Читать онлайн Сказка о маске шута бесплатно

Горе стране, где на троне восседает властитель-обманщик, чьи уста изрыгают ложь, а сердце полно гордыни и жестокости. Он трубит на всех перекрестках:

«Взгляните на силу мою и мощь страны нашей! Она несокрушимая, она грозна, она превосходит всех других, втрое!»

Но сила сея – мираж! Возведенный на песке обмана. И крепость его – не из камня правды и труда, а из хрупкого стекла лжи. Ибо основа царства его – подлость, что возведена в иллюзию добродетели. И скрепы его – воровство, что рядится в одежды мудрости государственной. И дышло власти его – страх, что прячется за кулисами показного единства.

И когда говорит он о войне, на устах его появляется улыбка, холодная и бесчеловечная. И вещает он: «Надо лишь достичь цели». Но цель его – не мир, не созидание, не жизнь. Цель его, что он скрывает за туманом слов, есть смерть и опустошение. Цель его – «убить всех», кто не с ним, кто инаков, кто осмелится усомниться в его великой лжи.

И потому слушайте, народы, и внемлите:

Не устоит дом, построенный на лжи. Не уцелеет трон, подпираемый подлостью властителя. Ибо придет день, когда ветер правды развеет любой мираж, и стеклянные стены лжи рухнут, погребая под обломками и лжеца, и всех, кто присягнул ему в слепоте своей.

Ибо жизнь и будущее – у тех, кто строит на правде, кто чтит достоинство человека, и чья цель – жизнь, а не смерть. Так было, есть и будет.

Да не обольстится сердце ваше громкими, но пустыми словами. И да распознаете вы яд ненависти, подслащенный речами о силе и цели.

Аминь.

Хорошего вам прочтения сказки до конца, и осознания, а кто такой ваш правитель, и из за чего ваш великий сегодняшний правитель, ваш основной злостный враг.

Глава 1: Маленький Дольф

Звонок последнего школьного урока прозвучал для волченка Дольфа не как освобождение, а как приговор. Резкий, пронзительный звук разбивал хрупкое стекло относительного спокойствия, выпуская в коридоры бурлящий, неконтролируемый поток, где царили свои, жестокие законы. Для тихого волчонка, сидевшего на последней парте в самом углу класса, этот звонок был сигналом тревоги. Его маленькая фигура, казалось, стремилась раствориться в тени от массивного шкафа с наглядными пособиями, стать невидимой, неосязаемой частью пейзажа, и он аккуратно закрыл учебник, убрал пенал в потертый рюкзак. Каждое движение было отточенным, тихим, как у зверька, который знает, что за любым звуком может прийти хищник.

– Ну что, Дольф, бежишь? – раздался ровный голос учительницы, Меги, стройной косули.

Она собирала журналы, и её взгляд скользнул по нему быстро, без интереса, и видела перед собой, просто нерадивого, замкнутого ученика, вечно витающего в облаках. Он вздрогнул, словно его поймали на краже.

– Да, миссис Меги, – прошептал он, уставившись в щербатый пол под партой.

– Иди, иди. Не задерживайся. И математику подтянуть надо, на самостоятельной работе опять не блещешь, – бросила она ему вслед, уже думая о чём-то другом.

Он лишь кивнул, чувствуя, как знакомый жар стыда разливается от ушей до кончиков лап. «Не блещешь» эти слова преследовали его повсюду. Он не блистал в математике, с её холодной, бездушной логикой, не блистал на физкультуре, где его тщедушное тельце всегда приходило к финишу последним, под сдержанный смешок одноклассников, не блистал в умении громко и уверенно говорить, отстаивать своё мнение. Его стихией была тишина, но в этом мире тишину всегда рвали на куски те, кто считал себя вправе это делать.

Волчонок Дольф вышел в коридор, прижимая ранец к груди, как щит. Он стал тенью, движущейся вдоль стены. Его план был прост и отточен неделями практики: дойти до гардероба, получить свою старую куртку с потёртым капюшоном и исчезнуть в потоке других учеников, раствориться, пока его не заметили.

– Осторожно, муравей! – кто-то толкнул его плечом, проходя мимо, даже не взглянув. Дольф едва удержал равновесие, вжавшись в стену. Это было не со зла. Это было хуже с полным, абсолютным безразличием. Для большинства он был просто помехой, серым пятном на периферии зрения.

Он уже почти достиг спасительной двери гардероба, уже почувствовал запах старых вешалок и мокрой резины, когда над самым ухом прозвучало то, от чего кровь стыла в жилах и желудок сжимался в холодный комок.

– Дольф! Куда собрался, муравейчик?—прозвучал вопрос с другой стороны.

Волчонок замер. Время замедлилось. Он медленно, с усилием, как будто поворачивая голову в густой смоле, обернулся. Перед ним, заслонив собой тусклый свет из грязного оконного проема, стоял дикий пес Динго. Высокий, рыжий, с шерстью цвета пожара в степи и мордой, усыпанной черными точками, словно следы от грязных пальцев. Он казался волчонку Дольфу не одноклассником, а явлением природы, стихийной силой, великаном из страшных сказок, которые рассказывали на ночь, чтобы не выходить из дома. За его широкой спиной, как всегда, маячили двое его теней шакал Комби, молчаливый и плотный, как мешок с песком, с тупым, ничего не выражающим взглядом, и лис Флокс, не высокий, жилистый лис с острыми чертами и глазами, которые постоянно бегали, выискивая слабости и поводы для ехидства.

– Я домой, – выдавил из себя Дольф. Его голос прозвучал сипло и так тихо, что был почти неразличим на фоне общего гама.

– Не торопись, – Динго растянул губы в широкой, неестественной улыбке. Его глаза, холодные и светло-жёлтые, оставались неподвижными, изучающими. – Мы тут подумали, тебе нужно больше… эм… социальной практики. А то ты как сыч, всё один. А это непорядок. Мы же за тебя переживаем, ты наш.

Он шагнул вперёд с размашистой, ложной дружелюбностью, обнял Дольфа за плечи. Его лапа легла тяжёлым, неотвратимым грузом. Хватка была железной, «дружеской» по форме, но полной скрытой угрозы по сути. От этого прикосновения по спине волчонка пробежали мурашки, и в горле встал комок.

– Не упирайся, идём, покажем тебе кое-что интересное, – прошептал Динго прямо в ухо, и его дыхание, пахнущее школьной булкой и какой-то кислинкой, обдало Дольфа волной тошноты.

Волченка потащили, почти не касаясь ногами пола, к большому, грязному окну в конце коридора, выходящему на пустынный школьный двор. Дольф не сопротивлялся. Урок номер один, выученный им три месяца назад за гаражами, когда шакал Комби держал его, а собака Динго методично бил по рёбрам, гласил: сопротивление бесполезно. Оно только разжигает азарт и делает больнее. Но надо терпеть, переждать, сделать то, что хотят, и тогда, может быть, отпустят.

– Смотри, – Динго ткнул грязным пальцем в стекло, оставив жирный отпечаток. – Видишь, у клумбы? Белая лань Жазель, из 7 «Б». Панельного класса. Белая ворона, в прямом смысле.

