Читать онлайн «Самые странные в мире»: Что не так с книгой Хенрика? бесплатно

Хенрик приводит богатейший экспериментальный и статистический материал, демонстрирующий отличия людей западной культуры от людей других культур – и это, как уже было сказано, в науке, кажется, мало кто оспаривает. Различия действительно ощутимые. Например…

Тёмные стороны коллективизма

Хенрик затрагивает вопрос индивидуалистических и коллективистских культур. Как известно, индивидуализм – это приоритет прав и свобод личности, с которыми коллектив (группа) должны считаться, а коллективизм – это приоритет общественных интересов, общего над личным. То есть в первом случае группа должна учитывать интересы всех своих членов, а во втором – интересы отдельной личности несущественны, а всё делается сугубо во благо коллектива. Как бы в социальной психологии эту дихотомию ни пытались порой оспорить, в общих контурах она продолжает существовать.

Часто сама мысль о том, что когда человек посвящает себя служению коллективу, воспринимается в сугубо положительном ключе (особенно нами, родившимся в СССР). Ведь как здорово, когда люди в первую очередь думают не о себе, а об общем благе, верно? Конечно. Но вот, оказывается, исследования коллективистских культур (как правило, это культуры развивающихся стран и особенно некоторых стран Азии) вскрывают много подводных камней в таком представлении. Дело вот в чём.

1) Конформность. В знаменитых экспериментах Соломона Аша на определение длины отрезка при общественном давлении было показано, что люди из коллективистских культур демонстрировали куда большую конформность, чем люди Запада. Причём за последние полвека уровень податливости мнению других у американцев ещё снизился. Современные жители Запада всё чаще идут против мнения группы, даже если это вызывает неловкость.

Западные люди – одни из немногих в мире, кто не считает послушание добродетелью, которую надо воспитывать в детях. Они меньше уважают традиции, не склонны безоговорочно слушать старших, а мнение «дедов и мудрецов» уже давно не определяет, как жить.

В итоге то, что мы называем самостоятельным мышлением и независимостью, – не столько личностная черта человека, сколько культурный продукт. И Хенрик показывает: эта низкая конформность – одна из ключевых черт психологии людей Запада, которая, в том числе, влияет на развитие науки, права и демократии.

2) При оценке поведения других людей, индивидуалистам важны их намерения: к примеру, если кто-то взял чужое не специально, а по ошибке, то индивидуалисты будут судить его не так строго. Коллективистам же намерения других не так важны, им важен сам итог их действий: взявший чужое по ошибке осуждается ими так же строго, как и взявший чужое намеренно.

Хенрик называет эту особенность людей Запада "одержимость намерениями": им важно, что человек хочет, какие цели ставит, они исходят из этого в общей оценке личности и её поступков. Коллективисты так не делают. Именно поэтому же коллективисты без проблем могут наказывать за проступок человека кого-нибудь из его родственников – им без разницы, кто реально виновен.

3) В случае проступков индивидуалисты чаще испытывают вину, а коллективисты – стыд. Дело здесь всё как раз в установке на разные ценности: индивидуалисту важно ставить собственные цели, соответствовать собственным идеалам, а значит, и ориентироваться на собственную оценку своего поведения. В случае какого-то отступления от своих идеалов, индивидуалист испытывает вину – внутреннее самоосуждение. В то же время коллективисты больше склонны испытывать стыд – негативные эмоции от несоответствия общественным нормам, которые активируются к тому же, как правило, только при свидетелях, когда кто-то видел, как человек совершил нечто "неправильное". Как говорил Платон, стыд – это страх дурной молвы. Если проще, то коллективисту важно соответствовать представлениям других (отсюда и высокая конформность), а индивидуалисту – своим собственным идеалам.

4) Как уже ясно, в индивидуалистических культурах значение родственных связей слабее, и авторитет традиций и старших также не играет большой роли. Второе ведёт к упрощению новаторства, придумыванию новых идей и тенденций, что может подталкивать в направлении прогресса (что Запад и демонстрировал на протяжении своей истории). А вот первое – то есть малое значение родственных связей – это… Плохо? Да не совсем. Дело в том, что в коллективистских культурах, где родственные связи очень сильны, распространено кумовство – то есть стремление предоставлять привилегии "своим": родне или друзьям. Если коллективист дорывается до высокого служебного положения, он стремится подтянуть к себе всю свою родню и друзей – то есть для коллективистов характерно нормальное отношение к блату, к связям, что имеет отрицательные последствия для многих сфер общественной жизни, для самого общества как такового. В политике, например, кумовство ведёт к монополизации власти. Кумовство иногда рассматривается к одна из форм коррупции.

В индивидуалистических культурах так не делают. Там на должность берут за соответствие требованиям.

5) Вопреки интуитивному допущению, коллективисты меньше склонны доверять "чужим", доверяют только "своим": будь то родня, друзья, односельчане и т.д. Индивидуалисты же (люди Запада) гораздо легче доверяют незнакомцам и готовы сотрудничать с ними (высокая просоциальность) – то есть не склонны делить людей на "своих" и "чужих". Индивидуалисты также больше помощи оказывают иммигрантам, в отличие от коллективистов.

