искре, упавшей в бочку с порохом. Первыми отозвались волки. Их дружный, протяжный вой эхом прокатился под сводами зала, и этот вой был тотчас же подхвачен остальными. Словно стая голодных хищников, они набросились на еду, что до сего момента оставалась нетронутой. Я же, проследовав к своему месту во главе стола, с наслаждением опустился в резное кресло, украшенное черепами моих врагов.Началось обжорство, оргия чревоугодия. Я действовал без всякой утонченности, подчиняясь лишь первобытному голоду. Вот передо мной на серебряном блюде возлежал зажаренный целиком хрюкер – местный аналог кабана. Схватив его за задние ноги, я с хрустом отломил их и, обмакнув в какой-то острый соус, принялся жадно вгрызаться в сочное, дымящееся мясо, отрывая его кусками и запивая терпким красным вином прямо из кувшина. Кости летели под стол, где их тут же подбирали самые нетерпеливые.Далее мой взор упал на огромную птицу, запеченную с кореньями и травами. Острым ножом я отрезал себе добрую половину грудки и, не утруждая себя приборами, отправил ее в рот, чувствуя, как горячий сок стекает по моему подбородку. Все это было немедленно запито кружкой пенистого, холодного эля. Затем настала очередь рыб. Копченые, соленые, жареные на углях – я не брезговал ничем, разделывая их прямо руками и запивая чем-то крепким, от чего в горле разгорался пожар.Мой живот раздувался, превращаясь в туго набитый мешок. Съеденное подступало к самому горлу, вызывая приступы тошноты. Любое другое, более слабое существо давно бы остановилось, но не я. Воля моя была несгибаема даже в таком примитивном деле, как поглощение пищи. Я впихивал в себя кусок за куском, игнорируя протесты собственного организма, пока тот, наконец, не взбунтовался.Резкий спазм скрутил мой желудок, и я, не в силах сдержаться, изверг все съеденное обратно, прямо на каменный пол. По залу пронесся фонтан из полупереваренного мяса, костей, овощей и вина. Веселье мгновенно прекратилось. Вновь воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым, хриплым дыханием. Все взгляды вновь были прикованы ко мне. Я же, небрежно утерев морду тыльной стороной ладони, откашлялся и прохрипел:

– Кхе-кхе… Продолжаем!

И с новыми силами я вновь набросился на еду, словно узник, дорвавшийся до свободы. Мой пример оказался заразителен. Моя верная стража, эти закаленные в боях волки, с радостным рыком последовали моему примеру, и вакханалия обжорства возобновилась с удвоенной силой. Некоторые, особо ретивые, дошли до того, что стали подражать мне во всем, намеренно извергая из себя полупереваренную пищу, дабы освободить место для новых блюд. Какое восхитительное свинство! Какая первобытная, незамутненная цивилизацией дикость! – думал я, наблюдая за этим зрелищем.Зал превратился в подобие свинарника. Стол, некогда сервированный с изысканной роскошью, теперь был завален объедками, обглоданными костями и покрыт лужами блевотины, источавшей кислый, тошнотворный запах. В этом хаосе, словно испуганные мыши, метались повара и кухарки, их лица были бледны, а глаза полны ужаса. Они едва успевали подносить новые блюда и убирать грязную посуду, рискуя в любой момент поскользнуться в луже нечистот. Но их жалкая судьба никого не волновала. Мы пили, ели, ревели песни и смеялись, упиваясь собственным падением.Это безумие могло бы продолжаться вечно, но всему приходит конец. Еда на кухне иссякла, а наши желудки, растянутые до предела, отказывались принимать даже каплю воды. Один за другим мои сотрапезники откидывались на спинки стульев, погружаясь в тяжелую, пьяную дремоту. Некоторые и вовсе уснули, уронив морды прямо в тарелки с остатками пиршества. Признаться, и меня самого начала одолевать зевота, что вызвало во мне приступ ярости. Нет! Пир должен продолжаться! Веселье не должно утихать!Ударив кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнули кубки, я зычно прокричал:

– Призвать сюда всех горничных и слуг женского пола! Живо!

Один из лакеев, что еще держался на ногах, испуганно кивнул и бросился исполнять приказ. Мой клич словно пробудил остальных от спячки. Пьяные глаза загорелись нездоровым огнем предвкушения. Вскоре в зал начали вводить женщин. Их было много – горничные, прачки, посудомойки, всех согнали сюда, выстроив в несколько шеренг, чтобы они уместились в этом, казалось бы, безразмерном зале. Мои гости, пьяные и обожравшиеся, с похотливым интересом разглядывали их, оценивающе, словно скот на ярмарке.Поднявшись со своего места, я обвел взглядом зал.

– Господа! Запереть все двери! – приказал я.

Несколько слуг, повинуясь, поспешили исполнить волю господина. Тяжелые дубовые двери с глухим стуком закрылись, щелкнули засовы. Женщины заметно напряглись, их испуганные взгляды метались по залу. Атмосфера стала гнетущей, насыщенной похотью и страхом. Когда последняя дверь была заперта, я вновь обратился к присутствующим, упиваясь своей властью.

– Дамы и господа! Мы собрались здесь не просто так. Как известно, сытный ужин – это прекрасно. Особенно, если он сдобрен доброй порцией алкоголя. Но будем откровенны, господа! Пир без оргии – это не пир, а всего лишь званый ужин!

Мои слова были встречены бурей восторженных криков и аплодисментов. Мужчины вскочили со своих мест, потрясая кубками и оружием. Женщины же в ужасе переглядывались, их шепот был подобен шороху осенних листьев. И тут одна из них, молодая лисица с дерзким огоньком в глазах, осмелилась возразить.

– Господин, мы не нанимались в блудницы! Наша работа – следить за чистотой в этом доме, стирать белье и убирать за вами грязные тарелки! Развлекать пьяных самцов не входит в наши обязанности!

Ее смелость вызвала у меня лишь приступ хохота. Громкого, раскатистого хохота, в котором не было и тени веселья, лишь холодная, звенящая сталь.

– Можешь плакать и возражать сколько твоей душе угодно, милочка, – проговорил я, медленно приближаясь к ней и глядя ей прямо в глаза. – Но сегодня все вы, без исключения, исполните свой истинный женский долг. Долг перед мужчиной.

Мой ответ прозвучал как смертный приговор для женщин и как боевой рог для мужчин. Ахнули одни, восторженно взревели другие. Идеально ровные шеренги прислужниц дрогнули и рассыпались. Несколько самых отчаянных метнулись к дверям, в слепой надежде обнаружить, что это лишь дурной сон, жестокая шутка. Но их пальцы лишь бессильно царапали холодный дуб запертых дверей. Выхода не было.Мужчины, до этого сдерживаемые остатками приличий, начали подниматься из-за стола. Их глаза горели пьяным, похотливым огнем. Они были подобны стае голодных волков, учуявших кровь, и им нужен был лишь приказ вожака, чтобы разорвать своих беззащитных жертв. И я, упиваясь этим моментом, с радостью отдал им этот приказ.

– Господа! Неужели мы позволим этим прелестным созданиям и дальше томиться в оковах своей целомудренности? Неужели мы откажем себе в праве развлечься так, как подобает настоящим мужчинам? Так возьмем же то, что принадлежит нам сегодня по праву сильного! – прокричал я, вскинув кулак к потолку, словно вождь, ведущий свое войско на последнюю, решающую битву.

Мой клич был подхвачен десятками глоток. Словно прорвавшаяся плотина, толпа пьяных самцов хлынула на перепуганных женщин. Раздался треск разрываемой ткани, женские визги смешались с мужским рыком. Зал погрузился в хаос. Я же, не желая отставать от своих подданных, одним движением смахнул со стола остатки еды и посуду, а затем, схватив ближайшую горничную, молоденькую бернесиху, швырнул ее на освободившееся место. Не обращая внимания на ее мольбы и слезы, я сорвал с нее форменное платье и, пристроившись сзади, грубо овладел ею прямо на глазах у всех.Мой пример оказался заразителен. Мужчины, отбросив последние крупицы стеснения, стали насиловать женщин там, где их настигли: на полу, на стульях, прижав к стенам. Зал наполнился криками боли и стонами похоти, превратившись в адское капище разврата. И я чувствовал, как эта энергия, эта эманация греха, вливается в меня, питая, делая сильнее. Это было чувство, несравнимое ни с чем. Сильнее любой еды, слаще любого вина. Я ощущал, как грубеют мои мышцы, как наливается силой мое тело. Вместе с силой приходила и власть – абсолютная, безграничная власть над душами и телами этих жалких смертных. Я развращал их, толкал в бездну греха, и их падение было для меня величайшей сладостью.Они превращались в животных. На моих глазах слетали маски цивилизованности, обнажая первобытные инстинкты. Они рычали, кусались, совокуплялись, не видя разницы между собой и скотом. И эта вакханалия могла бы продолжаться бесконечно, если бы не…Двери в зал с грохотом распахнулись. На пороге стоял Найджел. Рядом с ним – моя супруга. За их спинами виднелись суровые лица капитана стражи Габриэля и еще нескольких гвардейцев, среди которых я узнал Ральфа, Лукаса, Джеймса и Артура.

– Это безумие должно быть прекращено! Немедленно! – громко произнес Найджел, но его голос потонул в общем гвалте.

Никто не обратил на него внимания. Оргия продолжалась. Тогда Габриэль, не говоря ни слова, шагнул вперед. Его лицо было искажено яростью. Схватив одного из своих подчиненных, который в этот момент насиловал молодую служанку, он с силой отшвырнул его в сторону.

– Ты позоришь честь доспеха, ублюдок! – прорычал капитан, нанося оглушительную пощечину опешившему волку. Удар был такой силы, что тот отлетел на несколько метров, врезавшись в стену. Габриэль, словно берсерк, принялся наводить порядок, выдергивая своих волков из объятий разврата и приводя их в чувство с помощью кулаков.

Я наблюдал за этим с холодным бешенством. Они посмели прервать мой пир! Мое священнодействие! Мне пришлось отвлечься от своего развлечения. Развращенная горничная, лежавшая подо мной, что-то лепетала, цепляясь за меня, умоляя не останавливаться, но сейчас были дела поважнее. Я слез со стола и, абсолютно нагой, направился к незваным гостям.

– Как вы смеете прерывать пир своего господина?! – мой голос прогремел под сводами зала, перекрывая стоны и крики. – Кто дал вам право?

Оглядев мой преобразившийся облик, в котором звериные черты смешались с чем-то древним и пугающим, Найджел непоколебимо встретил мой взгляд. В его глазах не было страха, лишь холодная решимость и… жалость?

– Вы не мой господин, – произнес он твердо, и его голос, хоть и негромкий, прорезал пьяный гул. – Мой господин, при всем моем уважении, – невежественный, избалованный юнец, но даже он не опустился бы до такого. Кто бы ты ни был, сущность, что носит его личину, я остановлю тебя.

Его слова вызвали во мне приступ дикого, истерического хохота. И следом за мной, словно повинуясь невидимому дирижеру, захохотал весь зал. Пьяные глотки извергали из себя звуки, больше похожие на хрип и рычание, но им казалось, что это смех.

– Ха-ха! Забавно! Весьма забавно, старый пёс! – пророкотал я, делая шаг к нему. Мое нагое тело, покрытое потом и чужой слюной, казалось, излучало темную энергию. – А с чего ты взял, что это не я? Может быть, это и есть настоящий я? Тот, кем я всегда желал быть, но боялся признаться в этом даже самому себе? Ты не допускал такой мысли, а, Найджел?

– Даже если вы всю свою сознательную жизнь мечтали погрязнуть в пороке и отдать свою душу демонам, я не позволю этому случиться, – не дрогнув, ответил он. – Ибо я служу не столько вам, сколько вашему роду. И я не допущу, чтобы славное имя было опорочено или, хуже того, прервалось из-за вашей блажи.

– Ох, Найджел, Найджел… К чему такая серьезность? Уверен, мы можем все обсудить за бокалом доброго вина. Угощайся! – я схватил со стола ближайший кубок, в котором еще плескались остатки багровой жидкости, и протянул ему.

Но старый пёс, вместо того чтобы принять мой дар, с презрением ударил по бокалу тыльной стороной ладони. Кубок вылетел из моих пальцев и со звоном разлетелся на тысячи осколков о каменный пол. Меня это нисколько не смутило.

– Быть может, вина тебе недостаточно? Тогда, может, ты желаешь женщин? – я щелкнул пальцами, и две самые смазливые девицы, только что оторванные от моих сотрапезников, подбежали ко мне. Их глаза были пусты, а на лицах застыли заискивающие улыбки. – Взгляни, Найджел, какие красавицы! Они так и ждут, когда ты осчастливишь их своим вниманием.

Но он лишь брезгливо отвернулся, и это, наконец, вывело меня из себя. Маска благодушия слетела, обнажив гримасу чистой, незамутненной ярости.