Дольф посмотрел. На скамейке, прижавшись спиной к ещё не облетевшему клёну, сидела лань. Она была совершенно белой, будто сошедшей со страниц зимней сказки, и это резко контрастировало с грязно-жёлтой осенней травой. Она что-то читала, и её длинные ресницы были опущены. Она покачивала одной ногой, полностью погруженная в свой мир, и казалась ему невероятно мирной и беззащитной, такой же чужой в этой грубой реальности, как и он сам. Это сходство почему-то делало все предстоящее ещё страшнее и грязнее.

– Красивая, да? – продолжил Динго, его голос стал сладким, притворно-задушевным. – Одинокая, как ты. А мы для тебя, как для лучшего друга, придумали задание, проверку на смелость. Подойди к ней сзади, тихо-тихо, и… укуси её за попу. Легонько. Так, чтоб взвизгнула.

Воздух в коридоре, и без того спёртый, застыл совсем. Слова повисли в пространстве, нелепые, отвратительные, невозможные. Дольф не поверил своим ушам, оторвал взгляд от окна и уставился на Динго, ища в его жёлтых глазах хоть искру шутки, намёк на то, что это всего лишь больная, шутка. Но он увидел лишь холодный, испытующий интерес, как у учёного, наблюдающего за реакцией подопытного. За его спиной лис Флокс уже начал тихо хихикать, потирая лапы.

– Зачем? – это был единственный звук, который смог выжать из себя Дольф. Детский, наивный, абсолютно бесполезный вопрос, который тут же выставил его слабость напоказ.

Морда собаки Динго изменилась мгновенно. Улыбка исчезла, словно её сдуло ледяным ветром, глаза сузились до опасных щелочек, появились зубы в оскале.

– А то сейчас сам получишь. Быстро делай! – его голос упал до свистящего, змеиного шепота, от которого похолодело внутри. – Или ты думаешь, мы зря с тобой тут время тратим? Покажи, что ты не какая-то серая мышь, не тряпка. Докажи, что ты свой. А иначе… – Он не договорил, лишь многозначительно хрустнул костяшками пальцев.

Шакал Комби при этом сделал полшага вперёд, его тупая масса стала ещё более внушительной.

Сердце волченка Дольфа заколотилось с такой бешеной силой, что ему показалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. В ушах зазвенело. Он снова посмотрел на лань Жазель. Она перелистнула страницу, и на её мордочку легла лёгкая улыбка, вызванная чем-то в книге. Он посмотрел на собаку Динго. Тот уже достал из кармана телефон, включил камеру и направил объектив в окно, на готовящееся «шоу». Лис Флокс, хихикая, тоже нацелил свой телефон туда же. Шакал Комби просто ждал, смотря на волченка Дольфа с безразличием мясника.

Весы в его голове, отягощённые страхом, качнулись. Унизить невинную лань, стать посмешищем, совершить нечто по-настоящему мерзкое и подлое… Или получить боль. Не абстрактную, а очень конкретную, снова почувствовать тупую тяжесть ударов по животу, задохнуться от захвата шеи, и лежать в грязи, слушая их смех. Второе было более реальным, острым, страшным здесь и сейчас. Его ноги, предав разум и совесть, сами понесли его к выходу. Он шёл, как робот, чувствуя на себе пристальные, жадные взгляды со спины. Ему казалось, что весь коридор, вся школа знает, куда и зачем он идёт, а шаги отдавались в висках глухими ударами.

Подойдя к лани Жазель сзади, так близко, что он видел каждую волнистую белую шерстинку на её шее, он замер. Внутри всё кричало, протестовало, рвалось наружу, он не мог, не хотел. Но память тела была сильнее. Волчонок Дольф сделал резкий, нелепый выпад вперёд с наклоном, не прикасаясь к ней. Его губы лишь на сантиметр приблизились к её белоснежной шерсти, а зубы сомкнулись в пустоте с громким, фальшивым щелчком. Это была пародия на укус, жалкая, отвратительная пантомима труса, который пытается и угодить мучителям, и не совершить преступление. Но для наблюдателей из окна, для нацеленных камер этого было достаточно.

– А-а-ай! – взвизгнула лань Жазель, почувствовав движение и щелчок за спиной, резко обернулась и отпрыгнула, как ошпаренная, её книга с глухим стуком упала в грязь. Она увидела перекошенное от ужаса и непролитых слёз лицо невысокого волчонка, который уже отскочил от неё, будто от огня.

– Ты что делаешь, псих!? Идиот! – крикнула она, её голос дрожал от испуга и возмущения.

Но Дольф уже не слышал. Со стороны школы, из того самого окна, донесся оглушительный, торжествующий, животный гогот. Это смеялся собака Динго. К нему присоединился визгливый хохот лиса Флокса. То был звук его полного поражения, звук, который навсегда врезался в память. Он бросился бежать, не разбирая дороги, сжимая ремни рюкзака так, что когти впились в ладони. Волченок бежал от её испуганного крика, от этого хохота, от собственного позора, который жёг его изнутри, как раскалённая игла. В ушах стоял оглушительный шум, в котором пульсировала лишь одна, простая, как инстинкт, мысль: «Беги! Беги быстрее! Спрячься!»

Он добежал до глухого угла за старым спортзалом, где валялись ржавые гантели и пахло плесенью, прислонившись к шершавой, холодной кирпичной стене, задышал, как рыба, выброшенная на берег. Слёзы, наконец, хлынули горячие, горькие, бессильные, дал им излиться, потому что здесь, в этом забытом всеми углу, можно было быть слабым. Его тело тряслось от рыданий, которые он душил в ладонях, ненавидя себя за слабость, трусость, за то, что послушался. Потом сглотнул сопли и вытер морду рукавом, оставив грязные разводы, плакать было нельзя. Слёзы роскошь, которую он не мог себе позволить долго. Слабых бьют, первый и главный закон его вселенной. Закон, который написали для него пес Динго и ему подобные.

Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось, оставляя после себя ледяную, тоскливую пустоту, заполненную лишь стыдом. Он смотрел на свои потные, дрожащие лапы.

«Почему я это сделал? Я же не хотел её пугать. Я не хотел… Но он заставил. Динго сказал. Иначе было бы больно. Снова. Как тогда, за гаражами. Тогда было больно дышать две недели. Я дал себе слово, поклялся, что буду делать всё, что они скажут. Любое, самое гадкое их желание. Буду угадывать их мысли. Надо быть быстрее, услужливее, стать их тенью, их эхом. Тогда, может быть, они оставят меня в покое. Может быть, они даже… перестанут замечать? Нет, не перестанут. Но смех, это не боль. Быть посмешищем не значит ходить с синяками. А значит, сегодня я выбрал правильно, меньшее из двух зол. Так и должно быть. Так устроен мир. Закон сильных и слабых. Я слабый, значит, я должен служить, это моя судьба».

Он уже собирался вылезти из своего укрытия и пойти домой, сгорбившись под тяжестью этого нового «знания», когда услышал лёгкие, осторожные шаги. Из-за угла показалась она, лань Жазель. Её белая шерсть казалась призрачной в сгущающихся сумерках, в лапах она несла свою испачканную книгу. Увидев его, она остановилась. Дольф внутренне съёжился, ожидая нового крика, оскорбления, возможно, даже удара.