"Эти психологические различия тесно увязаны с показателями успешности государств по всему миру", пишет Хенрик. "Страны, в которых люди демонстрируют большую обобщенную просоциальность, имеют больший ВВП на душу населения, большую экономическую эффективность, более высокое качество управления, более низкий уровень коррупции и более высокие темпы инноваций". Индивидуалисты также чаще выступают донорами крови.

6) В ситуации, когда надо солгать, чтобы прикрыть друга, люди Запада склонны поступать честно. Представители же коллективистских культур, привыкшие делить людей на "своих" и "чужих", выбирают солгать. В итоге эта разница ведёт к тому, что люди Запада склонны сохранять беспристрастность ради общего принципа справедливости, что, вероятно, и привело к созданию некоторых демократических институтов, включая независимую судебную власть. Если в культуре люди склонны делать выбор в пользу "своих", это затрудняет становление справедливых общественных институтов.

Вот такие интересные нюансы приводит Хенрик. Сильные родственные связи и помощь друзьям – это хорошо? Да, лично для вас и ваших близких, но не для всего общества. Интересный новый взгляд на коллективизм, где человек якобы "в первую очередь думает о коллективе". Как показывает Хенрик, в действительности человек при коллективизме думает об очень маленьком коллективе.

Чтоб было понятно, к наиболее индивидуалистическим странами относятся США, Австралия, Великобритания, Канада, Нидерланды, Франция и некоторые другие страны. К наиболее коллективистским странам относятся Гватемала, Эквадор, Панама и Венесуэла. В число довольно сильно коллективистских государств входят Украина, Россия, Беларусь и Вьетнам.

Менталитет как культурный паттерн

Что общего между тем, кто не может дождаться второй зефирки, и дипломатом, бросающим машину на тротуаре Манхэттена? Хенрик показывает: терпение и честность – это не только личные качества, но и культурные паттерны, которые формируются в конкретных институциональных и исторических условиях.

Зефирка – это не просто сладость.

Эксперименты показывают: способность откладывать награду в детстве – один из лучших предикторов успеха во взрослой жизни. Дети, которые дожидались второй зефирки, позже зарабатывали больше, учились дольше, реже курили и совершали преступления. Это работает даже внутри одной семьи – более терпеливый ребёнок, как правило, добивается большего, чем его менее сдержанный брат или сестра.

Но терпеливость – не универсальна.

В глобальном исследовании люди в разных странах демонстрируют разный уровень «временного дисконтирования» – то есть готовности отказаться от выгоды сейчас ради большей выгоды в будущем. Например, в Швеции люди готовы ждать год, чтобы получить чуть больше 144 долларов вместо 100 сегодня. В Руандe же ради этого им надо пообещать минимум 212 долларов. Терпеливость коррелирует с уровнем образования, доходов, качеством институтов и даже демократией – особенно в бедных странах, где «терпение» компенсирует слабые институты.

А теперь – к дипломатам и парковкам.

До 2002 года дипломаты в Нью-Йорке не платили штрафы за неправильную парковку. За пять лет дипломатические представительства при ООН накопили более 150 000 неоплаченных штрафов за парковку на общую сумму около 18 млн долларов США. Но самое интересное, что у дипломатов из Канады, Швеции и Великобритании – ноль нарушений. У дипломатов из Египта, Чада, Болгарии – больше ста штрафов на человека. Статистика чётко коррелирует с уровнем коррупции в странах: чем выше коррупция дома, тем больше нарушений в Нью-Йорке. Безнаказанность развязывает таким людям руки и демонстрирует настоящее лицо.

Те же паттерны – в честности.

Студенты из 23 стран заходили по одному в комнату, где их ждали: компьютер, стакан и игральный кубик. Задача – дважды бросить кубик в стакан и затем на экране указать результат броска. Никто за участниками не следил. Можно было честно указать выпавшее число, а можно – соврать. Организаторы не узнавали, кто сказал правду, а кто нет – но в среднем, по законам вероятности, половина бросков должны были давать «выгодные» числа. То есть если все честны, 50% результатов должны быть в диапазоне этих «выгодных» цифр.

Что показал эксперимент? В странах Запада – вроде Швеции или Великобритании – «выгодных» бросков оказалось около 60–65%. В других странах – до 85%. Чем выше уровень коррупции в стране, тем чаще участники, судя по всему, выбирали неправду в свою пользу.

Эксперимент проверяет не то, как мы ведём себя под контролем, а что мы приносим с собой в комнату – из своей культуры, из норм, которые нас сформировали. И в этом смысле честность, как и терпение, – не только личный выбор, но и коллективное наследие.

Вывод? Такие качества, как терпение, самоконтроль и честность – не просто личные черты, а культурные установки. И общество формирует эти установки через институты, обычаи, экономику, религию. Хенрик показывает, что «странные» люди – западные, образованные, индивидуалистские, демократичные – имеют уникальную психологию, отличную от остального мира. И это стоит понимать, особенно когда мы экстраполируем «нормы» на человечество в целом.

