Читать онлайн Остров нашей вины бесплатно
Глава 1
Слова, как и люди, могут устареть. Слово «катастрофа» для Михаила Доронина утратило свой апокалиптический пафос еще лет десять назад. Оно превратилось в рабочий термин, обозначавший падение акций на двадцать процентов, срыв многомиллионной сделки, утечку данных. Катастрофы были управляемыми. Их можно было предвидеть, просчитать убытки, назначить виновных и запустить план «Б». Настоящая катастрофа, та, что прибывает без факсов и предупреждающих писем, она постучалась в его жизнь в виде ледяного мартовского дождя, хлеставшего в панорамное окно его кабинета на двадцать пятом этаже башни «Доронин Констракшн».
Михаил стоял, положив лоб на прохладное стекло, и смотрел, как стираются в мутной акварели огни ночной Москвы. В руке тяжело покоился хрустальный стакан с восемнадцатилетним виски. Он не пил, просто держал, чувствуя вес и благородную геометрию граней. Это помогало думать. Вернее, пытаться не думать о том телефонном звонке, что раздался тремя часами ранее.
Голос Сергея, обычно бархатный, полный иронии и уверенности, звучал сдавленно, будто его обладателя держали за горло.
– Миш, прошу тебя. Забери ее. На полгода. Выдерни оттуда.
—«Оттуда» это откуда? Что случилось, Серёг? – Михаил инстинктивно напрягся, по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой за окном.
– Из этого её… цифрового болота. Скандал. Травля. Её слили в сеть, как… не важно. Она не выходит из комнаты неделю. Говорит, что жизнь кончена. – Сергей сделал паузу, и в тишине слышалось, как он затягивается сигаретой. Он бросал курить десять лет назад. – У меня командировка в Штаты на четыре месяца, не полететь нельзя. С собой забрать её не могу, упёрлась и хоть убей. Бросить её одну… Я тоже не могу. Миш, ты ж летишь на Фиджи, смотреть объект? Возьми её с собой. Как ассистентку. Как кого угодно. Просто… будь рядом, прошу тебя.
Просьба повисла в воздухе, тяжелая и неудобная, как чужой чемодан без ручки. Сергей Волков. Не просто друг. Брат, которого он не выбирал, но который выбрал его когда-то, двадцать лет назад, на краю финансовой и жизненной пропасти. Сергей вложил в его первую безумную идею последние деньги, стал партнером, стеной, совестью. Они вытащили друг друга из всего. Женитьба Михаила? Сергей был шафером. Смерть его жены пять лет назад? Сергей не отходил от него месяц, не давая скатиться в беспробудное пьянство. Рождение Алины? Михаил был первым, кому Сергей, тогда еще молодой и испуганный отец, передал на руки этот кричащий сверточек.
А теперь этот сверточек вырос в проблему. В цифрового монстра, травмированного собственным виртуальным отражением.
– Серёг, ты понимаешь… – Михаил начал, ища дипломатичные формулировки. – Я не нянька. И она… она на дух меня не переносит. Помнишь, в прошлый раз на моем дне рождения?
– Помню. Она назвала тебя «холодным и бессердечным монстром». – В голосе Сергея мелькнула старая ухмылка, тут же погасшая. – Она двадцатилетняя дура. Но она моя дура. И сейчас ей плохо. А ты… ты умеешь быть стеной, Миш. Будь стеной для неё. На полгода. Я умоляю.
Слово «умоляю», произнесенное Сергеем Волковым, было сильнее любого приказа. Это была капитуляция сильного человека. Михаил закрыл глаза.
– Хорошо. Присылай её завтра. Самолет в семь вечера.
Он не сказал «спасибо». Но Михаил почувствовал это благодарность в повисшем молчании.
И вот теперь он стоял и смотрел на дождь, чувствуя себя не хозяином империи, а мальчишкой, которого поставили отвечать за чужую, хрупкую и взрывную, игрушку.
Шорох двери заставил его обернуться. В кабинет, не постучав, вошла она.
Михаил, видевший Алину в последний раз год назад, на том самом злополучном празднике, не сразу узнал её. Тогда это была просто худая девчонка в черном платье, с язвительным блеском в глазах и телефоном, приросшим к ладони. Теперь…
Теперь это была картина абстрактного отчаяния. Синие волосы, когда-то яркие, как электричество, теперь были тусклыми, спутанными, собранными в небрежный пучок. Лицо, лишенное макияжа, казалось удивительно юным и хрупким, почти детским, если бы не тени под огромными, цвета морской волны глазами – глазами её отца, но без его тепла и добродушной хитрецы. В них читалась усталость, обида и та самая пресловутая ненависть к миру. Она была закутана в несообразно огромный, мешковатый худи кислотно-розового цвета, из-под которого торчали обтягивающие черные леггинсы и потертые кеды. На плече висел маленький рюкзак-мессенджер, битком набитый неизвестным содержимым.
Она остановилась посреди кабинета, площадью с трехкомнатную квартиру, и её взгляд скользнул по дубовым панелям, по стеклянной стеллажной системе с деловыми наградами, по монументальному стальному столу, залитому светом дизайнерской лампы. Этот взгляд оценил, измерил стоимость каждого квадратного сантиметра и вынес вердикт: «Пойдёт».
– Ну что, тюремщик? – её голос был низким, немного хрипловатым, совсем не детским. – Готов принимать заключенную?
Михаил медленно отставил стакан на подоконник.
– Здравствуй, Алина. Присаживайся.
– Спасибо, постою. В камерах, говорят, сидеть вредно для осанки.
Он вздохнул, делая над собой усилие. Она была похожа на загнанного ежика, ощетинившегося всеми иголками.
– Твой отец объяснил ситуацию?
– Ситуацию? – она фыркнула, скрестив руки на груди. – Ситуация в том, что мой папа, вместо того чтобы разобраться, решил сплавить проблемную дочь на край света с корпоративным зомби. Классика.
– Корпоративный зомби, – повторил Михаил без эмоций, подходя к своему креслу. Он не сел, оперся о спинку. – Это креативно. Но давай оставим творчество для твоего… контента. Реальность такова: через двенадцать часов мы вылетаем. Прямым рейсом до Нанди, потом трансфер на остров Матаву. Ты числишься моим ассистентом по связям с общественностью. Твоя задача – вести блог проекта, снимать сторизы, делать вид, что ты в восторге от экологичных вилл и бассейнов с пресной водой.
– О, боже, – закатила она глаза. – Реклама отелей. Пик моей карьеры. После того как мой личный блог собрал полмиллиона подписчиков.
– После того как твой личный блог стал площадкой для публичной казни, – холодно парировал Михаил. – Цитата: «Алина Волкова слила парней подруг, чтобы втереться в тусовку инфлюэнсеров». Хэштеги, которые сейчас ассоциируются с твоим именем, я даже произносить не хочу. Твой отец прав. Ты должна исчезнуть. На полгода. Дать истории улечься. Да и тебе прийти в себя.
Её лицо исказила гримаса боли и гнева. Она сделала шаг вперед.
– Вы ничего не понимаете! Это была подстава! Лена сама всё подстроила, потому что завидует! А эти парни…
– Мне все равно, – перебил он, и его голос, тихий и ровный, перекрыл её визгливый поток. – Меня не интересуют дворовые разборки двадцатилетних. Меня интересует выполнение данного твоему отцу слова. Ты едешь. Точка.