– Ты… – начала она тихо. – Ты тот самый…

– Я не хотел! – выпалил он, не глядя на неё, вжимаясь в стену. – Они заставили! Динго он сказал, что если я не… Они бы избили меня! – слова полились сами, отчаянные, оправдывающиеся.

Белая лань Жазель молча смотрела на него. Её большие тёмные глаза изучали его не с гневом, а с любопытством и пониманием?

– Динго? Рыжий пёс? – спросила она просто.

Дольф лишь кивнул, уставившись в землю.

– А за что? – её вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее недоумение.

– За то, что я есть, – прошептал Дольф. – Я не такой, как все, тихий и слабый. Для них, муравей. Так они меня называют.

Наступила пауза. Лань Жазель вздохнула и неожиданно присела на корточки неподалёку, не подходя ближе, но и не уходя.

– Знаешь, – сказала она, глядя куда-то в сторону, – меня тоже обижают и дразнят говорят «приведение», «меловая палочка», «белая ворона». Говорят, что я странная, всё время читаю, и со мной скучно.

Дольф рискнул поднять на неё взгляд. Она не смотрела на него свысока.

– Но… они тебя не бьют, – пробормотал он.

– Нет. Но иногда слова болят не меньше, – она обняла свои колени. – И одиночество, оно тоже ранит. Когда все вокруг стаей, а ты одна. Как будто ты живёшь за стеклом.

Он кивнул, знал это чувство лучше, чем кто-либо.

– Зачем ты тогда, ко мне подошла? – спросил он.

– Не знаю. Увидела, как ты убежал. Не как тот, кто сделал пакость и рад, а как затравленный. Потом услышала, как они смеялись у окна. Поняла, – она пожала плечами. – и подумала, что тебе сейчас, наверное, ещё хуже, чем мне. Меня просто испугали. А тебя…

Она не договорила, но он понял. «А ты предал себя». Он снова опустил голову.

– Мне жаль. Правда. Я никогда бы не… я не такой.

– Я верю, – сказала лань Жазель просто.

И в её голосе не было ни капли насмешки или фальши. Это было так неожиданно, что в его груди что-то дрогнуло, какая-то ледяная скорлупа дала трещину. Никто никогда не говорил ему «Я верю». Никто, и ни когда! Они молча посидели ещё несколько минут. Тишина между ними была уже не враждебной, а скорее уставшей, общей.

– Меня Жазель зовут.

– Я знаю… Меня Дольф.

– У тебя, наверное, тоже нет… стаи? – осторожно спросила она.

Он покачал головой. «Стая» то были собака Динго, шакал Комби, лис Флокс и им подобные. Он же был изгоем, одиноким волчонком, что само по себе было абсурдом и приговором.

– Я тоже, – сказала она. Потом встала, отряхнулась. – Мне надо идти. А ты постарайся не попадаться им на глаза.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась.

– Дольф?

– Да?

– Книги они лучше, чем стая. Они не предают. Если захочешь у меня их много.

И она пошла, растворившись в серых сумерках. Дольф долго смотрел ей вслед. Внутри, рядом с привычным страхом и стыдом, шевельнулось что-то новое, тёплое и хрупкое. Название этому чувству он пока не знал, но её слова «они не предают» отозвались в нём глухим, болезненным эхом. Потому что он только что предал самого себя. И это знание жгло сильнее, чем любой страх перед Динго.

Дольф вышел из своего укрытия и поплёлся домой, выучив за один день два тяжелейших урока:

Первый: чтобы выжить среди сильных, нужно забыть о своей воле и стать удобным, податливым, послушным.

Второй: если просто общаться, даже в самом тёмном углу может найтись кто-то, кто увидит в тебе не муравья, не тряпку, а просто волченка Дольфа, того кем ты есть.

И эта встреча, искра понимания, делала всё остальное страх, унижение, позор в сто раз невыносимее. Потому что теперь он знал, что может быть по другому. И это знание не давало спрятаться за маской безразличия окончательно, заставляло чувствовать. Хотя, чувствовать было больно.

Он шёл, и его тень, длинная и тощая, тянулась по дороге, сливаясь с наступающей ночью. Впереди его ждал холодный, пустой дом. А завтра, снова школа, пес Динго, выбор между двумя залами. Но теперь в его памяти, рядом с торжествующим хохотом, жил тихий голос: «Книги, они не предают». И почему-то именно эта мысль заставила его впервые за долгое время не опустить голову, а сжать кулаки в темноте.

Глава 2: Закон выживания.

Волчонок Дольф шёл домой, и каждый его шаг отдавался в висках глухим стуком: «Позор. Позор. Позор». Он не бежал, больше не было сил, была лишь густая, липкая усталость, похожая на ту, что наступает после долгой и мучительной болезни. В голове, будто на заезженной плёнке, прокручивалась одна и та же сцена: белоснежная шерсть лани Жазель, её вздрогнувшее плечо, оглушительный, торжествующий гогот из окна и тяжёлая, как кандалы, лапа Динго на его плече. Но теперь к этому кадру добавился новый её тихий голос в сумерках: «Книги они не предают». Эти слова жгли изнутри, потому что были доказательством его предательства самого себя, и делали его «Закон №1 Сильные всегда правы» зыбким и шатким. А в его новой, только что выстроенной системе координат любая неопределенность была смерти подобна.

Он свернул в свой двор, пять одинаковых панельных девятиэтажек, серых и безликих, как склеенные из бетона ульи. Качели раскачивались под порывами резкого октябрьского ветра, скрипя одиноким, жалобным скрипом, на весь город интеллигенции всего мира, этот звук был саундтреком его жизни. Он зашёл в подъезд, пахнущий затхлостью, вареной капустой и чужой жизнью, и побрёл по лестнице, наступая на каждую ступеньку с ощущением, что поднимается на эшафот. Четвёртый этаж. Дверь с облупившейся краской. Ключ поворачивался с тихим щелчком, словно впуская его в камеру.

Дома царила тишина. Мама, как всегда, работала до вечера. Обычно это одиночество было для волченка Дольфа спасением, возможностью отдышаться. Сегодня же пустая квартира давила на него стенами, и тишина звенела в ушах обвинениями. Он бросил рюкзак в угол своей комнаты, и тот шлёпнулся на пол с безнадёжным звуком. Дольф упав лицом в подушку, ждал, что сейчас его накроет волной, расплачется, и станет легче, но слёз не было. Внутри была лишь выжженная, холодная пустыня, где бушевал только стыд.

Внезапно в гробовой тишине резко зазвонил домашний телефон. Дольф вздрогнул, как от выстрела, и сердце его, уже успокоившееся, снова забилось в паническом ритме. Он смотрел на чёрную пластиковую коробку, как загипнотизированный, звонок был настойчивым, требовательным, злым. Он знал, кто звонит. Это был их способ протянуть щупальца даже сюда, в его единственную крепость, напомнить, что укрытий не существует. Медленно, будто против собственной воли, он подошёл и поднял трубку.

– Алло? – его голос прозвучал сипло.