Аналитическое мышление против холистического

Психологи заметили любопытную культурную разницу: западные люди склонны мыслить аналитически – то есть делить мир на категории. Люди Восточной Азии и других традиционных обществ чаще мыслят холистически – то есть через связи и отношения между элементами в целом, они не склонны разбивать их на отдельные классы.

Простой тест: тройственный выбор. Участнику показывают три картинки – например, кролика, морковь и кошку – и спрашивают: что здесь больше «сочетается» с кроликом?

Аналитик выберет кошку: потому что оба – животные.

Холист же выберет морковь: потому что кролики её едят.

Это показывает, что разный стиль мышления влияет на то, что мы замечаем, запоминаем и как объясняем поведение других. В другом эксперименте людям показывали сцены из подводного мира. Восточноазиатские участники лучше запоминали фон и детали окружения, тогда как американцы – объекты на переднем плане.

Иными словами, одни видят рыб, другие – воду вокруг них. Эта склонность в психологии называется поленезависимостью и полезависимостью соответственно. Если человек склонен воспринимать картинку в целом – это полезависимость, а если же человек без проблем умеет вычленять на картинке разные объекты – это поленезависимость. Это всё так же является элементами аналитического восприятия и холистического.

А теперь вопрос: если культура формирует не только наш характер, но и способ восприятия и мышления, – как это влияет на развитие права, науки, инноваций? Именно этим и занимается Хенрик в книге – показывает, как культурные особенности психики лежат в основе институтов, которыми мы гордимся в современном мире.

Индивидуализм и инновации

Исследование данных о числе патентов показывает, что страны с более индивидуалистической ментальностью (то есть западные, либеральные) также и гораздо более инновационны. Люди в этих культурах чаще что-то придумывают, разрабатывают и регистрируют. Это соотношение сохраняется даже после введения статистических поправок на различия в школьном образовании, географической широте, правовой защите, конфессиональной принадлежности и доли населения европейского происхождения или при сравнении стран только одного континента.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что эта связь, если она действительно есть, и может быть ответственна за ускоренное и успешное развитие стран Запада.

Протестантизм и грамотность

Хенрик показывает, что важным фактором успеха Западной цивилизации оказался навык чтения, который на Западе распространён шире, чем во многих других странах. И случилось это благодаря протестантизму, который, отколовшись от католицизма в XVI веке, занял особую позицию: между человеком и богом не должно быть посредников (в виде священников), а потому каждый человек должен толковать Библию сам. Для этого он должен уметь читать. Для этого надо учить людей чтению.

Как известно, чтение и письмо издревле циркулировало только в католических монастырях, но служители Церкви никогда не ставили себе целью сделать грамотными всё население – это им было неинтересно. Так протестанты, порвав с католицизмом, всё изменили, заложив основы всеобщего школьного образования, которое активно развивалось именно в европейских странах с высоким уровнем простестантизма.

Хенрик комментирует прилагаемый график:

"Даже в 1900 г. дела все еще обстояли так, что чем выше в стране процент протестантов, тем выше в ней уровень грамотности", пишет автор. "В Великобритании, Швеции и Нидерландах показатель грамотности среди взрослого населения составлял почти 100%. Между тем в католических странах, таких как Испания и Италия, уровень грамотности достигал только 50%".

Даже деятельность протестантских миссий в разных частях света доказывала этот сценарий: если в соседних районах работала и католическая миссия, то уровень образования среди населения был выше в подконтрольных именно протестантским миссионерам.

"Спустя столетия, когда промышленная революция охватила Германию и прилегающие регионы, обилие грамотных крестьян и местных школ, вызванное протестантизмом, стало причиной наличия образованной и доступной рабочей силы, что способствовало быстрому экономическому развитию и помогло начать вторую промышленную революцию", пишет Хенрик.

Важно, что развитие грамотности якобы изменило и само мышление, сделав его более абстрактным и аналитическим, что дополнительно заложило мощный фундамент для развития науки как таковой, научного мышления.

При этом, что интересно, протестантизм повышал грамотность особенно среди женщин. А, как известно, грамотные матери рожают меньше, но зато их немногочисленные дети живут дольше и лучше, ну и дальше пошло-поехало… Таким образом протестанты могли задать дополнительный стимул к развитию Западной цивилизации.

В книге немало и других интересных фактов, но в этот наш разбор нет цели включить их все. Да и к тому же разбор этот главным образом остро критический, так как минусов у книги куда больше, чем плюсов. Вот к минусам теперь и перейдём. Минусы эти настолько катастрофичны, что губят все начинания Хенрика на корню.

Но мы начнём рассмотрение минусов по возрастающей: с минусов незначительных к самым критически важным.

Сначала минусы общего плана.

1. Книга слишком большая, можно было короче.

2. В книге немало внимания уделено идеям, которые для главной гипотезы в целом не важны, а просто отнимают время.