– Я ненавижу вас! – выдохнула она, и в её глазах блеснули слезы – от бессилия, от ярости. – Вы все! Вас с вашими деньгами, связями, вашим «я все знаю лучше»! Вы думаете, можно купить или приказать, и всё станет как надо? Я живой человек, а не ваш проект по реконструкции!
Михаил смотрел на неё, на эту трясущуюся от эмоций девочку в нелепом розовом худи, и вдруг, сквозь раздражение, к нему прорвалось что-то похожее на жалость. Она была права в одном – он действительно воспринимал мир как серию проектов. И сейчас она стала самым аварийным и безнадежным из них.
– Алина, – сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталость, а не холод. – Никто не покупает и не приказывает. Твой отец… он в отчаянии. Он боится за тебя. А когда люди, которых любишь, в опасности, идешь на всё. Даже на то, чтобы стать в их глазах зомби и тюремщиком.
Она замолчала, сжав губы, смотря на него с подозрением, как будто искала в его словах подвох. Слезы так и не покатились, она их проглотила.
– На полгода? – спросила она глухо.
– На полгода.
– И там будет интернет?
– На острове – ограниченный. Спутниковый. Достаточный для работы.
– Значит, я не смогу…
– Нет. Ты не сможешь ни читать комментарии, ни отвечать хейтерам, ни погружаться в эту грязь с головой. Ты сможешь только смотреть на океан, дышать воздухом и… может быть, начать слышать себя. А не шум толпы.
Она отвернулась, снова уставившись в окно, в бесконечную, мокрую темноту.
– Ладно, – бросила она, сленговое словечко прозвучало капитуляцией. – Когда выезжать?
Семь часов вечера. Внутренний двор бизнес-авиации «Внуково-3». Дождь превратился в мелкую, противную морось. Рядом с трапом белоснежного Challenger 350, арендованного компанией на полгода, стоял экипаж – командир и второй пилот в идеально отглаженной форме. Михаил, в темном кашемировом пальто поверх костюма, коротко кивнул им, проверяя на планшете последние письма. Рядом, словно призрак, маячила Алина. Она натянула капюшон худи на голову и засунула руки в карманы, всем видом демонстрируя, что присутствует здесь против своей воли.
– Господин Доронин, все готово, – доложил командир. – Маршрут согласован, погода по пути благоприятная. Заходим на борт?
Михаил кивнул и жестом пригласил Алину подняться первой. Она проскользнула мимо него, не глядя. В салоне пахло кожей, кофе и дорогим парфюмом. Шесть кресел-кроватей, раскладной стол из орехового дерева, мягкое освещение. Рай для того, кто летит отдыхать или работать в тишине. Для неё это была камера.
Она швырнула рюкзак на одно из кресел и тут же уткнулась в телефон, отгородившись от мира наушниками.
Михаил отдал бортпроводнице, молодой и улыбчивой девушке, последние распоряжения, снял пальто и сел у иллюминатора напротив Алины. Двигатели загудели ровным, мощным басом. Самолет плавно тронулся.
– Просьба пристегнуть ремни, мы выруливаем на взлетную полосу, – раздался спокойный голос командира.
Алина проигнорировала объявление. Она что-то яростно печатала, ее лицо искажала гримаса.
Михаил нахмурился.
– Алина. Ремень.
Она не слышала. Он наклонился, перегнувшись через проход, и коснулся ее предплечья. Она вздрогнула, как от удара током, сорвала один наушник.
– Что?
– Пристегни ремни. Это не шутки.
Она с раздражением щелкнула пряжкой, не отрываясь от экрана. Самолет набрал скорость, нос приподнялся, и Москва, мокрая и светящаяся, поплыла вниз и назад, растворяясь в серой пелене.
Набрав высоту, пилот объявил, что можно отстегнуться. Алина немедленно это сделала, встала и начала нервно ходить по узкому проходу салона, продолжая смотреть в телефон. Бортпроводница, Анастасия, робко предложила напитки. Михаил заказал воду. Алина проигнорировала.
– Не могу поверить… – вдруг выдохнула она, останавливаясь и уставившись в экран.
– Что случилось? – не удержался Михаил.
– Лена… эта… стерва. Выложила пост. «Уехала «зализывать раны» в теплые края. Без интернета, наверное. Жаль, что нельзя отключить её навсегда». И подписчики… они верят ей! Они пишут… – её голос дрогнул.
– Алина, выключи телефон, – мягко сказала Анастасия. – Полёт только начался.
– Отстаньте! – огрызнулась та. – Вы все заодно!
Она снова зашлась в тираде, обращенной в пустоту, тыча пальцем в экран. Михаил чувствовал, как терпение его тает. Он видел, как Настя с беспокойством смотрит на девушку, потом на перегородку в кабину пилотов. Турбулентность, небольшая, но неприятная, встряхнула самолет.
– Сядь и успокойся, – приказал Михаил, уже без тени мягкости.
– А вы сядьте и… – она обернулась к нему, и в этот момент самолет провалился в воздушную яму. Алина не удержала равновесия и с размаху упала на колени, телефон выскользнул из её рук и улетел под кресло.
Раздался ее крик – больше от унижения, чем от боли. Михаил мгновенно отстегнулся, чтобы помочь. В это же время из динамика раздался слегка напряженный голос пилота: «Просьба всем занять свои места и пристегнуться. Попадаем в зону турбулентности. Ничего серьезного».
Настя уже была рядом с Алиной, помогая ей подняться. Девушка была бледна, её трясло.
– Всё хорошо, всё в порядке, – успокаивала стюардесса. – Просто воздушная яма. Садитесь, пожалуйста.
Алина, потирая ушибленное колено, позволила усадить себя. Михаил поднял её телефон. На экране, поймав сигнал спутника на высоте десять тысяч метров, все еще горел тот самый пост. Он мельком увидел поток оскорблений в комментариях. Жестоких, пошлых, беспощадных. Жестокость виртуальной толпы, умноженная на подростковую бескомпромиссность, предстала перед ним во всей своей уродливой наготе. И внезапно он понял отчаяние Сергея. Это не были «дворовые разборки». Это была настоящая травля.
Он молча протянул ей телефон. Она взяла его дрожащими пальцами, выключила и швырнула на соседнее кресло.
– Довольны? – прошипела она, глотая слезы. – Я же сказала, что вы все заодно. Даже небо против меня.
Михаил не ответил. Он смотрел в иллюминатор, где за тонким стеклом клубилась кромешная, непроглядная тьма. Час ночи по московскому времени. Впереди – одиннадцать часов полета над странами, континентами, океанами. И это мучительное, невыносимое напряжение между ними, которое нужно было как-то вынести эти полгода.
«Всего полгода, – думал он, закрывая глаза. – Всего полгода, и ты вернешь ее отцу. Целой и… невредимой?»
Он не знал, что само небо, эти бесконечные пространства темноты и льда, уже готовило им иной сценарий. Что «целым» после этого путешествия не будет уже никто. И что отсчет пошел не к спасению, а к крушению.