– Ну что, муравей, дошёл до норки? – в трубке послышался знакомый, ехидный голос собаки Динго. На фоне, сдержанный хихикающий фон лиса Флокса.

– Дошёл, – монотонно ответил Дольф, сжимая трубку так, что пальцы побелели.

– Молодец. Сегодня неплохо получилось. Только в следующий раз кусай по-настоящему, а то не убедительно. Понял?

– Понял.

– Ладно, отдыхай. Завтра будет новое задание. Будь готов.

Щелчок в трубке, короткий, резкий, как приговор, Дольф медленно опустил трубку, его рука дрожала. Но в груди, в самой её глубине, шевельнулся какой-то тёплый, предательский червячок. Они сказали «молодец». Пусть это была насмешка, пусть издевательство, но его изголодавшаяся по любому знаку внимания душа ухватилась за это слово. Ему стало до тошноты стыдно за этот миг слабости, но факт оставался фактом: выполнил приказ, получил «похвалу». Значит, стратегия работает. Закон подтверждался.

Он подошёл к зеркалу в прихожей. В тусклом свете лампочки он смотрел на своё отражение: слишком большие, испуганные глаза, побелевшая шерсть на мордочке, тщедушные плечи. Он ненавидел того, кто смотрел на него из стекла.

– Трус, – прошептал он своему отражению. – Ничтожество. Клоун.

Он представил, как резко поворачивается и бьёт пса Динго лапой в морду, как тот падает, захлёбываясь кровью и удивлением. Как лис Флокс и шакал Комби замирают в оцепенении. Как он, волчонок Дольф, уходит, не оглядываясь, под восхищённым взглядом лани Жазель. Но это была просто фантазия, сладкая и ядовитая, такая же далёкая, как полёт на другую планету. Реальность была иной. Реальность диктовала свои правила, и он должен был их выучить наизусть.

Вернувшись в комнату, он достал из-под матраса простую тетрадь в синей обложке. На ней не было ни одного слова. Он открыл её на чистой странице и снова вывел в центре, жирную точку с надписью «Я». От неё, как лучи страха, расходились стрелки к вершинам пирамиды: «Динго», «Комби», «Флокс». Ниже их окружение, «сильные». А в самом низу, под чертой, он. Изолированный, один, рядом он начал писать, выводя буквы с холодной, методичной точностью:

«Закон Выживания (Окончательная редакция)

Закон Силы: Мир делится на сильных и слабых. Сильные правят, слабые подчиняются. Это аксиома, не требующая доказательств.

Закон Предугадывания: Боль можно избежать, если предугадать желание сильного и выполнить его ДО того, как оно будет озвучено. Инициатива признак полезного инструмента.

Закон Невидимости Чувств: Мои чувства (страх, стыд, боль, жалость), это моя уязвимость. Их необходимо уничтожить или запереть на глубину, недоступную никому, даже мне. На поверхности, только готовность к службе сильным.

Закон Полезности: Выполнил приказ, ты «молодец», это не боль, иногда снисхождение. Цель стать настолько полезным, чтобы тебя берегли как удобный инструмент, шута короля, или клоуна в цирке.

Закон Отказа от Сопротивления: Прямое сопротивление, путь к немедленному и болезненному поражению. Единственная форма сопротивления, полное подчинение, лишающее сильных самого удовольствия от подавления.

Вывод: Я, инструмент. Лучший инструмент, шут или клоун, в таком состоянии исполнитель не хочет, не чувствует, не стыдится ни чего. Инструмент- клоун полезен. Шут приближен к королю всегда, выбираю мою роль, это мой выбор.»

Он отложил ручку и смотрел на написанное. Это уже не был детский бред. Это была конституция его нового государства, государства под названием «Выживание». С каждым пунктом он чувствовал, как что-то живое и болезненное внутри него замирает, сжимается в твёрдый, нечувствительный комок, а сверху нарастает холодная, прочная оболочка. Оболочка слуги, шута, клоуна. В этом была странная, извращённая сила. Если ты вещь, тебя нельзя ранить по-настоящему, можно сломать, но не ранить.

Ключ заскрипел в замке. Вернулась мама.

– Дольф, ты дома? – послышался её голос, усталый, но как всегда тёплый.

Он мгновенно захлопнул тетрадь и сунул её под учебник. Сердце ёкнуло не от страха перед Динго, а от страха, что мама увидит эту тьму, эту капитуляцию. Её жалость, боль за него стали бы для него новым унижением, признанием, что его «Законы» всего лишь плод слабости.

– Дома, – отозвался он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

Мама заглянула в комнату. Она была сильной волчицей в его глазах, но жизнь и работа сгорбили её плечи, а в глазах застыла постоянная озабоченность.

– Как дела, сынок? Как в школе? – спросила она, снимая куртку.

– Нормально, – он не отрывал глаз от учебника, где цифры сливались в одно серое пятно.

– Никто не обижал? Ты чего такой тихий?

– Устал просто. Контрольная была. Всё хорошо, мам.

Он соврал ей так гладко, что сам чуть не поверил, смотрел на её измождённое, любящее лицо и с холодным ужасом осознавал, что в рамках его новой системы она тоже была «слабой». Её начальник на работе, долги, вечная усталость, были её угнетатели загонявшие в угол. Эта мысль была настолько чудовищной, что он тут же вытеснил её. Нет. Мама другая, она сильная. Просто мир для неё устроен иначе, и ей не нужно знать, как он устроен для него.

За ужином, она пыталась расспросить его о школе, о друзьях, он отделывался односложными ответами, рисуя ложкой узоры в тарелке. Его мысли были далеко, а он уже думал о завтрашнем дне, о «новом задании». Страх сжимал желудок, но поверх него уже лежал слой холодного, стратегического расчёта. «Что они захотят? Украсть что-то? Испачкать? Напакостить учителю? Надо быть готовым ко всему, чтобы взгляд был внимательным, а уши открытыми, ловить намёки».

– Сынок, мне завтра нужно будет задерживаться, – сказала мама, прерывая его тягостные размышления. – Зарплату только послезавтра дадут. Вот, осталось немного денег. – Она положила на стол несколько потрёпанных купюр. – Купи, пожалуйста, после школы хлеб и молоко. И себе что-нибудь перекусить, если захочешь, тут хватит.

Он кивнул, положив деньги в карман джинсов. Это было обычным делом, небольшие поручения. Но теперь даже в этом он увидел проверку миром, когда должен был сделать это хорошо, беспрекословно. Это тоже был закон.

На следующий день в школе его не трогали. Динго лишь бросил на него оценивающий взгляд, хмыкнул и прошёл мимо, окружённый своей свитой. Это затишье было страшнее прямой угрозы, оно означало, они что-то задумали. Дольф ловил каждое их слово на переменах, старался быть невидимкой, и в то же время в поле зрения, он был настороже.

После последнего урока, помня о поручении, он почти бегом направился к гардеробу, надеясь исчезнуть раньше, чем его окликнут. И почти добился своего, уже выходил на улицу, засунув руки в карманы и нащупав там смятые купюры, когда в спину упёрся знакомый, неумолимый палец.

– Куда торопишься, муравейчик? – Динго вышел из-за угла, будто материализовался из воздуха. Шакал Комби и лис Флокс, как стражники, встали по бокам, блокируя путь к выходу.