А) Например, долгое изложение Хенриком концепции культурной эволюции. Вот честно: выкинь её из книги, и ничего не изменится. Она может быть интересна сама по себе, но для книги в 550 страниц точно лишняя. Кто-то поспорит, что не лишняя, а, может, даже ключевая, а я настаиваю, что лишняя. Главная идея книги – почему именно Западные общества преуспели. И объяснять это можно совершенно без упоминания какой-либо культурной эволюции.

Б) Много страниц уделено идее влияния некоторых культурных механизмов (включая идеологию и религию) на удержание больших обществ от рассыпания. Для главной гипотезы это тоже лишнее.

В) Хенрик развивает идею, будто люди имеют «эволюционную склонность» к полигинии, то есть к многожёнству. Причём не только мужчины, но даже и женщины: в действительности они якобы хотят состоять в браке, где наряду с ними будут и другие жёны… Да, Хенрик развивает и такую мысль, тратит на неё часть текста. Хоть я дальше и покажу, что эта его фантазия в корне противоречит фактам, всё же она для главной идеи Хенрика также неважна. Просто он зачем-то решил высказать эту мысль и тем самым нелепо подставиться.

3. Биологизаторство. Хенрик явный эволюционный психолог. Вот пример об «эволюционной склонности» к многожёнству – это было как раз из этой оперы. Как бы Хенрик ни делал вид, будто все аспекты человеческой культуры и поведения взвешенно рассматривает со всех сторон, в реальности он всегда держится основной мысли: мужчины стремятся оставить как можно больше потомства. Раз с точки зрения эволюции это важно, значит, и для мужчин – это просто необходимость. Поэтому там, где культурные антропологи учитывают самые разные факторы, включая влияние среды, культуру и личные устремления людей, Хенрик всё видит куда проще. Естественный отбор – его путеводная звезда. И это печально. Опыт показывает, что такие путеводные звёзды ведут в никуда. Хенрика тоже увели.

Вот одна из его цитат:

«Когда начали возникать первые социальные нормы, мы были обезьянами, в течение длительного времени наделёнными множеством социальных инстинктов в отношении совокупления, воспитания детей, социального статуса и формирования союзов. Культурная эволюция могла лишь развивать нашу обезьянью психологию за счет обострения и усиления наших инстинктов, побуждающих помогать близким родственникам, заботиться о потомстве, налаживать связи с партнерами и не допускать инбридинга (инцеста). Формирующиеся нормы должны были преимущественно опираться на эти инстинкты и расширять их».

Что ж, классно. Кто более-менее разбирается в приматологии, знает, как далеки рассуждения Хенрика от правды даже относительно инстинктов у обезьян. А в целом утверждения, будто культура опирается на «инстинкты» – так стары и при этом уже тысячи раз отвергнуты, что удивительно встречать их в работе современного и, казалось бы, серьёзного учёного. Но подробнее об этом ещё поговорим дальше.

4. Среди отзывов на Amazon встречаются упрёки в том, что книга сильно перегружена данными. С этим сто процентов можно согласиться. Тьма таблиц и графиков. Хотя есть подозрение, что так Хенрик пытался придать книге наукообразности. Как уже было сказано, похоже, со многими это действительно сработало. Эффект графиков никто не отменял: люди любят графики и под их действием мгновенно вытягиваются стрункой, как кобра под дудочку.

Ладно. Вот теперь пора перейти к рассмотрению минусов более подробно. Точнее, уже даже не минусов, а вполне весомых ошибок.

1. Прайминг

В главе 4 Хенрик много внимания (целых 6 страниц) уделяет эффекту прайминга: такому слабому первоначальному стимулу-напоминанию, который затем неосознанно влияет на поведение человека. В своё время в психологии были открыты множественные примеры прайминга:

"Эффект леди Макбет" – участники, вспоминавшие аморальные поступки, чаще выбирали мыло или дезинфицирующие салфетки, что якобы подтверждало связь между моралью и чистотой.

"Денежный прайминг" – напоминание о деньгах делало людей более независимыми и дистанцированными от других (например, они ставили стулья дальше при общении).

"Эффект старости" – участники, работавшие со словами, связанными с пожилыми людьми (например, "седой"), якобы начинали ходить медленнее.

Хенрик сосредоточен на явлении так называемого «божественного прайминга» – когда ненавязчиво подсунутые слова типа «бог», «спасение» или «молиться» приводят к тому, что люди в эксперименте начинают щедрее делиться деньгами. Якобы эффект этот работает только с верующими, так что атеисты могут быть спокойны, их деньгам ничего не угрожает )))

Хенрик утверждает, что прайминг сыграл роль в развитии культур благодаря тому, что мировые религии формировали устойчивые просоциальные установки без необходимости прямого надзора. То есть постоянные напоминания о боге и спасении души вели к тому, что люди якобы и вели себя благороднее, честнее.

Вообще, трудно сказать, насколько эта идея была важна для всей книги Хенрика (я думаю, совершенно не обязательна), но всё же он её развил и потратил на это немало текста.