Самолет, мелкая сверкающая точка в огромной черной пустоте, уверенно несся на юго-восток. В кабине пилотов царила сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь переговорами с диспетчерами. Второй пилот, молодой парень, только что сменивший командира, потер усталые глаза и взглянул на радар. На экране, в стороне от их курса, цвело большое, но, судя по данным, безопасное грозовое облако. Красивое, как космическая туманность. Он был почти уверен, что им хватит места, чтобы пройти южнее. Почти.
А в салоне Алина, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора, смотрела в никуда и думала о том, что лучшим исходом для нее было бы, если бы этот самолет просто разбился. Чтобы все, наконец, закончилось.
Мысль, черная и липкая, как смола, пустила корень в её израненном сознании.
Она не знала, насколько близка к истине.
Глава 2
Тишина в салоне была густой, тягучей, нарушаемой лишь ровным, убаюкивающим гулом двигателей. Анастасия, бортпроводница, старалась быть невидимой, тихо переставляя хрустальные стаканы в мини-баре. Она ловила себя на мысли, что никогда еще за пять лет работы в бизнес-авиации не чувствовала такой скованности. Обычно пассажиры – деловые, уставшие, погруженные в себя – создавали нейтральный, почти стерильный фон. Здесь же воздух был заряжен молчаливой войной.
Михаил сделал вид, что погрузился в отчеты на планшете, но цифры и графики расплывались перед глазами. Он ловил краем глаза Алину. Она так и сидела, прижавшись лбом к иллюминатору, отвернувшись от него. Её поза – ссутулившись, с поджатыми под себя ногами – выражала предельную степень отчуждения. Казалось, она физически пыталась стать меньше, свернуться в клубок и исчезнуть. Раньше он видел в этом подростковый бунт, позу непокорности. Теперь, после мельком увиденного ада в её телефоне, он считывал иное: глухую, животную боль. Ту, от которой не спасают ни деньги отца, ни связи, ни розовый худи, скрывающий вздрагивающие плечи.
«Всего полгода, – снова повторил он про себя мантру, но на этот раз она звучала уже не как приговор, а как слабое утешение. – Просто нужно пережить этот полет. Потом будет легче».
Как же он ошибался.
В кабине пилотов царила профессиональная, но слегка напряженная атмосфера. Командир, Игорь Петрович, опытный «старик» с тысячью налетанных часов над океанами, прищурился, глядя на радар. То самое красивое облако-туманность на экране вело себя не совсем стандартно. Оно не разрасталось, но его плотность по данным лидара менялась странными, пульсирующими скачками. Такое бывает при резких перепадах температур в верхних слоях атмосферы.
– Сергей, – обратился он ко второму пилоту, – запроси обновленные данные по этому фронту у диспетчера в Нанди. Что-то мне его зарядочки не нравятся.
– Уже запрашиваю, – молодой пилот, Сергей, тут же застучал по клавиатуре. – Кажется, там активность выше прогнозируемой. Но они говорят, коридор чист, можно проходить южнее на двадцать миль.
– Двадцать миль… – пробормотал Игорь Петрович, мысленно прикидывая расход топлива и время. – Ладно. Уводим курс. Плавно.
Огромная птица из металла и композитов чуть кренилась, начиная широкий, почти незаметный для пассажиров разворот. В салоне лишь чуть изменился узор звезд за окном у Алины. Она этого даже не заметила.
Прошло еще сорок минут. Михаил налил себе воды, лед звенел о хрусталь, звук казался невероятно громким. Он предложил стакан Алине, просто протянув его через проход. Она не обернулась, только отрицательно мотнула головой, не отрываясь от темноты за бортом. Её молчание было хуже любых колкостей.
И вдруг самолет вздрогнул. Не как от турбулентности – мягко и волнообразно, а резко, однократно, будто по его корпусу ударили гигантским молотком.
Михаил инстинктивно вцепился в подлокотники. Алина вскрикнула и отпрянула от окна.
– Что произошло? – спросила она, но её слова заглушил рев.
Это был звук, не имеющий аналогов в обычной жизни. Дикий, разрывающий уши вой металла, терзаемого невидимой силой. Самолет затрясло так, что Михаила швырнуло на ремни, а незакрепленные предметы – планшет, стаканы, сумка Анастасии – полетели с полок, превращаясь в опасные снаряды. Свет погас на долю секунды, затем вспыхнуло аварийное красное освещение, бросающее на стены пугающие, прыгающие тени.
– ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ! НЕМЕДЛЕННО! – закричала Анастасия, уже сама едва удерживаясь на ногах, хватаясь за спинку кресла. Её лицо было белым как мел, но голос, дребезжащий от страха, звучал командой.
Алина, охваченная паникой, беспомощно дергала свою пряжку, но пальцы не слушались. Михаил, превозмогая тошноту от резких кренов, отстегнулся. Его накрыло волной адреналина такой силы, что все мысли, вся усталость, всё раздражение сгорели в одно мгновение. Остался только холодный, острый как бритва инстинкт выживания и одна четкая установка: Сергей доверил тебе его дочь.
Он перегнулся через бьющееся в конвульсиях кресло, с силой, которой сам не ожидал, схватил её дрожащие руки, отбросил их и одним точным движением защелкнул ремень. В ту же секунду самолет снова провалился вниз, и Михаила отбросило в проход. Он ударился плечом о металлическую кромку стола, боль пронзила тело, но мозг её почти не зарегистрировал.
– Держись! – закричал он ей, уже не зная, слышит ли она что-то сквозь этот адский грохот.
Из динамиков раздался голос Игоря Петровича. Он был напряженным, сдавленным, но удивительно собранным.
– Внимание всем. У нас… отказ… повреждение. Готовимся к аварийной… – Сигнал прервался на полуслове, сменившись пронзительным писком и тишиной.
Эта тишина, наступившая после обрыва связи, была страшнее любого шума. Она означала конец диалога с миром, который остался где-то там, внизу, под ними.
Алина зажмурилась, её тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Она не плакала, просто сидела, стиснув зубы, и её пальцы впились в подлокотники так, что побелели костяшки. Михаил, цепляясь за всё, что можно, сумел подтянуться и влезть в свое кресло, нащупывая ремень. Он видел лицо Анастасии. Стюардесса, пристегнутая в своем откидном кресле у выхода, молилась, быстро шепча что-то, и слезы текли по её щекам, но она не издавала ни звука.
Потом началось самое страшное. Самолет больше не летел. Он падал. Но не камнем, а как подбитая птица – с дикими кренами и вибрацией. За иллюминатором проносились бешеные клубы чего-то темного. Не облака. Это была вода. Ледяная вода Тихого океана, поднятая в воздух чудовищным штормом, в самый эпицентр которого они вошли.
Михаил чувствовал, как его вдавливает в кресло. В ушах заложило, потом резко отпустило. Он увидел, как одна из панелей потолка над Алиной треснула и провисла. Стекло иллюминатора рядом с ним покрылось паутиной тончайших трещин.
«Нет, – пронеслось в голове. – Не так. Не может быть так. Не здесь».
Он повернул голову к Алине. Она смотрела на него. Впервые за весь вечер – прямо, не отводя глаз. И в её взгляде не было ни ненависти, ни обиды. Там был чистый, первобытный ужас. И вопрос. Безмолвный, отчаянный вопрос ребенка, ищущего защиты у взрослого.
