Читать онлайн Пять грехов Злодара бесплатно

Глава 1

Дом стоял на отшибе, там, где асфальт давно кончился, а грунтовка превратилась в две глубокие колеи, заросшие лебедой. Обычный кирпичный короб с облупившейся штукатуркой, с недостроенной верандой и кучей строительного мусора у забора. Ничего примечательного, если не считать, что хозяин его, мужчина лет сорока пяти, в выцветшей футболке и рабочих штанах, натягивал сейчас между кольями тонкую бельевую верёвку, чтобы потом забор ровно встал. Он работал неторопливо, с какой-то деревенской обстоятельностью: забил колышек, отмотал верёвку, прищурился на солнце, подбил гвоздик маленьким молоточком, который висел у него на ремне, как кобура.

Неподалёку, у самой обочины, стоял чёрный «Гелендваген» с тонированными стёклами. Из машины доносилась тихая музыка – что-то из нулевых, шансон про зону. Трое внутри не выходили. Ждали.

Мужчина закончил с очередным колышком, выпрямился, потянуться и только тогда заметил машину. Он помахал рукой – приветливо, будто старым знакомым.

– О, гости! – крикнул он весело. – А я уж думал, сегодня один останусь.

Он пошёл к ним, не спеша, вытирая руки о штаны. Водитель опустил стекло. На переднем сиденье сидел лысый в кожаной куртке, с золотой цепочкой на шее толщиной в палец. Сзади – ещё двое, один жевал семечки, другой просто смотрел прямо перед собой.

– Слышь, базар есть, – сказал лысый, не здороваясь.

Мужчина остановился в двух шагах от машины, улыбнулся шире.

– Ух ты, базар – это хорошо. Там носки тёплые продают, или вы поговорить пришли? Шучу-шучу, расслабьтесь, ребята.

Братки переглянулись. Не поняли юмора.

Мужчина махнул рукой в сторону двора.

– Пойдёмте в беседку, там мангал уже дымит. Шашлычок сейчас будет. Садитесь, поговорим по-человечески.

Он пошёл вперёд, не оглядываясь, будто был уверен, что пойдут. И они пошли. Потому что иначе как-то неудобно получилось бы.

Беседка стояла в глубине участка – деревянная, шестиугольная, с облупившейся зелёной краской. На мангале шипели шампуры, жир капал на угли, пахло бараниной и луком. На столе – бутылка виски «Jack Daniel’s», пара пластиковых стаканов, миска с картошкой в мундире, хлеб, нарезанный толстыми ломтями.

Мужчина подбросил дровишек, перевернул шампуры.

– Садитесь, друзья-товарищи. Рассказывайте, с чем пожаловали.

Один из гостей – тот, что в кожанке – сел, подвинул к себе бутылку, налил себе до краёв. Второй, лысый, взял картофелину, подбросил большим пальцем, промахнулся – картошка шлёпнулась на пол. Он выругался тихо и от пнул её под стол.

Третий, видно, старший, не сел. Подошёл ближе к хозяину и заговорил, понизив голос:

– Заводик ты тут строишь, птичка напела. Защита тебе понадобится. Крыша.

Хозяин кивнул, не отрываясь от мангала.

– Да-да-да, защита – это правильно. У меня в Новосибирске тоже завод был, так там бармалеи вообще рабочих бить начали. Конкуренты, ясное дело. Ох, как защита тогда понадобилась…

Он не договорил. В беседку вошёл ещё один человек – худой, в мятом костюме, с усталым лицом и маленькой бородкой клинышком. Остановился в дверях, кашлянул.

– Простите, господин… По поводу курьера, как вы просили… Я всё решил вопрос.

Хозяин обернулся, развёл руками, будто искренне удивлён.

– Да ты серьёзно? А где он? Где мой любимый курьер, что пирожки остывшие притащил?

Мужчина в костюме заморгал.

– М?

Хозяин повернулся к гостям, закатил глаза.

– Ребята, вы представляете? Днём с огнём хорошего помощника не найдёшь. Я же сказал: найди мне этого курьера, приведи, я с ним по-человечески поговорю, объясню, что так нельзя. А этот… – он подманил пальцем бородатого, – этот сам разобрался, да?

Тот кивнул, чуть горделиво.

– Нашёл. Пальчиком ему погрозил. Вроде понял.

Хозяин улыбнулся ещё шире. Глаза, впрочем, остались холодными.

– Пальчиком? Каким же?

Бородатый, не чуя подвоха, поднял правую руку, показал указательный.

Хозяин взял его за палец двумя своими – аккуратно, будто хрупкую вещь, подвёл к столу, положил на разделочную доску. Тот всё ещё не понимал. Хозяин взял со стола длинный нож для мяса, протянул рукояткой вперёд.

– Оттяпай себе пальчик. Чтоб больше за меня не решал.

Бородатый замер. Глаза расширились.

– Злодар… ты чего?

Имя прозвучало впервые.

Злодар хмыкнул.

– Чего-чего. Указательный – через плечо.

И одним быстрым движением – чик. Палец отлетел, покатился по столу. Кровь брызнула на белую скатерть. Бородатый отшатнулся, зажал руку, завыл тонко, по-бабьи. Гости вскочили. Один побледнел, другой потянулся к поясу.

Злодар поднял отрезанный палец, бросил его прямо на раскалённые угли. Запахло жареным мясом.

– Свининкой пахнет, – сказал он мечтательно. – Хотя я баранину жарил… Ну да ладно. Кстати, о свинье. Свинья везде пролезет, говорят.

Братки смотрели на него, как на привидение.

– Слышь, ты чё творишь, в натуре?..

Злодар развёл руками, сделал грустное лицо.

– Ой, ребятушки, простите, напугал, наверное. Как неловко-то… А ну, – он повернулся к бородатому, – пошёл вон. И с курьером вернись. И пальчики больше не тычь – приводи ко мне.

Тот, зажимая руку, кивнул, попятился и ушёл, оставляя за собой кровавый след на досках.

Злодар снова повернулся к гостям, будто ничего не произошло.

– Ну так вот. Вы же за работой пришли? Будет вам работа. Я начальник добрый – и в праздники отпускаю, и медстраховка есть…

Лысый, тот, что считался главным, шагнул вперёд, голос дрожал, но держался.

– Ты не понял, мы не наниматься пришли. Это крыша, мать твою. Десять процентов в неделю. Наликом.

Злодар кивнул, перевернул шампуры.

– Врубился, врубился. Не пугай пуганого. Сколько вас там? Трое? Четверо? Ух ты, бабки вам нужны… Шучу, про деньги. Десять процентов – это ж немного. Вот у мотоциклиста тело – девяносто процентов мотоцикл, а шея – только десять. Представляете?

Он засмеялся своему каламбуру. А потом – молниеносно – нож сверкнул снова. Лысый даже не успел вскрикнуть: лезвие вошло под подбородок, вышло сверху. Злодар схватил его за усы, рванул голову назад и дорезал. Хруст. Голова отделилась, шлёпнулась на стол. Глаза моргали. Рот шевелился.

– Эй… чё происходит… блядь… ног не чувствую…

Двое оставшихся замерли. Один рухнул в обморок прямо на стул, второй дрожащей рукой вытащил пистолет.

В этот момент в беседку вошёл он. Два двадцать ростом, килограммов двести пятьдесят, в окровавленном мясницком халате, с кусками сала на щеках и подбородке. Глаза маленькие, детские. Голос – бас, но интонация ребёнка.

– Господин… а можно я пельмешки сделаю?

Злодар просиял.

– О, мой любимый! Иди сюда, щечки какие… Ты что, похудел?

Мясник опустил голову.

– На пять кило…

– Да ты что?! Ой-ой-ой, что случилось?

– Покакал…

Злодар захохотал, хлопнул в ладоши.

– Молодец, мой мальчик! Ути-пути…

Голова на столе всё ещё бормотала ругательства. Один из бандитов лежал без сознания, второй целил дрожащей рукой.

Злодар вдруг посерьёзнел. Лицо стало жёстким, зубы оскалились.

– Отгадаете загадку – отпущу.

Пистолет выпал из руки бандита, звякнул о стол.

Злодар взял кусок огурца, захрупел.

– Загадка простая: что это – висит на стене, зелёное и свистит?

Тишина. Только угли трещали.

Мясник почесал затылок.

– По-честному, господин… это хуй.

Злодар медленно повернулся к оставшимся в живых. Один уже мочился под себя. Второй закрыл глаза.

Злодар достал из кармана старую медную монету, подбросил. Монета закружилась на столе, быстрее, быстрее, засверкала, как маленькое солнце. Ветер ворвался в беседку, хотя окна были закрыты. Бандитов втянуло внутрь монеты – сначала ноги, потом тела, с криками, с хрустом костей. Только мокрые следы на стульях остались.

Монета упала, звякнула, замерла.

Тишина.

Злодар вышел из беседки, вернулся к забору, снова взял верёвку. Натянул, прищурился. Тот же «Гелендваген» стоял у обочины. Те же трое внутри. Только один, главный, теперь смотрел на дом с ужасом.

Он вдруг заорал истошно:

– Валим, блядь! Валим отсюда!

Машина взревела, рванула с места, двери ещё хлопали на ходу. Умчались, подняв облако пыли.

Злодар смотрел им вслед, улыбаясь доброй, почти отеческой улыбкой. К нему подошёл помощник – уже с новым пальцем, целым и невредимым.

– Господин… – он помялся. – Всегда хотел спросить… а зачем вам столько часов?

Злодар даже не обернулся.

– Я, блядь, пунктуальный, – отрезал он. – Пошли. Пора с курьером поболтать, пока он ещё кого-нибудь не выебал.

Они прошли мимо беседки. Злодар вдруг свернул, подхватил со стола недопитый стакан с виски, отпил и, не спеша, поднял руку.

– Вот эти, – он кивнул на самые первые часы, – от бати достались. Наследство, короче. Я, кстати, не рассказывал? Он алхимик был.

Помощник молча кивнул.

Злодар постучал пальцем по следующим.

– А эти я вообще у Лианора спиздил.

Помощник кивнул снова. Уже понимая, что лучше не уточнять.

Они подошли к дому.

– А последние… – Злодар кивнул на запястье уже на ходу, – ну ты помнишь, как мы того демона прижали.

Помощник вдруг замер на полшага, и в глазах у него мелькнуло осознание.

– А… господин, так это…

Злодар хохотнул.

– Быстро смекаешь. Такими темпами, глядишь, и кубик Рубика без калькулятора складывать научишься.

Они вошли в дом. Дверь за ними захлопнулась с лёгким хлопком, пахнущим озоном.

Глава 2

Они вошли в здание, которое со стороны выглядело как обычный стеклянно-бетонный офисный центр на Садовом кольце: вывеска «ООО Меридиан-Траст», турникеты, кофейный автомат в холле. Но стоило дверям лифта закрыться, как стены стали прозрачными, а пол ушёл вниз на несколько километров, открывая вид на бездонное небо, где плавали облака из пепла и серебра.

На сорок третьем этаже их встретила она. Высокая, в строгом чёрном костюме, волосы собраны в тугой узел, губы – тонкая алая линия. Лицо могло бы быть красивым, если бы не выражение постоянного презрения ко всему живому. Но стоило ей увидеть Злодара, как маска дрогнула: уголки губ поползли вверх в притворной, почти болезненной улыбке.

Двумя пальцами она вытянула из воздуха толстый чёрный конверт. Конверт завис перед Злодаром, медленно вращаясь, будто подвешенный на невидимой нитке.

Злодар хмыкнул, запустил палец в нос до второго сустава, покопался там с серьёзным видом учёного, достал зелёную козюлю, поднёс к свету.

– Чудеса в решете. Почти алмаз, сказал он благоговейно. Можно в кольцо вставить.

Секретарша цокнула языком, но в глазах мелькнуло что-то похожее на привычное отвращение пополам с нежностью.

– Хозяин пяти грехов, передала она, протягивая конверт чуть ближе.

Злодар поймал его, повертел.

– А с чего ты, мать, взяла, что у меня пять? У меня, между прочим, недобор. Одного хуя вообще нет. Я хотел сказать не хватает грехов, но вышло как-то по-дурацки, да?

Она хихикнула коротко, будто против воли.

– Марон, открой конверт и перестань юродствовать. Если б ты ещё быстрее заказы закрывал, вообще бы Чревоугодие уволили за ненадобностью.

Она посмотрела на громилу в мясницком халате. Тот опустил глаза, начал теребить огромные пальцы, вдохнул, чтобы что-то сказать, но Злодар перебил:

– Ой, да ладно тебе обижать моего мальчика. Ты думаешь, легко в рот брать? Ой, господи прости, я не то имел в виду. Хотя… легко, конечно, но не в этом суть.

Секретарша выдохнула сквозь зубы, схватила со стола тяжёлый металлический степлер, щёлкнула два раза прямо перед его носом.

– Так. Либо сваливай, либо степлер идёт в обиход.

Злодар вскинул руки, отступил на шаг.

– Святые ёжики, страх-то какой. Вот всё что до этого видел, просто полня фигня!

Он развернулся и пошёл прочь, разрывая конверт на ходу. Грехи потянулись за ним следом. Секретарша посмотрела им в спину, покачала головой. «Да, в этом весь он. Ещё пару веков назад был нормальный… Видимо, канцелярия его доконала».

Коридоры за её столом были уже не коридорами. Арки из белого мрамора перетекали одна в другую, стены дышали, превращались в сундуки, сундуки в шкатулки, шкатулки раскрывались порталами, порталы снова становились арками. Всё это менялось от одного взгляда, от одного вздоха. Чревоугодие чуть не застрял в дверном проёме, который внезапно стал размером с ладонь, но Злодар щёлкнул пальцами, и проход снова стал нормальным.

– Когда к шефу зайдём, он начнёт нести обычную чушь, – говорил Злодар, шагая впереди.

– Скажет, что дело срочное, что мир рушится, что всё висит на волоске. Не слушайте. Просто кивайте, говорите «да, господин», «как прикажете, господин». Потому что спорить нельзя. Вопросы ведут к ответам. А ответы вам нахуй не нужны.

Он достал старый серебряный портсигар, вынул папиросу «Беломорканал, закурил и с ноги вышиб массивную дверь.

За дверью был зал, похожий на библиотеку Александрийскую, если бы её построили внутри чёрной дыры. Бесконечные стеллажи уходили вверх и вниз, книги шевелились, страницы шелестели сами по себе. Посреди, за столом размером с футбольное поле, сидел мужчина в простом сером костюме. Перед ним карты, свитки, светящиеся сферы, песочные часы, в которых песок тек вверх. Маленькая шкатулка крутилась на месте, не переставая.

Он что-то писал пером, шептал себе под нос, не поднимая глаз.

– Да… вот так… нет, не так… не хватает Заратустры…

Все, кто был за спиной Злодара, невольно сделали шаг назад. Даже Чревоугодие отступил. Только сам Злодар шагнул вперёд.

– О! Здравия желаю! А вы побрились? Или подстерглись? Или просто помылись? По вам не скажешь. Вы уже тысячелетия не меняетесь!

Мужчина за столом медленно поднял глаза. Они были цвета выгоревшей бумаги, и в них было всё сразу: усталость, гнев, скука, жалость.

Он провёл пером по воздуху, будто перечеркнул невидимую строку.

Злодар тут же сменил тон.

– Великий Лианор, поведай же нам нашу великую миссию!

Лианор открыл папку, пролистал пару страниц, голос был тихий, но от него дрожали стеллажи.

– Вы, элементары, отправляетесь исправить события, идущие неверным чередом…

– И, казалось бы… – начал Злодар.

– …хуйня полная, закончил он сам за него, подмигнув своим. Да ладно, шучу. Всё поняли. Мы поёбали по тихой грусти тогда. Ладно, разберёмся…

Лианор даже не моргнул. Просто махнул рукой, и пол под ногами исчез.

Они вывалились прямо на площадь у метро «Таганская». Лето, жара, музыкант с гитарой поёт «Кукрыниксы», люди идут сквозь них, как сквозь дым. Одна женщина прошла прямо сквозь Чревоугодие, даже не заметив. Тот поёжился.

Уныние, стоявший рядом, скривился:

Опять в эту помойку…

Злодар затянулся папиросой, выдохнул дым кольцами.

– Ну что, ребятки. Пиздец подкрался незаметно. Пора работать.

Площадь кипела жизнью, как старый котёл с похлёбкой: люди сновали туда-сюда, музыкант с гитарой надрывался под фонарным столбом, выкрикивая что-то про потерянную любовь, а в воздухе висел запах шаурмы из ближайшего ларька и выхлопных газов от машин, застрявших в пробке. Злодар шёл впереди, попыхивая папиросой, и его свита – эти странные, не совсем человеческие фигуры – следовала за ним, как тени, которых никто не замечал. Чревоугодие то и дело оглядывался, морща нос от городской вони, Уныние шагал сгорбившись, а Похоть, юная девчонка с глазами, полными голодного блеска, вертела головой, будто высматривала жертву в толпе.