– ЧЕГО ЖЕ ТЫ ХОЧЕШЬ, СМЕРТНЫЙ?! – проревел я, и мой голос изменился, стал глубже, в нем зазвучали демонические, потусторонние нотки, от которых задрожали свечи в канделябрах.

– Я хочу, чтобы вы снова стали Чарльзом, – просто ответил Найджел и, сделав шаг вперед, протянул ко мне свою лапу.

В этот миг что-то произошло. Словно луч света пробился сквозь толщу безумия, окутавшего мой разум. На одно ужасное, пронзительное мгновение я увидел себя со стороны: нагое, обезображенное похотью существо, стоящее посреди зала, полного грязи, разврата и униженных тел. Я увидел то чудовище, в которое превратился.

– Нет! Уйди! Прочь от меня! – закричал я, отшатываясь от Найджела, как от огня. Воспоминания, настоящие, не искаженные шепотом демона, хлынули в мое сознание.

– Внутри вас все еще жив тот лисенок, которого я воспитывал, – продолжал он, наступая, и каждое его слово было подобно удару раскаленного кнута. – Не позволяйте этому демону поглотить вас. Это ваше тело. Ваша душа! Боритесь!

– Не хочу! Не буду! – закричал я, зажимая уши лапами. – Я был слаб! Ничтожен! Меня никто не уважал! Все, кому не лень, вытирали об меня ноги! Я не хочу снова быть слабым! Не хочу унижений! Не хочу насмешек! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

– Сильные не ищут покровительства у демонов, господин. Сильные сами вершат свою судьбу, а не отдают ее в лапы потусторонних сущностей в обмен на иллюзию власти, – мягко, но настойчиво произнес Найджел и положил свою лапу мне на плечо.

Прикосновение Найджела стало последней каплей. Оно обожгло меня, вернув на мгновение в реальность, но эта реальность была слишком ужасна, слишком полна боли и унижения. Внутри моей черепной коробки разверзся ад. Два голоса, два антипода, схлестнулись в смертельной битве за мою душу.

“Пожалуйста… Прислушайся к нему… Он говорит правду…” – этот голос был слаб, едва различим, он звучал как далекое эхо того, кем я был когда-то. Голос разума, голос Чарльза, лисенка, которого все презирали.

Но его тут же заглушил другой. Сильный, властный, соблазнительный шепот, что исходил, казалось, из самых глубин мироздания.

“Они причиняют тебе боль даже сейчас. Смотри! Они снова пытаются сделать тебя слабым. Останься со мной, и я подарю тебе наслаждения, неподвластные разуму смертного. Я сделаю тебя сильнее, чем когда-либо прежде! Я никогда не лгу, в отличие от них. Я даровал тебе реальную силу, реальные изменения. Я превратил тебя в того, кем ты всегда мечтал быть! А что могут предложить они? Лишь пустые слова и вечную слабость. Ты снова станешь ничтожным лисом-неудачником. Тебе это нужно?”

Этот голос бил по самым больным местам, бередил старые раны, напоминал обо всех унижениях, что я претерпел. Нет… Больше никогда.

– НЕТ! Я НЕ ХОЧУ СНОВА БЫТЬ СЛАБЫМ! – мой крик сорвался в звериный рык.

Я вложил всю свою ярость, всю свою боль в один удар. Мой кулак врезался в Найджела с такой силой, что он отлетел назад, словно тряпичная кукла, и с глухим стуком врезался в стену.

– Ах ты, выродок! – взревел капитан стражи Габриэль, и в его глазах вспыхнула ярость.

Сверкнула сталь. Обнажив меч, верный волк бросился на меня, защищая Найджела. Но он опоздал. Я уже не был тем Чарльзом, которого он знал. Я выпустил когти – длинные, черные, острые, как бритва – и с ревом, от которого задрожали стены, бросился ему навстречу.Меч со свистом опустился на меня, но я с легкостью отбил его удар, высекая сноп искр. Сталь против хитина. Затем, не давая ему опомниться, я нанес два молниеносных удара. Первый он сумел парировать, но второй достиг цели. Мои когти вспороли ему шею.Алая кровь хлынула фонтаном. Габриэль захрипел, выронил меч и схватился за горло, пытаясь зажать рану, но было поздно. Он захлебывался в собственной крови, его глаза расширились от ужаса и боли. Он рухнул на колени прямо передо мной.Я подошел к нему, наслаждаясь его агонией. Одной лапой я схватил его за торс, другой – за голову. Напряг мышцы. Раздался тошнотворный, влажный хруст ломающихся позвонков. С нечеловеческой силой я оторвал его голову от тела.Над залом повисла гробовая тишина. Даже самые пьяные вмиг протрезвели. Я высоко поднял свой трофей, демонстрируя его всем. Кровь стекала по моей руке, капая на пол.

– М-монстр! – пролепетал кто-то из стражников, кажется, Джеймс. Он был бледен как полотно и дрожал всем телом.

Да. Монстр. Это был мой триумф. Больше я не был для них жалким, бездарным аристократишкой. Теперь я был чудовищем, внушающим первобытный, животный ужас. И мне это чертовски нравилось.Раскрыв пасть, я вывалил свой неестественно длинный язык и принялся лакать густую, горячую кровь, текущую из оторванной головы. Она была слаще любого вина, вкуснее любого яства. Я чувствовал, как она вливается в меня, наполняя силой, меняя саму мою суть. Мое тело начало расти, трансформироваться. Мышцы наливались звериной мощью, кожа грубела, превращаясь в панцирь. Кости ломались и срастались заново, принимая новую, чудовищную форму.Когда трансформация завершилась, перед оставшимися в живых предстало нечто, лишь отдаленно напоминавшее лиса. Трехметровое чудовище, с горящими адским пламенем глазами, покрытое черной, как смоль, шерстью. Существо, рожденное для убийства.

– Б-боже… Что это… такое?! – прошептал Ральф, пятясь назад, но его ноги запутались в чьем-то теле, и он рухнул на пол.

Слишком поздно. Время мольбы прошло. Настало время жатвы.

Ральф был мертв еще до того, как его тело коснулось пола. Одним непринужденным взмахом своей чудовищной лапы я разрубил его пополам. Верхняя часть туловища отлетела в сторону, а ноги еще несколько мгновений простояли на месте, прежде чем безвольно рухнуть. Кровь и внутренности забрызгали пол и стены.

– РАААААЛЬФ! – душераздирающий крик Лукаса был полон ярости и отчаяния. Обезумев от горя, он, позабыв о страхе, бросился на меня, занеся меч для удара.

Глупец.

Мой массивный кулак обрушился на его голову со звуком, похожим на треск раздавленного арбуза. Череп стражника с хрустом вошел в туловище. От чудовищной силы удара его ноги подломились, а острые осколки костей пробили плоть и вышли наружу. Тело рухнуло на пол безжизненной грудой мяса.Внезапно острая боль пронзила мою спину. Какой-то смельчак умудрился нанести мне удар. Я взревел от ярости и, развернувшись, не глядя, нанес сокрушительный удар сразу по двоим оставшимся стражникам. Они взмыли в воздух, словно кегли. Один врезался в стену, оставив на ней кровавый след, и сполз вниз, превратившись в бесформенное месиво. Другой, проломив собой стол, рухнул на пол среди обломков.По залу прокатилась волна паники. Ужас, первобытный и всепоглощающий, охватил всех. Даже самые пьяные гости, до этого безучастно наблюдавшие за происходящим, протрезвели в одно мгновение. Они бросились к выходу, но двери были заперты. Началась давка. Кто-то в отчаянии пытался выбить окна, но толстое стекло лишь покрылось трещинами.

– Спасайся кто может! – крикнул какой-то тучный пёс, пытаясь протиснуться сквозь толпу.

Я настиг его в два прыжка и одним движением когтей разорвал на куски.Началась бойня. Я бросился в самую гущу обезумевшей толпы, упиваясь их страхом. Я рвал, резал, ломал. Их мольбы о пощаде лишь разжигали мой голод. Демон внутри меня жаждал крови, и я больше не мог – да и не хотел – ему сопротивляться. Я начал пожирать их заживо. Вгрызаясь в плоть, отрывая головы, я пил их горячую кровь, а некоторых заталкивал в свою бездонную глотку целиком. Это был настоящий пир, кровавый праздник, достойный самих богов хаоса!Но, как водится, всегда найдется тот, кто захочет испортить веселье. Им оказался Найджел. Борзой, подобрав с пола меч павшего Габриэля, встал на пути кровавой жатвы, пытаясь защитить немногих уцелевших гостей. Рядом с ним, выбравшись из-под обломков стола, встал Джеймс – последний выживший стражник. Его лицо было бледным, но в глазах горела решимость.

– Чарльз! Умоляю, остановись! – крикнул Найджел, его голос дрожал от отчаяния. – Ты разрушаешь все, что было дорого тебе, нам, твоему отцу! Демон завладел твоей волей! Вспомни, кто ты!

Его слова вызвали во мне лишь приступ слепой ярости.

– ЧАРЛЬЗА БОЛЬШЕ НЕТ! ЕСТЬ ТОЛЬКО ГОЛОД! – взревел я и уже было бросился на них, чтобы покончить с этим фарсом, как вдруг вперед вышла она. Моя жена. Эмилия.

Она встала между мной и своей последней защитой, заслонив их своим хрупким телом.

– Чарльз! Нет! – воскликнула она, раскинув руки в стороны. – Я не позволю тебе их убить!

Моя когтистая лапа, уже занесенная для смертельного удара, замерла в считанных сантиметрах от ее лица. Я не мог. Что-то внутри, глубоко погребенное под толщей безумия, не позволяло мне причинить ей вред.

“В чем дело?! Убей их, или они убьют тебя!” – вопил демонический голос в моем сознании, насылая волны агонии. Невыносимая жажда, острее любого клинка, разрывала меня изнутри. Я зарычал, схватившись когтистыми лапами за собственную морду, пытаясь вырвать источник этой боли.Но сквозь пелену мучений я вдруг ощутил нежное, теплое прикосновение. Опустив лапы, я увидел ее. Эмилия. Она стояла передо мной, ее глаза были полны слез и страха, но она не отступала. Ее хрупкая ладонь гладила мой грубый, пропитанный кровью мех.

– Все хорошо… Я с тобой… – ее голос дрожал, но в нем звучала несгибаемая решимость. Затем она шагнула еще ближе и, обхватив мое чудовищное тело, крепко обняла меня.

Ее тепло, ее запах, нежное прикосновение ее лап, легших мне на спину… Все это было подобно лучу света в непроглядной тьме. Лед, сковавший мою душу, начал трескаться. Сквозь него пробивался слабый, почти забытый росток Добра.

“Чарльз… если ты еще там, молю тебя, не сдавайся. Борись! Иначе он погубит тебя окончательно!” – голос моего истинного «я» зазвучал в ответ, обретая силу.

Следом за Эмилией подошел Найджел. Его лицо было изранено, одежда порвана, но в глазах горел тот же огонь верности, что и всегда.

– Сэр, мы с вами, – твердо произнес он, также обнимая меня с другой стороны. – Мы не бросим вас в беде. Никогда.

Даже Джеймс, последний выживший стражник, убрал меч в ножны. Превозмогая боль от полученных ран, он подошел и присоединился к ним.

– Простите меня, господин… за ту сечу, – прошептал он, его голос был полон раскаяния. – Моему поступку нет оправдания… но это меньшее, что я могу для вас сделать.

Их слова, их прикосновения, их непоколебимая вера в меня стали сокрушительным ударом по демону, что гнездился внутри. Мои дрожащие, окровавленные лапы, что только что разрывали плоть, поднялись и неуверенно обняли их в ответ. Я ощутил такое тепло, такое всепрощение, какого не знал никогда в жизни.Зло внутри меня взвыло от боли, словно обожженное святым огнем. Тьма начала рассеиваться, отступать.Но внезапно объятия стали удушающими. Тепло сменилось невыносимым жаром. Меня пронзила такая боль, какой не смог бы причинить ни один клинок, ни одна пытка. Я чувствовал, как меня разрывает на части изнутри.

“Думал, избавившись от меня, ты все закончишь? ГЛУПЕЦ! – прогрохотал голос демона в моей голове, и в его смехе слышалось торжество. – Мы с тобой теперь одно целое! Если умру Я – умрешь и ТЫ!”

Боль усилилась стократ. Жажда крови вернулась с новой, немыслимой силой. Я едва сдерживался, чтобы не вонзить когти в тех, кто так отчаянно пытался меня спасти.

“Не слушай его! Сопротивляйся! Мы еще можем победить!” – кричал голос Добра, но он слабел с каждой секундой. Силы были не равны.

Я задыхался. Их объятия, их любовь превратились в самые страшные оковы.

“Ты уже проиграл, – прошептал демон, и его слова были полны яда. – Ты мог победить меня тогда, в самом начале, если бы пощадил извозчика. Если бы не поддался искушению. Но ты этого не сделал. Ты сам, раз за разом, делал выбор в пользу тьмы. Теперь пожинай плоды”.