И в этот миг, между двумя ударами стихии по обшивке, он успел крикнуть. Не знал, услышит ли.
– Я НЕ ОСТАВЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?!
Не знал, был ли это обет ей, Сергею или самому себе.
Ответила им вселенная. С оглушительным, всепоглощающим ревом. Звук рвущегося в клочья металла слился с воем ветра и гулом воды. Стекло иллюминатора рядом с Михаилом вылетело внутрь, и в салон ворвался ледяной, соленый ураган, полный обломков и воды. Давление упало мгновенно. Уши заложило оглушительной болью. Михаил почувствовал, как его вырывает из кресла, но ремень впился в живот, удерживая на месте. Он видел, как мимо него, как в замедленной съемке, пролетела подушка, обрывки бумаг, планшет.
Он видел Алину. Её синие волосы били по лицу, её рот был открыт в беззвучном крике, а глаза, широко раскрытые, были прикованы к чему-то позади него. К тому месту, где была перегородка кабины пилотов.
Потом был удар. Не один, а серия ударов, страшных, сокрушающих, будто гигантский кувалдой били по корпусу. Грохот, скрежет, треск. Тело бросало с невероятной силой, сознание уплывало, цепляясь за острые обломки боли. Последнее, что он осознал – это ледяная вода, хлынувшая ему в лицо, в рот, в легкие. И резкий, пронзительный запах моря, смешанный с запахом страха, топлива и крови.
Тьма. Она была не черной. Она была зеленой. Мутно-изумрудной, холодной, бездонной. Михаил открыл глаза и увидел над собой колыхающуюся толщу воды, сквозь которую пробивался смутный, искаженный свет. Он не понимал, где он, кто он. В ушах стоял оглушительный звон, тело ныло в десятке мест одновременно. Но инстинкт заставил дернуться, забиться, искать поверхность.
Он всплыл, отчаянно, с хрипом выплевывая соленую воду. Воздух! Он глотнул его, и этот глоток стал слаще любого виски. Он крутился на месте, откашливаясь, глаза щипало от соли. Картина, открывшаяся перед ним, была сюрреалистичной и ужасающей.
Он был в океане. Бескрайнем, бурлящем от недавней ярости, но уже успокаивающемся. Небо над ним было низким, свинцово-серым, но дождь почти прекратился. И по этой свинцовой глади, как погребальные венки, плавали обломки. Кусок обшивки с логотипом авиакомпании. Оторванное кресло. Ярко-оранжевый спасательный жилет, так и не надетый никем. Подушка.
«Самолет. Крушение».
Мысль пришла холодной, четкой, отрезая пути к иллюзиям.
– А-Алина! – хрипнул он, и его голос сорвался на крик. – АЛИНА!
Он начал кружить на месте, отчаянно вглядываясь в воду, цепляясь за проплывающие мимо обломки. Паника, холодная и липкая, подступала к горлу. Он проиграл. Не уберег. Он…
И тогда он увидел. Метрах в двадцати от него, держась за большой серебристый кусок фюзеляжа, почти полностью погруженный в воду, была она. Её синие волосы, темные от воды, слиплись на лице. Она не двигалась, просто висела на обломке, глаза закрыты.
Сердце Михаила упало куда-то в бездну. Но он заставил себя плыть. Каждый взмах руки отзывался болью в плече, вода тянула вниз, пропитанная одежда стала неподъемной. Он плыл, стиснув зубы, выдыхая боль и страх. Доплыл.
– Алина! – он схватил её за плечо.
Тело было холодным. Но под пальцами, сквозь мокрый худи, он почувствовал слабую, едва уловимую пульсацию. Жива.
– Дыши, черт тебя дери, дыши! – зарычал он, откидывая с её лица волосы. Он перевернул её, пытаясь вспомнить смутные обрывки знаний об оказании первой помощи. Надавил на спину.
Она резко, с судорожным хрипом выгнулась, и из её рта хлынула струя соленой воды. Она закашлялась, и открыла глаза. Они были мутными, ничего не понимающими, пустыми.
– Т-ты… – прошептала она, и в её взгляде промелькнуло узнавание, смешанное с таким ужасом, что ему стало физически больно.
– Я здесь. Держись за это. – Он перехватил её руки, вложил её пальцы в скобу на обломке. Она повиновалась, как автомат. Потом её взгляд скользнул за его спину, по пустынному, бескрайнему океану, усеянному мусором их прежней жизни. Ни земли, ни других людей. Только вода, небо и тишина, наступающая после бури.
– Все… все… – её голос сорвался. Она смотрела на него, и по её грязному, исцарапанному лицу потекли слезы, смешиваясь с морской водой. – Где все? Пилоты? Настя?
Михаил молча покачал головой. Он не видел никого. Только одинокий спасательный жилет, качающийся на волне вдалеке. Он снял с себя пиджак, тяжелый как свинец, и с трудом стянул его. Потом попытался снять и её розовый худи, понимая, что мокрая ткань забирает последнее тепло.
– Нет! – она вцепилась в капюшон с детским, иррациональным упрямством, как будто эта тряпка была последней нитью, связывающей её с прежним миром.
– Ладно, – он сдался, обмотав свой пиджак вокруг её плеч поверх худи. – Держись. Просто держись.
Он осмотрел их «плот». Обломок был около трех метров в длину, полый внутри, с острыми краями. Он держался на воде. Это было уже чудо. Михаил заметил привязанный к внутренней скобе трос. Собрав последние силы, он притянул к себе проплывавшее мимо сиденье, оторвал с него ремни и начал, с помощью троса и ремней, привязывать Алину к обломку, создавая подобие страховки. Она не сопротивлялась, позволила всё сделать, только смотрела на его руки, сосредоточенно работающие над узлами.
– Зачем? – тихо спросила она, когда он затягивал последний узел у неё на талии.
– Чтобы не потерять тебя, если уснёшь или… ослабеешь, – ответил он прямо, не смотря ей в глаза. Лгать сейчас было бессмысленно.
Она кивнула, сглотнула. Потом её взгляд упал на его рубашку, на темное, расплывающееся пятно на плече.
– Вы ранены.
– Пустяки, – отмахнулся он, хотя боль была далеко не пустяковой. Возможно, сломана ключица или ребро. – Экономь силы. Не говори. Попробуй поспать.
«Спать». Слово казалось издевкой. Но шок и истощение делали своё дело. Через некоторое время её веки начали слипаться. Голова склонилась на холодный металл. Перед тем как окончательно отключиться, она прошептала, почти неразборчиво:
– Вы же сказали… не оставите…
– Да, – ответил он, глядя на серый горизонт, где уже начал проявляться слабый, размытый просвет. Надежда? Или просто иллюзия? – Сказал он.
Михаил остался один на один с океаном. С тишиной, нарушаемой лишь плеском волн. С холодом, пробирающим до костей. С болью. И с колоссальной, давящей тяжестью ответственности.
На его глазах, в десяти метрах от них, плавно, почти грациозно, ушел под воду оранжевый спасательный жилет. Символ надежды, которую они так и не успели надеть.
Михаил Доронин, титан бизнеса, человек, привыкший покупать, строить и управлять, понял, что отныне его единственная валюта – это его воля. Его единственный актив – эта полумертвая девушка, привязанная к обломку. А его единственная цель – не дать океану забрать у Сергея Волкова самое дорогое.