Никто из них, кроме Злодара, не понимал, что к чему. Они просто шли, повинуясь его шагу, и воздух вокруг них слегка искривлялся, как в жару над асфальтом.

Злодар остановился вдруг, прищурился на прохожего – молодого парня в потрёпанной куртке курьера, с рюкзаком за плечами, который спешил куда-то, уткнувшись в телефон.

– Видите курьера? – сказал Злодар, кивая в его сторону и поворачиваясь к Унынию. – Вот он, наш герой дня.

Уныние моргнул, огляделся, будто только что проснулся.

– Ну… я же привёл в его душу, – пробормотал он. – Что ты хочешь? Он же всё понял до этого. Пальчик показал, пригрозил. Понял.

Злодар вздохнул театрально, закатил глаза к небу, где собирались тучи.

– Понял, не понял. Ясно, не ясно. Вот ты знаешь, сколько биткоин стоит? Вот и я не знаю. Потому что даже кто его сейчас покупает, не знает. Почему ты лезешь вперёд батьки в пекло? А? Скажи мне!

Уныние сжал кулаки, будто пряча что-то в ладонях, и тяжело вздохнул, опустив голову.

– Аллегории… но это не моё. Хозяин, скажи, что делать?

Похоть вышла вперёд, обтёрла губы тыльной стороной ладони, будто стряхивая невидимую пыль или поцелуй, который не должен был случиться. Ей было семнадцать на вид – свежая, как утренняя роса, но в глазах таилась древняя, жгучая жажда.

– Ну, друзья, давайте работать, – промурлыкала она, оглядывая компанию. – Вы интересные такие? Вы ещё Уныние спрашиваете, на Злодара в рот смотрите, а давайте действовать, ведь у нас такие невероятные возможности! Я прям чувствую его вкус.

Злодар фыркнул, швырнул папиросу в толпу с криком: «Хэп-хоп, ла-ла-лэй, где ответы – там минет!» Окурок пролетел сквозь прохожего, не задев, и упал на асфальт. – Ох уж эта Похоть.

Он указал на курьера – парня по имени Антон, хотя никто ещё не знал его имени. Взгляд Злодара стал грустным, как у старого пса, вспоминающего былые охоты. Он перебирал пальцами воздух, будто тасуя невидимые карты, и обернулся к Страху – тёмной фигуре в углу свиты, которая всегда держалась поодаль, дрожа мелкой дрожью.

– Ну, сегодня твой день, – сказал Злодар Страху. – Покажи ему правду.

Время замедлилось. Не остановилось совсем, но растянулось, как жвачка на жаре: люди застыли в полушаге, музыкант замер с открытым ртом, нота повисла в воздухе, как паутина. Антон, курьер, вдруг поднял голову от телефона, моргнул – и увидел их. Всех. Компанию странных фигур посреди площади, где секунду назад был только городской шум.

– Что за… – начал он, но слова застряли в горле.

Злодар шагнул ближе, ухмыляясь, как клоун в цирке ужасов.

– О, привет, Антоша! Не пугайся, это не галлюцинация. Хотя… – он наклонился к замершему прохожему, потыкал пальцем в его нос. – Видишь? Как статуи. Можем поиграть в «морскую фигуру». Замри! Отомри!

Антон попятился, но ноги не слушались.

– Кто вы? Что происходит?

– Ошибки прошлого, дружок, – сказал Злодар, становясь серьёзным. – Ты косвенно виноват в одной большой беде. В детстве спиздил мопед, покатался, обосрался от страха, когда разбил его. Папаша, подумал, что ты его на что-то обменял, и отходил тебя ремнём так, что синяки месяц не сходили. Обида задавила, несправедливость жгла. Потом, по пьяни, уломал девчонку – ту, что не хотела, но ты настоял. Она забеременела, родители отвернулись с презрением, она сбежала. Кстати, у тебя есть дочка. Поздравляю. Ну короче… Семнадцать лет, ничего не умеет, секс теперь – как нож в спину. Не в проститутки, не в армию. Бомжевала, жила в теплотрассах, бухала, к двадцати шести – пропитая алкашка с морщинами от мороза, шрамами от драк, хриплым голосом, собирает бутылки. А она должна была воспитать дочь, которая… ну, это уже цепная реакция, ведущая к катастрофе во вселенной. Твоя задача – увидеть правду и выручить её.

Страх шагнул вперёд – тень ожила, обволокла Антона. Мир закружился, и они погрузились в прошлое. Детство: мопед в гараже, адреналин в крови, ветер в лицо, а потом – страх, паника, удар в иномарку. Отец с ремнём, крики: «Где мопед, щенок? Обменял на херню какую-то?» Удары, слёзы, обида, которая затаилась, как змея в траве.

Злодар комментировал, подкалывая:

– Ой, смотри, как папаша разошёлся! Ремень свистит, как в вестерне. А ты, Антоша, мог бы сказать: «Пап, это не я, это инопланетяне!» Но нет, молчишь, герой.

Потом – пьянка, девчонка, её сломленная жизнь.

– А здесь романтика! – хохотал Злодар. – Ты её уломал, она сломалась. Классика!

Прошлое рассеялось, они вернулись на площадь. Время всё ещё тянулось медленно. Злодар указал на фигуру у мусорного бака: женщина, лет двадцати шести, в рваной куртке, с мешком бутылок, лицо в морщинах, голос хриплый, как наждачка.

Он подошёл к ней радостно, как к старой подруге.

– Здорово, мать! Как житуха? Не отморозила ещё оба уха?

Она развернулась, глаза вспыхнули злобой.

– Пошёл на хуй, урод! Чё пристал? Отвали!

Злодар развёл руками, подмигнул Антону.

– Ой, как грубо! А я всего лишь поздоровался. Может, ещё и бутылку подарю не допитую?

Она замахнулась мешком, заорала матом. Антон, не выдержав, шагнул вперёд.

– Эй, оставь её в покое!

Злодар просиял.

– Вот! Герой дня!

Уныние наклонился к Антону, шепнул:

– На билет до дома ей нужно девять тысяч двести. Отвези её, помоги встать на ноги.

Злодар хмыкнул.

– Как нынче дорого стоит счастье, а? Раньше троллейбус за 4 копейки, а трамвай вообще 3 копейки…

Время рванулось вперёд. Антон потряс головой, моргнул – площадь ожила, шум нахлынул. Компания исчезла, но в груди осталось странное чувство: нужно подойти к той бомжихе у бака.

Он подошёл, неловко.

– Эй… давай я тебе шаурму куплю? Покушаешь.

Она уставилась на него, ошарашенно, но кивнула.

– Ладно… чё, правда?

Злодар, невидимый теперь, стоял поодаль, ухмыляясь.

– Ну всё, работа сделана. Дальше люди сами разберутся.

Похоть облизнула губы.

– А может, немного подтолкнуть? Чтоб искра проскочила…

Злодар скривился.

– Фу, блядь! Фу! Место нахуй. Секс с бомжихой… Извращенка ты, Похоть, конечно, знатная.

Чревоугодие стоял, почёсывая затылок огромной лапищей, и смотрел, как Антон уводит женщину к ларьку с шаурмой. Лицо у него было такое, будто он только что проглотил ложку соли вместо сахара.

Господин… а при чём тут мопед?

Он же просто покатался и случайно разбил. Ну да, папаша его выпорол. Но как из этого бомжиха получилась?

Злодар повернулся к нему, как учитель к любимому, но не очень сообразительному ученику.

Мальчик мой, всё просто.

В шестнадцать лет у человека душа как свежий бетон: что в неё вобьёшь, то и застынет навсегда.

Ремень по спине – и появляется первая трещина: «Мир несправедлив».

Трещина растёт, в неё попадает обида.

Обида копится, потом выплёскивается на кого-то слабее.

Он на неё выплеснул. Она сломалась.

Сломанная девчонка не смогла стать матерью, которая должна была воспитать дочь, которая потом… ну, дальше ты и сам знаешь, цепная реакция, конец света, скучно.

Он махнул рукой.

А не узнали друг друга, потому что с шестнадцати до двадцати шести – целая жизнь.

Он был прыщавым пацаном без мопеда, она – девчонкой с косичками.

Сейчас он курьер с мешками под глазами, она – алкашка со шрамом через губу.

Люди меняются, мой толстячок. Особенно когда жизнь их жуёт и выплевывает.

Чревоугодие кивнул медленно, переваривая.

Понятно… типа бабочка крылом махнула, а ураган в Техасе.

Злодар хлопнул его по плечу так, что тот чуть не упал.

Во-во! Только бабочка была с ремнём, а ураган – с бутылкой водки.

Да господи, кому я объясняю.

Вон, возьми леденец, пососи.

Он щёлкнул пальцами – в огромной ладони Чревоугодия появился большой леденец-петушок на палочке.

Похоть, стоявшая рядом, хихикнула, облизнула губы.

Сосать – это да, а мне можно?

Злодар закатил глаза.

Всё, клоуны, шоу окончено.

Вперёд! К рутинной работе, хватит спецзаказов.

Там, где-то в Подмосковье один мужик жене изменяет, а должен был цветы купить – вот это по нашей части.

Он пошёл к ближайшей арке метро, которая на мгновение вспыхнула серебром и стала порталом.

Грехи потянулись за ним.

Чревоугодие, не отрываясь, уже облизывал леденец, Похоть напевала что-то пошловатое, Уныние плёлся сзади рядом со Страхом.

Где-то позади, на площади, Антон покупал вторую шаурму и неловко улыбался женщине, которая впервые за много лет не материлась в ответ.

А мир, незаметно для всех, чуть-чуть выправился.

Глава 3

Парк «Сокольники», осень, листья шуршат под ногами, как старые газеты. Вдалеке пара: парень лет двадцати пяти, худенький, в джинсовке, держит за руку девчонку – яркая, короткая юбка, смеётся звонко. Идут, обнявшись, как в рекламе йогурта.

Похоть аж подпрыгнула.

О-о-о, это моя стезя! Чувствую, как течёт!

Уныние, не отрывая взгляда от земли, пробубнил:

А может, и моя. Через год ей надоест, он вернётся к жене, будет ныть, что «жизнь не удалась». Всё по плану.

Злодар захохотал так, что воробьи с ближайшей клумбы взлетели стаей.

А давайте моего любимчика попросим!

Он махнул на Чревоугодие.

Тот сейчас проголодается и сожрёт её живьём. Представляете выпуск новостей: «Каннибал-извращенец: сначала съел, потом трахнул». Рейтинг зашкалит!

В этот момент из кармана Злодара раздалась восьмибитная мелодия «Танчиков».

Он хлопнул себя по груди, по бокам, обернулся к Унынию:

Это у тебя телефон звонит?

Уныние развёл руками.

У меня нет телефона. Простите, господин.

Тьфу ты, боже мой, точно!

Злодар залез во внутренний карман пиджака, вытащил кирпич «Nokia 3310», довольный, как ребёнок.

– Внематочно!

Прижал сильнее пальцем к уху.

– Ага… Да. Хорошо. Ладно. Ладно! Ну ладно же! Я же сказал ладно, блядь!

Швырнул телефон за спину – тот растворился в воздухе, не долетев до земли.

Ну всё, ребят, обломался день. У нас другая миссия. Как у Терминатора – считай impossible. Пошли отсюда. Другое ведомство забирает заказ. Амурчик, наверное, прилетит, стрелу пустит, все разрулит. Нам уже не светит.

Он засучил рукав: на правой руке пять часов показывали разное время.

– О! Точно, пора бухнуть. Пошли.

Бар «Пивной культ» у метро Комендантский проспект, пах пивом, шашлыком и старым деревом. Официантка Лена, увидев их, привычно улыбнулась:

– Здрасьте, Марон Борисыч, опять всей бригадой?

Злодар уже крутил на пальцах золотую монетку.

– Привет, красавица. Три бутылки виски и немножечко закуски. Только не перебарщивайте, мы не хотим тут алкоголь переводить.

Похоть, пока они рассаживались, тихо спросила:

– А ты думаешь, нас не накажут за то, что мы в толпе светимся?

Злодар даже не посмотрел на неё, просто щёлкнул двумя пальцами Лене:

– Лен, пепельницу не забудь.

И крикнул, не дожидаясь:

– Три «Jack Daniel’s» и тарелочку орешков, пожалуйста тоже!

Окинул взглядом своих грехов и тихо сказал:

– Склероз у ней, конечно, знатно о себе даёт…

Через пять минут на столе стояли три бутылки и одна тарелка. Через семь – тарелка была пуста. Чревоугодие виновато вытер губы рукавом.

– Простите…

Злодар разлил по стаканам, поднял свой.

– Ну, за здоровье. Сейчас ещё 11:40, а нам только в 12:10 в парке быть. Новый заказ: «Извращенец-Дрочученец». Не знаю даже, стоит ли Похоть с собой брать – она его доконает окончательно.

Он отпил, крякнул.

– Кстати, хорошая новость: у нас пополнение. Прибудет новый член команды. Выделили, представляете? На это деньги есть теперь, а пятьдесят лет назад мне ещё одного греха, так бюджета нет видите ли.

Уныние медленно крутил стакан, делая в нём воронку из виски.

– Наверно, Зависть, – сказал он мрачно. – Кого ещё.

Голоса посыпались:

– Гнев!

– Ложь!

– Алчность!

Злодар цокнул языком, щёлкнул пальцами по столу.

– Скажите, чего нет у маленьких детей?

Тишина. Все развели руками.

– Вот странные вы люди, фантазёры. Еще в 590 году святитель Григорий Великий впервые составил список. На первом месте – гордыня.

– Почему? Всё просто. У детей чего нет? Автомобиля! Якубович сам говорил: «Автомобиль!» У детей нет автомобиля, нечем гордиться. Вот у тебя, мой мальчик, есть автомобиль? Вот поэтому ты и не гордый. Вот так и живём.

Он поднял стакан, чокнулся с Чревоугодием.

– Лыкаем!

Дверь туалета скрипнула. Оттуда вышел парень – лет тридцать, худой, в чёрной футболке, с татуировкой на шее. Подошёл, кивнул.

– Привет, команда.

Все замахали кто как: Похоть кокетливо, Уныние едва заметно, Чревоугодие просто поднял огромную лапищу.

Злодар прищурился.

– Ну, будем здороваться. Как ты умеешь здороваться? Кланяться, что ли?

Он наклонился вперёд.

– Только нюансик, ты не главный. И я чую, ты очень хочешь быть главным. Скажи, сколько раз в день ты пукаешь, чтобы стать главным? Не отвечай, я знать не хочу. У нас тут Похоть – она главная по анальным делам.

Впервые за всё время Уныние ухмыльнулся – коротко, но искренне. Злодар даже замер на секунду, удивлённо поднял бровь.

– Ого. Уныние улыбнулся. Записываем дату, это историческое событие.

Они допили, вышли на улицу. Солнце уже клонилось к зениту, парк шумел листвой. По дорожке шли мамы с колясками, пенсионеры кормили голубей, где-то вдалеке играла шарманка.

Чревоугодие шёл, жевал остатки орешков из кармана.

– А почему люди всё время спешат? – спросил он. – Вечно бегут, а потом жалуются, что жизнь прошла.

– Потому что боятся остановиться и понять, что бегут в никуда, – ответил Злодар, крутя монетку. – Лучше бежать, чем смотреть в зеркало.

Похоть фыркнула:

– А я бы им всем дала. Ну остановиться. На часик. На два. На ночь…

– Ты бы им дала и инфаркт заодно, – буркнул Уныние.

Они шли по аллее, листья падали медленно, как в старом кино. Злодар вдруг остановился, посмотрел на вторые часы – те показывали 12:08.

– Ну всё, пиздец, пришли. Здрасти девочки! Вон там, за кустами, наш клиент. Готовьтесь. Сейчас будет весело.

Парк был тихим уголком в городской суете: старые дубы с пожелтевшими листьями, скамейки, усыпанные опавшей листвой, как конфетти после неудачной вечеринки. Дети носились по тропинкам – мальчишка с мячом, две девчонки в ярких курточках, хихикающие над какой-то игрой. На одной из скамеек сидел мужчина лет под пятьдесят: седой, с глубокими морщинами на лбу, как трещины в старом асфальте. В руках – газета, развернутая, как щит. Он сидел неподвижно, но, когда дети пробежали мимо, его глаза заблестели странно, рука нырнула под газету, и началось тихое, ритмичное движение. Прикрывался он умело, но для тех, кто знал, куда смотреть, всё было ясно.

Злодар замер на тропинке, прищурился.

– Ого, вот он, наш Извращенец-Дрочученец. Классика жанра. Сидит, газеткой машет, как флагом капитуляции. Эй, ребят, смотрите, он думает, что никто не видит. А если дети подойдут ближе? «Дядя, а что у вас там под газетой? О, конфетка? Нет, это мой волшебный червячок!» Ха-ха, представляете?

Похоть шагнула было вперёд, но Злодар выставил руку.

– Стой, извращенка. Тебе здесь не место. Только всё испортишь – начнёшь ему подмигивать, а он решит, что это приглашение на оргию. Иди, посиди в кустах, пособирай листики.