Единственное, о чём Хенрик не упоминает, это о том, что именно явление прайминга спровоцировало знаменитый кризис невоспроизводимости в социальной психологии. Иными словами, множественные эффекты прайминга, о которых так много писали ещё в начале 2000-х, позже не удалось повторить в более тщательно поставленных экспериментах. Подробно об этом рассказывает Стюарт Ричи в книге «Наукообразная чушь». Он упоминает и о нобелевском лауреате Дэниеле Канемане, который в своём популярном учебнике по психологии ещё в 2011 году буквально божился, что эффект прайминга всеобъемлющ и не верить в него смысла нет, всё именно так и работает. Но уже в 2017 году под напором новых данных Канеман публично признал, что поторопился с выводами… Значительная часть основополагающих исследований не удалось воспроизвести и они были опровергнуты.

Канеман отказался от своих утверждений и принёс извинения ещё за три года до публикации «Самых странных в мире» Хенрика. Неужели Хенрик не знал об этом? Не следует ли включить эту оговорку хотя бы в примечание? В книге, в приложении «В», содержится ещё одно длинное рассуждение о прайминге, в середине которого появляется следующее:

«Результаты прайминга не очень надёжны, поскольку зачастую невоспроизводимы, однако я их описываю, чтобы предположить, что…». Вот и всё. Всего одно предложение, подразумевающее «да, прайминг может не работать, но лично мне он необходим, чтобы…». Тот факт, что концепция прайминга была сильно дискредитирована, не помешало Хенрику строить башню выводов на её основе.

Критические исследования в период с 2015-го по 2023-й годы показывают: когда эксперимент предварительно регистрируется и делается с достаточно большой выборкой, эффект именно религиозного прайминга исчезает или резко снижается. Методы анализа допускают, что эффект может быть иллюзорным.

Даже совсем недавние исследования конфликтуют друг с другом: пока одно исследование [29] находит эффект, два других – не находят [33] и [26]. В этом свете Хенрику как минимум следовало задуматься, а надо ли уделять праймингу столько внимания? К тому же, сами рассуждения о роли религии в качестве прайминга для контроля человеческого поведения для всей книги не играют большой роли. Об этом, осторожности ради, можно было просто не писать.

2. «Беспристрастная просоциальность» людей Запада?

К данному тезису Хенрика претензии звучат чаще всего (даже во в целом положительных рецензиях).

Хенрик пишет так:

«Эта бескомпромиссная просоциальность касается принципов справедливости, беспристрастности, честности и условного сотрудничества в ситуациях и контекстах, где межличностные связи и принадлежность к группе считаются ненужными или даже неуместными».

Иначе говоря, по мысли Хенрика, благодаря христианству средневековые европейцы освободились от удушающих объятий расширенных родственных сетей и в качестве компенсации выработали навык выстраивания доверительных отношений с совершенно чужими людьми, навык принимать их иными, отличными от них самих. Но так ли это на самом деле?

Один из критических рецензентов [19] пишет по поводу этой «беспристрастной просоциальности» людей Запада: «Что это значит, когда добропорядочные немецкие христиане, у которых, предположительно, есть такая психология, сталкиваются с подъёмом нацистского государства? Есть много нюансов, но одно точно случилось: установление жестокой дихотомии «мы/они», которая в итоге привела к гибели шести миллионов членов группы «они».

Как можно понять, речь о Холокосте. О евреях и нацистской Германии. Это была почти середина XX века. Что тогда вдруг стало с «беспристрастной просоциальностью» одной конкретной западной страны? Причём важно, что евреев в Европе гоняли всегда – как в Средние века, так в Новое и в Новейшее время. Но евреи Хенрику мало интересны. Впрочем, к этому важному моменту мы ещё вернёмся.

В повествовании Хенрика нет и европейской колонизации Чёрной Африки и масштабного вывоза негров в качестве рабов во все стороны света. Около 12 миллионов чёрных рабов просто исчезают за многочисленными утверждениями о «беспристрастной просоциальности» людей Запада.

Сколько индейцев Южной и Северной Америки было уничтожено в ходе европейской колонизации? Также миллионы человек, даже если не считать основную массу умерших от завезённых болезней. Но в книге Хенрика этих цифр не найти. Его книга – о какой-то другой реальности. О реальности в голове Хенрика.

Кем бы ты ни был, прозападником или антизападником, никуда и никак не деться от того факта, что европейцы веками без проблем притесняли и даже уничтожали многочисленные народы. Достаточно открыть книгу «Почему одни страны богатые, а другие бедные» нобелевских лауреатов 2024 года Аджемоглу и Робинсона, чтобы ознакомиться с подробной подборкой фактов о завоевании Америк и Африки, о жестоком подчинении народов Индии и Юго-Восточной Азии. «Беспристрастно просоциальные» европейцы уничтожали целые цивилизации – инков и ацтеков, заодно ведя квазинаучные споры о том, есть ли у представителей этих народов душа, и можно ли вообще считать их людьми? Или же они ближе к прочим животным?

И подобные примеры продолжались даже во второй половине XX века, когда в ЮАР белые элиты проводили политику апартеида, притесняя и карая большинство темнокожего населения. Режим белых тиранов пал только в 1994 году – буквально вчера. О какой «беспристрастной просоциальности» людей Запада говорит Хенрик?