Он не знал, где земля. Не знал, сколько продержится этот обломок. Не знал, выживут ли они до утра.
Но он знал одно: их личная война друг с другом только что закончилась. Началась другая война. Война за жизнь. И в этой войне они были теперь не врагами, а союзниками поневоле. Единственными союзниками друг у друга во всем этом бескрайнем, безразличном мире.
Он положил свою менее поврежденную руку поверх её холодных пальцев, вцепившихся в металл. Чтобы чувствовать, что она здесь. Чтобы напоминать себе, за что он борется.
А на востоке, сквозь рваные облака, пробился первый тонкий луч солнца. Он был слабым, холодным, но это был свет. Первый свет нового, невообразимо страшного и непредсказуемого дня.
Глава 3
Солнце не стало милосерднее. Оно взошло над океаном ослепительным, беспощадным шаром, превратив ночной холод в дневной жар. Лучи жгли кожу, отражались от водной глади, доводя до головокружения.
Михаил не спал. Он не мог позволить себе такую роскошь. Он наблюдал, как бессознательная дрожь в теле Алины постепенно стихла, сменившись тяжелой, истощенной дремотой. Его собственная боль из острой превратилась в глухую, ноющую ломоту во всем теле, с акцентом на плече и в боку при каждом вдохе. Он снял с себя мокрую рубашку, оставив только темные брюки, и растянул ее на обломке фюзеляжа, надеясь, что солнце высушит хоть что-то. Тело подставил лучам – пусть хоть так согреется.
Его мозг, отучившийся за сорок лет от паники, работал методично, анализируя ресурсы. Вода: ноль. Еда: ноль. Сигнальные средства: ноль, если не считать его наручных часов с хронометром, которые, к удивлению, еще тикали. Оружие, инструменты: ноль. Их состояние: он – с предположительно сломанным ребром и сотрясением; она – в глубоком шоке, с многочисленными ссадинами и, возможно, также с сотрясением. Актив: обломок самолета размером примерно три на два метра, трос, несколько обрывков ремней безопасности.
И земля.
Он заметил ее еще на рассвете. Сначала это была просто тонкая, темная полоска на горизонте, которую можно было принять за облако. Но по мере того как солнце поднималось, полоска обретала форму, объем. Остров. Небольшой, покрытый густой, почти черной на таком расстоянии зеленью, с полосой светлого песка по краю. До него было, на глаз, несколько километров. Может, пять, может, семь. Для здорового человека на спасательной шлюпке – час-полтора. Для них, на неуправляемом, тяжелом обломке, без весел, с одной работающей рукой и в полуобморочном состоянии – целая вечность и огромный риск.
Но выбора не было. Океан был пустыней. Здесь, рядом с обломками, их могли искать. Но без воды они не протянут и двух дней под этим солнцем.
Он дождался, пока Алина пошевелится и приоткроет глаза. Они были мутными, воспаленными от соленой воды.
– Доброе утро, – хрипло сказал он. Его голос скрипел, как ржавая дверь.
Она просто смотрела на него, медленно возвращаясь в сознание, и ужас постепенно заливал ее взгляд снова, по мере того как реальность возвращалась.
– Это… не сон.
– Нет, – подтвердил он. – Смотри. – Он кивнул в сторону острова.
Она медленно, с трудом повернула голову. Увидела зеленый комок на синеве.
– Земля… – прошептала она, и в ее голосе прорвалась такая надежда, что Михаилу стало не по себе. Надежда была сейчас опаснее отчаяния.
– Да. Но нам нужно до нее добраться. И ты должна помочь.
– Я… – она попыталась пошевелиться и застонала. Каждое движение, каждое напряжение мышц отзывалось болью от ушибов и ссадин. – Я не могу.
– Можешь, – отрезал он. Теплоты в голосе не было, была только железная необходимость. – Сейчас я освобожу тебя от ремней. Ты ляжешь на живот вот сюда, на край, и будешь грести руками. Любым способом. Ладонями, как веслами. Задача – не ускорить нас, а просто помочь держать курс. Течение и ветер нас несут примерно в ту сторону. Нужно только корректировать, чтобы не пронести мимо. Поняла?
Она кивнула, глотая слезы бессилия. Он зубами и здоровой рукой развязал узлы, освободив ее. Она поползла, как раненый зверек, на край металлической плиты. Обломок опасно накренился.
– Медленнее! – рявкнул он. – Держи центр тяжести.
Она замерла, потом продолжила, осторожнее. Опустила руки в теплую воду. Сделала несколько беспомощных взмахов.
– Сильнее. Представь, что от этого зависит, выпьешь ли ты сегодня воды.
Стимул сработал. Она зажмурилась и начала грести с отчаянным, детским упрямством. Ее движения были неэффективными, но они создавали хотя бы какое-то сопротивление воде. Михаил, лежа на другом краю, работал здоровой рукой и ногами. Каждое движение отзывалось огнем в боку. Пот заливал глаза, соленая вода щипала ссадины. Он стиснул зубы и работал, превратившись в машину с одной программой: «Достичь берега».
Путешествие заняло больше трех часов. Солнце стояло почти в зените, когда они, наконец, услышали шум прибоя. Песок на берегу казался ослепительно белым, а зелень деревьев – неестественно яркой, как на открытке. Но эта открытка была их спасением.
– Прибой сильный, – прокричал Михаил над грохотом волн. – Как только почувствуешь под ногами дно – вставай и беги к берегу! Не оглядывайся! Обломок может перевернуться и придавить!
Она кивнула, ее глаза были полы страха перед новой стихией.
Волна подхватила их легкую, по сравнению с океаном, конструкцию и понесла к берегу. Михаил почувствовал под собой песок, резко встал, по колено в бушующей воде, схватил Алину за руку.
– Беги!
Они побрели, спотыкаясь о неровное дно, падая под напором следующей волны, захлебываясь соленой водой. Еще один обломок их старой жизни, выброшенный на берег. Они выползли за линию прибоя и рухнули на горячий песок, не в силах сделать ни шага дальше.
Михаил лежал на спине, глядя в ослепительно синее небо, и слушал, как его сердце колотится где-то в горле. Алина лежала рядом, свернувшись калачиком, и ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Но это уже были не истерики. Это была тихая, глухая разрядка после невыносимого напряжения.
Отдышавшись, Михаил сел. Нужно было осмотреться. Пляж был небольшим, метров двести в длину, ограниченным с двух сторон скальными выступами, уходящими в океан. За пляжем начинался густой, почти непроходимый на вид лес. Пальмы, какие-то кусты с широкими листьями, лианы. Тишина, нарушаемая только шумом прибоя и криками невидимых птиц. Ни признаков жилья, ни дыма, ни следов.
Необитаемый.
Мысль была одновременно и пугающей, и дающей странное облегчение. По крайней мере, тут не было враждебных людей.
– Вставай, – сказал он Алине. – Нельзя долго лежать на солнце. Доберемся до тени.
Она не двигалась.
– Алина! – его голос снова обрел командные нотки. – Сейчас же встань. Или ты хочешь заполучить солнечный удар в придачу ко всему?
Медленно, как столетняя старуха, она поднялась. Они побрели к линии деревьев. Тень была благословением. Михаил почти рухнул под огромной пальмой с широкими раскидистыми листьями. Алина прислонилась к стволу и медленно сползла на землю.