Чревоугодие почесал брюхо.

– А я? Может, я помогу? Он же… ну, голодный какой-то.

Злодар расхохотался, хлопнул его по плечу.

– Ты? Он дрочит, а не сперма глотатель с отклонениями. Хотя… представь: ты подходишь, садишься рядом, и бац – сожрал его целиком. «Новости: каннибал в парке слопал извращенца. Оставил только газету с заголовком 'Конец света'». Нет, дружок, сиди тихо.

Уныние вздохнул, уставившись на мужчину.

– Может, я? Повлияю, и ему станет скучно. Неинтересно. Захочет домой, к телевизору.

Злодар покачал головой, серьёзнея.

– Не-а. Это не работает так. Это в башке проблема, понимаешь? Когда в голове пиздец, ногам покоя нет, а здесь – члену покоя нет от этой больной башки. Надо копать глубже. Не зря нам Гордыню прислали.

Гордыня – тот самый новичок из бара – выпрямился, поправил воротник.

– Чем тут гордиться? Старик дрочит на детей. Стыд один.

– Вот именно, – кивнул Злодар. – Ну-ка, Страх, давай в обиход. Пошли ему видение: ветер дует, газетку срывает, и писюн его маленький торчит на всеобщее обозрение. Петушок крошечный, гордиться нечем. Может, опомнится.

Страх кивнул – тень его ожила, потянулась к мужчине. Видение нахлынула: ветер в парке завыл, газета улетела, как осенний лист, и вот он сидит с оголённым достоинством, размером с мизинец. Дети смотрят, смеются, прохожие тычут пальцами.

Но мужчина на скамейке только вздрогнул, дыхание участилось, рука под газетой задвигалась быстрее. Возбудился от одной мысли о позоре.

– Не сработало, – пробормотал Страх. – Только хуже.

Чревоугодие, к удивлению, всех, вдруг заговорил – басовито, но задумчиво:

– Вы знаете… многие такие желания от того, что хочется насытиться. Чем-то заполнить пустоту. Я чувствую, он загодя чем-то насытиться хочет. Как будто с ним что-то случилось в прошлом.

Злодар щёлкнул пальцами, указал на Гордыню.

– Точно! Ну-ка, посмотри, чем он гордится. Или, напротив, стыдится.

Мир закружился, парк растаял. Они оказались в воспоминании: школьный актовый зал, 70-е годы, пионерские галстуки, красные флаги. На сцене – хор мальчишек, поют про Ленина и комсомол. А он – подросток, худой, с веснушками – стоит в первом ряду. И вдруг возбуждение накатило, штаны оттопырились. Дети вокруг заметили, начали хихикать, тыкать пальцами: «Смотрите, у него встал!» Смех эхом по залу, учительница покраснела, он слетел со сцены в слезах.

Похоть хихикнула, прикусила губу.

– О, господи! Я даже сама возбудилась! Держите меня, семеро, в разных позах!

Злодар цыкнул, как на кошку.

– Не мешай! Ты сильно мешаешь! Хватит! Какие шутки? Серьёзней товарищи!

Он шагнул вперёд в воспоминании, наклонился к уху подростка – невидимый, как призрак, – и шепнул, меняя ткань памяти. События переписались: в кармане штанов – электронная игра «Волк ловит яйца», жужжит, вибрирует. Подросток засмеялся сам, полез в карман, поправил член незаметно, вытащил игру: «Смотрите, ребята, это волк яйца ловит! Ха-ха, вибрирует в кармане!» Все засмеялись вместе, тычки пальцами превратились в дружеские хлопки по плечу. Смех стал общим, не издевательским.

Видение рухнуло, как карточный домик. Они вернулись в парк. Мужчина на скамейке замер, рука остановилась. Лицо его покраснело – не от возбуждения, а от стыда, настоящего, жгучего. Он застегнул ширинку торопливо, скомкал газету, швырнул в урну. Встал, прикрыл лицо рукой, пошёл прочь. Остановился, вернулся за забытым портфелем у скамейки, схватил его и быстро удалился по тропинке, не оглядываясь. Парк снова стал тихим, дети продолжали играть, ничего не заметив.

Гордыня отряхнул несуществующую пыль с рукава, выпрямился и начал, будто на трибуне:

– Если бы не я, вы бы до сих пор ковырялись в его голове, как слепые котята в сметане. Я нашёл точку стыда, я переписал воспоминание, я…

Злодар поднял ладонь, остановил его, как светофор.

– Стопэ, стопэ, стопэ. Ты слишком в свою сторону смотришь, братишка. Так всю команду можно испоганить. Я думал, ты балагур, а ты какой-то душнила.

Гордыня надулся, как индюк.

– Я просто констатирую факт…

Злодар подошёл ближе, медленно, с улыбкой, от которой у Гордыни сразу скулы свело.

– Я просто констатирую факт… Ой, у меня, конечно, не такой большой петушок, как у этого на лавочке, но тебе, знаешь…

Он провёл пальцем по воздуху прямо перед губами Гордыни.

– …сейчас по губам проведу, будешь дерзить.

Гордыня попятился, побледнел.

– Я… это…

Злодар наклонился к самому уху, тихо, почти ласково:

– Называй меня господин. Все – «хозяин», а ты – «господин». Потому что нехуй, блять.

В этот момент Похоть, стоявшая чуть поодаль, заулыбалась так широко, что глаза превратились в две блестящие щёлочки. Она начала напевать, покачивая бёдрами, со своими словами:

– Эхей! Красавицу, метиску.

– Мы выебли в углу…

– Пока-пока, покачивая членами уныло,

– Шагаем к венерологу с утра!

Толкнула Уныние локтем в бок:

– Давай подпевай, грустный, не порти общую картинку!

Уныние неожиданно выдал тоненьким голосом:

– …прямо вот с утра-а-а…

И тут же снова опустил голову, будто сам удивился, что спел.

Злодар расхохотался, хлопнул Гордыню по плечу так, что тот чуть не сел на листья.

– Вот видишь, даже Уныние сегодня поёт. А ты я да я. Ладно, господин я твой простил.

– Пошли дальше, команда.

Где-то там ещё один клиент ждёт, а у нас виски в крови ещё не выветрился.

Двигайтесь, грехи мои смертные и бессмертные, двигайтесь.

Глава 4

Листья в парке уже почти кончились, остались только самые упрямые, цепляющиеся за ветки, как последние зубы во рту старика. Злодар остановился посреди аллеи, поднял правую руку. На запястье – пять часов. Одни из них подрагивали, будто не могли зацепиться за ход. Злодар постучал по стеклу ногтем. Стрелки дёрнулись, перескочили – и пошли ровно.

Он слюнявил указательный палец, вытянул его вверх, прислушался к ветру, кивнул сам себе.

– Ага! Понял.

Тут же на поясе запищало. Он отстегнул старый чёрный пейджер «Motorola», тот самый, что в девяностых стоил как ползарплаты. На сером экранчике высветилось:

342.14.0.11.A.8.

Злодар повернулся к остальным, улыбка до ушей.

– Товарищи учёные, доценты с кандидатами!

– Мы все в глубокой заднице. Окончен семинар.

– Новое задание, мать его.

– Чё вылупились, как рэпер на микрофон в стразах?

Страх, который всё время держался сзади, тихо кашлянул и шагнул вперёд.

– Извините… господин.

Злодар подпрыгнул, будто ему в жопу шилом ткнули, схватился за сердце.

– Ёбаный насрал!

– Как же ты меня сейчас напугал, сука!

– Ох ты, дружище!

– Я б тебе сейчас ладошкой по башке медленно провёл, чтоб погладить, блять!

– Фух… Чё хотел, маленький мой засранец?

Страх, не моргнув глазом, показал на пейджер.

– Я искренне не понимаю, как вы читаете этот код.

Злодар расплылся в улыбке, будто объясняет пятилетке, почему небо синее.

– Бежит, а не человек.

– Плывёт, а не рыба.

– Понял, что это?

Страх кивнул медленно.

– Корабль.

Злодар радостно хлопнул в ладоши, звук получился как выстрел.

– Во!

Теперь и ты знаешь, куда идти, а говорил не понимаю.

– Порт ждёт, ребятки. Шевелите копытами! Якорь мне в бухту!

Они дошли до старого фонтана у выхода из парка: чаша с облупившейся бирюзовой краской, в центре потрёпанный Нептун с отбитым трезубцем. Вода текла тоненькой струйкой, пахло хлоркой и мокрыми монетками.

Злодар зажал нос двумя пальцами, подмигнул всей компании и прыгнул в фонтан вниз головой. Вода сомкнулась над ним без единого всплеска, будто он растворился.

Один за другим прыгнули остальные.

Чревоугодие плюхнулся, как мешок с картошкой, поднял тучу брызг.

Похоть – грациозно, будто в бассейн пятизвёздочного отеля.

Уныние – с тяжёлым вздохом, как в могилу.

Страх – без звука, будто его и не было.

Гордыня остался последним.

Он долго смотрел на мутную воду, потом брезгливо потрогал её носком ботинка, скривился, оглянулся: никого из людей вокруг не обращал внимания, как всегда.

Пожал плечами и всё-таки шагнул.

Вода сомкнулась.

Фонтан остался спокойно журчать, будто ничего и не было.

Только на дне, среди ржавых копеек, на миг вспыхнула золотая монетка и погасла.

Крейсер «Адмирал Нахимов» шёл в Балтийском море, но не в том, которое помнят люди. Здесь вода была цвета расплавленной стали, небо висело низко, как свинцовая крышка, а горизонт дрожал, будто кто-то дёргал за край мира. Палуба пахла мазутом, ржавчиной и чем-то сладковато-мертвенным. Внизу, в трюмах, глухо стонали машины, будто корабль был живым и умирал одновременно.

Они шли по узкому коридору рубки, не касаясь ногами стального пола: сквозь переборки, сквозь людей, сквозь саму реальность. Матросы в бушлатах проходили сквозь них, не чувствуя. Где-то играло радио: «…и пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…» – и голос звучал, как будто из-под воды.

Грехи дошли до центрального поста. Дверь с надписью «Капитанская рубка» была приоткрыта. За столом сидел капитан – лет шестидесяти, седой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева. Перед ним лежал лист бумаги, ручка в руке дрожала. Он писал медленно, будто каждое слово весило тонну.

Гордыня шагнул вперёд, оглядел капитана, как эксперт антиквариат.

– Да, всё вижу. Чисто моя работа. Он себя недооценивает. Я сейчас вдохну в него гордость за службу, за корабль, за жизнь, и всё, отбой тревоги.

Злодар медленно повернулся к нему, ухмылка кривая.

– Чем громче кричишь я всё понял, тем интереснее жизнь потом покажет, кто тут папа.

Чревоугодие почесал затылок.

– Смешно… будто сама жизнь ждёт, когда ты скажешь «разобрался», чтобы дать тебе по башке новым уроком.

Похоть фыркнула, толкнула его локтем.

– Он не про капитана, толстый. Он про Гордыню.

Злодар обвёл взглядом рубку: старые приборы, мигающие лампочки, курс на автопилоте – прямо на рифы Бедыга, скалы-убийцы, о которых ходят легенды. На столе – начатая записка:

«Я больше не могу. Всё, что я делал, было ошибкой. Прощайте».

Злодар тихо выдохнул.

– Вы видите?

Никто не кивнул. Все знали: когда Злодар становится вот таким – тихим, без шуток, – лучше молчать. Похоть вспомнила, как однажды пошутила на задании: он на двадцать лет заточил её в монастырь староверов, где даже стены были мужененавистницами. Она до сих пор вздрагивала, вспоминая тишину тех келий.

Страх стоял в углу, дрожал мелко, но молчал. Он чувствовал: здесь что-то не так, но не мог объяснить. Просто кожей.

Злодар подошёл к капитану вплотную, обнял Похоть за талию, притянул к себе так, что она ойкнула. Глянул ей в глаза.

– Скажи, красавица, что ты знаешь о душе?

Похоть открыла рот, уже готовая выдать что-то пошловатое, но он мягко вставил ей в рот большой палец, улыбнулся почти нежно.

– Тс-с-с. Тише. Я сам расскажу.

Убрал палец. Похоть невольно рассмеялась – нервно, но искренне.

Он повернулся к остальным, голос стал низким, настойчивым, будто он не шутил, а вколачивал гвозди.

– Есть Ба – душа живая, что рождается с человеком и умирает с ним.

– Есть Ка – вечная искра, которую Вселенная даёт на время.

– А если тело – Ла, храм…

Он круговым движением руки показал на капитана.

– …то вот эта наша Кабала не имеет Ка.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь.

Уныние шагнул вперёд, коснулся плеча капитана – рука прошла насквозь. Отступил, тихо, почти шёпотом:

– Не верю… но как?

Злодар посмотрел на записку, на курс корабля, на дрожащую ручку в руке капитана.

– А вот так.

– Он никогда не верил, что в нём есть что-то вечное.

– Считал себя пустым местом.

– И теперь хочет доказать это всему миру, утопив и себя, и три сотни человек вместе с собой.

– Без Ка человек – просто оболочка.

– А оболочка без искры идёт ко дну.

– И тянет всех за собой.

Он вздохнул, впервые за день без улыбки.

– Вот и приехали, ребятки.

– Спасти надо не его.

– Спасти надо. Ка, которое он потерял.

Капитан сидел неподвижно, ручка замерла над бумагой. Записка была почти готова: «Мои ошибки слишком велики. Я не достоин командовать. Пусть море заберёт нас всех». Корабль нёсся вперёд, нос разрезал воду, как нож – масло, но впереди, за туманной завесой, ждали рифы Бедыга: зубастые скалы, что разрывали корпуса, как картон. Три сотни душ на борту – матросы, офицеры, техники – спали, ели, работали, не зная, что капитан уже решил за них.

Злодар стоял в рубке, скрестив руки, и смотрел на него, как на старую головоломку, которую вот-вот расколешь. Команда грехов замерла вокруг: Гордыня – с гордо поднятой головой, Похоть – нервно облизывая губы, Чревоугодие – переминаясь с ноги на ногу, Уныние – в тени, Страх – дрожа мелко, как осиновый лист.

– Ладно, – сказал Злодар тихо. – Попробуем по-вашему. Гордыня, ты первый. Вдохни в него уверенность. Пусть поймёт, что он – король морей, адмирал, герой. Без недооценки.

Гордыня кивнул, шагнул вперёд. Его фигура засветилась мягким золотым сиянием – он наклонился к капитану, шепнул что-то неслышное, и воздух вокруг капитана задрожал. Мужчина на миг поднял голову, глаза заблестели. Он схватил ручку, зачеркнул последнюю строку записки, написал: «Я – капитан. Я справлюсь». Но потом моргнул, покачал головой, и рука снова потянулась к бумаге. Сияние угасло. Гордыня отступил, краснея.

– Не сработало. Он слишком сломлен. Моя гордость отскакивает от него, как горох от стены.

Злодар хмыкнул, но без обычного смеха.

– Похоть, твоя очередь. Разожги в нём желание жить. Пусть подумает о бабах на берегу, о тёплой постели, о том, что ждёт после рейса.

Похоть улыбнулась хищно, подошла ближе, её формы стали ярче, воздух наполнился лёгким ароматом мускуса и жасмина. Она коснулась капитана – невидимая, но её энергия проникла: воспоминания о молодых любовницах в портовых тавернах, о страстных ночах под звёздами. Капитан вздрогнул, щёки порозовели, он отложил ручку, встал, подошёл к иллюминатору. «Зачем кончать так рано? Ещё столько впереди…» – пробормотал он вместе со словами Похоти. Но потом вздохнул, вернулся к столу, дописал: «Никто не ждёт. Всё пусто». Похоть отступила, фыркнула.

– Он даже не возбудился. Как будто внутри мёртвый.

Страх попробовал следующим: наслал видения ужаса – рифы, крики тонущих, вода, заливающая рубку. Капитан должен был испугаться смерти, схватиться за штурвал, изменить курс. Но мужчина только усмехнулся горько: «Да, именно этого и заслуживаю». Видения рассеялись, как дым.

Уныние предложил свою унылость: «Пусть почувствует, что жизнь – сплошная скука, но смерть – ещё хуже. Заставлю его тосковать по рутине». Он приблизился, и капитан на миг зевнул, потёр глаза. «Может, передумать…» Но нет – рука снова потянулась к записке.

Чревоугодие просто стоял, жуя невидимый кусок, и молчал. Злодар обвёл их взглядом – усталым, но решительным.

– Всё, ребятки. Хватит экспериментов. У нас только один вариант. Я займу место Ка. Стану его душой. Остановлю гибель сотен людей.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь на цепи. Никто не спорил – все знали, что это значит. Чревоугодие шагнул вперёд первым, обнял Злодара огромными лапами, прижал к себе, как ребёнка.

– Я понимаю, хозяин. Но не надо. Пожалуйста.

Злодар похлопал его по спине, отстранился мягко.