В книге он роняет пару оговорок о подобных трагических событиях, но это буквально несколько слов и исключительно для того, чтобы с чистой душой бежать в своих сказочных рассуждениях дальше. Но в реальности можно сказать, что это колоссальная лакуна во всей гипотезе Хенрика.

Кстати, в финальной главе великолепной книги «Незападная история науки: открытия о которых мы не знали» историк науки Джеймс Поскетт описывает нынешний рост национализма во всех ведущих мировых державах: Великобритания покинула Евросоюз, американцы избрали президентом Дональда Трампа, даже внутри Евросоюза возникают брожения с намёком на раскол. Что это говорит о хенриковой идеи «беспристрастной просоциальности» «странных» людей Запада, об их невероятном доверии к незнакомцам? Всё это точно есть? Или «странные» люди Запада всё же делят человечество на «своих» и «чужих»? Если верить Поскетту, первые десятилетия XXI века говорят именно в пользу этого.

3. Когда возникла «странная» психология?

Хенрик утверждает, что формирование психологии людей Запада началось с распространением Католической Церкви, а значит, окончательное становление такой психологии должно было произойти где-то в последующие несколько веков. Но трудность в том, что все экспериментальные данные о WEIRD-психологии – это данные конца XX века, то есть в целом современные данные. Не может ли быть так, что такая психология – это вообще просто современное же явление?

Как мы можем узнать, существовала ли WEIRD-психология у людей Запада хотя бы в начале XX века? Тогда никаких таких психологических тестов ещё не проводили. А что можно сказать о XIX веке или о тем более XV?

Хенрик предлагает лишь косвенные признаки, которые сам же и придумал: это успешный экономический рост и становление демократических институтов. Допустим, но выше мы уже упоминали о наличии в то же самое время чёткой ксенофобии, многократно становившейся причиной многих жесточайших гонений и притеснений со стороны тех самых людей Запада. Если в оценке WEIRD-психологии использовать лишь такие косвенные признаки, то картина точно не выглядит однозначной.

Среди комментариев на Amazon по этому поводу высказана интересная мысль: очень возможно, что «бескомпромиссная просоциальность» людей Запада, а может, и вся WEIRD-психология сложились лишь после Второй мировой войны – и благодаря ей. Человечество прошло через умопомрачительную резню, в которой погибло около 70 миллионов человек, и этот колоссальный стресс заставил общества с развитыми средствами массовой информации (то есть как раз западные) переосмыслить как ценность человеческой жизни, так и само отношение к человеку. Это был величайший кризис цивилизации. То есть развитие человеколюбия могло быть кровавым плодом Второй мировой. Это действительно интересная мысль, которую, впрочем, доказать вряд ли возможно.

А ещё эта мысль закладывает тревожный фундамент для опасений, что чем дальше от событий Второй мировой, тем выше шанс утратить её гуманизирующие последствия. Возможно, сейчас мы уже можем наблюдать такое собственными глазами…

Между прочим, тезис Хенрика о том, будто аналитический склад ума, якобы возникший и развившийся именно у «странных» людей Запада, затем и привёл к развитию наук противоречит общеизвестным данным истории науки. Всё тот же Джеймс Поскетт в книге «Незападная история науки: открытия о которых мы не знали» подробно показывает, как развивались научные знания в других культурах ещё до плотного контакта с европейцами: как азиатские и индийские астрономы составляли удивительные карты звёздного неба и сложнейшими математическими расчётами вычисляли траектории движения звёзд, которые даже по современным представлениям на удивление точны. Как учёные Индии, Китая и даже Империи майя составляли энциклопедии с классификациями растительного и животного мира и многое другое. Наука не зародилась в «странной» Европе, она развивалась почти повсеместно. И Хенрик лишь демонстрирует своей книгой собственный европоцентризм – причём, конечно же, ошибочный.

Историк Чарльз Фриман, один из немногих учёных, решившихся написать на Amazon развёрнутый критический отзыв на книгу Хенрика, задаётся вопросом: «Если именно «странность» психологии привела к европейской науке и к Просвещению, то что тогда двигало греческой и арабской наукой и философией?». И это очень справедливый вопрос.

4. Ох уж этот «Этнографический атлас» Мёрдока

Хенрик очень любит «Этнографический атлас» Мёрдока (он упоминает его аж более 20 раз, а в отдельной сноске даже критикует тех, кто критикует «Атлас» – а таких учёных действительно много. «Этнографический атлас» – это большая коллекция данных по разным народам мира (более 1200), которые Джордж Мёрдок собрал во второй половине XX века. Он выписал основные характеристики каждого общества и заполнил в таблицу. Там можно узнать, какие общества имеют моногамный брак, а какие полигинный; какие общества занимаются охотой и собирательством, а какие – разводят скот; в каких обществах родство определяется по матери, а в каких по отцу – и много-много других характеристик, по которым в «Атласе» можно совершить поиск.