– Сиди тут. Не уходи никуда, – приказал он. – Нужно найти воду. И осмотреть место.
Он заставил себя подняться и, держась за бок, сделал несколько шагов вглубь леса. Почва была мягкой, влажной. Воздух – густым, сладковатым от запаха гниющих плодов и цветов. Он сразу увидел кокосовые пальмы. Кокосы. Это была и еда, и питье. Но они висели высоко. Забраться на гладкий ствол с одной рукой было невозможно.
Он вернулся к Алине минут через двадцать. Она сидела в той же позе, обхватив колени, и смотрела куда-то внутрь себя.
– Есть кокосы, – сказал он. – Но нужен длинный шест или… – он осмотрелся и увидел на земле несколько упавших орехов, уже темных, возможно, подгнивших. Один казался целым. Он поднял его, потряс. Внутри булькало. – Вот. Начало.
Он нашел острый камень и начал пробивать скорлупу, методично, с тупым упрямством. Наконец, проделал отверстие. Молоко внутри было теплым, сладковатым, с легкой кислинкой. Эликсир жизни. Он поднес скорлупу к Алине.
– Пей. Медленно, маленькими глотками.
Она послушно взяла, сделала глоток, потом еще. Цвет медленно начал возвращаться к ее щекам.
– Теперь ты, – сказала она, протягивая обратно.
Он покачал головой.
– Выпей до конца. Я себе найду.
Он нашел еще два упавших кокоса. Один оказался испорченным, но во втором было немного жидкости. Они утолили первую, самую острую жажду.
Наступила вечерняя прохлада. Михаил, превозмогая боль, наломал огромных пальмовых листьев и соорудил подобие навеса, прислонив их к стволу дерева. Примитивное укрытие от росы и возможного дождя. Потом собрал сухих веток для будущего костра. Зажигалки не было. Огонь был следующей недостижимой роскошью.
Когда стемнело, на них обрушилась абсолютная, оглушительная тьма. Ни луны, ни звезд сквозь плотный полог леса. Только звуки: шелест, скрипы, непонятные шорохи, крики ночных птиц. Алина вжалась в свой угол под навесом, стараясь быть как можно меньше.
– Они… они нас съедят? – прошептала она.
– Нет, – ответил Михаил из своего угла. Он лежал на спине и смотрел в черноту, пытаясь планировать завтрашний день: найти пресную воду, попытаться добыть огонь, осмотреть остров… – Больше всего нам грозят обезвоживание и инфекция. Не животные.
Наступило долгое молчание.
– Спасибо, – тихо сказала она в темноту. – Что… что не бросили меня там. В воде.
Он не ответил сразу. Потом сказал:
– Я обещал.
– Не мне. Вы папе обещали.
– И ему тоже.
Еще одно молчание, еще более тягучее.
– Они все… пилоты, Настя… они правда…
– Да, – перебил он, не желая, чтобы она договаривала. – Скорее всего.
Он услышал, как она сглотнула слезы в темноте.
– Я… я в самолете… я думала, что хочу, чтобы все разбилось. Чтобы закончилось. – Она выдавила это признание, словно камень из груди. – Это я их… накликала?
Михаил повернулся на бок, к ее голосу, хотя и не видел ее.
– Нет. Ты не накликала. Это был несчастный случай. Стихия. Твои мысли тут ни при чем. Выбрось это из головы. Сейчас есть только одна задача – выжить. Винить себя – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Поняла?
– Поняла, – послушно прошептала она.
Через некоторое время ее дыхание стало ровным. Она уснула. Михаил лежал без сна. Боль, холод земли, страх перед будущим и давящая ответственность не давали покоя. Он думал о Сергее. Что он чувствует сейчас? Уже знает? Ищет? Как он, Миша, посмотрит ему в глаза, если… когда они вернутся? Если они вернутся.
Он повернул голову и сквозь щель в листьях увидел одну-единственную яркую звезду, пробившуюся сквозь чащу. Островок света в абсолютной тьме. Символично. Он зажмурился, заставляя мозг отключиться. Завтра будет днем номер два. А там посмотрим.
Утром их разбудил не свет, а звук. Монотонный, настойчивый, знакомый. Шум дождя. Крупные, тяжелые капли пробивались сквозь листву их навеса. Михаил открыл глаза и увидел, как Алина уже сидит, подставив ладони под струйки воды, ловя капли ртом. Ее лицо было сосредоточено, по детски-серьезным.
Дождь. Вода. Пресная вода.
Их первая, самая большая проблема решалась сама собой. Нужно было только собрать ее. Но как? У них не было ни емкостей, ни даже этой розовой худи, которая промокла бы, но ее можно было бы выжимать.
Алина, словно прочитав его мысли, сняла свой злополучный худи. Промокший, он стал еще тяжелее. Она выглядела хрупкой и испуганной в одном темном топе, но в ее движениях не было истерики. Была простая, отчаянная решимость.
– Держи, – сказала она, протягивая ему мокрую тряпку. – Можно выжать в рот.
Он взял. Это был первый в их новой жизни совместный, осознанный, без упреков и команд, акт выживания. Не «я тебе приказываю», а «держи, можно выжать».
Михаил выжал воду из рукава в рот. Она была теплой, с привкусом ткани и джунглей, но это был нектар. Он кивнул ей.
– Спасибо.
Она кивнула в ответ и принялась выжимать воду из капюшона себе.
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Солнце снова залило все вокруг парящим влажным жаром. Но они уже сделали первый глоток пресной воды. Маленькая победа. Но победа.
– Сегодня, – сказал Михаил, вставая и морщась от боли, – нам нужно три вещи. Найти постоянный источник воды. Осмотреть остров с высоты. И попытаться добыть огонь. Ты сможешь идти?
Алина поднялась на ноги. Она была бледной, но в ее аквамариновых глазах, впервые с момента катастрофы, появился слабый огонек не паники, а вызова. Остров бросил им вызов. И она, кажется, была готова его принять.
– Смогу, – сказала она. – Куда идем?
Михаил посмотрел на нее, на эту девочку в грязном топике и рваных джинсах, и впервые не увидел в ней обузу. Увидел союзника. Пусть слабого, пусть травмированного, но союзника.
– В гору, – он указал вглубь острова, где сквозь деревья угадывался склон. – Нам нужно увидеть, где мы оказались.
Они сделали первый шаг вглубь своего нового мира. Ненависть и взаимные упреки еще висели между ними тяжелым облаком, но уже появилась первая, тончайшая нить – нить общего дела. Нить выживания. И как ни странно, этого пока было достаточно.
Глава 4
Джунгли встретили их не как гостей, а как захватчиков. Каждый шаг давался с боем. Мягкая, казалось бы, почва уступала под ногами, превращаясь в скользкую глину на склонах. Корни деревьев, толстые, как удавы, то и дело норовили зацепиться за ноги, а лианы свисали с веток, словно естественные капканы, цепляясь за волосы и одежду. Воздух, прогретый после дождя, стоял густой и влажный, им было тяжело дышать. И повсюду – жужжание, стрекотание, шелест. Невидимый, многоголосый хор жизни, которой они здесь были не нужны.