Взревев от боли и бессилия, я попытался вырваться из их объятий, оттолкнуть их, но тело меня не слушалось. Я был слишком слаб. Любовь моих близких, ставшая моим проклятием, медленно убивала меня. Сила уходила, словно песок сквозь пальцы. Могучее тело, еще мгновение назад казавшееся несокрушимым, начало слабеть. Вместе с силой уходила и уверенность, уступая место леденящему, липкому страху. Страху не смерти. О нет, смерть была бы избавлением. Это был страх снова стать тем, кем я был: ничтожеством, посмешищем, жалким слабаком, о которого все вытирали ноги.И тогда, в момент моего величайшего отчаяния, Зло сделало свой ход. Оно не кричало, не угрожало. Оно говорило вкрадчиво, разумно, предлагая сделку, от которой невозможно было отказаться.

“Сейчас у тебя есть реальный выбор, – прошелестел голос в моей голове, и каждое его слово отдавалось новой волной агонии. – Ты можешь позволить им убить тебя. Медленно, мучительно, сжечь твою душу своей любовью. Или… ты можешь убить их. Выбирай с умом”.

“Он лжет! Не слушай его!” – кричал голос Добра, но его крик тонул в реве моей боли и страха.

Какая разница, лжет он или нет? Исход один. Мучительная смерть сейчас, или возвращение в ту жизнь, что была хуже любой смерти. Я не хотел умирать. Но еще больше я не хотел снова становиться тем жалким лисом. Мне хотелось их пощадить. Правда. Всем сердцем. Но я не мог позволить им вернуть меня в тот ад, из которого я так отчаянно пытался вырваться.Горячие, горькие слезы выступили на моих глазах, смешиваясь с кровью и грязью на моей морде.

– Простите меня… пожалуйста… – прошептал я, и в этом шепоте было все мое отчаяние.

А затем я сжал их.

Зло, почувствовав мой выбор, влило в меня последнюю толику своей силы. Я сжимал их в своих объятиях, пытаясь сделать это быстро, милосердно. Но они, как назло, цеплялись за жизнь, умоляли, кричали.

– Агхх! Чарльз! Остановись! Ты же меня… задушишь! – хрипел Джеймс, его лицо побагровело.

– АаАА! Господин! Умоляю… прекратите! – стонал Найджел, его старые кости трещали.

– АхххАхх… Чарльз… хватит… п-прошу… мне больно… – задыхалась Эмилия, ее хрупкое тело билось в моих руках.

“ДА! ДА! УБЕЙ ИХ! УБЕЙ ИЛИ БУДЕШЬ УБИТ!” – ликовал голос Зла, и его восторг стал моим.

Я повиновался. Мои лапы сжались с титанической силой. Раздался тошнотворный, влажный хруст ломающихся позвоночников. Их тела обмякли. Когда я разжал объятия, они рухнули на пол, словно сломанные, безвольные куклы.Но некоторые еще дышали. Найджел. Он лежал на полу, его тело было искалечено, но он был жив. Дрожа всем телом, он с неимоверным усилием поднял голову и посмотрел на меня. В его угасающих глазах не было ненависти. Лишь недоумение и боль.

– З-за… ч-что?.. – прошептал он, и пузырьки крови лопнули на его губах.

Я не знал ответа. Да и был ли он? Я просто поднял свою массивную ногу и опустил ее ему на голову. Раздался звук, похожий на треск раздавленного ореха. Мозги, кровь и осколки костей смешались в единую отвратительную кашу.

Все было кончено.

Зал опустел. Голоса в моей голове замолчали. Настала тишина. Но в этой тишине зародился новый, еще более ужасный звук. Урчание моего живота. Голод. Первобытный, всепоглощающий голод выворачивал меня наизнанку, требуя плоти и крови.Не в силах больше терпеть, я рухнул на колени перед телами тех, кто любил меня. Тех, кого я только что убил. И, не раздумывая, вгрызся в еще теплую плоть, разрывая ее, кромсая, пожирая.Каждый кусок плоти, что я отрывал от их тел, был пропитан горечью. Слезы, горячие и едкие, текли по моей морде, смешиваясь с кровью, но я не мог остановиться. Голод, ставший моим господином, требовал жертв. Я пожирал их, тех, кто любил меня больше жизни, и чувствовал, как их жизненная сила, их сущность, вливается в меня.Трансформация была мучительной. Я чувствовал, как трещат и удлиняются мои кости, как рвутся и нарастают заново мышцы. Мое тело становилось все больше, все сильнее, все… чудовищнее. Но с ростом мощи рос и голод. Он превратился в черную дыру в моей душе, в бездонную пропасть, которую невозможно было заполнить.Когда от тел моих близких остались лишь обглоданные кости, до меня дошла вся глубина моего падения. Этому кошмару не будет конца. Я, поддавшись соблазну Зла, своими же лапами уничтожил все, что было мне дорого. Теперь я проклят, обречен на вечный голод, на вечное одиночество. И самое страшное – мне больше никто не поможет. Все, кто мог бы меня спасти, лежали у моих ног в виде жалких останков.

– Что же я натворил… – прошептал я, и в этом шепоте не было ничего, кроме безграничного отчаяния.

Я подобрал их кости, прижал к своей могучей груди и взвыл. Это был не рев монстра, а вой раненого зверя, потерявшего свою стаю. В этот крик я вложил всю свою боль, все свое раскаяние, всю свою ненависть к себе.

Но каяться было уже поздно.

Словно в ответ на мой вой, с деревенской ратуши донесся тревожный звон колоколов. Медленно, очень медленно я повернул свою огромную голову к разбитым окнам. Там, внизу, раскинулась моя деревня. Она спала, укрытая ночным мраком, не подозревая, какое чудовище пробудилось в замке ее лорда.

Голод жаждал.

Голод требовал.

А я… я больше не мог ему сопротивляться.

Кости моих близких выпали из моих ослабевших лап и с сухим стуком ударились о каменный пол. Я поднялся во весь свой чудовищный рост. Моя тень, отбрасываемая светом луны, накрыла весь зал. Не оглядываясь, я шагнул к разбитому стеклу. Шагнул навстречу своей новой, кровавой судьбе. Шагнул в деревню…

Конец страданий

Трудовск. Даже само это слово отдавало гарью и ржавчиной. Город-призрак, город-легенда. Для каждого медведя на Пролетарии, для каждого дружса, это название было выжжено на сердце. Колыбель революции, что когда-то смыла буржуазное иго, установив власть советов. Здесь ковалось величие. От детских игрушек до межпланетных дредноутов – всё производилось здесь, в этом клокочущем индустриальном сердце планеты.Но это было до войны. До того, как небеса полыхнули ядерным огнем. До «помощи» от Торговой Конфедерации, которая пришла на пепелище, чтобы подобрать то, что ещё не успело сгореть. От былой славы остались лишь закопченные остовы гигантских заводов, словно ребра доисторического зверя, и память, горькая, как полынь.Теперь Трудовск – это мрачный, вечно кашляющий смогом гигант. Половина цехов – руины, увитые колючей проволокой и мутировавшим плющом. По грязным, разбитым улицам бредут тени. Рабочие. С потухшими, ввалившимися глазами, они движутся бесконечным потоком, освещенные холодной, бездушной пляской неоновых вывесок и голографической рекламы, обещающей рай, которого здесь никогда не будет. Это место – чистилище, где доживают свой век те, кому не повезло умереть сразу. Место, где мне приходится жить, работать и, скорее всего, сдохнуть.Но сон… сон был спасением. В нём я не видел этого ада. Я был далеко, на лазурных берегах, под сенью раскидистых пальм. Солнце не пряталось за ядовитой пеленой смога, оно ласкало шкуру круглый год. С деревьев падали сочные, налитые сладостью фрукты. Не нужно было вкалывать по двенадцать часов, чтобы получить миску белковой пасты. Не было наемников Конфедерации, чей взгляд прожигал насквозь, не было торгашей, готовых содрать с тебя последнюю шкуру за банку консервов. Только тишина и покой. Жизнь, о которой можно было лишь мечтать.На мгновение, на одно сладкое, обманчивое мгновение, я поверил, что это реальность. Но протяжный, разрывающий душу гул сирены вернул меня обратно. Сигнал. Пора на смену.

– Мгм-м-м… – прохрипел я, переворачиваясь на другой бок, пытаясь удержать ускользающие остатки сна.

Бесполезно. Проклятая система «Автоматического подъёма» не давала ни единого шанса. Сначала заорал будильник, резанув по ушам, а следом по глазам ударил резкий, стерильный свет.

– Доброе утро, рабочий номер 5020, – произнёс безжизненный женский голос из динамика в стене. – Корпорация «ПромТехно» желает вам эффективного и продуктивного дня. Напоминаем, ваша производительность упала на двадцать процентов. В случае дальнейшего невыполнения установленной нормы, корпорация оставляет за собой право применить к вам штрафные санкции, вплоть до лишения жилой ячейки.

Я лишь поморщился, натягивая тонкое, колючее одеяло на голову. Проклятые твари. Хотелось урвать ещё хоть пару минут, хоть несколько секунд дремоты перед тем, как снова окунуться в этот ад. Но капиталисты продумали и это. Моя койка, жалобно скрипнув, начала подниматься, превращаясь в вертикальную плоскость. Я грузно скатился с неё на холодный бетонный пол. Удар был сильным, но, наверное, полу досталось больше. Как-никак, я медведь, и даже в моём истощенном состоянии вес был приличным.

– Ай, блять… – простонал я, приземлившись прямиком на многострадальный копчик, который и без того ныл от постоянной работы.

Одеяло и подушка, эти жалкие подобия комфорта, обрушились на меня следом, накрывая с головой. Пришлось сначала избавиться от этого тряпья, отшвырнув его в сторону, а затем, кряхтя и опираясь на руки, кое-как принять сидячее положение. Тело тут же отозвалось волной жара и тошноты – обычное утреннее состояние. Резкий свет люминесцентной лампы ударил по глазам, заставив зажмуриться. Когда я проморгался, моему взору предстала вся убогость моего существования: крохотная конура, где кухня, гостиная и спальня были одним целым, втиснутым в компактные блоки-трансформеры. Гениальное изобретение корпорации для экономии жилплощади. Стены, некогда покрытые белой побелкой, теперь облупились, обнажая грязный, старый кирпич – наследие ушедшей эпохи. Никакой роскоши, только дешёвый корпоративный минимализм и уродливый брутализм, доставшийся от предков-строителей коммунизма.

– Корпорация «ПромТехно» напоминает, что прогулы караются штрафом и лишением премиальных выплат. До начала смены осталось тридцать минут. Пожалуйста, поторопитесь, – безэмоционально пробубнил синтетический голос из динамика.

– Да иди ты нахуй… – вырвалось у меня.

С трудом, цепляясь за койку, которая уже вернулась в исходное горизонтальное положение, я поднялся на ноги. Осматривать было нечего. Всё, что я видел, – это серость и нищета. Я поплёлся в сторону ванной.Едва я зашёл внутрь и плотно прикрыл за собой тонкую пластиковую дверь, как меня окутал запах сырости и плесени. Крохотное помещение, отделанное обшарпанной плиткой, в углах которой уже разрослись чёрные грибковые колонии. Впрочем, я был слишком сонный, чтобы обращать на это внимание. Я давно привык к грязи. Взяв с полки щётку и почти пустой тюбик зубной пасты, я выдавил на щетину крохотную полоску – пасту нужно было экономить. Открыл кран, быстро смочил щётку и тут же закрыл. Каждая капля воды – это энергокредиты, которых у меня и так не было. Восемь тысяч долга, и это не считая отопления, электричества и газа. Сволочи драли деньги за всё, за сам факт моего существования. Я старался не думать об этом. За лишний стресс мне не платили.Я начал чистить зубы, морально готовясь к очередной двенадцатичасовой смене. Чистил тщательно, до скрипа. Денег на стоматолога у меня не было, и потерять ещё один зуб означало перейти на жидкую белковую пасту до конца своих дней. Чтобы лучше видеть, пришлось поднять голову и посмотреть в зеркало. Я ненавидел это делать.Из мутного стекла на меня смотрело чудовище. Не хозяин леса, могучий и гордый зверь, а измождённый, тощий бурый медведь с проплешинами на шкуре, одетый в засаленную майку-алкоголичку и грязные трусы. Глаза красные от недосыпа.

Я ничтожество, – пронеслось в голове, пока я водил щёткой по клыкам.

Внезапно резкая, пронзительная боль пронзила челюсть. Изо рта хлынула кровь, смешиваясь с пеной. Я выплюнул щётку. Что-то твёрдое стукнулось о фаянс раковины. Зуб. Пожелтевший, с гнилым корнем. Опять радиация. Наверное, вчерашняя смена в секторе Гамма дала о себе знать.Я открыл дверцу зеркального шкафчика, нащупал в аптечке знакомый шприц-тюбик с анти-радом. Сорвав колпачок, я без колебаний вонзил иглу себе в шею, впрыскивая спасительный раствор. По телу разлилось приятное тепло, тошнота и головокружение начали отступать. Стало немного легче. Но дыра в челюсти и дыра в душе остались.