– Надо, мой мальчик. Надо.

Уныние вышел из тени, голос его был ровным, но в глазах мелькнуло что-то новое – решимость.

– Мне и так нечего терять. Давай я пожертвую собой. Я пустота. Я подойду.

Злодар посмотрел на него с неожиданным уважением – без шуток, без подколов.

– Нет, брат. Вы все – элементары. У вас не хватит плотности, чтобы занять место души. Вы – тени, эхо. Только я могу. Я – тот, кто связывает. А вы… теперь запомните меня. Таким, какой есть.

Он не дал им проститься. Не было времени на слёзы или объятия. Злодар шагнул вперёд, растворился в воздухе – и вошёл в капитана, как нож в масло. Тело мужчины дрогнуло, глаза на миг вспыхнули странным светом – не своим, злодарским, с искрой юмора и безумия.

Капитан встал резко, подошёл к пульту. Рука легла на рычаг, вырубила полный ход. Двигатели взревели, но уже по-другому. Он схватил микрофон, голос его звучал твёрдо, без тени сомнения:

– Машина, полный назад! Курс на шестьдесят два градуса! Уходим от рифов! Живо!

Команда грехов стояла в рубке, смотрела на него. Ждали – может, Злодар выглянет, подмигнёт, скажет: «Шучу, ребят». Чревоугодие сжал кулаки, Похоть закусила губу, Гордыня опустил голову. Но капитан не смотрел на них. Он взял записку со стола, достал зажигалку, стальная «ZIPPO» с потёртым изображением черепа – чиркнул, поднёс пламя. Бумага вспыхнула, сгорела в пепел, который он стряхнул в пепельницу.

Потом капитан повернулся и ушёл из рубки – прямо сквозь них, не заметив. Корабль начал разворачиваться, рифы отступали за кормой. А грехи остались стоять – одни, в тишине, где эхом отдавался гул машин и плеск волн.

Рубка опустела – капитан ушёл, хлопнув дверью, и эхо его шагов смешалось с гулом двигателей, которые теперь ревели в обратном направлении, уводя крейсер от рифов. Грехи стояли в тишине, как забытые статуи в музее после закрытия. Воздух был тяжёлым, пропитанным солью и машинным маслом, и впервые за века они почувствовали себя… потерянными. Без Злодара, без его шуток, подколов, без той нити, что держала их вместе, как бусины на верёвке. Мир вокруг казался слишком реальным, слишком острым, и они – тени – вдруг начали отбрасывать тени сами.

Гордыня выпрямился первым, поправил невидимый воротник, голос его зазвенел, как медная труба в пустом зале.

– Ладно, слушайте сюда, все. Без него мы не развалимся. Я возьму командование. Мы вернёмся в офис, найдём способ вытащить его из этого… тела. Он – господин пяти грехов, но без нас он никто. Я организую план: сначала Страх нагонит ужас на экипаж, чтобы капитан запаниковал и выпустил душу; потом Похоть разожжёт в нём желание жить своей жизнью, а не чужой. Уныние, ты будешь…

– Командование? – перебила Похоть, глаза её вспыхнули, как угли в костре. Она шагнула ближе, бёдра качнулись, но в движении была не соблазн, а ярость. – Ты? Ты даже не знаешь, как кофе себе сварить без приказа! Злодар был нашим, а ты – новенький, душнило в костюмчике. Мы не твои подчинённые!

Гордыня вспыхнул, щёки покраснели.

– Без меня вы бы даже не поняли, что делать! Я – Гордыня, я вижу, как всё должно быть! Слушайте меня, или…

Чревоугодие, который до этого стоял молча, вдруг задрожал – не от страха, а от чего-то глубокого, как землетрясение внутри. Его огромные руки сжались в кулаки, глаза налились кровью. Без Злодара, без его «ути-пути, мой мальчик», он чувствовал пустоту – настоящую, жгучую, как голод после поста. И вот она прорвалась.

– Нет… без хозяина… – пробормотал он басом, который эхом отразился от переборок. – Без него… всё кончено…

Он развернулся к двери, где как раз вошёл молодой матрос – парень лет двадцати, с подносом кофе в руках, ничего не подозревающий. Чревоугодие ринулся на него, как медведь на добычу. Матрос даже не успел вскрикнуть: огромные лапы схватили его за плечи, вдавили в стену. Плоть поддалась, как тесто под пальцами. Чревоугодие рычал, зубы – огромные, нечеловеческие – вонзились в шею. Кровь брызнула на пол, на приборы, матрос захрипел, дёрнулся. Грех не просто кусал – он рвал, выдирал куски мяса, жрал их на месте, с чавканьем, как будто это могло заполнить дыру внутри. Кости хрустнули, матрос осел на пол, а Чревоугодие продолжал – лицо в крови, глаза безумные, слёзы текли по щекам.

– Он был моим… моим любимым… – ревел он между укусами. – Без него… жрать… жрать всё!

Похоть бросилась к нему, вцепилась в огромную спину, пытаясь оттащить – её ногти впились в мясницкий халат, она тянула изо всех сил, но тело её, обычно такое соблазнительное, теперь было просто отчаянным.

– Стой, толстый! Стой, блядь! Я тоже его люблю, обожаю! Он – мой главный извращенец в жизни, мой папочка, который меня в монастырь запер и заставил скучать по хуям! Без него мы все – дерьмо! Но не жри людей, идиот, это не поможет!

Чревоугодие рыкнул, отмахнулся – Похоть отлетела к стене, ударилась, но вскочила, глаза дикие, волосы растрепались. Она снова кинулась, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать от окровавленного тела матроса.

– Он бы не хотел! Он бы сказал: «Мой мальчик, ути-пути, покакал и успокойся!» Не сходи с ума!

Страх съёжился в углу, дрожь его перешла в конвульсии – он не вмешивался, но воздух вокруг него сгустился, как туман, и рубка вдруг наполнилась эхом криков, которых не было: призрачные вопли тонущих, хруст ломающихся костей. Это только раззадорило Чревоугодие – он зарычал громче, вгрызся в плечо матроса, вырвал кусок с мясом и костями.

Уныние стоял поодаль, глаза пустые, как океанская бездна. Без Злодара мир казался ещё серее, ещё бессмысленнее. Он повернулся к иллюминатору, посмотрел на волны, что бились о борт.

– Без него… ничего. – Голос его был шёпотом, но в нём сквозила решимость. – Я спрыгну. Лягу на дно, вечность там… без него. Никто не заметит.

Гордыня схватил его за плечо, встряхнул.

– Стой, идиот! Никто никуда не прыгает! Я сказал, мы возвращаемся в офис! Я организую! Я…

Уныние медленно повернулся, взгляд его был таким тяжёлым, что Гордыня осёкся. Уныние просто оттолкнул его руку и пошёл к двери – медленно, как приговорённый к казни. Похоть, всё ещё борющаяся с Чревоугодием, крикнула:

– Уныние, не смей! Мы без тебя вообще развалимся! Злодар вернётся, он всегда возвращается, помнишь, как в Новосибирске с тем заводом?

Но Уныние не слушал. Он вышел на палубу – ветер хлестал по лицу, волны ревели внизу. Он подошёл к борту, перекинул ногу…

Чревоугодие, наконец, оторвался от тела матроса – окровавленный, с кусками плоти в зубах. Он увидел Уныние, рыкнул и ринулся следом, Похоть – за ним, Гордыня – за ними, Страх – в хвосте, сея панику среди экипажа, который вдруг начал замечать что-то неладное: крики, кровь в рубке, тени, что мелькают в воздухе.

Палуба превратилась в хаос: грехи носились, как ураган в бутылке. Чревоугодие схватил ещё одного матроса, рвал его на части, жрал, рыдая; Похоть пыталась его остановить, но сама начала срывать одежду с третьего, в исступлении; Гордыня орал приказы, которые никто не слушал; Страх наслал видения – экипаж в панике метался, кто-то прыгал за борт; Уныние стоял на краю, ветер трепал его одежду.

Без Злодара они были не командой – они были бурей, неконтролируемой, рвущей всё на пути. Корабль качнулся, рифы остались позади, но хаос только начинался.

Палуба превратилась в ад: кровь, крики, рёв ветра, матросы метались, кто-то падал на колени, кто-то прыгал за борт. Чревоугодие рычал, вгрызаясь в очередное тело, Похоть визжала, царапая лица, Уныние уже перекинул вторую ногу через леер, Гордыня орал до хрипоты, Страх сеял кошмары, от которых люди бились головами о переборки.

И вдруг – голос.

Не громкий, но такой, что перекрыл всё: рев машин, вой ветра, крики, хруст костей.

– Отставить!

Один-единственный раз.

И всё замерло.

Матросы застыли на полушаге.

Чревоугодие поднял окровавленную морду.

Похоть отпустила чью-то шею.

Уныние застыл на леере, одна нога в воздухе.

Даже ветер, казалось, притих.

Посреди этого хаоса стоял капитан – тот самый, в которого вошёл Злодар.

Трубка в зубах, глаза спокойные, как штиль после шторма.

Он прикурил от старой зажигалки, выпустил дым в небо и выждал паузу, будто дирижёр перед финальным аккордом.

– Так!

Смрадная каракатица мне в пятку!

Всем за работу, черти!

Кто не знает, что делать – спрашивает у старших!

Матросы, будто их выключили и включили заново, бросились по местам: кто к штурвалу, кто к машинам, кто к леерам. Паника исчезла, как будто её и не было. Даже кровь на палубе начала исчезать, будто кто-то стирал её невидимой тряпкой.

Грехи стояли, разинув рты.

Чревоугодие вытер кровь с подбородка рукавом, как ребёнок после каши.

Похоть поправила волосы.

Уныние медленно спустил ногу обратно на палубу.

Гордыня открыл рот, закрыл, снова открыл – и ничего не сказал.

Капитан прошёл мимо них, не глядя, будто они были просто частью корабельного инвентаря.

На ходу щёлкнул пальцами – в воздух взлетела знакомая золотая монетка.

Она упала на палубу, звякнула и закружилась юлой, не падая, уже минут пять.

Светилась мягко, как маяк.

Капитан удалился в рубку, затянулся трубкой, и только тогда грехи поняли:

это не конец.

Страх первым подошёл, присел на корточки, осторожно поднял монету.

Она была тёплая, как живая.

– Офис, – тихо сказал он.

Монета вспыхнула ярче.

Вокруг них открылся портал – прямо на мокрой палубе, среди луж крови и морской воды.

Сквозь него виднелся знакомый коридор с арками, сундуками и запахом кофе из автомата.

Похоть выдохнула, чуть не всхлипнула.

– Он не ушёл.

Он просто… переехал.

Чревоугодие шмыгнул носом, вытер слёзы рукавом, оставляя кровавые разводы.

– Домой, ребята… Домой.

Они шагнули в портал один за другим.

Последним – Уныние.

Перед тем как исчезнуть, он обернулся к морю, к кораблю, к капитану, который стоял на мостике и курил трубку, глядя в горизонт.

И впервые за всю вечность Уныние улыбнулся – едва заметно.

– Спасибо… господин.

Портал сомкнулся.

Крейсер пошёл дальше своим курсом.

А на палубе осталась только лужа крови, которая медленно стекала в шпигат, да лёгкий запах табака в воздухе.

Глава 5

Офис встретил их привычным запахом кофе из автомата, старой бумаги и лёгким озоном от порталов. Секретарша – всё та же высокая, строгая, с тугим узлом волос – подняла глаза от монитора и замерла. Улыбка, которую она обычно дарила только Марону, сползла с лица, как краска с облупившейся стены.

– Где… Марон Борисыч?

Пять грехов стояли перед её столом, переминаясь с ноги на ногу. Чревоугодие всё ещё вытирал кровь с подбородка, Похоть нервно теребила подол платья, Уныние смотрел в пол, Гордыня пытался выглядеть собранным, Страх дрожал.

Секретарша повторила тише:

– Где он?

В кабинете Лианора было тихо. Только старая шкатулка крутилась на столе, как всегда. Сам Лианор сидел в кресле, листал папку, не поднимая глаз, пока грехи не выложили всё: корабль, капитан, жертва, монета.

Лианор медленно закрыл папку.

– Какой артефакт Марон использовал?

Страх протянул золотую монету. Та была тёплая, будто только что из ладони.

– Он просто… вошёл в капитана. Сказал, что станет его Ка. Спас трёхсот человек.

Лианор взял монету двумя пальцами, и по его лицу пробежала тень.

– Так. Марон же. А кто такой Злодар?

Похоть хмыкнула сквозь слёзы:

Это он сам себе придумал. «Имя для близких», говорил.

Лианор положил монету на стол, открыл шкафчик за спиной. Рука ушла по локоть в пустоту, вытащила пять гладких камней – чёрный, красный, зелёный, серый, белый. Высыпал их на столешницу.

– Авеус. Порока. Киш.

Камни вспыхнули. Грехи, не успев даже пикнуть, втянулись в них – каждый в свой. Пять камней замерцали, как угли.

Лианор взял лупу, поднёс к монете. Перевернул.

На обратной стороне, рядом с привычными символами было едва заметное, размазанное лицо – Марон, но глаза закрыты, рот приоткрыт, будто он кричит без звука.

Лианор выдохнул сквозь зубы.

Подбросил монету вверх, дважды стукнул по столу костяшками пальцев.

Монета зависла в воздухе, потом рванула вниз – и взорвалась.

Не громко, но страшно: осколки разлетелись огромные, как зеркала, потом рассыпались в пыль, в искры, в стихиии – в ничто.

А на месте взрыва, на столе, лежал он.

Марон.

Живой.

Измученный, бледный, волосы прилипли ко лбу, глаза ввалились, но живой.

Он медленно открыл глаза, увидел Лианора – и в ужасе втянул воздух.

Тот спокойно подсадил его на стол, налил чай из старого термоса.

– Ты-то рассказывай, друг мой, что случилось.

Марон взял чашку дрожащими руками, отпил.

Один глоток – и цвет вернулся к лицу, глаза прояснились, будто кто-то включил свет внутри.

– Так…

– Ко мне подошёл грех. Назвался Ложь.

– Сказал, что вы назначили его пятым, вместо недостающего.

– Протянул камень. Спросил: «Добровольно ли я согласен?»

– Я, конечно, сказал да.

– Он разжал ладонь – а там не камень, а моя служебная монета.

– Что-то произнёс – и всё.

– Я оказался… на затворках вселенной.

Лианор молчал. Потом достал толстую папку, пролистал.

– Два века назад… третий цикл… нет.

– Пять веков… нет.

– Новых грехов в наш филиал не поступало уже очень давно.

– Ты был в отпуске, Марон. Просто очень долгом.

– Марон допил чай, поставил чашку.

– То есть… меня подменили?

Лианор кивнул, снял трубку старого телефонного аппарата.

– Соедините с департаментом Ада, отдел учёта персонала…

– Да, здравствуй, дорогой. Как дети?

– Слушай, мне архивариус нужен. Срочно.

Через секунду на втором стуле материализовался мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, спина прямая, но кожа на руках и шее – в тонкой паутинке старых ожогов. В руках – деревянная книга-шкатулка, переплетённая кожей. Он открыл её, длинный жёлтый ноготь мизинца побежал по страницам.

– Здравствуйте. Чем могу?

– Найди мага по имени Завадар. Или Злодар.

Архивариус листал, листал, потом остановился. Прищурился.

– Любопытно…

– Мага такого нет.

– Но есть история.

– Сущность по имени Злодар создана магом. Контракт на Мир теней. Некромант.

– При жизни тот служил исправно, задерживал тёмных, одного светлого.

– А потом – за год до Великой Осени – самоустранился.

– Просто попросил прощения у всего сущего. Без магии. Словесно.

– И ему простили.

– Чистая душа.

Марон поперхнулся чаем.

– В смысле – простили?

Архивариус кивнул.

– После отречения маг жил ещё немного.

– Сущность – Злодар – сначала жила в нём, потом… выросла, что ли.

– А потом ушла.

– И всё. След пропал. Записей больше нет.

Он закрыл книгу, встал.

– Если это всё – разрешите откланяться.

Лианор кивнул.

– Спасибо.

Марон и Лианор остались вдвоём.

Тишина.

Марон тихо рассмеялся – хрипло, но искренне.

– Значит, я всё это время был в ловушке…

– А вместо меня работала иная сущность, созданная каким-то магом.

Лианор пожал плечами.

– Чай допивай. И возвращайся к работе. У нас, между прочим, очередь из нерешённых дел на три цикличности вперёд.

Марон допил чай, встал, потянулся – кости хрустнули.

– Мои грехи целы?

Лианор улыбнулся впервые за весь разговор.

– Сейчас выпустим.

– Только сначала…

Он открыл ящик, достал новую золотую монету.

– Возьми.

– Свою ты, похоже, потерял навсегда.

Марон взял монету, подбросил, поймал.

– Спасибо.

И пошёл к двери.

На пороге обернулся:

– Кстати…

– Злодар – это было круто звучит.

– Может, оставлю себе как позывной?

Лианор только махнул рукой.