– Домой, – пробормотал Дольф, чувствуя, как деньги в кармане становятся раскалёнными.

– А у меня к тебе маленький вопрос, – Динго облокотился о стену, приняв развязную позу. – Чувствую, сегодня мне как-то, несладко. Хочется газировки, и чипов, а вот мелочи, понимаешь, нет. Зарплата у родителей, наверное, ещё не пришла?

Дольф замер, понял всё без слов, взгляд метнулся к запертой двери учительской, но надежды уже не было. Он молчал.

– Я спрашиваю: есть мелочь? – голос Динго потерял свою притворную игривость.

Рука Дольфа судорожно сжала деньги в кармане. Это были не его деньги, на хлеб и молоко. Мамины, последние.

– Я… мне мама дала, только на хлеб – выдавил он, ненавидя себя за этот лепет.

– О, отлично! – лицо Динго просияло. – Значит, есть! Выручай друга в трудную минуту. Я же важнее хлеба, мы же друзья, да?

Дольф стоял, парализованный. Его «Законы» столкнулись с реальностью.

«Закон №1: Сильные всегда правы», их желание, закон.

«Закон №4: Выполнил приказ», ты «молодец».

Но соблюдать эти законы, так как нужно выполнить приказ сильного, значило предать маму, её доверие, заботу, усталость. Внутри него, под толщей льда, что-то дико забилось и запротестовало.

Но пес Динго сделал шаг вперёд, всего один, и этого было достаточно. Страх, выдрессированный болью, оказался сильнее. Рука волченка, будто сама по себе, вытащила из кармана смятые купюры и протянула их. Динго ловко выхватил деньги, пересчитал.

– Вот и славно. Молодец. На хлеб себе ещё заработаешь. – Он шлёпнул Дольфа по щеке не сильно, но унизительно-снисходительно. Размашисто шагая, направился к автомату с газировкой. Лис Флокс, проходя мимо, шепнул: «Скатертью дорога, муравей».

Дольф стоял на том же месте, в кармане была пустота, физическая, леденящая пустота. Он не мог пойти в магазин, не мог купить то, что просила мама, невыполнил её простую, доверительную просьбу. Позор от вчерашнего дня был ничто по сравнению с этим гложущим, тошнотворным чувством вины. Он вышел на улицу и побрёл, куда глядят глаза, так как не мог идти домой, смотреть матери в глаза. Он зашёл за тот же спортзал, в свой «угол», съёжился на холодном бетоне и, наконец, разрешил себе заплакать, не громко, не рыдая, а тихо, безнадёжно, чувствуя, как слёзы, горячие и солёные, катятся по морде и капают на грязные кроссовки. Он плакал не только из-за денег, плакал от собственной ничтожности, от того, что его «Законы Выживания» превратили его в существо, которое боится даже защитить несколько бумажек для собственной матери. Он был не просто инструментом, а плохим инструментом, сломанным.

– Опять ты тут?– спросила лань Жазель

Он вздрогнул и резко вытер лицо рукавом, но было уже поздно. Из-за угла выглядывала Жазель. В её руках была не книга, а пластиковый пакет из магазина. Дольф не ответил, опустив голову, надеясь, что она просто уйдёт.

– Тебя опять обидели? – спросила она тише, подойдя немного ближе.

– Деньги отобрал, – прохрипел Дольф в пол, не в силах сдержаться. – Все. Мама дала на хлеб. Я не могу домой.

Жазель помолчала.

– У меня немного есть, – сказала она наконец. – Я только из магазина. Давай вернемся и купим, тебе, что нужно.

– Не надо, – пробормотал он, но в его протесте не было силы.

– Давай, – её голос звучал не жалостливо, а просто по-деловому. – Мне не трудно. И твоей маме не придется волноваться.

Он нехотя поднялся и, не глядя на неё, поплёлся рядом к маленькому магазинчику у школы. Жазель купила буханку хлеба, пакет молока и, подумав, добавила две шоколадки.

– На, – протянула она ему пакет и одну шоколадку. – Это тебе. Чтобы, не так горько было.

Он взял пакет, чувствуя, как стыд накрывает его с новой силой. Он, волк, которого защитила и выручила лань. Это было вопиющим нарушением всех природных и школьных законов. И самое ужасное он не смог отказаться.

– Спасибо, – прошептал он, и это слово обожгло ему горло. – Я, отдам. Как только…

– Не надо, – она покачала головой. – Просто, в следующий раз, может, спрячь деньги в носке или в другом кармане. Они же не обыскивают?

Он смотрел на неё, и его законы рушились один за другим. Она была «слабой» белой, одинокой, чужой, и не боялась, не пресмыкалась, а помогала другому слабому. В его голове возник страшный, хаотический разлом. Его система не могла этого объяснить.

– Зачем ты мне помогаешь? – хрипло спросил он. – Я же… вчера.

– Ты же сказал, тебя заставили, – пожала она плечами. – А сегодня ты просто попал в беду, все иногда попадают. И мне не нравится, как другие, сильные себя ведут. Они как болезнь, если её не остановить, она расползается.

Они постояли в неловком молчании.

– Мне пора, – сказала Жазель. – Береги пакет. И не плачь. От слёз щёки щиплет.

Жазель ушла, оставив его одного с пакетом в лапах и с кашей в голове. Его законы не изменились. Динго был силён и опасен, страх был реален, но теперь рядом с этим страхом, как крошечный, но упрямый росток, пробивалось другое знание: есть и другая сила. Не сила кулаков и насмешек, а какая-то иная, тихая и непонятная. И она может исходить от тех, кого ты сам записал в «слабые». «Заяц загнанный в угол, может сильно кусаться», вспомнил Дольф учения мамы.

Дорога домой казалась бесконечной. Мама ещё не вернулась. Он положил хлеб и молоко на стол, а шоколадку спрятал в тумбочку не мог он её сейчас есть. Потом сел и снова открыл свою тетрадь. Он долго смотрел на свои «Законы». Затем, ниже, дрожащей от напряжения рукой, вывел:

«Наблюдение (не закон, а исключение):

1. Сила бывает разной, есть сила боязни Динго и таких как он, а есть сила помощи Жазель, возможно таких много. Вторая непонятна, не укладывается в систему, но есть.

2. Быть "слабым" не всегда значит быть беспомощным, иногда это значит просто быть другим, со своими возможностями.

3. ПРИМЕЧАНИЕ: Наблюдения не отменяют Законов Выживания. Мои законы нужны, чтобы не получить мне боль. Наблюдения, не знаю что, но они просто есть, наверное так. Пока.»

Он понял, что создает не просто систему подчинения, а внутреннюю схему выживания. Одна часть схемы, большая и испуганная, от сильного и подлого окружения, другая крошечная и уязвимая, теперь смотрела на Жазель и смутно понимала, что мир может быть устроен иначе.

Когда вернулась мама и увидела покупки на столе, она улыбнулась.

– Спасибо, сынок. Молодец.

Это «молодец» прозвучало для него как нож в сердце. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

За ужином он был ещё тише. Мама заметила его состояние.

– Дольф, что-то сегодня случилось? – спросила она, положив лапу на его руку.