– Ахх… Так-то лучше… – выдохнул я, выбросив пустой шприц-тюбик в забитое мусорное ведро.

Отлично. Теперь к моим бесконечным долгам добавится ещё и покупка нового анти-рада. Очередная дыра в бюджете, который и так напоминал решето. Нужно было заканчивать с утренними процедурами. Я снова включил воду, быстро набрал полный рот, прополоскал и выплюнул ржавую жижу в раковину. В ней плавали сгустки моей же крови. То ли от радиации, то ли я сам щеткой разодрал десны до мяса. Уже неважно. Недолго горюя, я зачерпнул пригоршню воды и умыл свою лохматую морду, после чего резко закрыл кран и вытерся жестким, застиранным полотенцем. На мгновение я даже почувствовал что-то похожее на свежесть, даже на бодрость. А может, всё не так уж и плохо? – мелькнула в голове предательская мысль.

– Поспешите на работу! – тут же одернул меня бездушный голос. – До начала смены осталось двадцать минут, а ваш долг перед банком «МишкаМани» составляет сорок тысяч энергокредитов!

В ответ я издал лишь тихий, полный боли и усталости скулёж. Хватит с меня. Я вышел из ванной и направился к выходу из своей бетонной коробки. Меня встретила массивная герметичная дверь, способная, по слухам, выдержать близкий ядерный взрыв, и обшарпанный шкаф. Сейчас мне нужна была одежда.Я открыл скрипучую дверцу и достал привычный комплект: дырявые носки, толстые ватные штаны, засаленную кофту. Поверх всего этого – тяжелый резиновый костюм химзащиты. Без него на улице делать нечего. Смог, висевший над Трудовском, мог расплавить незащищенную плоть за считанные минуты. Я натянул чёрные резиновые сапоги, перчатки, накинул на грудь свинцовый фартук и, наконец, водрузил на голову противогаз. Готов. Тяжело вздохнув под маской, я в последний раз окинул взглядом свою безликую квартиру и подошёл к стене рядом с дверью.На двух ржавых гвоздях висело моё снаряжение: дешёвый самодельный дробовик от фирмы «СделайСам» и нагрудный фонарь со встроенной динамо-машиной, который я собрал из мусора. Обычные фонари были слишком дорогими и, благодаря запланированному устареванию, ломались через неделю. Но сейчас было не время проклинать капиталистов. Завод ждал.Я снял оружие и фонарь с гвоздей, закрепил на себе и подошёл к двери. Посередине её красовался массивный, покрытый ржавчиной штурвал. Я ухватился за него обеими лапами в толстых перчатках и попытался повернуть. Не поддавался. Пришлось напрячь все свои ослабевшие мышцы, упереться ногами в пол и навалиться всем весом. Металл заскрежетал, и штурвал, медленно, с чудовищным усилием, начал проворачиваться.

– Э-э-а-ахх… – простонал я от напряжения.

Когда я докрутил его до упора, раздался щелчок. Дверь поддалась. Я толкнул тяжёлую плиту, и передо мной открылся абсолютно тёмный, мрачный коридор. Пришлось включить фонарь, несколько раз дёрнув за рычаг динамо-машины. Луч выхватил из темноты облезлые бетонные стены, покрытые слизью. Идти туда не хотелось до дрожи в коленях, но работа не ждёт, да и держать гермодверь открытой слишком долго было опасно – ядовитые испарения и радиация могли просочиться внутрь. Сделав шаг в темноту, я потянул дверь на себя. Она с грохотом захлопнулась, погрузив меня в тишину и мрак, нарушаемый лишь моим собственным хриплым дыханием в фильтре противогаза.Убедившись, что тяжёлая плита двери надёжно заперта, я повернулся к лестничной площадке, и сердце ухнуло куда-то в живот. Мрак был почти абсолютным, луч фонаря выхватывал из него лишь фрагменты реальности, отчего становилось только страшнее. Лестница выглядела так, словно сам ад выблевал её из своей преисподней. Повсюду валялись кучи мусора,перемешанные с кусками арматуры и фонящими обломками бетона. Дверные проёмы зияли чернотой, словно голодные пасти. В некоторых ещё можно было разглядеть остатки чужой, давно прервавшейся жизни, в других – лишь новые завалы. Дозиметр на груди затрещал, наращивая темп. Воздух был густым и спёртым, пахло гнилью, сыростью и чем-то ещё… чем-то незнакомым и тревожным.Я сжал дробовик так, что побелели костяшки. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Шаг. Ещё один. Я двигался по коридору к лестнице, стараясь не шуметь, хотя под ногами хрустело битое стекло. Я поставил лапу на первую ступеньку… и она с оглушительным треском провалилась в темноту. Я полетел вниз, но инстинктивно успел вцепиться в холодные, скользкие перила. Рывок едва не вырвал мне суставы.

– Фух… Пронесло… – выдохнул я, но голос прозвучал глухо и неуверенно.

Я заглянул в образовавшуюся дыру. Там, внизу, во мраке, что-то шевельнулось. Или мне показалось? От страха по шкуре пробежал холодок. Подтянувшись на дрожащих лапах, я выпрямился и, стараясь не смотреть вниз, начал спуск. Теперь я ступал с предельной осторожностью, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести на неё вес. На среднем пролёте дозиметр взвыл, забился в истерике.

– Блять!

Горячая точка. Нужно было бежать. Забыв про осторожность, я бросился вниз, цепляясь то за перила, то за осклизлые стены. Сердце колотилось в горле. Лишь бы проскочить, лишь бы не нахвататься дозы. В спешке я не заметил тёмный силуэт, распластавшийся на ступенях. Моя нога зацепилась, и я, потеряв равновесие, кубарем покатился по лестнице, с грохотом ударяясь о бетон. Боль взорвалась в каждой клетке тела, но страх был сильнее.Когда я наконец замер, то с трудом поднял голову. Перед глазами всё плыло. Я попытался сделать вдох, но в груди что-то хрипело и клокотало. Я посмотрел на свой противогаз. Стекло окуляра треснуло, по нему расползалась паутина трещин. Воздух! Мне не хватало воздуха!

– Только не это…

Паника сдавила горло ледяными тисками. Я начал кашлять, задыхаться. Фильтр больше не работал, ядовитый воздух проникал внутрь. Я вскочил на ноги, игнорируя боль, и бросился к трупу, о который споткнулся. Пожалуйста, пусть его противогаз будет цел! Я перевернул тело. Это был медведь, такой же, как я. И на нём был противогаз, почти новый, без единой царапины.Не теряя ни секунды, я сорвал его с мёртвой морды, задержал дыхание и стянул с себя свой, уже бесполезный. Едкий воздух тут же ударил в глаза, они заслезились и зачесались. Боясь ослепнуть, я зажмурился и спешно натянул чужой противогаз. Застегнул ремни, сделал судорожный вдох… и ничего. Пустота. Лёгкие горели огнём. Фильтры! Проклятье, фильтры были пусты.Дрожащими лапами я открутил бесполезные коробки, бросил их, нащупал свой разбитый противогаз и выкрутил из него свои, ещё рабочие фильтры. Вкрутил их в новый противогаз, затягивая до характерного щелчка. И только тогда смог сделать спасительный, хриплый вдох. Отфильтрованный, живительный воздух наполнил лёгкие. Я опёрся о стену, пытаясь отдышаться. Спасён. Пока что.Теперь я понял, почему этот бедолага здесь лежит. Ему просто не хватило воздуха. Время поджимало, но я не мог уйти просто так, ведь жизнь в Трудовске это не только работа, но и выживание. Быстро пошарив по карманам мертвеца, я наткнулся на моток медной проволоки, несколько электросхем и самодельный пистолет с тремя патронами в обойме. Я забрал всё, рассовал по своим карманам и поспешил дальше. До начала смены оставалось пятнадцать минут.Но спускаясь по тёмной, гулкой лестнице, я не мог отделаться от одной мысли, холодной и липкой, как здешняя слизь на стенах.

“Откуда здесь труп? Кто он? На нём нет ни корпоративной униформы, ни идентификационного жетона… Что, чёрт возьми, здесь произошло?”

Сталкер. Ответ на незаданный вопрос ударил в голову, как обухом. И тут же, внизу лестничного пролёта, я увидел их. Два тёмных силуэта, вырисовывающихся в пыльном луче света из разбитого окна. Частная Военная Компания. Их работа – искать таких, как тот мертвец наверху.

– ГДЕ ЭТА МРАЗЬ? – раздался визгливый, срывающийся крик, отразившийся от стен и ударивший по ушам. – ХОЧУ ЗАРЕЗАТЬ ЕГО НОЖОМ И ВЫКОЛОТЬ ЕМУ ГЛАЗА!

– Успокойся, Садист, – голос второго был глухим и ровным, как работающий двигатель. – Здесь его нет. Проверим верхние этажи.

Шаги. Они начали подниматься. Прямо ко мне. Лестница была только одна. Пути назад не было. Я вжался в стену, пытаясь слиться с ней, стать невидимым. Сердце забилось где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Бесполезно. Через несколько секунд они будут здесь.Мне ничего не оставалось. Медленно, чтобы не спровоцировать, я поднял лапы вверх и шагнул из-за угла.

– Не стреляйте, бля… – прохрипел я, и голос предательски дрогнул.

Передо мной стояли две фигуры, закованные в чёрную тактическую броню. На плече у каждого – нашивка с оскаленной мордой варана. «Авангард». Самые отбитые наёмники Конфедерации, славящиеся своей жестокостью. Мне конец.Щелчки снятых предохранителей прозвучали громче выстрела. Два ствола штурмовых винтовок уставились мне прямо в грудь.

– СТОЯТЬ! – заорал тот, что был психованным садистом, – ТЫ КТО?! НОМЕР! БЫСТРО!

– Пять-ноль-два-ноль, – выдавил я, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. – Идентификационная карта… в правом кармане штанов.

– ОРУЖИЕ НА ПОЛ! ВСЁ! ЖИВО! НАЙДЁМ ХОТЬ ПАТРОН – РАЗМАЖЕМ ПО СТЕНЕ!

Я посмотрел на их бронежилеты, на подсумки, набитые магазинами. Спорить с ними – самоубийство. Медленно, под двумя пристальными взглядами, я начал разоружаться. Первым пошёл дробовик. Когда я взялся за ремень, наёмники дёрнулись, и я замер, ожидая очереди в упор. Секунда растянулась в вечность. Но выстрела не последовало. Я осторожно снял дробовик и так же медленно положил его на грязный бетон. Затем, держа ладонь на виду, полез в карман и извлёк пистолет мертвеца. Он лёг рядом с дробовиком.

– ЭТО ВСЁ?! – взвизгнул наёмник.

– Да… – кивнул я, чувствуя, как дрожат колени.

– К СТЕНЕ! БЫСТРО, СУКА!

Я метнулся к ближайшей обшарпанной стене и упёрся в неё лапами. Тяжёлые шаги за спиной.

– НОГИ ШИРЕ.

Резкий, брутальный удар ботинком по ноге заставил меня расставить их. В следующую секунду меня с силой впечатали в стену. Чьи-то руки в тактических перчатках принялись грубо меня обыскивать, выворачивая карманы. Сначала левый – пусто. Затем правый. Пальцы нащупали мою ID-карту.

– Пробей, – бросил Садист своему напарнику, протягивая ему мою карту.

Тот достал портативный сканер, вставил карту в разъём. Экран устройства осветил его непроницаемый шлем. В это время Ящер продолжил обыск. И тут его рука наткнулась на моток меди и микросхемы. Он с триумфом вытащил их и поднёс к моему лицу.

– ОООПА-А-А! А ЭТО ЧТО У НАС?! – его голос сочился ядовитой радостью. – СТАЛКЕРСТВОМ ЗНАЧИТ, ПОДРАБАТЫВАЕМ?

Когда я увидел в руках наёмника блестящую медь, снятую с мертвеца, внутренности скрутило ледяным узлом. Бродяжничество. Сбор мусора. Корпоративный закон был предельно ясен: избиение и штраф. А денег на штраф у меня не было.

– Это… Э-э… Я собирался сдать, да… – проблеял я, но слова застряли в горле, прозвучав жалко и неубедительно.

Садист фыркнул. Удар кулаком в бронированной перчатке пришёлся точно в бок, выбивая воздух из лёгких. Я согнулся, пытаясь вдохнуть.

– ТЫ КОМУ ПИЗДИШЬ, А?! – его крик был похож на визг пилы, режущей металл. – ТЫ НАС ЗА ДЕБИЛОВ ДЕРЖИШЬ?!

Второй удар, в то же место. Боль взорвалась тысячей игл, пронзая тело. Я застонал и, потеряв равновесие, отшатнулся от стены. Это была ошибка.

– КУДА ПОШЁЛ, ТВАРЬ?! Я ТЕБЕ РАЗРЕШАЛ ОТ СТЕНЫ ОТХОДИТЬ?!

Он не стал меня прижимать обратно. Вместо этого тяжёлый берцовый сапог с размаху врезался мне в живот. Я рухнул на на пол, свернувшись в клубок. Мир сузился до пульсирующей боли.