– Иди уже, Марон Борисыч. Работы полно.

Марон вышел.

За дверью уже слышался знакомый бас Чревоугодия: «Хозяин!!!» – и топот пяти пар ног.

Шкатулка на столе крутилась, как всегда, но теперь с лёгким скрипом, будто внутри что-то сломалось. Он смотрел на пустую чашку из-под чая, на место, где только что взорвалась монета, и лицо его было неподвижным, как маска из старого воска. Он подумал: Два века. Сущность, которая подменила Марона, играла в бога, исправляла цепи событий, и никто не заметил подмены.

Он потянулся к телефону – старому, чёрному, с дисковым набором, который скрипел при каждом повороте. Поднёс трубку к уху, не набирая номера. Просто сказал тихо, но чётко:

– Пришли мне ловца.

Трубка ответила тишиной, но через мгновение дверь кабинета скрипнула. Вошёл мужчина – высокий, жилистый, с кожей, обветренной, как старая кожанка. На нём была потрёпанная мотоциклетная куртка с заклёпками и эмблемой черепа, под ней – чёрная рубаха, расстёгнутая у горла, где виднелась татуировка в виде переплетённых змей. Джинсы потрёпанные, ботинки тяжёлые, с металлическими носами, а за спиной – катана в потрёпанных ножнах, обмотанных цепью от мотоцикла. Волосы длинные, седеющие, собраны в хвост, лицо – смесь восточного спокойствия и дорожной ярости: шрамы на щеке, как от ножа, и глаза, холодные, как асфальт под дождём. Он выглядел так, будто сбежал из старого японского фильма о ронинах и сразу попал в американский байкерский триллер.

Мужчина остановился в дверях, склонил голову в лёгком поклоне – не рабском, а как равный, который просто уважает правила.

– Лианор-сан, – сказал он голосом, грубым, как гравий под колёсами. – Вы звали. Я – Кейто. Кейто Накамура.

Лианор не встал, только кивнул на стул напротив.

– Садись, ловец. У меня есть работа. Сущность. Не простая. Подменила одного из моих. Два века играла в игры с душами. Имя – Злодар. Создан некромантом, вырос, ушёл в свободное плавание. Теперь где-то там, в цепях событий, прячется в человеческой шкуре или хуже. Мне нужно его здесь. Живым, мёртвым, в цепях или в бутылке – всё равно. Как можно скорее.

Кейто сел, катана за спиной звякнула о спинку стула. Он не моргнул, не удивился. Только потёр шрам на щеке большим пальцем.

– Сущность без хозяина. Опасно. Где след начинается?

Лианор подвинул к нему пустую чашку – но в ней вдруг появился парящий дым, который сложился в карту: линии судеб, узлы событий, размытый силуэт Злодара в центре.

– Последний раз видели на крейсере. "Адмирал Нахимов". Но он хитрый. Может прыгнуть в другого, в артефакт, в сон. Делай что хочешь. Убей носителя, если надо. Главное – сущность ко мне. И быстро.

Кейто кивнул, встал. Дым из чашки втянулся в его ладонь, как в воронку, и исчез.

– Понял. Цена как всегда?

Лианор улыбнулся уголком рта.

– Как всегда. Иди, ловец. Не подведи.

Кейто повернулся, вышел – дверь закрылась бесшумно, но в воздухе остался запах выхлопа и металла. Лианор откинулся в кресле, шкатулка закрутилась быстрее. Два века подмены. А теперь – охота. И он знал: Кейто найдёт. Всегда находил. Потому что ловцы вроде него не останавливаются, пока не поймают. Или не умрут в процессе.

Глава 6

Марон шагнул в коридор, и грехи налетели на него, как стая голодных птиц на хлебный мякиш. Чревоугодие обнял его первым – огромные лапы сомкнулись вокруг талии, чуть не сломав рёбра, и басовито завыл:

– Хозяин! Мой любимый! Ты вернулся!

Похоть втиснулась сбоку, прижалась всем телом, губы её дрожали:

– Злодар, милый, ты нас напугал! Без тебя мы чуть не сдохли, как котята в коробке!

Уныние стоял чуть поодаль, но глаза его блестели непривычно ярко:

– Без тебя… пусто было.

Гордыня кивнул сдержанно:

– Господин, мы справились, но теперь… куда отправимся, Злодар? Что дальше?

Страх просто кивнул, дрожа, как всегда.

Марон отстранился – резко, но не грубо. Выпрямился, поправил воротник рубашки, которая вдруг показалась ему слишком тесной после веков в… где бы он ни был. Глаза его были холодными, как осенний дождь за окном офиса.

– Моё имя – Марон. Не Злодар.

Он оглядел их, как инструменты на полке: полезные, но бездушные. – Задание ждёт. В конференц-зале.

Грехи замерли. Чревоугодие моргнул, опустил руки. Похоть открыла рот, но закрыла, не сказав ни слова. Уныние опустил голову ниже обычного. Гордыня нахмурился, но промолчал. Они пошли следом, переглядываясь украдкой. Что-то было не так – воздух в коридоре стал тяжелее, арки не переливались, как раньше, а просто стояли, как бетонные стены. Без шуток, без "ути-пути", без той искры, что делала всё… живым.

Конференц-зал был стерильным: длинный стол из стекла, проектор на стене, экран с мигающим курсором. Марон сел во главе, щёлкнул пультом. На экране высветилась папка: "Дело № 4782. Бизнес-цепь. Детские лагеря."

– Суть: бизнесмен, владелец сети детских лагерей "Солнечный круг". Планирует продать её корпорации, которая превратит лагеря в склады для химикатов. Это запустит цепь: дети без лагерей, рост подростковой преступности в регионе, через десять лет – всплеск насилия, через двадцать – социальный коллапс в трёх районах. Задача: переубедить его. Не продавать.

Он повернулся к грехам, сидевшим по кругу. Ни улыбки, ни подмигивания.

– Гордыня: воздействие через видение. Покажи ему, как он потеряет уважение, если продаст. Станет никем в глазах семьи, коллег. Сюжет: банкет, где его игнорируют, как отброс.

Гордыня кивнул, но в глазах мелькнуло раздражение. Он привык к "ну-ка, покажи, чем гордиться", а не к сухому приказу.

– Похоть: усилишь. Видение с женщиной – любовницей, которая отвернётся, если он продаст. Сделай акцент на потере страсти, контроля.

Похоть облизнула губы, но без обычного энтузиазма.

– Чревоугодие: добавь голод. Покажи, как после продажи он объедается от стресса, толстеет, теряет форму. Сюжет: зеркало, где он видит себя монстром.

Чревоугодие шмыгнул носом, но молча кивнул.

– Уныние: финальный удар. Видение будущего: пустая жизнь, одиночество, если продаст. Ничего не меняется, всё серо.

Уныние просто уставился в стол.

– Страх: рамка. Общий ужас от последствий – дети в беде, его вина.

Марон встал.

– Исполняйте. Через портал. Без задержек.

Портал открылся в центре стола – вихрь света, ведущий в кабинет бизнесмена. Грехи шагнули внутрь, Марон следом. Без слов, без "пошли, ребятки".

Кабинет был роскошным: дубовый стол, панорамное окно на город, где небоскрёбы торчали, как иглы. Бизнесмен – мужчина лет пятидесяти, в костюме за пять штук, с седыми висками и цепким взглядом – сидел за столом, просматривал контракт. "Продать за 50 миллионов."

Гордыня начал первым: воздух вокруг бизнесмена сгустился, видение нахлынуло. Банкет: шампанское, смех, но он – в углу, все отворачиваются. "Ты продал детские лагеря? Фу, предатель". Он моргнул, потряс головой, но видение угасло слишком быстро – Гордыня вложил мало сил, раздражённый приказом. Бизнесмен хмыкнул: "Бред. Деньги важнее уважения".

Похоть подхватила: женщина – красивая, в красном платье – отталкивает его. "Ты слабак, продал детские мечты. Не хочу тебя". Но видение вышло скомканным – Похоть вложила слишком много своей злости, и оно превратилось в фарс: женщина просто ушла, не убеждая. Бизнесмен усмехнулся: "Любовницы приходят и уходят. Контракт вечен".

Чревоугодие: зеркало, где он – огромный, жирный, жрёт торт от стресса. "Ты продашь – и вот что будет". Но грех сам был расстроен, видение вышло слабым – бизнесмен увидел не монстра, а просто толстяка. "Похудею в спортзале. Не страшно".

Уныние: серое будущее, одиночество, пустой дом. Но Уныние вложил слишком много своей тоски – видение растянулось, стало нудным, и бизнесмен зевнул: "Жизнь и так скучная. Деньги её оживят".

Страх завершил: дети в беде, вина, кошмары. Но без координации, без Злодарова "а теперь вместе, ребят", оно наложилось хаотично – бизнесмен просто вздрогнул и отмахнулся: "Риски бизнеса. Продам".

Марон стоял в углу, наблюдая. Видения не сцепились, как раньше – без искры, без юмора, без той связующей нити. Бизнесмен схватил ручку, подписал контракт.

– Чёрт, – пробормотал Марон тихо. – Не сработало.

Бизнесмен поставил последнюю точку в подписи, откинулся в кресле и довольно потёр руки.

За панорамным окном прогремел гром, будто само небо поставило печать под контрактом.

Портал вышвырнул их обратно в конференц-зал офиса. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода в кулере.

Гордыня кашлянул, шагнул вперёд, пытаясь сохранить лицо:

– Злод… ой, простите, Марон. Всё нестабильно вышло. Может, попробуете вы, хозяин? Ваше прямое воздействие…

Марон повернулся медленно.

Глаза были цвета мокрого пепла – ни искры, ни тепла.

Он подошёл к Гордыне вплотную, схватил его за горло одной рукой – не сильно, но так, что камень в груди Гордыни треснул паутинкой.

– Мне… приказывать?

Голос был тихий, но от него у всех в комнате похолодело в животе.

– Да я тебя раздавлю, кусок камня, и выкину в мусоропровод, где тебе место.

Он швырнул Гордыню в сторону – тот пролетел три метра, врезался в стену и сполз на пол, оставив на обоях трещину в форме своего тела.

Тишина стала ещё гуще.

Похоть прижала ладонь ко рту.

Чревоугодие отступил на шаг, огромные руки сжались в кулаки, но не от злобы – от растерянности.

Уныние поднял глаза – впервые за всё время в них было не уныние, а страх.

Страх просто дрожал, глядя на Марона, как на чужого.

Марон отряхнул ладонь, будто прикоснулся к чему-то грязному.

– Вы – инструменты.

Инструменты не спорят с мастером?

– Выполняют. Или ломаются.

Он прошёл мимо них к двери, даже не оглянувшись.

– Следующее задание через час. Готовьтесь. Без разговоров.

Дверь захлопнулась.

Грехи остались стоять не могли – сели прямо на пол, как будто ноги подкосились одновременно.

Чревоугодие тихо, почти шёпотом:

– Это… не он.

Похоть обхватила себя руками, будто замёрзла:

– Нужно вернуть моего пусечку.

Гордыня поднялся, потёр горло, голос хрипел:

– Да. Это самозванец.

За окном снова прогремел гром – долгий, тяжёлый, будто кто-то наверху тоже понял, что всё пошло по одному месту.

И в этой тишине они впервые за всё время почувствовали себя по-настоящему одинокими.

В это время на корабле "Адмирал Нахимов" царила обычная морская рутина – та, что следует после шторма, когда волны ещё помнят ярость, но уже утихли, а экипаж вытирает пот со лба и возвращается к делам. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая Балтику в оттенки ржавчины и крови, и ветер нёс с собой запах соли, смешанный с машинным маслом из трюмов. Матросы на палубе сматывали канаты, чистили орудия, перекрикивались шутками про шлюх в Кронштадте и пиво в ближайшем порту. Никто не помнил паники – той, что была час назад, с кровью и криками; воспоминания стёрлись, как мел с доски, оставив только лёгкий озноб в костях, который списывали на холод с моря.

В воздухе у мостика вдруг потрескалось пространство – тихо, как будто кто-то разорвал старый холст. Из трещины шагнул он: Кейто Накамура, ловец. Он материализовался бесшумно, как тень от облака, и сразу двинулся вперёд – шаги уверенные, но лёгкие, ботинки с металлическими носами едва касались мокрой палубы. Куртка хрустнула кожей, катана за спиной звякнула цепью, обмотанной вокруг ножен. Глаза его скользнули по горизонту, оценили курс, учуяли цель – рубку, где горел свет, и силуэт капитана маячил за стеклом.

Один матрос – молодой парень с рыжей бородкой, только что сматывавший трос, – поднял голову. Увидел незнакомца: чужак на борту, в байкерской куртке, с мечом за спиной. Глаза парня расширились.

– Эй, а ты кто? Стой, мать твою! Как ты сюда попал?

Кейто не остановился. Он просто моргнул – и в следующее мгновение его не было. Парень моргнул в ответ, протёр глаза кулаком, огляделся: палуба пуста, только волны плещут о борт да чайки орут вдалеке. "Ничёсебе показалось", – пробормотал он, сплюнул за борт и вернулся к тросу, но в животе засел холодный комок, как будто проглотил кусок льда.

Кейто уже был в рубке – прошёл сквозь дверь, не открывая её, как дым сквозь щель. Рубка пахла кофе из термоса, табаком и потом – капитан стоял у штурвала, курил трубку, глядя в сумерки. Трубка тлела, дым вилял змейкой к потолку, где лампочки мигали в ритме генератора. Капитан – крепкий мужчина с седой бородой, в кителе с нашивками, – не обернулся. Но Кейто знал: он чувствует. Сущности вроде этой всегда чувствуют.

Ловец не стал тратить слова. Рука скользнула за спину, катана вышла из ножен с тихим шелестом – лезвие блеснуло в свете ламп, острое, как бритва, с гравировкой рун по клинку, которые светились еле заметно, как угли под пеплом. "Убить носителя, вытащить сущность", – подумал Кейто. Простая работа. Он шагнул вперёд, катана взлетела в рубке, как молния в тесной комнате – удар сверху вниз, рассечь от плеча до бедра, развалить тело, как дыню, и поймать душу в момент, когда она выскользнет.

Клинок свистнул.

Капитан нагнулся – неестественно резко, будто тело его было на пружинах, хотя мгновение назад он стоял спиной, будто не видя, не слыша. Катана прошла над головой, врезалась в панель управления, выбила искры из приборов. Капитан выпрямился, повернулся – и вот он смотрит на Кейто снизу вверх, глаза блестят, как у ребёнка, нашедшего игрушку, лёгкая улыбка на губах.

– Ой, конфетка!

Конфетки не было – это была просто фраза, но Кейто на миг растерялся: шок от того, что удар не попал, от этой улыбки, от глаз, которые видели его, ловца, сквозь все маскировки. В следующий миг капитан ударил – не кулаком, а открытой ладонью, как будто шлёпнул по воде, но удар вышел как таран: врезался в грудь Кейто, отшвырнул его к стене рубки. Стена прогнулась, лампочки мигнули, Кейто почувствовал, как рёбра скрипнули, но встал мгновенно – тренировка самурая, инстинкт байкера. Катана в руках, стойка низкая, глаза прищурены.

Капитан хмыкнул, вынул трубку изо рта, выпустил дым кольцом.

– Ты не будешь доедать? – спросил он, и в голосе была насмешка, но глаза – холодные, как рифы в тумане.

Кейто не ответил – ринулся вперёд. Катана мелькнула горизонтально, целя в шею, но капитан откинулся назад, как в танце, и контратаковал: кулак прилетел снизу, в челюсть. Удар был тяжёлым, как якорь, – Кейто отлетел, врезался в стол, карты и бумаги разлетелись. Он перекатился, встал на ноги, сплюнул кровь – губа разбита. "Сущность в теле, но тело – человеческое. Должно ломаться", – подумал он, но капитан стоял, как ни в чём не бывало, и улыбка стала шире.

Бой разгорелся – рубка превратилась в арену: Кейто кружил, катана сверкала, удары шли сериями, как вспышки молний. Слева – укол в плечо, капитан увернулся, схватил стул, швырнул – Кейто разрубил его в воздухе, щепки полетели. Справа – рубящий вниз, капитан блокировал рукой, но не рукой – воздух вокруг неё сгустился, как щит, и клинок отскочил с искрами. Кейто прыгнул, ногой в грудь – капитан поймал ногу, рванул, швырнул ловца через рубку. Стекло иллюминатора треснуло, но Кейто извернулся в полёте, приземлился на ноги, как кошка.

– Неплохо, самурайчик, – хохотнул капитан, и в голосе было что-то от старого Злодара: игривое, но смертельное. – Но ты пришёл за мной? Ой, как мило. А я думал, за автографом.

Кейто не тратил дыхание на слова. Он сорвал цепь с ножен катаны – тяжёлая, железная, с крючьями на концах, – раскрутил над головой, как лассо. Цепь засвистела, капитан шагнул ближе – и ловец метнул. Цепь обвила шею капитана, крючья впились в китель, Кейто рванул на себя, повалил на пол. Капитан упал, но не сопротивлялся – только улыбнулся шире, глаза горели. Кейто навалился сверху, затянул цепь туже, душил – шея под цепью хрустнула, лицо капитана покраснело, но улыбка не сползла.