Её прикосновение, обычно согревающее, сейчас вызывало желание отдернуться. Оно угрожало растрогать его, сломать хрупкое равновесие.

– Всё нормально, мам. Просто устал.

– Ты знаешь, – начала она, глядя на него с беспокойством, – если в школе что-то не так, ты можешь мне рассказать, мы как-нибудь вместе разберёмся.

Он посмотрел на её усталые, полные любви глаза и представил, как ведёт её в школу, как показывает на Динго: «Вот, мама, он меня бьёт и деньги отнимает». А потом? Потом она пойдёт к учителям, к директору, сделает скандал, и тогда Динго и его компания озвереют окончательно. Его жизнь превратится в кромешный ад. Её вмешательство, «сила» взрослого, в его мире не сработает, только обострит всё до предела. Его законы диктовали: проблемы надо решать внутри системы, подчиняясь правилам, а не ломая извне.

– Да нет, мам, серьёзно, – он заставил себя улыбнуться, и эта улыбка была самой тяжёлой работой за день. – Всё хорошо. Просто уроков много.

Мама вздохнула, поняв, что дальше не проникнуть. Она погладила его по голове.

– Ладно. Ты у меня умный, справишься, главное не замыкайся. Мир не всегда злой, сынок.

Он кивнул, глотая комок в горле. Для неё мир был работой, заботами, но в нём были справедливость, долг, любовь. Для него, в его четырёх стенах школы и двора, мир уже превращался в джунгли с чёткими, жестокими законами. И её слова «ты справишься» звучали для него как подтверждение, ты должен справиться сам, один.

Позже, лёжа в кровати, он смотрел в потолок. В голове была каша. Страх и расчёт шептали: «Ты всё сделал правильно. Отдал деньги, избежал избиения. Получил еду, избежал скандала с мамой. Ты выжил». Но новый, хрупкий голос спрашивал: «А какой ценой? Ценой своего достоинства? Ценой того, что тебе пришлось принять помощь от той, кого ты обидел?»

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день, новые испытания. Его «Законы Выживания» оставались в силе, они были его броней, его картой в этом тёмном лесу. Но теперь в этой броне появилась трещина, тончайшая, почти невидимая. И через эту трещину смотрело на мир что-то ещё, не просто испуганный волчонок, а кто-то, кто начал смутно, с болью и непониманием, различать оттенки. Различать, что сила собаки Динго и тихая, непонятная сила лани Жазель, это силы с разных полюсов мира. И он застрял где-то посередине, разрываемый на части, учась играть роль удобного инструмента, шута, клоуна в то время как внутри него, вопреки всем законам, начинала медленно, мучительно прорастать потребность быть чем-то большим. Хотя бы для себя, или в тайне, это было только начало. а пока надо было выжить, любой ценой.

Глава 3: Клоун по неволе.

Следующие недели стали для Дольфа интенсивным, изнурительным курсом актёрского мастерства и тотальной стратегической адаптации. Его «Законы Выживания» перестали быть теорией, записанной в тайной тетради они воплотились в плоть и кровь, в каждый его жест, взгляд, интонацию. Он больше не был пассивной мишенью, ожидающей удара, а стал активным участником собственного унижения, стараясь предвосхитить его, контролировать и тем самым обесценить, для себя. Его сознание превратилось в чувствительный радар, вечно сканирующий пространство на предмет малейших вибраций в настроении Динго и его свиты. Малейшая перемена в тоне голоса рыжего пса, легчайшая тень скуки на его морде, всё это было для волчонка Дольфа кодом, командами к действию.

Однажды на большой перемене Динго, развалившись на подоконнике в коридоре, лениво бросил, глядя в потолок.

– Чёрт, в голове гудит, как в пустой кастрюле. Забыл сегодня кофе с собой захватить.

Это не было обращением к кому-либо, просто излиянием в эфир. Но для волченка Дольфа прозвучало чётче и яснее любого приказа. Пока остальные перешёптывались и толкались, он, невидимой тенью, скользнул в учительскую комнату, где на подносе стоит термос с кофе для педагогов. Сердце его бешено колотилось, лапы были влажными от страха быть пойманным. Он налил в пластиковый стаканчик крепкого, горького напитка и добавил три ложки сахара именно так, как любил Динго. Через две с половиной минуты, слегка запыхавшийся, он уже стоял перед псом и молча протягивал ему стаканчик.

Динго медленно перевёл на него взгляд, в котором мелькнуло неподдельное, удивление, взял стаканчик, отхлебнул.

– Ого. А ты, оказывается, не только смешной, но и сообразительный, – произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая, желанная нота снисходительного одобрения. – На, выпей глоток, не заржавеешь.

Протянул стаканчик Дольфи, волчонок взял его и сделал маленький глоток. Кофе был обжигающе горячим и приторно-сладким, он почувствовал, как по его пищеводу стекает не напиток, а густой сироп собственного унижения. И это была плата, твёрдая, осязаемая валюта его спокойствия, сегодня его не толкнут в спину на лестнице, возможно, даже не обзовут, так он купил себе эти гарантии.

Его роль в стае кристаллизовалась с пугающей чёткостью. Он был не просто жертвой, а стал клоуном, личным придворным шутом Динго. Его унижения стали развлечением, спектаклем, который он сам себе же и режиссировал, стремясь к безупречности. Если в классе или в коридоре наступала скучная пауза, взгляд пса Динго автоматически, как стрелка компаса, находил Дольфа.

– Ну-ка, муравейчик, развей публику. Сыграй нам нашего дорогого физрука того, что с пузом, как арбуз.

И Дольф играл, раздувал щёки, переваливался с ноги на ногу, копировал его хриплый басок и любимое словечко «короче», был по-настоящему талантлив. Горький, отточенный болью талант делал его пародии хлёсткими и невероятно точными. Кругом взрывался хохот, Динго, смеясь, хлопал его по спине так, что у Дольфа перехватывало дыхание, и произносил: «Ага, ну ты даёшь!» И внутри Дольфа, сквозь слой стыда, пробивался тот самый тёплый, предательский лучик: «Я нужен, полезен, и заслужил эту минуту относительной безопасности».

Однажды, возвращаясь из школы окольным путём, чтобы избежать возможных встреч, он застыл у витрины книжного магазинчика. Среди ярких обложек его взгляд приковала скромная книга: «Анатомия смеха: от Аристофана до стендапа». Он простоял перед витриной минут десять, вглядываясь в буквы названия, словно ища в них секретный код, потом зашёл внутрь и купил её на все деньги, отложенные на неделю школьных завтраков. Ночью, под одеялом с фонариком, он изучал её не как развлечение, а как боевой устав, конспектировал теорию комического, структуру шутки, виды пафоса. Это стало защитой, его щитом высшей пробы. Теперь его шутки становились не просто реактивными, а были выверенными, с подводкой и кульминацией. Дольф учился быть профессиональным шутником, и эта профессионализация страшным образом возвышала его в его собственных глазах. Он был уже не просто жалким подлизой, а стал специалистом, отличным инструментом нужным сильному окружению.