– Хватит… Пожалуйста… – простонал я сквозь стиснутые зубы.

Но он и не думал останавливаться. Садист схватил меня за шкирку, рывком поднимая мою голову с грязного пола.

– ТЫ ГДЕ ВЗЯЛ ЭТИ КАБЕЛЯ И СХЕМЫ? ОТВЕЧАЙ! – прошипел он мне в лицо, снова тыча под нос мотком меди. Его напарник, до этого безучастно изучавший сканер, теперь тоже смотрел на меня, ожидая ответа.

– Я… я взял их с трупа… – выдавил я, давясь кашлем. – Он там… на четвёртом этаже…

– ПИЗДИШЬ, СУКА!

Удар наотмашь пришёлся по противогазу. Голова мотнулась, стекло окуляра чуть не разбилось. Ящер уже занёс руку для нового удара, но его остановил второй наёмник.

– Садист, угомонись, – его голос был спокоен до жути. – Это прол обычный. Чистый. Ни в каких нарушениях не замечен.

– ПРОЛ ОБЫЧНЫЙ?! – взвизгнул Садист, явно раздосадованный тем, что ему мешают развлекаться. – А ОТКУДА У НЕГО ТОГДА МЕДЬ, М-М-М? НА РАБОТЕ ВЫДАЛИ?! ПОДУМАЙ САМ, Шрам! ОН ЖЕ ВОР! ЕМУ КАК МИНИМУМ ШТРАФ НАДО ВЫПИСАТЬ, А КАК МАКСИМУМ – ЗАБИТЬ ДО СМЕРТИ!

– Очевидно, что с трупака снял. Ты что, первый день на работе? – Шрам убрал сканер. – Но в одном ты прав. Он нарушил корпоративный кодекс. А за это полагается наказание.

С этими словами Шрам сунул руку в подсумок на бедре. Раздался сухой, щелкающий звук. В его руке появилась телескопическая дубинка. Он сделал шаг ко мне, и я понял, что всё только начинается.

– О ДААА! ВОТ ЭТО ПО-НАШЕМУ! – восторженно взревел Ящер, и в его лапе со щелчком появилась такая же стальная дубинка.

Сейчас меня будут убивать. Медленно и со вкусом. Инстинкт самосохранения взял верх. Я сжался в клубок на грязном полу, прикрывая лапами голову и, что важнее, противогаз. Если разобьют стекло – я труп. Задохнусь в этой ядовитой атмосфере за пару минут.Долго ждать не пришлось.

– ПОЛУЧАЙ, МРАЗЬ!

Первый удар пришёлся по спине, между лопаток. Боль была острой, пронзительной, будто в меня вонзили раскалённый прут. Я взвыл, звук получился глухим, искажённым фильтрами. За первым ударом последовал второй, третий, четвёртый. Они обрушились на меня градом. Сталь с глухим, мокрым звуком врезалась в плоть, дробя кости и разрывая мышцы. Сначала они били хаотично, куда придётся – по рёбрам, по ногам, по рукам. Каждый удар выбивал из лёгких остатки воздуха, заставляя тело непроизвольно дёргаться и содрогаться в конвульсиях.Потом они вошли во вкус. Они наловчились. Удары стали точнее, вывереннее. Они целились по почкам, по суставам, по позвоночнику, стараясь причинить максимум боли, растянуть агонию. Я катался по бетонному полу, уворачиваясь, пытаясь укрыться, но это было бесполезно. Мои жалкие попытки лишь раззадоривали их. Сквозь мутную пелену боли я слышал их смех, их возбуждённые крики. Я выл, скулил, молил о пощаде, но мои стоны тонули в их торжествующих воплях.Так продолжалось вечность. Или несколько минут. Я потерял счёт времени. В какой-то момент Садист рассвирепел.

– РУКИ УБРАЛ ОТ МОРДЫ, СУКА! РУКИ! – орал он, с остервенением молотя дубинкой по моим лапам, которыми я вцепился в противогаз.

Кости в предплечьях хрустнули. Боль была такой, что потемнело в глазах. Но я не убрал лапы. Отпустить – значит умереть. Собрав последние силы, я перевернулся на живот, пытаясь защитить голову своим телом.Это взбесило его окончательно.

– АХ ТЫ СУКА! ПРИКАЗ РЕШИЛ ОСЛУШАТЬСЯ?! – его голос сорвался на звериный визг. – СЕЙЧАС ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ, ЧТО ВООБЩЕ РОДИЛСЯ НА СВЕТ!

Он вскочил мне на спину, и вся его ярость, вся ненависть обрушилась на мой позвоночник. Удар. Ещё один. Ещё. Я чувствовал, как хрустят позвонки, как немеют ноги. Мир перед глазами превратился в кроваво-красное месиво. Боль была неимоверной, всепоглощающей. Она была всем. Я больше не катался по полу, я просто бился в агонии, а он продолжал бить. Даже его напарник, казалось, был шокирован такой жестокостью.

– Воу-воу, полегче, Садист, – донёсся до меня голос Шрама, будто из-под толщи воды.

Но Садист его не слушал. Он был в трансе. Он был зверем, дорвавшимся до крови. Я чувствовал, что ещё один удар – и мой позвоночник сломается. И в этот самый момент раздался громкий, лязгающий звук. Его дубинка, не выдержав чудовищной силы ударов о мой многострадальный хребет, согнулась.

– МРАЗЬ! ТЫ МРАЗЬ! Я УБЬЮ ТЕБЯ! УБЬЮ! – завопил Ящер, в голосе которого звучала детская обида от сломанной игрушки. Он отшвырнул бесполезный кусок металла в сторону и начал пинать меня ногами. Тяжёлые берцовые сапоги врезались в моё обмякшее тело, пока он окончательно не выбился из сил.

Тут вмешался Шрам. Он схватил своего напарника и попытался оттащить его от меня.

– Да что с тобой, блять, не так?! Ты же его сейчас прикончишь! – кричал он, с трудом удерживая бьющегося в истерике Садиста.

– НУ И ПУСТЬ! И ПУСТЬ, СУКА! – вырывался тот. – ОН ЗАСЛУЖИВАЕТ СМЕРТИ! ОНИ ВСЕ ЗАСЛУЖИВАЮТ СМЕРТИ! ДАЙ МНЕ ЕГО УБИТЬ! ДАЙ МНЕ ЕГО ПРИКОНЧИТЬ, БЛЯТЬ! ОНИ ВСЕ ДОЛЖНЫ ОТВЕТИТЬ ЗА СМЕРТЬ НАШИХ ПАЦАНОВ

Шрам уволок брыкающегося Садиста прочь, оставляя за собой эхо бессвязных угроз и грохот тяжелых ботинок по потрескавшимуся бетону. А я остался лежать на полу, в грязи и унижении, скорчившись от вспышек боли, что пронзали тело с каждым судорожным вздохом.

– Суки… – выдохнул я сквозь стиснутые зубы, и каждое слово отдавалось раскаленным железом в сломанных ребрах. – Агх…

Такого не было никогда. Нет, били меня и раньше, жизнь на Пролетарии к этому располагала. Но так, методично, с животной яростью и наслаждением – никогда. Казалось, каждый сантиметр моего тела превратился в один сплошной синяк. Ребра, или может рука… что-то точно было сломано, но тупая, ноющая боль разлилась по всему телу, не давая сосредоточиться.И все же, сквозь агонию пробивалась капля извращенного облегчения. Они ушли. Эти два мясника в броне оставили меня. Одного. Наедине с болью, что была честнее и понятнее любого слова. И с горем. Глухим, вязким, как здешний смог. Горем от собственного бессилия, от трусости, что не позволила вцепиться в глотку одному из них, пусть даже ценой собственной жизни. Закончить все это раз и навсегда…Пронзительный писк прервал эти жалкие самокопания. С трудом повернув голову, я скосил глаза на разбитый экран наручных часов. Белые, бездушные буквы горели на потрескавшемся стекле: «СМЕНА НАЧАЛАСЬ». А под ними, алым, как кровь на моих губах, запульсировал счетчик штрафа. Цифры неумолимо росли, вгрызаясь в мой и без того нищенский бюджет. Каждая секунда простоя – это еще один гвоздь в крышку моего гроба.Лежать дальше – непозволительная роскошь. Штраф сожрет меня быстрее, чем радиация. Собрав остатки воли в кулак, я попытался встать. Тело взбунтовалось, ноги подкосились, и я рухнул обратно на грязный пол, едва не вскрикнув от новой волны боли. Нет. Так не пойдет. Упрямство, или может животный страх перед долговой ямой, заставили меня предпринять еще одну попытку. Опираясь на холодную, шершавую стену, я, шатаясь, поднялся на ноги. Колени ходили ходуном, каждый шаг отдавался пыткой.Дробовик и пистолет, мои верные, хоть и бесполезные в прошлой схватке спутники, ждали меня на полу. Руки дрожали, когда я подбирал их. Вооружившись, я, прихрамывая и цепляясь за стену, поплелся к выходу.Тяжелая металлическая дверь подъезда со скрежетом отворилась, выплюнув меня в объятия враждебной улицы. Мир снаружи был окрашен в больные оттенки зеленого и серого. Едкий химический смог, густой, как кисель, застилал все, превращая остовы зданий в призрачные силуэты. Воздух, пропитанный вонью гнили, гари и чего-то остро-химического, был настолько плотным, что даже фильтры противогаза, казалось, захлебывались.И тут же я почувствовал это. Жжение. Мелкие, острые иголки впились в кожу там, где ткань защитного костюма была разорвана ударами наемников. Зуд становился нестерпимым. Я опустил взгляд. Несколько рваных дыр зияли на моем комбинезоне, открывая доступ ядовитому воздуху к моему измученному телу.

– Да сколько можно… – простонал я, и в голосе смешались отчаяние, усталость и жгучая обида.

Герметичность нарушена. Это конец. Если я не заделаю эти дыры, и как можно скорее, ядовитый туман наполнит костюм, и моя смерть будет медленной и мучительной. Паника подстегнула меня. Я лихорадочно завертел головой, но взгляд упирался лишь в горы мусора, обломки бетона и скелеты многоэтажек, пялившихся на меня пустыми глазницами окон. Ничего. Абсолютно ничего полезного.Пришлось, хромая и проклиная все на свете, двигаться дальше, вглядываясь в серую мглу в надежде найти хоть что-то, что могло бы послужить заплаткой. Следующая улица встретила меня той же картиной разрухи. И тишиной. Гробовой, неестественной.Но вдруг ее нарушил звук. Мерзкий, чавкающий, влажный. Словно кто-то с аппетитом разрывал плоть, ломал кости. Звук доносился из темного провала переулка неподалеку. Внутренности сжались от дурного предчувствия. Идти туда не хотелось до тошноты. Но разум, холодный и прагматичный, подсказал единственно верное решение. Если там труп, то на нем, скорее всего, есть одежда. Тряпки. То, что может спасти мне жизнь.Была, конечно, мысль вернуться домой. Нарвать полос из старой простыни… но я представил себе этот путь. Туда, потом обратно. Каждый шаг – агония. Время, уходящее вместе с моими деньгами.

Нет. К тому моменту, как я вернусь, штраф станет таким, что мне придется продать почку, чтобы его покрыть. Если, конечно, она у меня еще осталась.Выбора не было. Сглотнув вязкую слюну, я, крепче сжимая в руке дробовик, шагнул в темноту переулка, навстречу чавкающему звуку.Каждый шаг вглубь этого зловонного переулка был пыткой. Ноги подламывались, сломанные кости ныли тупой, непрекращающейся болью, а каждый вдох рвал легкие смесью гнили и химикатов. Я двигался наощупь, цепляясь за влажные, покрытые слизью стены, что сжимали меня в своих тесных тисках. Мрак был почти абсолютным, и единственным спасением оставался тусклый луч нагрудного фонаря, который, одному богу известно как, пережил экзекуцию.Свет выхватывал из темноты осклизлые кирпичи, ржавые трубы и горы слежавшегося мусора. Чавканье становилось все громче, все отчетливее. Оно было совсем рядом, за углом.

Я замер, прижавшись спиной к стене, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах глухим, паническим стуком. Нужно просто выглянуть. Выглянуть и выстрелить. Быстро. Но тело отказывалось подчиняться. Страх, липкий и холодный, сковал мышцы. Что там, за углом? Какой-нибудь мутант-переросток, которому мой дробовик – что зубочистка? Тварь, которая разорвет меня на куски прежде, чем я успею нажать на курок.Я бросил взгляд на часы. Красные цифры на разбитом экране горели адским огнем: 1000 кредитов. Тысяча. Это не просто штраф, это приговор. Долговая яма, из которой мне уже не выбраться. Осознание этого придало мне отчаянной решимости. Лучше быстрая смерть здесь, чем медленная и унизительная в руках коллекторов Корпорации.Собравшись с духом, я резко шагнул из-за укрытия.Луч фонаря ударил по нему, вырвав из мрака уродливый, бугристый силуэт. Острозуб. Массивная тварь, сплошной комок мышц и злобы, с пастью, полной иглоподобных зубов, как у глубоководной рыбы. Он был поглощен своей трапезой – тем, что когда-то было другим медведем. Колени предательски задрожали. Все инстинкты вопили: «Беги!», но было поздно.Тварь заметила свет. Она медленно оторвалась от растерзанного тела, и два маленьких, злых глазка впились в меня. Из пасти, с которой свисали ошметки плоти, вырвалось низкое, утробное рычание. Острозуб припал к земле, готовясь к прыжку.Дрожащими руками я вскинул дробовик. Руки ходили ходуном, ствол плясал, не желая ловить цель. Мутант это почувствовал. Рык перешел в оглушительный рев, и он бросился на меня, сокращая расстояние с пугающей скоростью. Я вдавил курок.Щелчок. Сухой, безжизненный щелчок. Осечка.