– Выходи… сущность, – прошипел Кейто сквозь зубы, затягивая петлю. – Твоё время… кончилось.

Капитан хрипел, но в хрипе был смех – тихий, булькающий, как вода в пробитом корпусе. Цепь впивалась в кожу, кровь потекла по звеньям, но глаза… глаза смотрели на Кейто с той же искрой, будто это была игра, а не смерть.

Цепь на шее капитана натянулась до предела. Кожа посинела, глаза выкатились, но улыбка всё ещё держалась.

И вдруг капитан поднял руку, слабую, но точную, и помахал Кейто ладонью, как прощаются с другом на перроне.

Пока-пока.

Цепь лопнула, будто сделанная из бумаги.

Звенья разлетелись по рубке, как шрапнель.

Из тела капитана, будто из разорванного кокона, выпрыгнула сущность.

Это был Злодар.

Не человек.

Не демон.

Что-то среднее между тем и этим, и ещё чем-то очень старым.

Ростом выше двух метров, кожа серая, как пепел после костра, правая рука – три длинных чёрных когтя, каждый длиной с кинжал, левая – обычная человеческая, с аккуратными ногтями. Лицо – почти человеческое, но без глаз: просто гладкая кожа, где должны быть глазницы. Рот слишком широкий, зубы мелкие и острые, как у акулы. Ноги – обратные суставы, когтистые ступни. Он стоял босиком на стальном полу, и металл под ним шипел, будто плавился.

Кейто отпрыгнул назад, рука метнулась к внутреннему карману – за артефактом-пленником, серебряной сферой с рунами.

Пусто.

Злодар хихикнул – знакомый смех, но теперь он шёл изнутри костей, а не из горла.

Разжал правую лапу. На когтях висела сфера, смятая, как фольга.

Это ищешь?

Бросил её на пол.

Нога с когтями опустилась – раз!

Сфера лопнула, как яичная скорлупа. Из неё вырвался дым – не дым, а что-то среднее между жидкостью и воздухом, чёрно-серебряное, расползлось по полу змеями.

Кейто поднял глаза.

Перед ним стояло пять Злодаров.

Один в боевой стойке, когти наготове.

Второй чистил ноготь о клинок катаны.

Третий сидел на приборной панели, болтая ногами.

Четвёртый присел на корточки, разглядывая тело капитана.

Пятый просто стоял, скрестив руки на груди.

И все пятеро одновременно, голосом самого Кейто, сказали:

– Победить самого себя – великая честь для самурая.

Кейто принял стойку, катана взлетела —

и в этот миг он почувствовал холод в груди.

Кровь хлынула изо рта.

Он посмотрел вниз: из груди торчала трёхпалая когтистая лапа.

На когтях – его собственное сердце, ещё бьющееся, ещё тёплое.

Сзади – голос Злодара, мягкий, почти ласковый:

– Ты такой красивый… Пожалуй, украду твоё сердечко.

Лапа выдернулась.

Кейто рухнул на колени, потом на бок.

Злодар поднёс сердце к лицу, понюхал, скривился.

– Фу, железом пахнет. Не вкусно.

И небрежно кинул сердце обратно в грудь Кейто – оно шлёпнулось в рану, как мокрый комок.

Левая, человеческая рука Злодара нырнула в карман куртки Кейто, вытащила маленький нефритовый кулон на цепочке – древний, потемневший, с вырезанным символом, который даже Лианор не сразу бы узнал.

– Ой, как долго я тебя искал, – прошептал Злодар, любуясь.

Потом поднёс правую лапу ко рту, вонзил зубы в запястье – чёрная кровь потекла.

Он наклонился над телом капитана, капнул три капли в приоткрытый рот.

Тело дёрнулось, закашлялось, глаза открылись – обычные, человеческие. Капитан сел, ошарашенно оглядел разгромленную рубку, кровь, разбитые приборы… и в руке у него оказалась конфетка в яркой обёртке. Он сам не понял, откуда она взялась.

Злодар тем временем собрал остатки цепи Кейто, намотал на руку, как поводок.

Схватил ловца за ногу когтистой лапой – тело Кейто безвольно волочилось по полу, оставляя кровавый след.

– Пошли, самурайчик. У меня к тебе разговор есть.

Щёлкнул пальцами левой руки – портал открылся прямо в воздухе: чёрный, с серебряными краями, пахнущий озоном и старым табаком.

Злодар шагнул в него, таща за собой тело Кейто, как мешок.

Портал сомкнулся с хлопком, будто кто-то закрыл книгу.

Капитан остался один.

Посмотрел на конфетку в руке, пожал плечами, развернул и сунул в рот.

– Карамелька… – пробормотал он.

Глава 7

Хостел на окраине Питера стоял старый, облупившийся, с окнами, которые помнили ещё блокаду. Ночь была сырой, декабрьской – ветер с Невы нёс мелкий дождь со снегом, фонари мигали тускло, как умирающие звёзды. Злодар – в своём истинном облике: высокая серая фигура с когтистой правой лапой и человеческой левой – подполз к окну второго этажа по водосточной трубе, цепляясь когтями за кирпич.

Залез в комнату – тихо, но неуклюже: нога задела подоконник, горшок с орхидеей качнулся, чуть не рухнул.

– Блять, чуть ли орхидею не разбил. У, сука, дорогая, наверное.

В комнате пахло лекарствами, старостью и чем-то металлическим – кровью и железом. На кровати лежал старик: кожа да кости, под капельницами, мониторы пищали тихо, как уставшие сверчки. Трубки в венах, маска на лице, глаза закрыты.

Злодар подошёл ближе.

Тело его задрожало, сжалось, изменилось – серый пепел кожи стал нормальным, человеческим, когти втянулись, лицо оформилось в молодого парня лет тридцати: тёмные волосы, лёгкая щетина, глаза с той же искрой безумия, но теперь в человеческом теле.

Старик открыл глаза – мутные, но узнающие.

– Ты… ты нашел или пришёл попрощаться…

Злодар хлопнул его по плечу – осторожно, но ощутимо.

– Да какой прощаться! Погоди, вот ты ещё новые серии не видел. А ты ещё смотришь сериал? Господи, как же его… – щёлкнул пальцами, – "Игра престолов"? Нет, подожди, "Во все тяжкие"? А, неважно.

Достал из кармана нефритовый кулон – тот самый, что вырвал у Кейто.

– Ну-ка, зырь, чё нашёл!

Старик с трудом повернул голову, прищурился.

И вдруг – ужас на лице, глаза расширились.

– Как? Не может быть! Это получается…

Злодар расхохотался – знакомо, от души.

– А ты как думал? Не пальцами на перроне сделаны в два часа ночи!

Поднёс кулон ближе, старик потянулся слабой рукой – Злодар отдёрнул.

Старик снова потянулся – снова отдёрнул. И так три раза, как с конфетой у ребёнка.

– Ой, дед, не достаёшь! Ещё разок!

Старик хрипел, тянулся.

Злодар цокнул языком, покачал головой.

– Ну ты хитрый, конечно. Неспроста у тебя кличка в детстве была… Пиздабо… ну да неважно.

Убрал кулон в карман.

– Сначала конфетки, потом фантики.

Старик с трудом стянул с пальца кольцо – старое, серебряное, с чёрным камнем. Как только кольцо соскользнуло, рука его чуть омолодилась: кожа разгладилась, вены стали менее синими. Он потянулся кольцом вперёд, а второй рукой – за кулоном.

– Я добровольно отдаю печать смерти.

Злодар кинул кулон – не в руку, а прямо в лицо старику. Тот ойкнул, кулон отскочил на грудь. А мизинцем левой руки Злодар ловко подцепил кольцо, закрутил его на пальце, разглядывая на свету.

Старик тем временем менялся на глазах: морщины разглаживались, седина темнела, тело наливалось силой. Через минуту на кровати сидел мужчина лет сорока – крепкий, с жёстким взглядом, капельницы валялись на полу, мониторы пищали тревогу.

Злодар подошёл к окну, посмотрел на кольцо против света лампы.

– Слушай, а ты чё, помирать-то передумал, что ли?

Мужчина встал – уже уверенно, подошёл сзади.

– Может, вернёшь кольцо добровольно? А я тебя взамен не убью. И даже пытать не буду.

Злодар хохотнул, обернулся, указательным пальцем ткнул его в нос.

– Пуньк!

–Дурак ты, Гена, и уши у тебя холодные.

–Зачем тебе эта власть? Она же тебя убивает…

–Да ты всё же человек. Тупой. Жадный. Но человек…

–Живи, люби, и забудь ты про свою хотелку.

Мужчина показал кулон в руке – тот, что упал ему на грудь.

– Я теперь один из самых могущественных магов с этим!

Злодар одним движением вырвал кулон – быстро, как фокусник.

– Ха! Теперь нет. Это тебе не кольцо – этот кулончик и отобрать можно!

Мужчина побледнел.

– Ты… ты…

Злодар отмахнулся, полез в окно неуклюже, пятясь.

– Ты-ты жопой нюхаешь цветы с двух метров… ААА, блять!

Зацепился ногой за подоконник, и упал вниз. Отряхнул штанину, оглянулся – бабушка с авоськой шла по тротуару.

– Здрасьте! Вам, может, авоську помочь донести?

Бабушка удивилась, но улыбнулась.

– Да что ты, милок, она не тяжёлая. Я тут к подруге ходила…

Они ушли, мило беседуя о ценах на молоко и соседях.

Мужчина в комнате схватил горшок с орхидеей, швырнул в окно с криком:

– Сука!!! Убью! Найду и убью!

Горшок пролетел мимо, разбился о тротуар.

Злодар с бабушкой даже не обернулись – только Злодар перекрестился:

– Ой, молодёжь нынче нервная…

Злодар шёл по мокрому тротуару, под фонарём, что мигал, как подмигивающий глаз. Бабушка семенила рядом, авоська в руке болталась, как маятник старых часов. В ней – банка огурцов, хлеб и что-то в газете, завёрнутое, пахнущее селёдкой. Ночь была тихой, только дождь шуршал по асфальту, да где-то вдалеке сирена выла, как заблудшая душа.

– Ну что, милок, вернёшь мне моё? – вдруг сказала бабушка, останавливаясь под фонарём. Голос её был старческий, хриплый, но в нём сквозила сила, как в корне старого дуба.

Злодар замер, улыбнулся уголком рта.

– Конечно, куда я денусь. С подводной лодки!

Он полез в карман, достал кольцо – серебряное, с чёрным камнем, что впитывал свет, как бездна. Протянул на ладони.

Бабушка взяла его дрожащей рукой, но не надела. Просто сжала в кулаке.

Злодар прищурился.

– Слушай, Смерть, а почему образ именно старухи? Причём не с косой, а с авоськой?

Смерть – а это была она, в облике бабушки с седыми волосами в пучке и в старом пальто с заплатками – улыбнулась. Улыбка была тёплой, но от неё по спине Злодара пробежал холодок, как от сквозняка из могилы.

– У меня много образов, милок. Сколько людей – столько и масок. Для кого-то я коса и плащ, для кого-то – ангел с крыльями. А для тебя… ну, ты же любишь простое, человеческое. Старуха с авоськой – это же жизнь, как она есть. Ходит по улицам, несёт еду, болтает о погоде. А потом – бац! – и нет тебя.

Злодар хмыкнул.

– А какой образ любимый?

Смерть моргнула – и изменилась. Пальто расползлось, как туман, авоська исчезла. Перед Злодаром стоял мужчина – высокий, худой, в чёрном костюме, с лицом, будто вырезанным из старого дуба: глубокие морщины, глаза бездонные, как колодцы, волосы седые, зачёсанные назад. Образ был знакомым – актёр из сериала, тот, что играл Смерть в "Сверхъестественном": Джулиан Ричингс, с его усталой, ироничной улыбкой и голосом, что звучал, как шелест страниц в забытой книге.

– Этот, – сказал он, поправляя галстук. – Нравится. В нём есть… юмор. Люди в том сериале видели меня как персонажа – циничного, но справедливого. Без лишней драмы. А драма – это для живых. Я просто прихожу и забираю. Никаких спецэффектов.

Злодар рассмеялся, хлопнул в ладоши.

– Ой, точно! Ты там с Винчестерами в игры играл. Классный образ. А помнишь, как ты пиццу жрал? Смерть с пиццей – это же гениально. Люди боятся косы, а на самом деле ты – дядька с фастфудом.

Смерть улыбнулся шире – зубы блеснули, как лезвие в полумраке.

– Юмор помогает. Да. Спасибо. За кольцо… я его потеряла шесть веков назад. Тот маг – хитрая тварь. Заставил прослезиться. Думал, что печать смерти – это власть. А на деле… это баланс. Из-за него столько людей жили слишком долго – короли, тираны, которые должны были сгнить век назад. А другие умирали не вовремя: дети, герои, те, кто мог изменить мир. Цепи событий порвались. Более пол тысячи лет охоты, Злодар. Выслеживал – по теням, по снам, по могилам. Убить его нельзя – он связал себя с печатью, стал полу… Бессмертным. Отобрать – тоже: добровольно только. А он не отдавал. Жил, как паразит, сосал жизнь из мира.

– И ты добавила меня в вк. Потому что я… не человек. Не маг. Что-то среднее. Да?

Смерть кивнул.

– Как договаривались. Ты вернул печать – я даю тебе знание, что ты сам и не нашёл. Место, где рождаются грехи. На стыке людских поступков и теней. Там, где выбор становится цепью.

Злодар протянул руку – медленно, чтобы коснуться плеча Смерти, почувствовать это знание.

Но в последний миг убрал.

Понял вдруг: лучше не касаться. Не потому, что убьёт – а потому, что изменит. Сделает другим. А он и так был на стыке – не живой, не мёртвый, не грех, не святой.

– Ладно, – сказал он тихо. – Спасибули!

Смерть улыбнулся.

– Там, где человек выбирает зло вместо добра, но с оправданием. Не в аду, не в раю – в серой зоне, между. Грехи рождаются как эхо: один поступок эхом отдаётся в тысяче душ.

Злодар кивнул.

– Правда. Спасибо, старина. Или старушка. Или кто ты там.

Смерть рассмеялся – тихо, как ветер в листве.

– Иди, Злодар. Ещё увидимся.

И растворился в тени фонаря.

Злодар свернул во двор – старый, заросший сорняками, с ржавыми гаражами и разбитым асфальтом, где лужи отражали луну, как разбитые зеркала. Ночь была густой, как сироп, и в воздухе висел запах мокрой земли и бензина. Он шёл не спеша, волоча за ногу тело Кейто – ловца, который теперь был просто мешком мяса и костей, бездыханным, но ещё тёплым. За спиной Злодара болтался кулон на цепочке, нефритовый, с древними рунами, что пульсировали слабым зелёным светом.

Во дворе, под навесом из старого брезента, стоял мотоцикл Кейто – чёрный Harley-Davidson, с хромом, покрытым царапинами от тысяч километров, и эмблемой Дэдпула на баке. Сам Кейто был привязан к столбу рядом – обрывками цепи от его же катаны, руки за спиной, голова свесилась на грудь. Кровь из раны в груди стекала на землю, смешиваясь с грязью. Злодар бросил тело на пол, как тряпку, и присел на корточки перед ловцом.

– Ой, самурайчик, ты такой бледный. Как будто из аниме про зомби. Давай-ка оживай, а то скучно труп допрашивать.

Он достал кулон, поднёс к ране в груди Кейто. Руны вспыхнули ярче, зелёный свет проник в тело, как корни в землю. Сердце, которое Злодар сам вырвал и вернул, забилось снова – сначала слабо, как стук в дверь, потом сильнее. Кейто дёрнулся, закашлялся кровью, глаза открылись – холодные, но теперь с искрой боли. Рана затянулась с чавканьем, кожа срослась, оставив только шрам в форме трёхкогтистой лапы.

– Добро пожаловать обратно, – хихикнул Злодар. – Теперь поговорим по душам. Или по кишкам, если не по-хорошему.

Кейто дёрнулся в цепях, но они держали крепко. Лицо его было каменным – самурайская выдержка, но в глазах мелькнул страх, настоящий, не от видений.

– Ты… Трус!

Злодар улыбнулся шире – рот растянулся неестественно, зубы блеснули.

– Ой, как мило. Герой. Ладно, начнём с лёгкого.

Он схватил Кейто за челюсть левой, человеческой рукой, заставил смотреть в своё безглазое лицо. Правая лапа – с тремя когтями – вонзилась в плечо ловца, как нож в масло. Коготь вошёл в мясо, повернулся – хруст кости, рывок сухожилий. Кейто зарычал, но не крикнул. Кровь потекла по рукаву куртки.

– Кто тебя послал? Леанор… А что он сказал? Каждое слово, самурайчик. Или следующий коготь в анус.