Всё это прекрасно, но дело в том, что к методике кодирования данных в «Атласе» у научного сообщества и правда сразу возникла куча претензий.

Во-первых, при создании «Атласа» Мёрдок опирался на разнородные источники – от полевых исследований до колониальных отчётов, которые часто содержали предвзятость или ошибки. Например, данные о некоторых африканских и австралийских обществах собирались колониальными администраторами, чьи наблюдения могли быть искажены расистскими или европоцентричными взглядами.

Во-вторых, сама методология кодирования в «Атласе» особенностей той или иной культуры всегда вызывала много вопросов, так как, видимо, была сильно субъективна. Например, Мёрдок кодировал культурные черты (допустим, брачные обычаи или тип социальной организации) по бинарной или ограниченной шкале, что сильно упрощало сложные явления или нивелировало существующее разнообразия внутри культуры. Для ясности: если в обществе были отмечены редкие случаи полигинии (то есть многожёнства), то Мёрдок кодировал такое общество как «ограниченно полигинное». Не как «преимущественно моногамное», но именно как «полигинное». Почему выбор происходил именно в пользу такой формулировки, большая загадка. То есть формально всё верно, но картина всё же существенно меняется.

Таким образом, большая опора Хенрика на «Этнографический атлас» Мёрдока способна заложить мину под суждения автора. И дальше мы увидим, как эта мина всё-таки сработала… И разнесла всю гипотезу Хенрика в пух и прах.

Давайте быстренько откроем «Этнографический атлас», чтобы пояснить специфические трудности с его использованием (он доступен каждому в интернете). Посмотрим для примера, какие общества с эскимосской терминологией родства там отмечены (к этому я ещё вернусь позже, а сейчас без пояснений). И да, мы узнаем много интересного. В сумме по миру их отмечено аж 110. Но! Можно обратить внимание, что в «Атласе» следующие общества отмечены как разные: греки, португальцы, русские, украинцы, белорусы, чехи, румыны, молдаване – и это всё разные народы по «Атласу». С одной стороны, это действительно так, но, с другой, – не совсем. Слава богу, в «Атласе» есть пометка, что всё это представители одной индоевропейской языковой семьи (то есть у всех них довольно недавнее общее происхождение – всего несколько тысячелетий, а для некоторых и то меньше).

Особенно, конечно, удивительны примеры в виде португальцев и бразильцев – которые, по сути, одно и то же, но нет, в «Атласе» это два разных общества. Есть и как отдельный народ «франкоканадцы»… Ну да, это ведь не Франция, а значит, и не французы – видимо, логика такая. Удивительно, что в «Атласе» не был отмечен Юрий Гагарин, как первый представитель отдельного общества не-землян. А ведь он мог бы ещё на единицу увеличить число обществ с эскимосской терминологией родства.

Кстати, вот собственно французов в «Атласе» вы не найдёте. Мёрдок решил не включать современные ему индустриально-развитые культуры в свой сборник. Таким образом, там нет французов, нет американцев, британцев и немцев… Но… С другой стороны, есть датчане. Русские, ирландцы, японцы и прочие «отсталые» народы ))

Можно понять, насколько такой подход увеличивает вес эскимосской терминологии родства во всех мировых популяциях. Честно, действительно сложно представить, как с «Атласом» можно работать. Наверное, он пригоден чтобы набросать какую-то максимально приблизительную и небрежную картину, но которая потом обязательно будет требовать тщательной шлифовки. Делать же такой инструмент главным в своих поисках, как это сделал Хенрик, это… Это именно что фиаско.

Разумеется, Хенрик не единственный, кто активно опирается на «Атлас» Мёрдока. Таких учёных немало. Они есть и в России, но не будем называть конкретные фамилии. Из публикации в публикацию у них идут графики и таблицы, основанные на данных «Атласа». И подобные работы всегда вызывают тьму вопросом и закономерное недоверие. Забавно (но, наверное, как раз и не удивительно), что сам Хенрик ссылается на четыре работы этих российских авторов.

В общем, поскольку «Этнографический атлас» – любимый инструмент Хенрика, то дальше мы с ним обязательно ещё столкнёмся. Но, пожалуй, достаточно разбирать мелкие огрехи Хенрика, и пришло время показать его фиаско во всей полноте. Переходим к драгоценной для Хенрика теме моно- и полигамии у людей, где он показал свою научную несостоятельность.

5. Очень странный взгляд на моногамию и полигинию

Большое фиаско Хенрика начинается в главе 8. Там он заявляет: «90% охотничье-собирательских обществ практиковали полигинию» (то есть многожёнство). И дальше делает из этого далеко идущий вывод – будто у людей есть эволюционно сформированная предрасположенность к полигинному браку. То есть, и мужчины, и женщины якобы изначально психологически настроены на многожёнство, это врождённое.

Весомое заявление. Особенно если оно опирается на массивные этнографические базы, как тот же "Этнографический атлас" Мёрдока, как Хенрик и сделал. Но именно это его и подвело. И, мягко говоря, Хенрик здесь сам себя переиграл. Сейчас объясню всё на пальцах.