– Блять!

Осознание пришло одновременно с ударом. Тяжелая туша сбила меня с ног, и я рухнул на холодную, скользкую брусчатку. Мир перевернулся. Боль в ребрах взорвалась с новой силой. А потом началась борьба. Вонь падали и звериной слюны ударила в нос, когда зубастая пасть щелкнула в сантиметре от моего горла. Я инстинктивно выставил вперед дробовик, и челюсти твари сомкнулись на металле с тошнотворным скрежетом.

– Отвали! Отвали, мразь! – хрипел я, упираясь в него всем своим весом.

Когтистые лапы впились в мой костюм, раздирая ткань. Силы стремительно покидали меня под давлением этой горы мышц. Нога нащупала опору на груди монстра. Собрав последние крохи энергии, я изо всех сил оттолкнул его. Тварь отлетела, на мгновение потеряв равновесие. Это был мой шанс. Передернув затвор, я, не целясь, всадил заряд ей прямо в брюхо.Выстрел оглушил, разорвав тишину переулка. Острозуб издал предсмертный, булькающий вой и тяжело рухнул на землю, забрызгивая все вокруг своей темной, густой кровью.Победа. Невероятная, невозможная победа.Адреналин отхлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Я безвольно осел на землю, тяжело дыша, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Воздуха не хватало.

– Боже… я так заебался… – прошептал я в пустоту, глядя в серое, беззвездное небо.

Но расслабляться было нельзя. Жжение на коже, нестерпимый зуд, распространяющийся по всему телу, напомнили о себе. Дыры. Если я не залатаю их сейчас же, то скоро присоединюсь к пиршеству местных падальщиков.С трудом поднявшись, я, прихрамывая, подошел к тому, что осталось от жертвы острозуба. Луч фонаря осветил жуткую картину: растерзанное тело другого дружса, с вывороченными внутренностями и вспоротым животом. Его защитный костюм был изорван в клочья, превратившись в бесполезные лохмотья.

– Отвратительно, – пробормотал я, стараясь не смотреть на обезображенное лицо.

Но под рваным комбинезоном виднелась одежда. Свитер, футболка… и штаны. Целые штаны. Превозмогая тошноту, я принялся стаскивать с трупа то, что могло спасти мне жизнь. Руки дрожали от отвращения, когда я расстегивал пряжку на поясе мертвеца. Сняв с него штаны, я туго обмотал ими самую большую прореху на своем бедре. Затем пустил в ход его свитер и футболку, затыкая дыры поменьше. Это было жалкое подобие герметичности, но лучше, чем ничего.Заткнув дыры грязными тряпками с мертвеца, я на мгновение ощутил подобие облегчения. Мне стало легче, едкий смог больше не проникал под одежду. Но это была лишь краткая передышка перед новым, куда более страшным кошмаром. Я бросил взгляд на часы. Три тысячи кредитов. ТРИ. ТЫСЯЧИ. А счетчик продолжал свой безжалостный бег, накручивая цифры, каждая из которых была молотком, забивающим гвозди в мою нищую жизнь. За всю смену, за двенадцать часов адского труда, я получал жалкую тысячу. Это значит, что три моих дня, три цикла унижений и боли уже сгорели впустую.Раздражение, глухое и злое, начало закипать внутри. Я с трудом заставил себя двигаться, вернуться тем же путем, которым пришел. Но узкий лабиринт переулков, казалось, издевался надо мной. Я шел, хромая и спотыкаясь, но каждый раз оказывался у того самого места, где оставил труп острозуба. Стена. Тупик. Снова тот же поворот.

– Да чтоб тебя… – прошипел я сквозь зубы.

Холодный пот выступил на лбу. Я заблудился. Здесь, в этих вонючих трущобах, я просто ходил по кругу, пока счетчик штрафа превращал меня в вечного раба Корпорации. Паника начала подкрадываться, сдавливая грудь ледяными пальцами.

– Блять! Куда идти?! Где выход отсюда?! ГДЕ?! – крик сорвался с губ, превратившись в отчаянный, жалкий хрип. Я в бешенстве завертел головой, луч фонаря метался по стенам, выхватывая из мрака лишь собственную безысходность.

И тут я заметил его. Узкий проход, почти незаметный, заваленный переплетением ржавых труб. Раньше я его не видел. Терять было нечего. Кое-как протиснувшись сквозь металлическое сплетение, я оказался на незнакомой, еще более тесной улочке. Здесь к привычным стенам добавились толстые, покрытые конденсатом трубы, которые приходилось то перешагивать, то проползать под ними, каждый раз чувствуя, как рваные края металла цепляются за мои импровизированные заплатки.Постепенно унылый пейзаж начал меняться. На смену жилым развалинам пришли скелеты промышленных цехов. Я узнал эти места. Заброшенная промзона. Надежда смешалась с новым витком страха. До завода отсюда километров пять, не меньше. Но эти места кишели отбросами: бандитами, мародерами, охотниками за металлоломом. Любая встреча с ними для меня, избитого и едва стоящего на ногах, была смертным приговором.Я перезарядил дробовик, вставив в него очередной патрон, оставшийся после схватки с мутантом. Теперь приходилось не просто идти, а красться, прислушиваясь к каждому шороху. И я услышал. Гнусавый, пропитой голос, донесшийся из-за груды бетонных плит.

– Мля, ну где эти фраера-то, емае… Хавать хочется, пиздец…

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я замер, прижавшись к холодному бетону.

– Не ссы, – ответил ему другой, такой же быдловатый голос. – По этим тропам часто ходят, ведь на других братва посерьезней сидит. Тут типа, самые умные бродят, которые обходы все знают. Но сегодня их будет ждать нежданчик, гы-гы-гы.

Мерзкий, булькающий смех резанул по ушам, заставив меня вжаться в холодный бетон еще сильнее. Бандиты. Засада. Я выглянул из-за угла, лишь на долю секунды высунув голову. Двое. Сидят в укрытии из ржавых бочек, перекрывая единственный видимый проход. Идти назад? Снова в этот проклятый лабиринт? Нет. Я представил, как снова и снова возвращаюсь к трупу мутанта, как плутаю в этих зловонных кишках, пока цифры на счетчике растут, превращаясь в астрономическую, неподъемную сумму. Эта мысль была страшнее любого бандита.Но и идти вперед… самоубийство. Я избит, едва стою на ногах, а в дробовике всего пара патрон. А их несколько. Один неудачный выстрел, и они разорвут меня на части. Были и другие тропы, но слова ублюдка про «братву посерьезней» не выходили из головы. Если эти двое – мелкая сошка, то что меня ждет на других путях? Целая стая таких же шакалов? Нет, это ловушка. И я в ней жертва.Фатализм, холодный и липкий, как здешняя грязь, окутал меня. Выхода не было. Все пути вели либо к быстрой смерти здесь, либо к медленной и мучительной смерти в долговой яме. И если уж выбирать, то лучше уж попробовать. Дать бой. Хотя бы попытаться.А вдруг у них есть что-то ценное? – мысль, дикая и отчаянная, пронзила мозг. – Кредиты. Или может оружие получше… Что-то, что поможет покрыть долг… Эта абсурдная надежда, рожденная безысходностью, стала той самой последней каплей. Хуже уже не будет. Я на дне. Терять нечего.Я зажмурился, делая глубокий, рваный вдох. Воздух сквозь фильтры противогаза обжег легкие. Руки, сжимающие дробовик, дрожали, но уже не от страха, а от какой-то злой, последней решимости. Резкий рывок из-за укрытия. Выстрел. Оглушительный хлопок разорвал тишину, и тут же за ним последовал пронзительный, полный боли и удивления вопль.

– АЙ, МЛЯЯЯЯЯЯ

Выстрел оказался удачным. Даже слишком. Дробь веером накрыла обоих ублюдков, что сидели за бочками. Но радость была недолгой. Из-за груды металлолома выскочил третий. Откуда он там взялся? Не видел я его. А он среагировал моментально. Короткая очередь из самопального автомата – и мир для меня перевернулся. Горячие иглы впились в бедро и живот, сбивая с ног. Боль. Липкая, горячая. Я рухнул на землю, извиваясь как червяк, и на рефлексах отполз за ржавый остов какой-то машины.Кровь. Она текла, пропитывая одежду, смешиваясь с грязью. Теплая и своя. Все. Это конец. – пронеслось в голове. Но тут же другая мысль, злая и упрямая, вытеснила первую: Нет, суки. Не сегодня. Жить. Выжить любой ценой. Вцепиться в эту паршивую жизнь зубами, когтями, чем угодно.А те двое, которых я подстрелил, уже приходили в себя. Кое-как поднимаясь, они, шатаясь, побрели в мою сторону. Третий их прикрывал.

– ТЫ ТРУП! СЛЫШИШЬ?! МЫ ТЕБЯ КОНЧИМ ПРЯМО НА МЕСТЕ, УБЛЮДОК! – заорал один из них, паля в мою сторону из обреза. Дробь со свистом впилась в металл рядом с моей головой.

Я вздрогнул. Паника подступила к горлу, мешая дышать.

– Чёрт, чёрт! Вот же я влип! Идиот! Надо же было полезть на рожон! – бормотал я, дрожащими лапами пытаясь загнать последний патрон в дробовик.

Они были уже совсем близко. Я слышал их шаги, их тяжелое дыхание. Ну, давай же, давай! Патрон со щелчком вошел в патронник. Я передернул затвор. Сила в правде, брат. А правда сейчас на моей стороне. Потому что я хочу жить больше, чем вы хотите меня убить.Резко высунувшись из-за укрытия, я выстрелил. Снова. Бах! Двое рухнули как подкошенные. Замертво. А вот третий, тот самый, которого я зацепил первым выстрелом, оказался крепким орешком. Уже падая, он успел дать по мне очередь из своего пистолета-пулемета. Пули прошили левую руку и плечо. Дробовик выпал из ослабевшей лапы. Я снова рухнул в свое укрытие, зажимая раны и постанывая сквозь зубы.

– АГГХХХ! Сука…

Все. Патронов больше нет. Рука не слушается. Кровь хлещет, как из пробитого ведра. Казалось, хуже уже быть не может. Но тут раздался голос. Спокойный, даже немного насмешливый. Голос того самого, третьего.

– Ты разъебал всю мою бригаду. Неплохо для доходяги. Предлагаю сделку: ты сдаешься и присоединяешься ко мне.

Сдаться? Бандиту? Всю жизнь я знал одно: им верить нельзя. Но сейчас… какой у меня был выбор? Лежать здесь и истекать кровью? Его слова, как кислота, разъедали остатки моей воли. Шаги. Шаркающие, прихрамывающие. Он тоже ранен.

– Ты хороший боец… Грохнул всех, даже меня зацепил. Мы с тобой сможем стать настоящими боссами этих мест. Подумай. Соглашайся…

И тут я вспомнил. Пистолет. Старенький, но рабочий. Он все еще был у меня в кармане. Несмотря на его сладкие речи, моя уцелевшая лапа медленно, очень медленно потянулась к рукояти. Не верь, Коля. Не верь.

– Неужели тебе самому по кайфу эта жизнь, а? – продолжал он, его голос становился все ближе. – Вставать, ходить куда-то на работу, платить долги и покупать говно, чтобы потом повторить цикл и начать всё сначала. Тебе действительно прикалывает жизнь раба корпораций?

Его слова били в самое больное место. Он говорил правду. Эту проклятую, удушающую правду моей жизни. Шаги замерли совсем рядом, прямо за моим укрытием.Он был уже за углом, я слышал его шаркающие, тяжелые шаги. Лапа, сжимавшая рукоять пистолета, была холодной и липкой от пота. Я направил ствол туда, откуда должен был появиться этот ублюдок, и замер, превратившись в натянутую струну. Рука дрожала. Не только от боли, что пульсировала в раздробленных костях, но и от сомнений. Каждое его слово было правдой. Жизнь биоскота. Работа, долги, бессмысленный цикл, в котором не было ни просвета, ни надежды. Мне осточертело это до тошноты.

– Слушай… А ведь у меня есть стимуляторы… Я могу тебя вылечить. Только пообещай одно. Когда я тебя залатаю, ты вольешься ко мне в бригаду, лады?

