Читать онлайн Отвяжите! бесплатно

Пролог

Одним жарким июльским днем в женском отделении старой психбольницы, стоявшей отнюдь не на отшибе, как это обычно представляют, а почти в самом центре города, было на удивление тихо. Местные обитательницы разбрелись по палатам – по тридцать человек в каждой. По стенам с облупившейся зеленой краской в опустевших коридорах тянулись длинные тени от оконных решеток, а над обеденными столами, усыпанными хлебными крошками, лениво кружили мухи. Скорбный дом слабоумных и юродивых строго по расписанию, ровно на час, погрузился в дрему.

Вдруг тишину прорезал пронзительный свистящий голос:

– Санитарка! Санитарочка! Няня! – кричала женщина, с трудом выговаривая слова. – Ох, больно-то как, мамочки! Отвяжите!

– Папочки! – рявкнул ей в ответ грубый, басовитый, прокуренный голос из соседней палаты. Его встретил дружный гогот соседок по койкам. – Заглохни там!

Возможно, для постоялиц сумасшедшего дома этот день и не запомнился ничем особенным. Для них он был таким же, как и все предыдущие: душным, бесконечно длинным, пропахшим мочой из ночных ведер, чужим потом, сыростью и старостью. Но для меня, впервые попавшей в психушку, все было в новинку. Я сидела на койке в маленькой четырехместной палате и нервно теребила подол больничного халата, который едва сходился на мне. Его выдала сестра-хозяйка взамен моей «гражданской» одежде.

Я уставилась на противоположную стену, где застыл жирный рыжий таракан, отбрасывающий зловещую тень.

«Так вот ты какой, Грегор Замза1[1], – думала я, разглядывая непрошеного гостя. – Насекомое, запертое в самом себе, о котором писал Кафка. Хотя ты-то свободен – в любой момент можешь уползти к своей тараканьей семье, в подвал, в канализацию, или где вы там обитаете. А вот мне придется задержаться… одному богу известно, насколько долго. В своем теле, в своих мыслях, в этом скорбном доме. И эта тишина, что давит на виски, станет моим наказанием. А ты беги…»

Не успела я закончить мысль, как с соседней кровати вдруг вскочила соседка, до сих пор не подававшая никаких признаков жизни. Она резко и уверенно прихлопнула тапком таракана насмерть. Этот жест, так грубо вернувший меня в реальность, прозвучал словно удар в гонг, ознаменовавший начало моей новой жизни.

Часть I

1

«Ну и бардак…» – наверняка подумала Лера, переступая порог моей квартиры. Наверняка подумала, но вслух не сказала – лишь залезла в ванну и принялась отмывать горы посуды, накопившейся за месяцы моей депрессии, подспудно рассказывая, как прошёл её день.

– Ездили сегодня к его маме, она опять овощей с огорода надавала, а я не знаю уже, куда их девать. Но как ей откажешь… – её голос лился громко и эмоционально. А я ловила обрывки фраз, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Уже сутки не ела – от тревоги напрочь пропал аппетит.

В коридоре нас дожидалась собранная наспех спортивная сумка. Сдаться в стационар психбольницы я решила добровольно. Рассудила так: вызывать скорую – незачем, я в здравом уме. А навязчивые мысли о смерти – недостаточный повод отвлекать врачей. Ехать за направлением? В психдиспансере очереди, ждать несколько дней. А ждать я уже не могла.

Покончив с посудой, мы поехали. В машине Лера выдала мне шитого вручную медведя. «Это Альфредо, он будет тебя защищать», – сказала она, улыбаясь. Но мне было не до шуток. Меня пугала сама мысль: вот я, взрослый человек, еду в то самое место из детских страшилок. «Будешь плохо себя вести, отправишься в дурдом!» – говорили матери непослушным чадам в моих девяностых. Я ведь вела себя как следует. А поди ж ты – всё равно еду.

Завидев нас у входа в приемный покой, охранник Снежковки – так больницу имени профессора Снежкова пациенты называют – сильно удивился.

– Никто сюда добровольно не приезжает, – авторитетно заявил он.

– А мы приехали, – огрызнулась я.