Михаил шел первым, с трудом расчищая путь, отодвигая ветки и приглядываясь к земле. Боль в боку была теперь его постоянным спутником, ритмично напоминавшим о себе с каждым вдохом. Он сглотнул сухость в горле. Вода из промокшего худи уже давно кончилась, и жажда начинала подступать снова, зудящим, навязчивым желанием.
За ним, на расстоянии пары метров, шла Алина. Она молчала. Весь ее вид был сосредоточен на одном: не упасть, не отстать. Она шла, опустив голову, смотря под ноги, и временами ее рука инстинктивно тянулась к стволу дерева, чтобы опереться. Ее ноги в мокрых, грязных кедах скользили, но она упрямо продолжала идти. Это молчаливое упрямство вызывало в Михаиле что-то похожее на уважение. Не на симпатию – нет. Но на признание: она не сломалась окончательно. В ней был стержень.
Они поднимались вверх уже больше часа, когда склон начал немного выпрямляться. Лес стал редеть, сквозь кроны пробивалось больше света. И тогда Михаил услышал. Сначала едва уловимо, потом яснее. Не громкий, но отчетливый звук – нежный, настойчивый плеск. Вода.
– Слышишь? – обернулся он.
Алина замерла, прислушиваясь. Кивнула, и в ее глазах вспыхнул тот же огонек надежды, что и утром при виде острова.
Они ускорили шаг, продираясь через последнюю стену папоротников. И вышли на небольшую, открытую площадку. Посередине нее, размывая мягкую глину, струился неширокий, но быстрый ручей. Вода была прозрачной, с буроватым оттенком от опавших листьев, но на вид – чистой. Она бежала по каменистому ложу, журча и поблескивая на солнце. Это было самое прекрасное, что они видели за последние сутки.
Алина не сдержалась. Она бросилась к ручью, упала на колени и погрузила лицо в воду, жадно глотая.
– Стой! – рявкнул Михаил, но было поздно. – Не пей так! Могут быть бактерии!
Она оторвалась от воды, испуганно глядя на него, с мокрым подбородком. Но жажда была сильнее страха.
– Она же чистая… – прошептала она.
– На вид. Но мы не можем рисковать. Нужно кипятить. Или хотя бы отстоять и профильтровать через ткань.
Она смотрела на воду с таким немым страданием, что он смягчился.
– Ладно. Немного можно. Но понемногу. И наблюдай за самочувствием.
Он сам подошел к ручью, зачерпнул воду ладонями и сделал несколько осторожных глотков. Вода была прохладной, с легким землистым привкусом. Жизнь. Просто жизнь.
Они сидели у ручья, отдыхая, и смотрели на него, как на живого спасителя.
– Значит, здесь будет лагерь, – сказал Михаил, оглядывая площадку. – Рядом вода. Нужно найти место для укрытия. Возможно, пещеру или строить что-то серьезнее из листьев.
– А огонь? – спросила Алина, глядя на свои мокрые, запачканные в грязи кеды.
– Огонь… – Михаил тяжело вздохнул. – Будем пытаться. Трение. Но для этого нужны правильная древесина и силы. Сначала нужно обустроиться.
После отдыха они пошли вдоль ручья вниз по течению, надеясь найти более открытое место или скальный выход. Через несколько сот метров ручей делал небольшой изгиб, и там, под нависающим каменным козырьком, Михаил заметил углубление. Не пещера, а скорее, ниша в скале, метра три в ширину и два в глубину. Пол был песчаным и сухим. Это было идеально. Защита от дождя и ветра с трех сторон. Рядом вода.
– Здесь, – сказал он.
Они молча принялись за работу. Михаил, используя острый плоский камень как нож, начал срезать длинные, гибкие ветви с кустов и молодых деревьев. Алина, после короткой инструкции, собирала огромные пальмовые листья для кровли и мягкий папоротник для подстилки. Их взаимодействие было минимальным, чисто функциональным, но без прежней ядовитости. Они были двумя рабочими на стройплощадке, где прорабом был инстинкт.
К вечеру у них получилось нечто, отдаленно напоминающее жилище. Каркас из ветвей, прислоненный к скале и вкопанный в песок, был обшит слоями пальмовых листьев. Внутри – толстая подстилка из папоротника. Примитивно, но это было уже не просто сидение под деревом. Это было Укрытие.
Следующая задача – огонь. Михаил выбрал сухую, прямую палку из твердой породы дерева, нашел плоское, сухое полено. Он видел это в фильмах, читал когда-то в книге по выживанию. Нужно быстро вращать палку между ладонями, упирая ее острым концом в углубление на полене. Трение создает высокую температуру, появляются тлеющие угольки, их перекладывают в трут – сухой мох, пух, мелкие волокна.
Он сел на корточки, упер полено ногами, взял палку. Начал быстро вращать ее, прижимая сверху ладонями. Через минуту мышцы предплечий горели. Через пять минут он вспотел, дыхание стало сбиваться. Ни дыма, ни запаха гари. Только гладкая, бесполезно стертая древесина.
Алина сидела на подстилке в их новом «доме» и смотрела. Сначала с интересом, потом с нарастающим скепсисом. Она молчала, но ее молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Ты ничего не можешь. Ты беспомощен здесь, как и я».
Михаил чувствовал это. Его раздражение, копившееся от боли, усталости и голода, начало подступать к краю. Он сжал палку сильнее, начал вращать с яростью. Ладони жгло, появились волдыри, потом они лопнули. Острая боль пронзила руки. Он взвыл от бессилия и швырнул палку в сторону леса.
– Чертовщина!
Он сидел, тяжело дыша, глядя на свои окровавленные, грязные ладони. Поражение. Полное и унизительное. Он, который мог одним звонком организовать доставку чего угодно в любую точку мира, не мог добыть элементарный огонь.
И тут раздался ее голос. Тихий, но отчетливый.
– У вас кровь.
– Не важно, – буркнул он, не глядя на нее.
– Важно. Может попасть инфекция в этой грязи… – она встала и подошла к ручью. Сорвала несколько широких, мясистых листьев с незнакомого куста, намочила их и принесла. – Держите.
Он взглянул на нее. Она стояла, протягивая ему мокрые листья, и избегала его глаз.
– Что это?
– Не знаю. Но вода смоет грязь. Потом… нужно что-то для перевязки. Моя футболка… – она потянула за подол своего топа, но ткань была прочной и почти не рвалась.
– Не надо, – сказал он, принимая листья. Он промыл раны. Вода щипала, но было свежо. – Спасибо.
Он ожидал колкости. Насмешки. Но ее не последовало. Она просто вернулась в укрытие и села, обхватив колени.
Наступили сумерки. Температура упала. Без огня ночь обещала быть долгой и холодной. Михаил, завернув ладони в крупные листья, присоединился к ней. Они сидели в темноте их каменного кармана, слушая, как на лес обрушивается очередной тропический ливень. На этот раз их крыша из листьев протекала в нескольких местах, но в целом держала удар.
Голод давал о себе знать урчанием в желудках. Кокосы, съеденные утром, давно переварились. Михаил думал о том, как поймать рыбу или краба. Нужны были орудия. Ловушки. Время.
– Я не могу здесь спать, – внезапно сказала Алина в темноте. Ее голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемого напряжения. – Эти звуки… они повсюду. И темнота. Она… давит.