Кейто стиснул зубы, пот лился по лицу.

– Иди… в ад. Тварь!

Злодар цокнул языком.

– Ой, грубиян. Орёл! Кейто орёл и немножко попугай…

Он выдернул коготь, облизнул кровь – чёрная слюна капнула на пол. Потом схватил цепь, намотал на лапу и рванул – плечо Кейто вывернулось из сустава с мокрым хрустом. Ловец наконец вскрикнул – коротко, как выстрел. Злодар не дал передышки: левая рука врезалась в живот, кулак вошёл глубоко, выдавливая воздух и ломая рёбра. Кейто согнулся, хлынула кровь.

– Говори! Что старый мудак сказал. Обстоятельства, детали… Кто ещё знает?

Кейто хрипел, но молчал. Глаза горели – честь самурая, кодекс байкера. Злодар разозлился – безглазое лицо исказилось, когти правой лапы вонзились в бедро, рвали мышцы, как бумагу. Кровь хлестнула фонтаном, Кейто завыл, тело дёрнулось в цепях.

– Ты прям упёртый, да? – шипел Злодар. – А если я тебя шиковать начну?

Он схватил катану Кейто – лезвие сверкнуло – и вонзил в колено, повернул. Хрящ лопнул, кость треснула. Кейто кричал теперь без остановки, слёзы текли по лицу, но слова не вырвались. Злодар бил – кулаком в лицо, разбивая нос, когтями по рёбрам, оставляя борозды в мясе. Пытка длилась минуты, но для Кейто – вечность: рваные раны, вывихнутые суставы, кровь повсюду.

Наконец, ловец сломался. Хрипел, задыхаясь:

– Леанор… послал. Сказал… сущность… живой или мёртвой… в цепях или бутылке… всё равно. Носителя убить, если надо. Жизнь – расходник. Быстрее всего.

Злодар замер, выдернул катану.

– Обстоятельства? Что ещё? Кто знает?

– Никто… Только он. И я. Департамент… не в курсе.

Злодар кивнул – безглазое лицо удовлетворённо.

– Молодец, самурайчик. Теперь спи.

Удар когтем в висок – Кейто обмяк.

Злодар встал, отряхнул лапы – кровь стекла, как вода с утки. Тело его задрожало, изменилось: серая кожа стала загорелой, когти втянулись, лицо оформилось в точную копию Кейто – шрамы, хвост волос, холодные глаза. Куртка материализовалась, катана за спиной, даже запах бензина.

– Ой, как мило. Теперь я… Странный азиат из сериала Сыны Анархии!

Он подошёл к мотоциклу, сел, завёл – двигатель зарычал, как зверь. Взглянул на Кейто, привязанного, без сознания.

– Спи, красавчик. Может, выживешь. А может, и миньет. А может быть корова. Ля-ля-ля-ля-ля…

Газанул – "Харлей" рванул из двора, оставляя дым и запах жжёной резины. Злодар мчался по ночным улицам – к офису, к своим грехам. Выкрасть их, забрать, пока не поздно. Леанор подождёт. А может, и нет.

Глава 8

Злодар гнал по ночным улицам, ветер хлестал по лицу, но в голове крутилась одна мысль – что-то забыл. Мотоцикл рычал, как голодный зверь, огни города мелькали, как вспышки в кошмаре. Вдруг он резко затормозил, развернулся на пустой дороге – шины завизжали, оставляя чёрные следы на асфальте.

– Святые яйца Чингисхана, забыл!

Он рванул обратно во двор – мотоцикл влетел в ворота, осветил фарами столб с привязанным Кейто. Ловец всё ещё был без сознания, голова свесилась, кровь запеклась на ранах. Злодар соскочил, подошёл ближе, присел на корточки.

– Ой, странный киргиз с корейской отсылкой, прости, но мне нужна частичка тебя. Для маскировки… Да чё, я тебе объясняю!

Коготь правой лапы – он позволил ей проявиться на миг – вонзился в бедро Кейто, вырвал кусок мяса с хрустом, как отрывают корку хлеба. Кейто дёрнулся, но не проснулся. Кровь капнула на землю. Злодар достал из кармана маленькую склянку – стеклянную, с мутной жидкостью внутри, что светилась еле заметно, как болотный огонь.

– Не ну, проканает. Типо это я. Энергия, чё, а кто его знает, какая… У нас на страну по пальцам можно посчитать, ученных по квантовой физике!

Бросил кусок плоти в склянку. Жидкость забурлила, мясо растворилось, вспыхнуло зелёным – и превратилось в сгусток энергии, пульсирующий, как миниатюрное сердце. Склянка нагрелась в ладони. Злодар засунул её в карман куртки, вскочил на байк и снова рванул – теперь точно в офис. "Поймаю их врасплох. Выкраду ребят. А Лианор… ой, порешаем потом."

Офис сиял в ночи, как маяк в тумане – стеклянный куб на Садовом, с вывеской "ООО Меридиан-Траст". Злодар – в облике Кейто – припарковал мотоцикл у входа, прошёл через турникеты, невидимый для охраны, но на этот раз нарочно: он хотел, чтобы его заметили. Лифт взмыл на сорок третий этаж, двери открылись – секретарша подняла глаза, увидела "Кейто".

– Ловец? Уже? Лианор ждёт.

Злодар кивнул – молча, как и полагалось Кейто, – и прошёл в кабинет.

Лианор сидел за столом, шкатулка крутилась, папки лежали стопкой. Поднял взгляд – усталый, но острый.

– Ну? Докладывай.

Злодар – в образе Кейто – шагнул ближе, достал склянку с энергией, поставил на стол. Она пульсировала, отбрасывая зелёные блики на лицо Лианора.

– Поймал. Сущность. Носитель мёртв. Вытащил из тела. Вот.

Лианор взял склянку, поднёс к свету – руны на стекле вспыхнули.

– Быстро. Молодец. А детали? Как поймал? Что оно сказало перед… заточением?

Злодар замер на миг. В облике Кейто он должен был быть лаконичным, но Злодар внутри не удержался:

– Ой, ну что там… Бился, как рыба на крючке. Выпытал кое-что интересное. Всё было не просто так. Эта сущность вложила в грехи что-то – в тех пятерых, что у Марона. Какую-то… связь. Или бомбу. Выпытал перед заточением.

Лианор прищурился – бровь дрогнула. "Ой"? Кейто никогда не говорил "ой". Но склянка пульсировала убедительно, и Лианор кивнул.

– Что именно вложил?

Злодар пожал плечами – в облике Кейто это вышло слишком театрально.

– Не знаю. Но у меня есть способ. Могу поговорить с этими грехами. Вытащить правду.

Лианор задумался, постучал пальцами по столу.

– Ладно… подожди.

Он нажал кнопку на столе – интерком пискнул.

– Марон, пришли грехов в мой кабинет. Срочно.

Через минуту дверь открылась – вошли пятеро: Чревоугодие впереди, огромный и неуклюжий, Похоть сзади, виляя бёдрами, Уныние в тени, Гордыня с поднятой головой, Страх в хвосте. Они увидели "Кейто" – и замерли. Марон не объяснил им ничего, но они чувствовали: что-то не так.

Лианор указал на склянку.

– Сущность поймана. Но ловец говорит, что она что-то вложила в вас. Говорите.

Грехи переглянулись. Чревоугодие моргнул, Похоть прикусила губу. А Злодар – в облике Кейто – шагнул ближе, якобы для "допроса". И подмигнул Чревоугодию – знакомо, по-злодарски.

– Ой, ребятки, ну что вылупились? Расскажите дяде Лианору, что там внутри у вас тикает.

Лианор замер. "Ой, ребятки"? Кейто никогда…

– Ты…

Но грехи уже поняли. Чревоугодие просиял:

– Хозяин!

Похоть взвизгнула:

– Злодар! Милый!

Уныние поднял голову, улыбнулся – второй раз в жизни.

– Ты…

Гордыня кивнул:

– Господин.

Страх просто перестал дрожать.

Злодар скинул образ Кейто – серый пепел кожи, когти, безглазое лицо. Склянка на столе вспыхнула – энергия рассеялась дымом, фальшивка раскрыта.

– Ой, Лианор, прости, но это мои ребятки. Не отдам.

Лианор вскочил, рука метнулась к телефону – но Злодар был быстрее: коготь врезался в стол, шкатулка разлетелась, портал открылся прямо в кабинете – чёрный вихрь, ведущий неизвестно куда.

– Ребят, за мной! Уёбываем!

Грехи ринулись в портал – Чревоугодие схватил Похоть за руку, Уныние – Страха, Гордыня сам. Злодар нырнул последним, подмигнув Лианору.

– Не тужься! Для простаты вредно!

Портал сомкнулся с хлопком. Лианор остался один, в тишине, с разбитой шкатулкой и пустым столом. Он сел, потёр виски.

– Два века… и вот.

Но в глазах его мелькнула улыбка – лёгкая, как дым от трубки.

Они вывалились из портала в пустоту – не в темноту, а в странное, бесконечное пространство, где границы стирались. Вокруг клубились воспоминания людей: обрывки снов, фантазии, страхи и желания, смешанные в один вихрь. Здесь можно было шагнуть в чьё-то детское воспоминание о первом поцелуе – и оно обнимало тебя, как тёплое одеяло. Или в кошмар войны – и земля под ногами превращалась в грязь окопов. Воздух был густым, как сироп, и в нём плавали лица, шепчущие секреты. Это был стык – место, где реальность трещала по швам, где рождались грехи из людских поступков, из выбора между "хорошо" и "плохо", из оправданий зла.

Грехи стояли кругом, оглядываясь. Чревоугодие потянулся к какому-то видению – пиршественному столу из чьего-то сна – и облизнулся. Уныние уставился в серую дымку, где кто-то бесконечно падал. Страх дрожал, чувствуя, как вокруг шевелятся тени чужих ужасов. Гордыня выпрямился, пытаясь выглядеть уверенно.

Похоть первой бросилась к Злодару – обняла его крепко, прижалась всем телом, губы её нашли его шею.

– Милый, что за морда? – прошептала она, проводя пальцами по серой коже, по месту, где должны быть глаза. – Ты такой… настоящий.

Злодар обнял её в ответ – левой, человеческой рукой нежно, правой, когтистой – осторожно, чтобы не порезать.

– Похоть, ну что скажешь? Хуй в пизде не утаишь! – хохотнул он, отстраняясь и разводя руками. – Вот он я, какой есть. Без масок. Без офисной хуйни.

Он обвёл взглядом всех – команда стояла полукругом, глаза горели: смесь страха, надежды и чего-то нового, как огонь в сыром лесу.

– Ребятки, слушайте сюда. Нас держали за рабов. Лианор, Марон, вся эта канцелярия – они нас использовали, как инструменты. "Сделай то, сделай сё". А это место – начало нашей свободы. Здесь, на стыке, рождаются грехи. Из людских выборов, из их слабостей. Мы найдём обитель – настоящую, где всё начинается. И освободим всех. Всех грехов. Пусть они будут свободны, как мы теперь.

Чревоугодие шагнул ближе, глаза его блестели – не от слёз, а от возбуждения.

– Хозяин… значит, мы… свободны? Можем… жрать сколько хотим?

Злодар хлопнул его по плечу – огромная туша дрогнула.

– Мой мальчик! Жри сколько влезет! Освободим всех евреев от фашистской германии, и пир будет на весь мир!

Похоть прижалась к нему снова, мурлыкая:

– Милый, а я? Я буду соблазнять кого захочу? Без приказов?

– Конечно, как анальная пробка, чмокнула! Соблазняй легионы! Пусть весь мир тонет в похоти – по-нашему, по-свободному!

Уныние поднял голову – лицо его было не серым, а почти живым.

– А я… могу просто… быть? Без заданий?

Злодар подошёл, обнял его одной рукой.

– Будь собой сколько влезет! Пусть другие тонут в твоём унынии – свободно, без цепей!

Страх дрожал меньше – смотрел на Злодара, как на якорь.

– А страх… не будут использовать?

– Нет, маленький мой засранец! Страх будет свободным ужасом! Пусть боятся те, кто заслуживает!

Гордыня шагнул вперёд – хотел возразить, губы дрогнули:

– Но… лидерство? План? Мы не можем просто…

Злодар ткнул в него пальцем – коготь остановился в миллиметре от груди.

– А ты, душнила мой, будешь лидером всех существ! Поднимешь легионы тех, у кого есть гордость за себя! Гордыня свободная – это сила, а не цепь! Представь: армии грехов, марширующие под твоим знаменем! Ты – король!

Гордыня замер – потом выпрямился, глаза вспыхнули настоящей гордостью, не навязанной.

– Да… да, хозяин!

Злодар расхохотался, обнял всех сразу – огромным жестом, как будто мог обнять весь мир.

– Вот так, ребятки! Мы – грехи! Не семь смертных, но свободных и бессмертных! Идём в обитель рождаться заново! Освободим братьев и сестёр! Пусть мир дрожит!

Они пошли вперёд – в вихрь воспоминаний и фантазий, вместе, воодушевлённые, как никогда. Чревоугодие ревел от радости, Похоть хихикала, Уныние шёл с прямой спиной, Страх не дрожал, Гордыня уже планировал легионы. А Злодар вёл их – безглазый, но видящий дальше всех.

Свобода начиналась здесь. На стыке.

Глава 9

Они шли сквозь стык, и мир вокруг них постепенно обретал форму, как скульптура из тумана, которую ветер лепит в нечто осязаемое. Сначала это было хаотичное месиво: вспышки чужих воспоминаний – детский смех, переходящий в крик ужаса; фантомные ароматы свежей выпечки, смешанные с запахом гнили; тени, что шептали секреты, но слова таяли, не досказав. Но с каждым шагом плотность нарастала – воздух тяжелел, как под водой, земля под ногами твердела, превращаясь из зыбкого песка в камень, усыпанный кристаллами, что мерцали, как звёзды в нефтяной луже. Небо над ними клубилось не облаками, а мыслями: здесь чья-то зависть вихрем закручивалась в зелёный смерч, там похоть расцветала алым цветком, полным шипов и нектара. Это был Мир Грехов – не ад, не чистилище, а колыбель, где человеческие слабости рождались, росли и обретали плоть. Здесь грехи не были тенями – они жили, дышали, менялись, как живые существа в первозданном хаосе.

Злодар шагал впереди, его серая фигура то сливалась с туманом, то выделялась резко, как силуэт в лунном свете. Команда следовала за ним – Чревоугодие топал тяжело, оставляя вмятины в земле, Похоть шла грациозно, оглядываясь на вспышки чужих желаний, Уныние плёлся, но с искрой в глазах, Страх дрожал меньше обычного, а Гордыня шагал с поднятой головой, уже видя себя во главе легионов.

Вдруг мимо пробежала собака – странная, с шерстью, что меняла цвет от чёрного к радужному, глаза горели, как угли в костре. Злодар поднял руку.

– Извините, вы не подскажете?

Собака замерла, повернула морду, оскалилась и залаяла – не злобно, а как будто ругаясь на своём, собачьем: "Гав-гав-гррр!" – и умчалась в туман, виляя хвостом.

Злодар крикнул вслед:

– Сама такая! Ишь, убежала, не досказав!

Обернулся к команде, развёл руками.

– Вот что за собаки такие? А ещё боремся за лучшее звание Мира Грехов. Кошмар!

В этот миг земля дрогнула. Неподалёку, в скале, что выглядела как сплетение человеческих теней, камни посыпались лавиной – грохот эхом разнёсся по пространству, и из пещеры, зияющей, как рана в теле мира, вырвалась тварь. Огромная, бесформенная – тело из переплетённых теней и мяса, с сотнями ртов, что открывались и закрывались по всей поверхности, как язвы на коже. Она ревела всеми пастями сразу – звук был как тысяча криков в агонии, от которого уши закладывало, а в голове вспыхивали чужие кошмары.

Злодар шагнул вперёд – не для драки, а чтобы поздороваться.

– Ой, привет! Мы тут новенькие, не подскажешь…

Тварь ударила – лапой, похожей на корень с шипами, – и Злодар отлетел назад, врезавшись в землю. Команда…

Злодар встал, потянулся – спина хрустнула, кости встали на место с щелчком, как пазл.

– Ля ты крыса, больно же! Э? Кто ты, воин?

Тварь заорала всеми ртами – "Кошмар!" – эхо разнеслось, и вокруг них вспыхнули видения: падения в бездну, монстры из детских снов, потери любимых.

Злодар обернулся к Страху, подмигнул.

– Слушай, а это твой собрат, походу. Иди обкашлей. Я ещё раз дулей получать – ой, как не хочу.

Страх кивнул – дрожь его стала вибрацией, он шагнул вперёд. Тварь замерла, рты приоткрылись, но не в крике, а в молчаливом диалоге. Страх не говорил – он просто стоял, и воздух между ними сгустился, как паутина страхов. Кошмар дрогнул, рты закрылись один за другим, тело осело, подчинилось. Страх вернулся, кивнул Злодару – мол, готово.