Но однажды в отлаженный механизм его выживания попал песок. На уроке литературы учительница, молодая ежиха Штейн с умными, добрыми глазами за стёклами очков, задала вопрос, выходящий за рамки учебника. Речь шла о стихотворении, полном тихой, почти неуловимой грусти. Вопрос был прост и сложен одновременно: «Что, по-вашему, хотел спрятать автор за этим образом хомяка? И прячем ли мы что-то похожее в себе?»

Класс заёрзал. Взгляды устремились в парты, окна, куда угодно, только бы не встретиться с вопрошающим взглядом учительницы. И вдруг этот взгляд мягко остановился на волчонке.

– Дольф, – сказала Штейн, и в её голосе звучала не формальность, а искренняя заинтересованность, и уверенность в его знании и понимании. – Ты всегда такой внимательный, когда мы говорим о лирике, с тобой. Мне кажется, ты способен чувствовать эти тонкие вещи. Что ты думаешь?

Весь класс, включая Динго, повернулся к нему. Это был не тот взгляд, к которому он привык, оценивающий, насмешливый, жаждущий зрелища, был простой взгляд ожидания, признающий в нём не шута, а мыслящее существо. В груди Дольфа что-то ёкнуло туго сжатая, запертая в самом дальнем чулане души живая часть дрогнула и попыталась пошевельнуться. Он почувствовал странное тепло в области сердца, открыл рот. Слова уже рождались на губах тихие, честные слова о том, что образ хомяка, как маска, что все носят свои маски, чтобы скрыть разочарование или страх перед встречными…

И в этот момент его взгляд, сам того не желая, скользнул к Динго. Тот смотрел на него, не со злостью, и скукой, с ленивым, почти антропологическим любопытством. В уголках его рта играла та самая усмешка, которая предвещала либо смех, либо боль. Этот взгляд был сильнее всех слов Штейн, был плотнее, реальнее, вобрал в себя всю физическую правду мира Дольфа.

Голос застрял где-то в пищеводе, горьким комом. Живая часть души, едва проклюнувшись, была мгновенно продушена холодной, железной рукой Закона №3.

– Я… не знаю, – прошептал Дольф, опуская голову так низко, что почти уткнулся лбом в парту. – Не понял вопроса.

– Жаль, – тихо и с искренним разочарованием вздохнула Штейн. – А мне казалось…

В этот момент он почувствовал не приступ стыда, а нечто худшее жгучую, ядовитую досаду, как будто отравил тот самый крошечный росток, правильной разумности, пробившийся после общения с Жазель.

Придя домой, закрыв за собой дверь, он не пошёл в свою комнату, а прошёлся в ванную, заперся и долго смотрел в зеркало. Смотрел на отражение, искал за ним свое лицо, вместо этого он видел лишь набор масок. Попытался расслабить мышцы, сделать своё, нейтральное выражение. А мышцы лица, долго тренировавшиеся гримасничать, не слушались. Щёки сами собой тянулись в знакомую, подобострастную полуулыбку, брови приподнимались в вопросительно-готовом к услуге изгибе. Нахмурился, получилась карикатура на задумчивость, та самая, которую использовал для пародии на философствующего учителя истории, даже закричал беззвучно, ткнувшись лбом в холодное стекло, и не мог найти себя. Его настоящее лицо, того волчонка, что боялся, но ещё не лгал, было утрачено, растворилось под гримом, который прирос к коже.

Он включил воду, ледяную, и стал умываться, тереть лицо, словно пытаясь стереть не грязь, а сам этот налипший образ. Вода стекала ручьями, но маска оставалась, была не снаружи, а внутри, превратилась в нейронные связи мышечной память.

Выйдя из ванной, волчонок почти в лоб столкнулся с мамой. Она несла бельё, и её глаза, усталые, но всегда светящиеся при виде него, встретились с его взглядом.

– Сынок – её голос дрогнул от беспокойства. – что случилось? Ты белый как мел.

Она инстинктивно потянулась, чтобы приложить ладонь к его лбу, проверить температуру. Её прикосновение было тёплым, сухим, безусловно любящим. Но для Дольфа оно стало как удар раскалённым железом, обжигало своей подлинностью, своим контрастом с фальшью, которой он был пропитан. Он резко дёрнулся назад, отшатнулся к стене.

– Да отстань ты! – крикнул он, и в его голосе прорвалась вся накопленная ярость к себе, к Динго, к миру, к этой невозможности быть настоящим даже здесь, дома. – Оставь меня в покое! Всё нормально! У меня всегда всё в порядке, поняла?!

Он увидел, как её глаза изумлённо распахнулись, наполнились сначала шоком, а потом такой глубокой, немой болью, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Она опустила руку, сжала пальцы в кулак, прижав кулак к своей груди.

– Сынок… я просто…

Но он уже нырнул в свою комнату, захлопнув дверь с таким грохотом, что задребезжала посуда в буфете, стоял, прислонившись к двери, слушая, как за ней воцарилась гробовая тишина. Сейчас он сжёг последний мост, оттолкнул единственное живое, настоящее существо, которое любило его не за шутки, не за услуги, а просто так. Теперь он стоял по-настоящему один. И в этом одиночестве была страшная, извращённая «чистота» теперь он полностью соответствовал своим законам, был инструментом. Инструменты не нуждаются в любви. Они нуждаются только в том, чтобы быть полезными.

И на следующий день мир показал ему, какова настоящая цена этой «полезности».

Динго и его компания поймали его после уроков не в коридоре, а в самом безлюдном месте – в тупике возле котельной. Здесь пахло гарью и ржавчиной, и крики отсюда не были слышны никому.

– Наш клоун, – начал Динго без предисловий, упираясь ему ладонью в грудь и прижимая к шершавой стене. – У меня сегодня настроение дерьмовое. Папаня-кобель опять орал. Хочу есть, а в столовой уже всё сожрали.

Волчонок молчал, его разум лихорадочно работал, ища решение, услугу, которую можно предложить.

– Я могу сбегать в магазин, – быстро проговорил Дольф. – Рядом. За чипсами, за чем хочешь…

– Не хочу чипсы, – перебил его Динго. Его глаза, жёлтые и плоские, как у змеи, светились холодным, недобрым светом. – Хочу, чтобы ты мне принёс горячей, жареной курятинки из кафе «У Гаврилы». Знаешь, на углу?

Дольф знал, кафе было в двух остановках от школы, но у него не было ни денег, ни времени, мама ждала его дома. А закон №1 был непреклонен.

– Денег… – начал он.

– Это не мои проблемы, – Динго перебил и ударил его, лапой по затылку, не сильно, но оскорбительно четко. – Это твои проблемы. Ты муравейчик, для решения проблем, решай. Я тут посижу, подожду. Если через сорок минут курятинки здесь не будет… – он наклонился так близко, что Дольф почуял запах его дыхания. – то мы все вместе сходим в туалет для самцов. И я тебе очень подробно, на твоей же спине и голове, объясню, что такое настоящее «дерьмовое настроение». Понял, муравей?

За его спиной шакал Комби глухо заворчал, а лис Флокс издал тонкий, визгливый смешок.

– Он тебе всю спинку новым узором распишет! – вскрикнул лис Флокс. – «Золотым дождиком»!