В этот момент на территорию закатилась карета скорой помощи. Вышедшая фельдшер с интересом взглянула на нас с Лерой. Узнав о нашей цели, она будто с цепи сорвалась:

– Вас никто слушать не будет! Зачем приехали? Почему скорую не вызвали? В психбольницу без направления ложиться нельзя!

Словесная перепалка длилась несколько минут. Ожидание врача, занятого срочным пациентом, растянулось в вечность. Мы с Лерой стояли на улице; подруга пыталась утешить меня: «Все будет нормально! Вот увидишь, все будет нормально!» – говорила она, пока я нервно кружила перед входом.

Когда фельдшер снова показалась на старой лестнице, ведущей в подвал «приемника», она окинула нас злобным взглядом и направилась обратно к машине. «Заходите!» – крикнули нам из больничных застенок.

– Послушай… Может, все это ошибка? Может, я сама справлюсь? – меня вдруг охватила паника.

– Мы это уже обсуждали. Ты не справляешься.

В приемном отделении, заставленном старой полуразваливающейся мебелью, врач повторила:

– Не можем принять вас без направления.

– Сейчас уже некогда за ним ехать, диспансер закрыт.

– Значит, надо было скорую вызывать.

– Хорошо! Давайте я сейчас поеду домой, вскроюсь, вызову скорую и вернусь обратно, если нам так важно соблюсти все формальности! – прокричала я, выходя из себя.

Врач и медсестра переглянулись.

– Ладно, я приму вас, – наконец сказала психиатр.

Формальный допрос длился недолго, но за эти минуты перед глазами пронеслись все неудачи, обиды, потери. Всё, что годами пряталось в самых тёмных углах души, теперь выставлялось напоказ под ровным, безразличным светом больничного кабинета.

Затем медсестра вытряхнула на лавку содержимое сумки и принялась сортировать вещи.

– Лифчик нельзя. Тапки эти тоже забирайте, украдут. Носков одной пары будет достаточно. Игрушку можно, но следите за ней.

В итоге от большой спортивной сумки остался один пакет. Меня переодели в больничный ситцевый халат, а вещи мои отдали подруге.

– Телефон и документы я забираю. Прощайтесь, пошли, – сказала медсестра.

И, уже обращаясь к Лере, через мое плечо:

– Завтра её, скорее всего, переведут в другое отделение.

Сквозь нарастающую тревогу я с трудом ловила обрывки фраз. Медсестра говорила Лере о каком-то переводе… Когда слова сложились в ужасную картину, я поняла: завтра меня повезут куда-то за город. Если Снежковка была притчей во языцех – ею пугали детей, – то о том месте, куда меня должны были перевести, не знал никто. Во всяком случае, никто из тех, кто был мне знаком.

2

Пройдя по узкому коридору и оставив Леру – а вместе с ней и привычную жизнь – далеко позади, я зашла в чистилище, перевалочный пункт: женское отделение Снежковки. И сразу почувствовала на себе десятки глаз – оценивающих, любопытных. Я рассеянно смотрела по сторонам, пытаясь уцепиться взглядом за что-то знакомое. Но вокруг был другой мир, а я в нём – чужестранка.

Вскоре я поняла: любопытство окружающих было сиюминутным. Ещё секунду назад они изучали меня с ног до головы, а вот уже уткнулись в телевизор, затеяли перепалку или просто бесцельно побрели по коридору.

Кому я все еще осталась интересна, так это санитаркам и медсестрам. Они облепили меня со всех сторон и принялись задавать вопросы: кто я такая, откуда, зачем пожаловала. Видно было, что им просто любопытно. Я старалась ответить каждой и вообще вести себя дружелюбно, поп-культура научила: с медперсоналом подобных учреждений лучше не спорить и не ругаться.

Когда время стало подбираться к отбою, мне выдали таблетку, пообещав крепкий сон. Обещание не сбылось. Мою койку выкатили в коридор – не от нехватки мест, нет: я была под надзором. Мимо шастали санитарки, замирая у изголовья кровати и задумчиво глядя на меня.