Лечение? Бред. Собачий бред. Это ловушка. Он хочет, чтобы я расслабился, поверил, а потом пустит мне пулю в лоб. Но как же сладка была эта ложь… Выжить. Не просто выжить, а стать другим. Вольным. Брать то, что хочешь, а не то, что тебе кинут как подачку. Никаких начальников, охранников, долгов… Мечта. От этой мысли на мгновение перехватило дыхание. Но годы, прожитые в этом аду, вбили в меня один простой, как ржавый гвоздь, урок.Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.Никому нельзя верить. Никогда. Жди удара в спину, и тогда, может быть, ты успеешь увернуться.

– Я согласен… – прохрипел я, и голос прозвучал чужим, надтреснутым.

А сам весь напрягся, палец лег на спусковой крючок. Рука перестала дрожать. Решение было принято. Убить его. Забрать все, что у него есть. Это мой единственный шанс. Выживание – вот что главное. Все остальное – лирика для сытых.

– Ладно, тока не шмаляй, окей? Я иду с поднятой рукой, – донесся его голос.

Шаги возобновились. Я ждал. И вот он показался из-за угла. Никакой поднятой руки. Этот мудак держал свой самопал наготове, целясь прямо мне в голову. Но я был быстрее. Инстинкты, отточенные годами страха, сработали безупречно.

Бах! Бах! Бах!

Я жал на спуск, пока в магазине не кончились патроны. Он взвыл от боли, но палец его мертвой хваткой вцепился в курок. Очередь ушла в небо, в стены, куда угодно, но не в меня. А потом он просто рухнул, как мешок с дерьмом. Густая, темная кровь начала расползаться по грязному бетону.Победа… Но какой ценой? Я убил их всех, но и сам был на последнем издыхании. Тело – одна сплошная рана. Глаза застилала мутная пелена, сознание уплывало. Неужели это все? Сдохнуть здесь, в этой вонючей подворотне? Что там, за чертой? Пустота? Или новый круг ада? Страх, первобытный, животный, сжал внутренности.Я бросил взгляд на часы. Семь тысяч кредитов. СЕМЬ ТЫСЯЧ. Эта цифра ужаснула меня больше, чем сама смерть. Нет. Я не сдохну. Не здесь. Не так.Собрав последние силы, я пополз. Каждый сантиметр давался с неимоверным трудом, оставляя за мной кровавый след. Цель – труп последнего бандита. Мне нужны были хотя бы бинты. Жгут. Что угодно, чтобы остановить кровь.Когда я наконец добрался до него, то не поверил своим глазам. Это было больше, чем я мог мечтать. Под его рваной курткой я нашел не только бинты и жгуты. Там был инъектор со стимулятором, несколько обойм для автомата, нож и даже пара консервных банок. Джекпот. Это казалось бредом, лихорадочным сном умирающего.

– Я выживу… Я буду жить… – прошептал я, и губы сами собой растянулись в безумной, истерической ухмылке. А потом я засмеялся. Громко, хрипло, захлебываясь собственным смехом и кровью. Я буду жить.

У этого гада действительно были медикаменты… Но почему он ими сразу не воспользовался? Мысль была короткой, ясной. Наверное, был уверен, что сломил меня морально, и сможет без труда добить… Самоуверенный ублюдок. Это была его ошибка, и теперь он мертв, а я буду жить.Не теряя ни секунды, я схватил инъектор. Колпачок с иглы слетел от щелчка большого пальца. Не раздумывая, я просунул иглу в одну из рваных дыр в костюме и вогнал ее в бедро, рядом с кровоточащим пулевым отверстием. Боль была острой, но короткой. Я до упора вжал поршень.Чудодейственное снадобье из нанороботов и химикатов хлынуло в мой измученный организм. Первой волной пришло облегчение. Боль, которая разрывала меня на части, начала отступать, сменяясь теплым, почти наркотическим расслаблением.

– Ахххх… – стон блаженства сорвался с губ, и я откинулся спиной на холодную, перевернутую бочку.

Это было невероятно. Я чувствовал, как инородные металлические куски выталкиваются из моих ран. Прямо на глазах края кожи стягивались, затягивались, оставляя после себя лишь розовые, свежие рубцы. Настоящее чудо, доступное только тем, у кого карманы набиты кредитами.Но сидеть и наслаждаться было некогда. Счетчик штрафа не ждет. Пока нанороботы делали свою работу, я лихорадочно принялся за свою. Бинты, найденные у бандита, и оторванные куски ткани с трупов пошли в ход. Я заматывал дыры в костюме, восстанавливая герметичность. Как только последняя пуля с глухим стуком выпала на землю, я тут же затянул узел на последней прорехе.Пора вставать. Я приготовился к очередной вспышке боли, к тому, что ноги снова подкосятся. Но нет. Я встал с первой попытки. Твердо, уверенно. Словно и не было десятка пулевых ранений. Волшебство, не иначе.Часы на руке горели цифрой «8000». Восемь тысяч кредитов. Времени на сантименты не было. Я быстро, без малейшей брезгливости, обшарил трупы. Снял с них рюкзаки, забрал оружие – этот хлам можно будет выгодно продать.

Закинув трофеи за спину, я двинулся дальше, вглубь индустриального лабиринта, надеясь, что удача сегодня еще не отвернулась от меня окончательно.Блуждая по незнакомым, изъеденным временем и радиацией проходам, я наконец выбрался на знакомую улицу. Воздух здесь был особенно едким, пропитанным запахом озона, ржавого металла и неописуемой тоски. Это была "Индустриальная площадь" – гниющее сердце нашего города, от которого, словно метастазы, расходились дороги к тем немногим заводам, что еще продолжали дышать смрадом, выплевывая в свинцовое небо клубы ядовитого дыма.Площадь представляла собой кладбище былого величия: скелеты многоэтажных зданий, словно титаны из забытых легенд, тянулись к вечно пасмурному небу, пронзая его своими острыми, обломанными шпилями. Вокруг них, подобно гигантским червям, извивались ржавые трубы, некогда бывшие венами великой индустриальной державы, а теперь лишь напоминавшие о её агонии. Стены домов были покрыты уродливыми шрамами от взрывов и покрыты копотью, словно город пережил кремацию, но так и не был погребен.Повсюду, словно паразиты на теле умирающего, были развешаны голографические рекламные щиты. Они мерцали в сумраке, навязывая товары, которые никто не мог себе позволить: сверкающие хромом автомобили, синтетическую пищу в ярких упаковках, обещания райской жизни на других планетах. На одном из огромных экранов, встроенных в фасад полуразрушенного здания, транслировался военный рекламный ролик. Молодой, полный сил медведь в блестящей силовой броне с улыбкой шагал по цветущей инопланетной долине. "Устал от серости Пролетарии? – гремел бодрый голос диктора. – Хочешь увидеть галактику? ЧВК “Интернационал” ждет тебя! Подпиши контракт и начни новую жизнь, полную приключений и славы!" Смена кадра: тот же медведь, теперь уже с бластером в лапах, героически отстреливается от каких-то ксеноморфных тварей. "Защити интересы Конфедерации! Стань героем!" – призывал лозунг, вспыхивая неоновыми буквами.Эти призывы были повсюду, смешиваясь с рекламой газировки и кредитов под грабительские проценты.

Но никто не обращал на них внимания. У местных жителей были дела поважнее – выжить.Площадь кишела такими же, как я, пролами. Сотни, если не тысячи, изможденных фигур в одинаковых серых хим-костюмах, с лицами, скрытыми за стеклами противогазов, текли мутным потоком к заводским проходным. Они были похожи на тени, на призраков, обреченных вечно брести по кругам этого индустриального ада. У меня не было денег, чтобы купить даже стакан синтетического пойла из автоматов, которые стояли на каждом углу, но зато у меня было то, чего не было у них – оружие.Автомат за спиной, дробовик, обрез, пистолет на поясе, разгрузка, набитая патронами, – все это делало меня не просто бесправным рабом, но рабом вооруженным, а значит – опасным и желанным куском для любого отморозка. Я чувствовал на себе их взгляды – голодные, завистливые, полные скрытой угрозы. За стеклами противогазов я видел лишь отражение своей собственной обреченности. Каждый из них готов был вцепиться мне в глотку за мой автомат, за лишнюю обойму.И тут я заметил их. Двое наемников из частной военной компании, в такой же экипировке, как и те, с кем я столкнулся в подъезде. Они стояли у входа в одну из подворотен, лениво обсуждая бытовуху. Их взгляды, хищные и цепкие, сразу же выцепили меня из серой массы. Один из них, тот, что повыше, с ухмылкой, которая была видна даже через тонированное стекло шлема, ткнул своего напарника локтем.

– ЭЙ, ДЕРЬМО! А НУ СТОЙ! – проревел его усиленный динамиком голос, перекрывая гул толпы и навязчивую рекламу. Это был Садист. Его голос я бы узнал из тысячи.

Отдавать трофеи, добытые кровью и риском, двум этим ублюдкам в форме? Получить по горбу дубиной за то, что посмел выглядеть подозрительно? Нет уж. Сегодняшний день и так выдался слишком паршивым, чтобы закончить его на коленях в луже собственной крови. Воспоминание о схватке с мутантом и победе над бандитами вспыхнуло в голове, разжигая угли решимости. Я смог одолеть их, значит, и от этих псов смогу уйти. Адреналин ударил в кровь, заглушая страх.Я резко рванул в сторону, пытаясь раствориться в безликой толпе пролов. Но не тут-то было. Чья-то цепкая лапа впилась в мой рукав.

– Держу его! – раздался мерзкий, подобострастный крик. Какой-то холуй, в надежде на подачку от "закона", решил выслужиться.

"Грабители в законе" уже надвигались, их тяжелые ботинки гулко стучали по разбитому асфальту. На их лицах, скрытых за противогазами, читалась неприкрытая злоба. Ослушаться их приказа – неслыханная дерзость. Но сегодня я не собирался быть мальчиком для битья.Вся ярость, весь страх и вся несправедливость этого мира сконцентрировались в одном ударе. Я развернулся и со всей силы врезал ублюдку, державшему меня, кулаком прямо в ухо.

– АЙ! – взвыл он, хватаясь за голову. Его хватка разжалась, и он, пошатываясь, рухнул на землю.

Не теряя ни секунды, я бросился бежать, расталкивая ошарашенных работяг.

– С дороги! – ревел я, прокладывая себе путь в серой массе.

Погоня началась.

– СТОЯТЬ! НАРУШЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА! – гремели усиленные динамиками голоса за спиной. – ОСТАНОВИСЬ, ИНАЧЕ БУДЕШЬ ПЕРЕВОСПИТАН!

Сухой треск выстрелов разорвал гул площади. Пули со свистом пронеслись над головой, выбивая искры из металлической балки над головой. Это был последний довод. Следующие полетят в меня. Но надежда, пьянящая и отчаянная, подстегивала меня. Я бежал, перепрыгивая через кучи мусора и обломки арматуры.Впереди, перегораживая путь, стоял остов ржавого автомобиля. Не сбавляя скорости, я оттолкнулся от земли, запрыгнул на капот, пробежал по крыше и, спрыгнув с другой стороны, помчался дальше. Один из преследователей, пытаясь повторить мой трюк, неуклюже поскользнулся на прогнившем металле и отстал. Но второй, более проворный, не отставал ни на шаг. Его тяжелое дыхание слышалось все ближе.Снаряжение, которое давало мне чувство уверенности, теперь стало проклятием. Автоматы, дробовик, подсумки с патронами – все это тянуло меня к земле, замедляя бег. Легкие горели, в боку кололо. Впереди выросла глухая бетонная стена. Тупик.

Проклятье! С этим барахлом мне на нее не залезть!

Выбор был очевиден. Скрепя сердце, я на ходу сбросил с себя разгрузку, автомат, дробовик и всё остальное. Тяжелое оружие с глухим стуком упало на землю. Оставив себе лишь пистолет за поясом, я почувствовал себя легче на несколько жизней. Рывок. Еще один. Я подпрыгнул, пальцы вцепились в шершавый край бетона. Все мышцы напряглись до предела. Я не спортсмен, я – изможденный, голодный прол. Но желание жить, желание вырваться из этого кошмара, придало мне сил. Скрипя зубами, я подтянулся.Еще немного, еще чуть-чуть… Я уже почти перевалился через стену, когда железная хватка сомкнулась на моей лодыжке.

– Попался! – прорычал наемник, повиснув на моей ноге. – Теперь ты мой!

Резкая боль пронзила ногу. Я запаниковал, инстинктивно пытаясь отбиться второй ногой, но это была ошибка. Пальцы соскользнули. Преследователь дернул еще раз, и я, потеряв равновесие, рухнул вниз, больно ударившись о землю.Все. Конец. Отчаяние, черное и вязкое, затопило сознание. Но вместе с ним пришла и слепая ярость. Нет. Я не сдамся. Не сегодня.