– Будет тебе и дождь, и радуга, – ухмыльнулся собака Динго, похлопывая Дольфа по щеке тем же унизительным, собственническим жестом. – Ну что, клоун? Какое решение?

У Дольфа в голове пронеслись обрывки мыслей: украсть? Нет, не могу. Попросить у кого-то? Не у кого. После его крика на маму сама мысль о её помощи казалась кощунственной. Оставался один путь.

– Я… решу, – прошептал он.

– Умница, – Динго отпустил его. – Сорок минут. Пошёл.

Дольф побежал. Не бежал, летел, чувствуя, как в висках стучит паника, выбежал за территорию школы и помчался в сторону дома. Единственный шанс взять деньги из той самой заначки, куда он откладывал мелочь на учебники. Домашняя крепость теперь была местом, куда он боялся идти, но деваться было некуда. Прибежал в квартиру, слава богу, мамы ещё не было, вытряхнул содержимое копилки, жалкую горсть монет и пару смятых купюр. Этого едва хватило бы на полпорции, схватил ещё и свои старые наушники, которые ещё могли что-то стоить, и помчался обратно, в сторону кафе.

Бежал, задыхаясь, чувствуя, как в боку колет, а в горле пересохло, представлял себе туалет, смеющиеся лица, унижение, которое будет уже не игровым спектаклем, а физическим, не стираемым позором. Этот страх придавал ему сил. Он купил еду, как раз потратив полностью, все свои сбережения, и помчался обратно, боясь опоздать на секунду.

Когда он, весь мокрый от пота и едва переводя дыхание, вбежал обратно в тупик у котельной, на часах было ровно тридцать девять минут с момента его ухода, собака Динго, шакал Комби и лис Флокс всё ещё стояли там. Волчонок Дольф, задыхаясь, протянул им пакет с едой.

Динго медленно, с преувеличенной важностью взял пакет, заглянул внутрь, понюхал.

– Тёпленькая ещё. Неплохо, – произнёс он. Затем, не глядя на Дольфа, развернул куриную ножку и откусил. Жир брызнул. – На, – он бросил обглоданную кость к ногам Дольфа. – Это тебе. Остальное моё. Можешь идти. Сегодня ты снова был полезен.

Лис Флокс, проходя мимо, дал ему подзатыльник, дружески-тяжело.

– Бегаешь быстро, муравей! Молодец!

Шакал Комби просто рыкнул, и они ушли. Дольф стоял, глядя на обглоданную кость в пыли. В его ушах ещё стоял их смех, запах жареного куриного блюда в носу, в карманах пустота, на душе выжженное поле, он не плакал, просто стоял, маска шута сползла, обнажив пустоту. Теперь он был идеальным клоуном, и выполнил задачу хорошо. Почему же ему хотелось выть? Не помнил, как добрался до своего старого укрытия за спортзалом, и просто оказался там, скорчившись на холодном бетоне. Вдруг он услышал шаги, лёгкие, осторожные.

– Дольф? – это был голос Жазель.

Он не ответил. Что он мог сказать? Рассказать про курочку? Про туалет? Про кость? Каждое слово казалось бы жалким лепетом. Она присела рядом, не слишком близко, как всегда.

– Я видела, как ты нёсся, как угорелый, с каким-то пакетом… – она помолчала. – Потом видела, как они вышли и смеялись. Я… догадалась.

Он наконец поднял на неё глаза. В её взгляде не было ни жалости, которая была бы невыносима, ни осуждения, был просто вопрос и понимание.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она тихо, не «почему», а именно «зачем». Как будто спрашивала о смысле сложного, бессмысленного ритуала.

– Чтобы выжить, – хрипло ответил он, и это было единственное честное слово, которое он мог произнести.

– Это не жизнь, Дольф. Это существование на коленях.

– У меня нет выбора! – голос его сорвался, в нём впервые зазвучала не играемая, а настоящая, сдавленная боль. – Ты не понимаешь! Ты лань, можешь просто убежать, спрятаться в лесу! А я волк, вернее, должен им стать, пока не могу! Я не сильный! И они знают это, чуют слабость, как шакалы. И если я не буду их шутом и клоуном, они разорвут меня в клочья! В буквальном смысле! Ты слышала, что они сегодня обещали?– Он выпалил это, не в силах сдержаться.

Жазель выслушала, не перебивая. Потом сказала:

– Знаешь, в стадах ланей тоже есть свои законы. И свои изгои те, кто не такой, как все. Слишком медленные, пугливые, белые. Их оттесняют на окраину, там достаётся худшая трава, но они не становятся шутами для сильных оленей. А просто живут на окраине. Иногда одни, это тоже больно. Но не унизительно.

– Мне уже всё равно, унизительно или нет! – прошептал он. – Мне просто не больно хотеть, чтобы не били, не обливали. Я готов быть клоуном, научился, даже книгу купил.

Он дико засмеялся, и этот смех был страшнее любой истерики.

Жазель смотрела на него, и в её глазах была грусть.

– Ты говоришь со мной, по-настоящему. Не как клоун.

Он замолчал, ошеломлённый.

– Со мной ты же можешь. Почему? – продолжала она

Он молчал, не зная ответа. Потом пробормотал:

– Потому, что ты не из этой системы, вне её, как окно в другой мир. Где законы другие, сила не в зубах и скорости.

– А в чём? – спросила она.

– Я не знаю, – честно признался он. – В том, чтобы не сломаться, даже когда все оттесняют? Или том, чтобы читать книгу, когда вокруг смеются? Я не знаю. Это какая-то тихая сила. Непонятная.

Он говорил с ней, и маска не надевалась, был просто собой израненным, запуганным, потерянным. И это было так непривычно и так страшно, быть без маски, что ему захотелось снова надеть её, спрятаться.

– Мы с тобой, не можем быть друзьями, – вдруг сказал он, глядя в сторону.– Это же смешно. Волк и лань. В природе…

– В природе много чего, – мягко перебила она. – Но мы же не в чистом поле, а в школе. У нас общие коридоры, общие туалеты, общие мучители, пусть и разные. И общее одиночество. Разве этого недостаточно?

Он посмотрел на неё. На её белую, почти светящуюся в сумерках шерсть, на большие, тёмные, умные глаза.

– Меня зовут Жазель, – сказала она. – а тебя Дольф. Это уже связь между нами.

Он кивнул, не в силах возразить, внутри что-то таяло, и от этого было одновременно тепло и невыносимо больно. Потому что эта связь, этот лучик из «другого мира» делал его двойную жизнь, маску, «Законы» в сто раз невыносимее. Она же была живым укором, надеждой и болью одновременно.

Когда он шёл домой, в душе царил хаос. Его законы не рухнули, они держались, как броня, спасая тело. Но внутри брони теперь жил не просто затравленный зверёк, а кто-то, кто видел свет в щели и кто говорил с ланью, это знание не делало его сильнее в мире Динго, а делало его уязвимее. Странным образом, оно же не давало ему окончательно превратиться в пустую маску и бездушный инструмент, он ещё не знал, какая часть в нём победит циничный, выживающий любой ценой клоун или тот, кто только что, впервые за долгое время, говорил правду, кому даже не нужна была маска, чтобы его услышали.