Позади, на матрасе, лежала другая больная. Немного раньше она «уехала» на нем к входной двери, за что поплатилась «вязками»: ей тоже в коридор выкатили койку и привязали к ней веревками.

– Отвяжите! А-а-а-а! – кричала она прямо над моим ухом. Потом ненадолго успокоилась, после чего вдруг начала вслух призывать каких-то людей: – Анатолий! Виктория Викторовна! Олег! Олег! Наталья!

Продолжалось это по меньшей мере минут десять. Затем она опять притихла, а после заголосила с новой силой – на этот раз запела. Как ни странно, под ее вокализы я умудрилась задремать.

Заснуть по-настоящему, конечно, никак не удавалось. Больные то и дело выходили в коридор, чтобы справить нужду – на ночь туалет закрывали на ключ, а для пациенток в коридоре выставляли ведра. Время от времени кто-то кричал, стонал, смеялся, говорил во сне. Шумно вели себя санитарки, разругавшиеся между собой из-за какой-то ерунды. А стены, пол и потолок атаковали орды тараканов.

На следующее утро случилось моё посвящение в правила этого мира. Я вошла в уборную. Прямо посреди прокуренной комнаты стояла голая, ничем не огороженная ванна, вокруг которой клубились курильщицы. За тонкой стенкой торчали два унитаза, без всяких дверей и перегородок. Всё это, разумеется, – из заботы о нашей безопасности.

– Там, за городом, гораздо лучше условия! – заверяла меня сердобольная санитарка, считывая ужас в моих глазах. – А какая там природа! Пациенток на прогулки выводят трижды в день, в лесок, к белочкам. И здание современное, чистое.

Я внимала ей, давясь безвкусной молочной кашей. Пора было торопиться – машина, которая должна была «этапировать» меня и еще одну женщину, прилипшую ко мне как жвачка, уже приехала. Примерно за час до этого я устало слушала нескончаемый поток информации от пациентки в маниакальной фазе биполярного расстройства. Она скакала от темы к теме, не в силах остановиться. А я, не взирая на головную боль от обилия чужих жизненных подробностей, продолжала слушать. Это было мое первое отражение, с которым я столкнулась в больнице. Первое, но далеко не последнее.

***

Больничный «бобик» вез нас в новое пристанище, петляя по дорогам, разбитым недавними дождями. Я не знала, что ждет меня впереди, да и не хотела об этом думать. Голова раскалывалась, мысли путались. Что если я совершила большую ошибку, обратившись за помощью? Ведь раньше я всегда находила выход. Отчего же сейчас дошла до точки невозврата? И можно ли меня еще спасти, вернуть к «заводским настройкам»? Поможет ли в этом больница?

«Бобик» резко затормозил, вернув меня в реальность. Из окна машины я увидела здание психбольницы – полную противоположность тому, из которого мы только что приехали. Светлое, с разноцветными фасадами оно больше походило на детский сад, чем на дом скорби. Сложно было представить, что здесь так же, как в Снежковке, людей привязывают веревками к кроватям, что больные здесь пускают слюни, рычат и кричат что есть мочи, а санитарки не церемонятся и матерятся как сапожники. Что здесь тоже обманывают, воруют, дерутся. Нет, таким местам положено давать утешение. Получилось ли это – судите сами.

3

Длинный коридор нового отделения заливал глаза неестественной белизной. Чистота была вылизанной, почти операционной, создавая разительный контраст со снежковскими катакомбами. По обе стороны за арками без дверей теснились палаты – уже не барак на тридцать коек, а комнаты минимум на четверых, максимум на десять человек. Ни пылинки, ни пятнышка. И, разумеется, ни единого таракана.

Если что и роднило две больницы между собой, так это местные жительницы – особенно те, что «прописаны» здесь на постоянной основе.

«Таким, как они, нужен свой город», – как-то сказала соседка по палате. Она называла их бабочками – хрупкими, чьи крылья легко помять. И для этих «бабочек» – психохроников, как их здесь зовут, – больница стала тем самым городом-убежищем. За её стенами в них тыкали пальцами, их отвергали, били. Здесь – кормят, поят, дают таблетки и чистую постель. Кто знает, выжили бы они по ту сторону забора?