– ОТЪЕБИСЬ ОТ МЕНЯ! ТВАРЬ ЕБАНАЯ! – ревел я, захлебываясь от бессильной ярости. Я пытался вывернуться, ударить его, вцепиться когтями в его бронированную перчатку, но все тщетно.

Силы были слишком не равны. Он навалился на меня всей своей массой, вдавливая мое лицо в потрескавшийся асфальт. Тяжелый ботинок уперся мне между лопаток, не давая вздохнуть. Затем последовал удар. Костяшки в тактической перчатке хрустнули о мой противогаз. Раз. Второй. Стекло покрылось трещинами, грозясь разбиться. Третий удар пришелся уже по челюсти. В глазах потемнело. Добил он меня коротким, жестоким ударом колена в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких. Все было кончено. Я был повержен, раздавлен, унижен. А ведь всего несколько минут назад я чувствовал себя почти героем… Какая жалкая ирония.

– Тебе пиздец, ты понял меня?! – прохрипел наёмник, тяжело дыша после погони. Его голос был искажен динамиком, но в нем слышалось злорадное удовлетворение. – За то, что не остановился! За то, что посмел, сука, бежать! За то, что лапы свои на меня поднял! Ты хоть понимаешь, что тебе за это светит?!

Он начал заламывать мне руки, и каждое движение отдавалось острой болью в плечах. Это конец. Какой же я идиот. Нужно было остановиться. Отдать им это чертово оружие, пусть подавятся. Но нет, жадность и глупая гордыня взяли верх. И вот результат – я лежу на земле, как раздавленный червяк. Но даже сейчас, в этом унизительном положении, обида и гнев кипели во мне, переполняя через край, не давая смириться.

– ПОШЕЛ НАХУЙ! СУКИ! БЛЯДИ! НЕНАВИЖУ ВАС! – вопил я, извиваясь под ним, как пойманный зверь. – ДА ЧТОБ ВЫ СДОХЛИ, УБЛЮДКИ!

В ответ он лишь сильнее вывернул мне руку. Металлические наручники с лязгом защелкнулись на моих запястьях.

– Успокойся, идиот, – бросил он с презрением, прижимая меня к земле.

Тут послышались тяжелые, торопливые шаги. Его напарник. Садист. И тут до меня дошло. Тот, кто меня скрутил, был Шрам – его верный подельник. Тот самый, что с ухмылкой наблюдал, как меня избивали в прошлый раз. От этой мысли стало вдвое обиднее. Захотелось выть, грызть землю. Вырваться и вцепиться им в глотки. Но тело уже не слушалось. После драки кулаками не машут.

– ФУХХ… НУ И СУКА ЖЕ ТЫ! ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ПОБЕГАТЬ! – проревел Садист, подходя ближе. Он не раздумывая врезал мне ботинком в бок. Ребра треснули, или мне так показалось. Я застонал, скорчившись от боли. Садист, наслаждаясь моментом, достал пистолет и приставил холодный ствол к моему затылку. – Чё делать будем с этим говном? Прикончить на месте, и дело с концом.

– Не знаю, – ответил Шрам, заканчивая меня вязать и поднимая на ноги. – Он уже себе на смертную казнь набегал. Неповиновение, нападение на представителя власти…

Смертная казнь… Так вот как все закончится? Не в бою, не от клыков мутанта, а от пули в затылок в грязной подворотне? Как позорно. Как… глупо.

Шрам грубо встряхнул меня, заставив посмотреть ему в глаза.

– Воевать будешь? – его голос стал деловитым, лишенным эмоций. – Заключишь контракт с корпорацией – будешь помилован. Все твои долги заморозят. Еще и заработать сможешь.

Его слова упали в мою душу, как камень в болото. Сначала мелькнула искра надежды. Жить. Я буду жить. Но тут же ее захлестнула волна горечи и отвращения к себе. Корпоративные войны. Билет в один конец. Пушечное мясо для затыкания дыр на каком-нибудь астероиде, где местные аборигены не хотят делиться ресурсами. Я видел тех, кто возвращался. Без рук, без ног, с выжженными душами. Что лучше? Быстрая смерть здесь и сейчас от пули Садиста, или медленное гниение заживо на чужой планете?Но животный, первобытный страх смерти, желание дышать, видеть это серое небо, чувствовать боль – это желание оказалось сильнее. Сильнее гордости, сильнее ненависти, сильнее всего.Я поднял на него глаза.

– Да… – выдавил я сквозь стиснутые зубы. Слово прозвучало, как предсмертный хрип. Как приговор самому себе.

Выражения на лицах наемников мгновенно сменились. Ярость уступила место деловитому удовлетворению. Еще одна единица пушечного мяса завербована. Премия в кармане.

– Вот! Другое дело! Так бы сразу, – похвалил меня Шрам. Он даже по-свойски хлопнул меня по плечу, отчего я чуть снова не упал. – Ну, пойдем тогда. Оформим тебя.

Меня тащили, словно мясо на убой, по пыльным, разбитым улицам. Каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле, но это было ничто по сравнению с той горечью, что разъедала меня изнутри. Они отпиздили меня. Снова. Отняли всё, что я с таким трудом добыл, что вырвал из глоток мутантов и бандитов. Все мои жалкие трофеи, моя крохотная надежда на то, что я смогу продержаться еще один день, всё это теперь в их грязных лапах. И ради чего? Чтобы заставить меня подписать этот проклятый контракт, стать таким же пушечным мясом, как и они. Внутренний гнев клокотал, как перегретый реактор, но я молчал, сцепив зубы. Сначала вы меня унижаете, грабите, а теперь хотите, чтобы я на вас работал? Чтобы я проливал свою кровь за ваши паршивые кредиты? Да пошли вы…

Мы прибыли в так называемый «Вербовочный пункт». Название звучало почти насмешливо. Фасад из серого бетона, покрытый копотью и пропагандистскими плакатами, изображавшими улыбающихся, сытых дружсов в новенькой броне. Чистая ложь, как и всё в этом прогнившем мире. Внутри помещение напоминало гибрид унылого офиса и приемного покоя в больнице для безнадежных. Стерильные белые стены, тусклый свет люминесцентных ламп, ряды пластиковых стульев, на которых сидели такие же отбросы, как и я. Бомжи, чьи лица были покрыты язвами от радиации, маргиналы с пустыми, выгоревшими глазами, и отчаявшиеся работяги, готовые продать свои жизни за призрачный шанс вырваться из нищеты. В воздухе витал густой запах дезинфекции, пота и безысходности. Единственным ярким пятном в этой серости был свежий ремонт. Неудивительно, ведь это здание – собственность корпорации. Они всегда заботятся о своих фасадах, пряча за ними гниль и разложение.Меня грубо толкнули в спину, заставляя встать в конец очереди. Смотри-ка, я здесь не один такой «счастливчик», – с сарказмом подумал я, разглядывая будущих «героев». – Сброд, обреченный на смерть. И я среди них. Когда подошла моя очередь, наручники с моих лап наконец сняли. Не из милосердия, конечно. Просто им нужно было, чтобы я мог держать ручку.За пуленепробиваемым стеклом сидело существо, от одного вида которого желчь подкатила к горлу. Сулисиец. Один из этих змееподобных ублюдков, основателей Конфедерации, тех, кто превратил наш мир в эту радиоактивную помойку. Его длинное, чешуйчатое тело извивалось на стуле, а раздвоенный язык то и дело высовывался изо рта, словно пробуя воздух на вкус. Холодные, бездушные глаза рептилии уставились на меня, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тварь. Из-за таких, как ты, мы гнием заживо. Вы сосете соки из нашей планеты, а мы для вас лишь расходный материал.Сулисиец равнодушно просунул в окошко стопку бумаг. Его голос был подобен шипению, растягивающему слова в отвратительную, вязкую массу.

– Рассспишшшитесссь сс-с-сдесь-сс-с, где сс-с-стоят галочшшш-ки. Такжшшше укажшшшите ссс-свой идентификационный номер, и номера тех, кто васс-с-с «пригласс-с-сил»…

Тяжелая лапа Шрама опустилась мне на плечо. Он вложил мне в руку мою ИД-карту, которую они у меня отобрали.

– Так, значит, записывай. Мой номер 6125, а номер моего напарника 71254, – пророкотал он мне прямо в ухо.

Я уставился на него, потом на документ, забитый мелким шрифтом, который я даже не пытался прочесть. Слова, обещания, пункты… все это было неважно. Важна была лишь суть – я продавал свою жизнь. Продавал тем, кто только что втоптал меня в грязь. И ради чего? Чтобы эта морда получила свой процент? Чтобы я сдох в какой-нибудь канаве, защищая интересы этих выродков?

Садист, стоявший рядом, видимо, уловил мои колебания. Его терпение лопнуло. Сочный подзатыльник заставил меня пошатнуться, а в ушах зазвенело.

– ЧО ТЫ ТУПИШЬ? НОМЕРА НАШИ ВПИШИ И ГАЛОЧКИ ПОСТАВЬ. И ВСЁ!

Это стало последней каплей. Унижение, боль, бессилие – всё это слилось в один ослепляющий приступ ярости. Они не просто хотели меня убить. Они хотели насладиться моим унижением. Заставить меня добровольно пойти на убой, как послушную овцу. Я медленно потер затылок, а затем повернулся к ним. Мой взгляд был полон такого презрения, такой ненависти, что даже эти два ублюдка на мгновение опешили.

– Не буду я ничего подписывать! – выплюнул я слова, словно яд. – Идите нахуй с таким отношением! Можете убить меня прямо здесь!

В помещении воцарилась гробовая тишина. Все взгляды были прикованы ко мне. Даже сулисиец за стеклом перестал шипеть и удивленно склонил свою рептилоидную голову набок. Я стал первым, кто осмелился бросить вызов системе в этом храме покорности. На лицах других «рекрутов» отразилась смесь страха и тайного восхищения. Садист на секунду замер, а потом его морда исказилась в злобной гримасе.

– ТЫ ЧО, ОХУЕЛ ЧТО ЛИ?!

Его кулак врезался в мой противогаз с такой силой, что мир взорвался звоном разбитого стекла. Осколки впились мне в морду, и я взвыл от пронзительной боли.

– АААААААААААААА!

Кровь хлынула из порезов, заливая глаза. Я инстинктивно попытался закрыться лапами, но было поздно. Садист вошел в раж. Град ударов обрушился на меня, превращая мое тело в бесформенный кусок мяса. Каждый удар выбивал из легких воздух, ломал кости, дробил плоть. Я рухнул на холодный кафельный пол, и последнее, что я увидел, прежде чем сознание покинуло меня, был стальной носок его берца, летящий мне прямо в лицо. Грохот, крики, размытые голоса… всё это слилось в один гул, а потом наступила спасительная темнота. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно продираясь сквозь вязкий, мутный кисель. Тьма постепенно сменялась размытыми пятнами света и тени, которые плясали перед глазами, вызывая тошноту. Я был в небытии, в безвременье, где не было ни боли, ни страха, лишь глухое, безразличное спокойствие. Обрывки воспоминаний вспыхивали и гасли, как догорающие угли: презрительное шипение сулисийца, звериный оскал Садиста, звон разбитого стекла и ослепляющая боль… А потом – удар. Последний, сокрушительный удар, который отправил меня в эту спасительную пустоту.Когда я наконец смог сфокусировать взгляд, реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью. Голова раскалывалась, словно по ней били кувалдой. Каждый вдох отдавался острой болью в ребрах. Мир предстал передо мной в виде расплывчатых силуэтов и приглушенных звуков, пробивающихся сквозь вату в ушах. Я находился не в холле. Меня перетащили в другое помещение, похожее на зал ожидания в старом, заброшенном военкомате. Стены цвета казенной тоски, ряды жестких пластиковых скамеек, несколько дверей, ведущих в неизвестность. Разглядеть что-то лучше было невозможно – глаза заплыли от чудовищных фингалов, превратившись в узкие щелочки.Рядом со мной, плечом к плечу, сидели такие же бедолаги. Кто-то со сломанным носом, кто-то с подбитым глазом, все с одинаковым выражением обреченности на лицах. Их либо притащили сюда силой, как и меня, либо обманом заставили подписать этот дьявольский контракт. Контракт… Погодите-ка.

А как я вообще здесь оказался? Я же ничего не подписывал… – мысль вяло шевельнулась в разбитой голове. И тут же пришло озарение, холодное и острое, как осколок стекла. – Меня что, против воли подписали на это дерьмо?

Точно… ИД-карта. Они ведь могли просто взять мою карту и расписаться за меня. Подделать мою подпись – плевое дело для этих ублюдков. Вот почему они не вернули мне ее в первый раз. Суки… Какие же бляди… Волнa бессильной ярости захлестнула меня. Хотелось кричать, выть от несправедливости, рвать и метать, но единственное, что я смог издать, – это тихий, сдавленный стон.И он не остался незамеченным. Сидевший рядом седой дружс, похожий на старого алкаша и пахнущий соответствующе, повернул ко мне свою небритую морду. Он, видимо, принял мои звуки за попытку завязать разговор и тут же принялся гундосить, обдавая меня запахом перегара.