А) Повсеместную моногамию – игнорирует

Дело в том, что любой антрополог сразу скажет, что не так с утверждением Хенрика о том, что почти во всех обществах охотников-собирателей практиковалась полигиния… Правда в том, что преобладающей формой брака у собирателей всегда была моногамия. Полигиния же практиковалась там меньшинством мужчин – как правило это были статусные личности, лидеры, выдающиеся охотники или воины. Именно у этого небольшого процента мужчин могло встречаться более одной жены – то есть полигиния. А при этом оставшиеся 80-90% мужчин имели одну единственную жену, то есть практиковали самую обычную моногамию.

Если простыми словами, то многожёнство присутствует почти во всех существующих обществах – как у охотников-собирателей, так даже и в индустриально развитых странах. Статусный мужчина почти всегда склонен иметь более одной женщины: в современных обществах Запада это, конечно, не две официальные жены, что запрещено законом, но одна жена плюс одна, две или даже три любовницы, которых он также может содержать. А лидеры некоторых стран от тайных женщин даже имеют тайных детей. Да, и в России есть фактическая полигиния, даже если не брать во внимание некоторые народы Северного Кавказа – но здесь лучше в подробности не вдаваться, а то заставят извиняться )) Достаточно вспомнить недавно получившего скандальную известность Ивана Сухова, состоящего в отношениях фактического брака с 12 женщинами и имеющего 30 детей.

Но самое же главное в том, что везде при этом большинство мужчин всё равно практикуют моногамию. У всех известных народов. То есть это общекультурная тенденция, общечеловеческая. Но кому придёт в голову подчёркивать, что, к примеру, россияне «практикуют полигинию»? Так не принято говорить о редких, исключительных случаях, потому что это вводит в заблуждение. Но Хенрик занимается именно этим. Своими формулировками он рисует картину, будто для охотников-собирателей именно характерна полигиния. А это совсем не так. Почему так получилось? Этому есть две причины.

Одна из них – тот самый «Этнографический атлас» Мёрдока, так Хенриком любимый. Антрополог Уильям Бакнер подробно описал суть проблемы Хенрика [15]: дело в том, что в "Этнографическом атласе" любое общество, где хотя бы 10–15% мужчин имели больше одной жены, уже записывается как «полигинное». Даже если подавляющее большинство браков там – моногамны.

По какой-то причине Мёрдок все общества, где даже менее 20% браков оказывались полигинными, в своём «Атласе» обозначил как «ограниченно полигинные». То есть, если взглянуть иначе, общества, где более 80% браков оказывались моногамными, в «Атлас» всё равно внесены как «ограниченно полигинные». Мёрдок совершил этот ляпсус, а Хенрик на него клюнул, и это повлекло за собой его большое фиаско.

Бакнер справедливо указывает: «если бы эти общества были переклассифицированы как «преимущественно моногамные» – что на деле как раз соответствует истине – то вывод Хенрика пришлось бы переписать с нуля».

Но Хенрик этого не делает. Он использует бинарное деление: общество либо полигинно, либо моногамно. Он опирается на формальную категорию, а не на реальные пропорции. И в результате мы получаем эффект оптической иллюзии: полигиния кажется чем-то всеобщим и «естественным», хотя на практике встречалась гораздо реже, чем он пытается нам внушить.

Но самое интересное скрывается в этой же восьмой главе под сноской 12. Там Хенрик делает уточнения по поводу полиандрии – то есть практики многомужества, когда с одной женщиной в браке состоят сразу несколько мужей. Хенрик пишет в сноске: «Отметим, что маркировка обществ как «полиандрических» значит, что полиандрический брак встречается в них с низкой или умеренной частотой; важно понимать, что он существует там наряду с полигинным и моногамным браками». Вот так. То есть для полиандрии Хенрик такое разъяснение считает нужным сделать, а для полигинии нет? Так работают двойные стандарты. Получается, Хенрик понимает, что в «Этнографическом атласе» народы, названные «полиандрическими», по факту таковыми не являются, но при этом якобы не понимает, что аналогичное справедливо и для так называемых и любимых им «полигинных» обществ? В это верится с трудом… И в одном месте Хенрик действительно доказывает обратное: всё он понимает. Он пишет: «большинство известных антропологам обществ охотников-собирателей допускают полигинный брак, и, статистически говоря, он обычно наблюдается там с низкой или средней частотой». Вот оно. То есть он признаёт, что на практике полигиния была редка. Но удивительным образом он никак не старается раскрыть этот тезис подробнее, а просто бежит дальше. При этом интересен и вводный оборот: «статистически говоря»… Будто он хотел этой фразой чуть замылить реальность. Ведь куда справедливее было здесь написать не «статистически говоря», а «фактически». «Фактически полигинный брак наблюдается там с низкой частотой»… Но Хенрик играет формулировками. И именно здесь подкрадывается подозрение, что всё это манипуляции, и, возможно, совершаются они автором вполне осознанно. Ему нужно сделать свою гипотезу как можно стройнее, показать её в лучшем свете. Это действительно похоже на манипуляцию.