У людей, приходящих извне, психохроники часто вызывают брезгливость и отвращение. Я не стала исключением. Да, даже у тех, кто сам в кризисе, есть инстинкт выживания, который заставляет отталкивать «более сломанных», чтобы не увидеть в них себя. Все здесь – на разных ступенях падения, и каждый цепляется за иллюзию: «Я еще не дошел до этого».

***

«Новеньких привезли!» – крик санитарки прорезал тишину, и из всех углов на нас обрушились десятки взглядов. Лица, искажённые гримасами болезней, уставились на нас с тем же животным любопытством, что и в Снежковке, – словно мы были диковинными зверями в клетке. Некуда было деться от этих глаз: они прожигали кожу, раздевали до гола, лезли прямиком в душу.

К счастью, душевный стриптиз и в этот раз затянулся ненадолго: обитательницы отделения быстро утратили к нам интерес, погрузившись в свои нехитрые ритуалы. Мою прилипчивую спутницу отвели в другую палату, что привело её в отчаяние. Меня же определили к тяжёлым больным – с откровенной умственной отсталостью, шизофренией и иными, неведомыми мне доселе диагнозами. Голова раскалывалась, тело умоляло о сне, но здешний неписаный устав требовал иного. Соседки по палате, снедаемые любопытством, ждали знакомства. Следовало помнить: молчание здесь приравнивалось к отказу, а любая связь – единственная нить, не дававшая окончательно раствориться в этом безумии.

– Маша. Биполярная депрессия, – представилась я максимально вежливо. Информация, которой я поделилась о себе, должно было хватить. По крайней мере, в Снежковке всех интересовали только мое имя и диагноз.

– Ох, бедняжка! Я Оксана, у меня тоже биполярное расстройство, маниакальный эпизод. Но я в порядке. Скоро уже должны выписать, —примерно такой же текст я слышала в Снежковке этим утром от другой «биполярницы». Она тоже была уверена, что с ней все в порядке. – Я вообще регулярно сюда попадаю. Подлечусь месяц – и домой. А так – мастером маникюра работаю уже лет двадцать. У меня клиенток – отбоя нет. Цены не поднимаю потому что, а качество – на высоте. Знаешь, сколько у меня сертификатов?

Она говорила и говорила, поток информации лился на бедную мою больную голову. Руки ее часто дрожали, глаза – лихорадочно блестели. Всем своим видом она показывала: речь ее – пожалуй, самое важное, что мне когда-либо доводилось слышать.

Ее прервал громкий крик в коридоре.

– А, это Наташа. Она постоянно плачет, ты привыкнешь, – пообещала мне соседка с левой койки Диана, только что объяснявшая что-то самой себе. Она была полноватой, но довольно симпатичной молодой девушкой. Как позже выяснилось, в больницу ее сдали соседи за «неподобающее поведение». Что именно натворила Диана, для меня так и осталось тайной.

Оказалось, что и Наташа – высокая, стройная, стриженная под мальчика женщина лет сорока с вечно грустными глазами – лежит в нашей палате аккурат напротив меня.

Крик становился громче. Наташа вошла в палату рыдая и дергая редкие волосы на голове. «Зачем она так поступила? Зачем?! Никого не осталось!» – кричала она между всхлипами. Следом за ней в комнату вбежали санитарки; в руках они держали веревки. Так я впервые увидела, как вяжут человека: Наташа вырывалась, кричала, царапалась, но тщетно – санитарки знали, что делают.

– Отвяжите, суки! Не имеете права! – кричала она.

– Заткнись! Тебя забыли спросить! – насмешливо ответила та из санитарок, что была ниже всех ростом.

Жар охватил мое тело. Я вышла в коридор отдышаться и натолкнулась на ту самую женщину, которая приехала со мной из Снежковки. Она позвала меня к себе в палату, которая оказалась расположена по соседству с моей. Несмотря на крики, которые, должно быть, слышало все отделение, там было как-то умиротворяюще тихо. На одной из коек восседала полная седовласая женщина. Она смерила меня подозрительным взглядом.