– Придется привыкнуть, – ответил он без особой теплоты. – Мы не в московской квартире.
– Я знаю, что не в квартире! – вспыхнула она, и в ее голосе прорвалось все накопленное за день. – Но вы же все контролируете! Все знаете лучше! Так сделайте что-нибудь! Хоть огонь, черт возьми!
– Я пытался! – огрызнулся он, и его собственная ярость вырвалась наружу. – Видела же! Не получается! Или ты думаешь, у меня в кармане зажигалка спрятана? Я не бог всемогущий, Алина! Я такой же потерпевший крушение, как и ты! Сломанный, голодный и не знающий, что делать дальше!
Он не планировал этого говорить. Это вырвалось само, сокрушая последние остатки его напускного хладнокровия.
В наступившей тишине был слышен только шум дождя. Потом он услышал, как она сглотнула.
– Значит… мы обречены? – ее голос стал звучать как у маленькой девочки.
Михаил закрыл глаза. Нет. Нельзя было допускать такой мысли.
– Нет. Не обречены. Просто первый день. Мы нашли воду. Построили укрытие. Это уже много. Завтра… завтра попробуем по-другому. Может, найдем кремень. Или я вспомню другой способ.
Он говорил больше для себя, чтобы вернуть себе хоть какую-то опору.
– Вы сказали отцу, что присмотрите за мной, – тихо сказала она. – Это и есть присмотр? Сидеть в темноте и ждать, пока мы умрем от голода или чего-то там?
Ее слова ударили точно в цель. В самое больное место – в его чувство долга и вины.
– Я делаю все, что могу! – прошипел он. – А ты? Что ты сделала, кроме как ныла и ждала, когда все само рассосется? Может, хватит быть ребенком и начнешь наконец думать, как помочь, а не как критиковать?
Она замерла. Потом резко встала.
– Хорошо! Думать, как помочь! Отлично! Я думала! Знаете, что я придумала, пока вы тут играли в первобытного человека с палочками? Может, не надо было лезть в эту непролазную чащу? Может, надо было остаться на берегу? Там песок, там море, там могли найти обломки и нас! А здесь, в этой дыре, нас никто никогда не увидит!
– На берегу нет пресной воды! – закричал он в ответ, тоже поднимаясь. Их фигуры были едва видны друг другу в темноте. – А без воды мы протянем два дня! И нас найдут уже мертвых! Я принял решение, исходя из приоритетов выживания, а не твоего комфорта!
– Моего комфорта? – ее голос взвизгнул. – Вы с самого начала относитесь ко мне как к неразумной кукле, которую надо тащить! Вы даже не спросили моего мнения!
– Потому что твое мнение, основанное на просмотрах блогов и селфи, здесь бесполезно! – выпалил он, и тут же понял, что перешел черту.
Она замолчала. Словно выключилась. Потом он услышал, как она шмыгнула носом. Не рыдая. Словно стараясь загнать обратно все эмоции.
– Вы правы, – ледяным тоном сказала она. – Я бесполезная. И вы, со своим сломанным ребром и окровавленными руками, тоже. Так что сидите и ждите спасения. А я пойду. На берег. Хоть там видно звезды.
Она рванулась к выходу из укрытия. Михаил, не думая, шагнул вперед и схватил ее за руку.
– Нет! Идиотка! Ночью в джунглях? Ты заблудишься в ста метрах, упадешь, сломаешь ногу или наступишь на какую-нибудь тварь! Сиди здесь!
– Отстаньте! – она вырывалась, и ее сила, подпитанная адреналином и обидой, была слишком велика. – Я не хочу быть с вами! Я вас ненавижу!
Они боролись в темноте, два силуэта, сплетенные в нелепой, отчаянной схватке. Он пытался удержать ее, она – вырваться. И в этой борьбе, в этом тактильном контакте, полном злобы и страха, вдруг что-то надломилось. Не в ней. В нем.
Он почувствовал, как тонкое, хрупкое тело бьется в его руках. Услышал ее прерывистое, всхлипывающее дыхание. И осознал: он, взрослый мужчина, кричит на травмированную, испуганную девочку, которую поклялся защитить. Он ведет себя не лучше ее.
Он ослабил хватку. Не отпустил, просто перестал давить.
– Алина, – сказал он, и его голос вдруг сорвался, стал хриплым и усталым до глубины души. – Прекрати. Пожалуйста.
Она замерла, почувствовав перемену. Ее сопротивление иссякло. Она просто стояла, дрожа, и он чувствовал эту мелкую дрожь через ткань ее топа.
– Я не хочу умирать, – выдохнула она, и это была уже не истерика, а простая, страшная констатация.
– И я не хочу, – тихо ответил он. – И мы не умрем. Но только если не будем тратить силы на драки друг с другом. Ты права. Я не спросил твоего мнения. Я привык командовать. Прости.
Он сказал это. Слово «прости» повисло в сыром, темном воздухе между ними, такое же неожиданное, как если бы с неба упал алмаз.
Она не ответила. Просто перестала дрожать. Потом медленно высвободила свою руку. И он отпустил её.
– Ладно, – прошептала она. – Я… останусь.
Она вернулась на свою подстилку из папоротника, свернулась калачиком, отвернувшись к стене. Михаил сел у входа, спиной к ней, и снова уставился во тьму, заливаемую дождем. Его ладони горели, ребро ныло, а в душе была пустота, которую не могли заполнить ни злость, ни чувство долга.
Прошло, наверное, полчаса. Дождь стих, превратившись в капель с листьев. И тогда, из темноты за его спиной, донесся ее голос, тихий-тихий, будто она боялась, что он расслышит:
– На ютубе… я видела ролик. Про выживание. Там… там человек добывал огонь не палкой, а с помощью… лука. Из ветки и шнурка. И сверла. Это… это было легче.
Михаил обернулся. Он не видел ее лица, только смутный силуэт.
– Лук?
– Да. Ветка, согнутая. И тетива. Ею обматывают палку, и она вращается быстрее. Руки не стираются.
Он молча переваривал информацию. Лук-сверло. Да, что-то такое было. В книжках. Он не подумал. А она, с ее «бесполезными» знаниями из ютуба, вспомнила.
– Хорошая мысль, – сказал он наконец. – Завтра попробуем. Если найдем подходящую ветку и… тетиву.
Он посмотрел на шнурки своих оксфордов. Они были кожаные, толстые. Могли сгодиться.
– Спасибо, – добавил он, и на этот раз это прозвучало искренне.
Она не ответила. Но через некоторое время ее дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула.
Михаил остался сидеть на страже. Не потому что боялся зверей. А потому что должен был. Потому что дал слово. И потому что в тишине, нарушаемой только каплями, до него наконец-то дошло: она не просто обуза. Она – другая половина их крошечной, из двух человек, цивилизации. Со своим, пусть и странным, багажом знаний. Со своей болью. Со своей силой, которая только-только начинала проступать сквозь слой страха и обиды.
Он посмотрел на полоску неба между листьями, где уже проглядывали звезды. Завтра будет новый день. Они попробуют разжечь огонь с помощью лука. Будут искать еду. Будут исследовать остров.
И, возможно, они перестанут быть врагами. Станут просто людьми. Заброшенными. Но не сдающимися.