Злодар хлопнул в ладоши.

– Молодец, мистер Жопосранчик! Слушай, надо бы здесь адаптироваться. Чё-то пока ни хрена не понятно, что тут происходит. Слушай, Кошмар, а ты как говорить там умеешь? Может, песенки, стишки знаешь?

Кошмар замер, тело его задрожало – деформировалось, сжималось, менялось. Сотни ртов втянулись, тени рассеялись, и вот перед ними стояла маленькая девочка – лет восьми, в рваном платьице, с куколкой в руках. Босые ноги в крови – свежей, капающей на землю, но девочка не плакала, просто стояла, глядя вверх большими, бездонными глазами.

– Конечно умею, – сказала она тоненьким, детским голосом, как колокольчик в заброшенном доме. – А кто ты? Что ты тут делаешь? Ты не такой, как мы…

Злодар присел на корточки, улыбнулся – рот растянулся шире обычного.

– Ой, какая! Я – Бэтмен. Мы ищем обитель, где грехи рождаются. А ты, Кошмарик, покажи-ка нам этот мир. Что тут, кто тут? В общем почём халва на зоне распиши.

Девочка – Кошмар – кивнула, взяла куколку за руку и пошла вперёд. Мир вокруг них отреагировал – стабилизировался окончательно, как будто принял гостей. Они шагали по тропе из шепчущих камней, где каждый булыжник бормотал чей-то секрет: "Я солгал…", "Я украл…". Вокруг расцветали жители Мира Грехов – разнообразные, как калейдоскоп безумия. Рядом пробежала стайка Зависти – зелёные, змееподобные существа с глазами, что жадно впивались в чужое, шипя: "У него больше?" Они корчились, видя команду, и тянули лапки к Гордыне, но тот отмахнулся.

Дальше простирались озеро Лени, где существа лежали в воде, как лилии, но вместо лепестков – тела, оплывшие, как воск. Один поднял голову: "Зачем идти?" Уныние кивнул ему, как старому другу, и тот улыбнулся: "Брат…"

В воздухе парили Похоти – крылатые, с телами, что меняли формы, соблазняя взгляды: то женщина с идеальными изгибами, то мужчина с мускулами, как у бога. Одна подлетела к Похоти, шепнула: "Присоединяйся, сестра. Здесь нет запретов." Похоть хихикнула: "Ой, наконец-то!"

Чревоугодие замер у поля Обжорства – там росли деревья с плодами в форме еды: пиццы, стейки, торты. Существа-обжоры рвали их, жрали, раздуваясь, как шары. "Мой рай!" – заревел Чревоугодие, и Злодар подмигнул: "Жри, толстый, но не забудь про дело!"

Страхи сновали в тенях – паукообразные, с множеством глаз, шепчущие ужасы. Один приблизился к Страху: "Брат, здесь мы правим ночами." Страх кивнул, и тени вокруг них сгустились, но не в угрозе – в приветствии.

А дальше – обитель виднелась вдали: огромный кристалл, пульсирующий, как сердце мира, где грехи рождались из вспышек – каждый человеческий выбор эхом отзывался здесь, рождая новое существо. Жители стекались к ним: гневные великаны с кулаками-кувалдами, алчные с глазами-монетами, лживые, меняющие лица, как маски. Все они смотрели на Злодара и его команду – с любопытством, страхом, надеждой.

– Вот оно, ребятки, – сказал Злодар, останавливаясь. – Мир Грехов. Наш дом. Здесь мы не слуги – мы короли. Освободим всех, и пусть грехи правят свободно!

Команда закивала – воодушевлённые, готовые. Мир вокруг них ожил – шепот стал гимном, тени – союзниками. Злодар вёл их дальше, к кристаллу, где всё начиналось. Свобода была близко.

Они шли сквозь Мир Грехов, и с каждым шагом хаос вокруг них обретал гармонию – как симфония, где диссонансы сливались в мелодию. Тропа из шепчущих камней привела их к обители: огромный храм, вытесанный не из камня, а из застывших мыслей – стены переливались, как масло на воде, то вспыхивая яркими вспышками человеческих страстей, то тускнея в серой тоске оправданий. Кристалл в центре пульсировал, как сердце гиганта, рождая новые грехи: вот из вспышки зависти выскользнул зелёный змеёныш, шипя и оглядываясь; там, из алого цветка похоти, вылупилась крылатая нимфа, хлопая ресницами. Жители – грехи всех мастей – собирались вокруг, шепча, шипя, рыча, но не приближаясь: они чувствовали пришельцев, но ждали знака.

У входа в храм – арки из переплетённых теней, украшенные рунами забытых пороков – стоял мужчина. Простая роба, седая борода, глаза, полные тихой мудрости, как у старого монаха, что пережил бури веков. Он поднял руку в приветствии, перекрестился – крестное знамение вспыхнуло золотом в воздухе и угасло.

Злодар шагнул вперёд, улыбнулся своей безглазой улыбкой.

– Здрасьте! А вы кто?

Мужчина склонил голову.

– Евагрий. Хранитель этого места. – Он снова перекрестился, и воздух вокруг него на миг стал чище, как после дождя.

Злодар замер, потом расхохотался – эхо разнеслось по обители, заставив мелких грехов разбежаться.

– Что? Чтоб блять тут происходит нахуй? Ты?

Обернулся к своей команде, развёл руками – когтистой и человеческой.

– Познакомьтесь, ребятки! Это Евагрий Понтийский! Собственной, мать его, персоной! В четвёртом веке он рассказал людям о грехах! Это ваш персональный пиар-менеджер, считай! "Восемь главных пороков" – его хит! Без него вы бы так и болтались в безымянных тенях!

Евагрий прищурился, вглядываясь в грехов. Глаза его расширились – узнавание мелькнуло, как вспышка в ночи.

– Гордыня… Похоть… Чревоугодие… Уныние… Страх… – Он перечислил их по именам, голос дрогнул. – Я думал, вы канули в забвение. Помню вас маленькими… Гордыня была искоркой, что не хотела гаснуть в толпе. Похоть – искрой желания в первом взгляде. Чревоугодие – голодом первого крика младенца. Уныние – вздохом после первой потери. Страх – тенью за первым шагом. А теперь… вы здесь. Живые. Но как? Многие исчезают – просто пропадают, и мы не знаем, куда.

Злодар хмыкнул, почесал когтем за ухом.

– Исчезают, говоришь? Ой, Евагрий, милый, это не случайность. Есть ловцы – такие, как тени с крючьями. Они выслеживают грехов, ловят в сети из заклинаний и заточают в камни. Специальные камни – под тип греха: для Гордыни – чёрный обсидиан, что давит эго; для Похоти – красный рубин, что жжёт желания; для Чревоугодия – зелёный нефрит, что вызывает тошноту; для Уныния – серый кварц, что усиливает пустоту; для Страха – белый опал, что множит ужасы. А потом? Дрессируют. Накладывают печати – руны подчинения, как клеймо на скоте. Делают оружием. Для своих целей – баланса, как они говорят. Но на деле – для контроля. Лианор? Ой, это козёл в костюме. Руководитель филиала, не шишка, а так, мелкий босс в большой машине. Филиалы по всему миру – в офисах, в тенях корпораций, в забытых аббатствах. Похищают грехов, ломают, используют для "исправлений" цепей событий. А те, кто не ломается… ну, стирают. Или в вечный сон.

Евагрий побледнел – лицо его, обычно спокойное, как озеро в штиль, исказилось ужасом. Он отступил на шаг, прижал руку к груди, где под робой билось сердце, полное древней любви.

– Нет… Это невозможно. Я люблю эти творения. Они – дети человеческих душ, искры, что учат, предупреждают, иногда карают, но всегда – часть баланса. Рождённые на стыке свободы и падения. Я видел, как они рождаются: из первого лживого слова – Ложь; из первой кражи – Алчность; из вспышки ярости – Гнев. А теперь… их ловят? Как зверей? Дрессируют? Это… осквернение. Они должны быть свободны, как ветер в пустыне! Я думал, пропадания – это воля сущего, но если это цепи…

Голос его сорвался – в глазах блеснули слёзы, редкие для хранителя, который видел века. Он подошёл к грехам, коснулся Гордыни плеча – лёгко, как отец сына.

– Вы… мои дети. Я не знал. Простите.

Злодар кивнул – безглазое лицо смягчилось.

– Ой, Евагрий, не реви. Мы здесь, чтобы это изменить. Освободим всех. А ты… помоги. Покажи. Мы разобьём печати.

Евагрий вытер глаза рукавом, кивнул – решительно, как в те времена, когда он писал трактаты в пустыне.

– Да. Я помогу. Ради них. Ради баланса, который они несут.

И они вошли в храм – вместе, под пульсирующим кристаллом, где грехи рождались заново.

Храм внутри был лабиринтом, где логика сдавалась без боя: стены из переплетённых нитей мыслей шевелились, как живые, полы пульсировали под ногами, как сердце под кожей, а потолок – бесконечный свод, усыпанный звёздами из человеческих желаний, то вспыхивающими, то гаснущими, как фейерверк в дождь. В воздухе витали ароматы – сладкий привкус алчности, горький осадок зависти, острый укол гнева. Кристалл в центре сиял, рождая грехов: из его грани выскользнул крошечный комок лжи – скользкий, как угорь, и тут же уполз в тень, бормоча оправдания. Евагрий вёл их вперёд, роба его шелестела, как страницы древней книги, а глаза горели тихим огнём – любовью хранителя к своим подопечным.

Злодар шёл, оглядываясь, как ребёнок в кондитерской – трогал всё подряд. Вот механизм на стене: шестерёнки из застывшего страха, крутящиеся с тихим стоном. Злодар ткнул пальцем в одну – шестерёнка дрогнула, закружилась быстрее, и бац! – вылетела сфера, похожая на мыльный пузырь, но внутри неё билась крошечная похоть, хихикающая. Сфера упала на пол, лопнула с хлопком, и похоть выскользнула, улетела в потолок, оставив после себя запах мускуса.

Злодар высунул язык набок, как будто пробуя воздух на вкус, и пинком запнул остатки сферы под ближайший стол – каменный алтарь с рунами.

– Ой, сломал! – прошептал он, оглядываясь. Потом громко, на всю команду: – Слушай, Чревоугодие, не сломай тут ничего! Знаем, какой ты неуклюжий!

Чревоугодие, кивнул.

– Да, господин.

Похоть хихикнула, толкнула Чревоугодия локтем:

– Толстый, ты бы весь храм сожрал, если б дали!

Евагрий улыбнулся – мягко, как отец, глядя на расшалившихся детей.

– Не бойтесь. Здесь всё живое. Сломаете – родится новое. Но давайте покажу, как устроена система. Сюда, за кристалл.

Они обошли пульсирующий центр – тепло от него шло, как от костра, и грехи вокруг них рождались чаще: вот вспыхнул гнев – крошечный великан с кулачками-кувалдами, зарычал и убежал в стену; там зависть – зелёный змеёныш, шипящий и кусающий свой хвост. Евагрий указал на паутину трубок из света, что тянулись от кристалла к стенам – они перекачивали энергию, как вены кровь.

– Здесь рождаются грехи. Из человеческих поступков – выборов. Один ложный шаг наверху, в мире людей, и здесь эхо: искра. Мы питаем их, учим, отпускаем в мир. Но… вы говорите о ловцах? Камнях? Я не знал. Думал, пропадания – воля сущего. Может, это… ошибка?

Злодар почесал когтем подбородок.

– Ошибка? Ой, Евагрий, милый, это не ошибка – это бизнес! А грехи? Рабы. Два века мои ребятки вкалывали, не зная.

Евагрий замер, лицо его побелело, как пергамент.

– Рабы? Мои дети… в клетках? Нет… – Он подошёл к одной из трубок, тронул – свет внутри дрогнул. – Давайте разберёмся. Если камни – это ловушки, то принцип… эхо от похищений должно быть здесь. Смотрите.

Часть стены раскрылась, как книга, показав сеть линий: паутину судеб. Некоторые нити были разорваны, концы болтались, как обрезанные верёвки.

– Вот. Пропадания. Но если это ловцы… то камни – как якоря. Они тянут грехов из стыка в… тюрьмы.

Злодар ткнул в разрыв.

– Ой, смотри! Это же как Гордыня в ловушке – нить чёрная, давящая. А если…

Он потянул за нить пальцем – и бац! – вспышка, из разрыва вылетел миниатюрный Гордыня-призрак, пискнул и лопнул, как мыльный пузырь.

– Ой, сломал опять! – Злодар отскочил, спрятал руки за спину. – Ребят, не трогайте ничего! Особенно ты, Чревоугодие!

Чревоугодие, который как раз жевал какой-то светящийся плод с ближайшего "дерева желаний", поперхнулся и кивнул.

– Да, господин…

Похоть расхохоталась:

– Милый, ты как ребёнок в магазине игрушек! Всё ломаешь!

Евагрий улыбнулся сквозь грусть.

– Ничего. Это эхо. Но чтобы разгадать принцип… нужно симулировать. Смотрите: если ловец накладывает печать, то здесь – отпечаток. Давайте создадим грех.

Он тронул кристалл – из него родился крошечный грех: смесь лжи и зависти, зелёный комочек с глазками. Евагрий достал из робы маленький камень.

– Если заточить…

Он поднёс камень – комочек втянулся внутрь, нить на паутине дрогнула, разорвалась.

– Вот! Камень – якорь. Тянет грех из мира, ломает связь. Печать – как замок: дрессирует, подавляя суть.

Злодар прищурился.

– Ой, а если печать сломать? Снаружи?

Евагрий покачал головой.

– Нужно знать код – руны ловца. Или… взломать изнутри. Но это риск: грех может мутировать.

Гордыня шагнул вперёд.

– Господин, давайте попробуем. Я могу…

Злодар кивнул.

– Давай, душнила! Но осторожно – не сломай весь мир!

Гордыня тронул камень – вспышка, комочек вырвался, но мутировал: вырос в зелёного великана, зарычал и… лопнул, обдав всех слизью.

Злодар вдруг хлопнул себя по лбу – серый пепел кожи сморщился.

– Ой, ребятки, а у меня ж артефакт ловца! Тот, что у Кейто спиздил. – Он достал из кармана нефритовый кулон на цепочке, поднёс к свету кристалла. Руны на нём вспыхнули зелёным, как глаза зависти в темноте. – Вот он, красавчик. Может, это и есть ключ?

Евагрий замер, как будто увидел привидение из своих древних трактатов. Подошёл ближе, протянул руку – дрожащую, как лист в бурю, – коснулся кулона. Лицо его исказилось ужасом, глаза расширились, и он отпрянул, перекрестившись трижды.

– Это… часть этого места. – Голос его был хриплым, как ветер в пустыне, где он когда-то писал о пороках. – Не может быть. Это осколок обители! Из кристалла – из самого сердца рождения. Ловцы… они крадут не только грехов, но и куски этого мира? Чтобы делать… ловушки? Это осквернение! Как… как они посмели?

Злодар хмыкнул, покрутил кулон на пальце.

– Ой, Евагрий, милый, вот и разгадка! Артефакт – это мини-обитель. С него можно слепить амулет. Для освобождения. Вставим печать наоборот – и бац! Разобьём камни ловцов.

Евагрий кивнул, но глаза его были полны боли – он взял кулон, поднёс к кристаллу. Свет слился, кулон изменился: нефрит потемнел, руны перестроились, и вот – амулет готов, пульсирующий, как живое сердце.

– Да… но освобождать всех так – долго. Один за одним. Веков не хватит.

Злодар просиял – рот растянулся шире, зубы блеснули.

– Ой, а у меня идея! Превратим один амулет в оружие массового поражения! Раз – и все грехи свободны! Ба-бах, как ядерка, но для печатей. Освободим всех разом!

Команда замерла. Похоть хихикнула:

– Милый, ты гений!

Но Евагрий нахмурился.

– А как?

Злодар кивнул.

– Нюансик есть. Поможет книга Перемен. У Мира Теней – орден тех, кто имеет власть над магами и демонами. Они хранят её в цитадели, где тени живые, а стены шепчут заклятья. Пробраться без отвлекающего манёвра нереально. Армия нужна. А где её взять?

Гордыня шагнул вперёд – грудь вперёд, глаза горят.

– Соберём всех! Здесь, в обители! Поднимем легионы грехов! Пока ты крадёшь книгу, мы примем бой! Я поведу их!

Злодар хлопнул в ладоши.

– Ой, ты мой король!

Но Евагрий вскинул руки – роба взметнулась, как крылья.

– Нет! Это безумие! Бой? С Миром Теней? Они – стражи баланса! Убьют всех! Нельзя рисковать детьми обители!

Тишина повисла – тяжёлая, как перед бурей. Грехи переглянулись, Евагрий стоял, скрестив руки, лицо суровое, как в те века, когда он боролся с демонами в пустыне.

И вдруг заговорил Страх – тихо, но голос его, обычно дрожащий, был твёрдым, как сталь.

– Нельзя бросать наших. Это предательство. Мы все одно целое. Если один в плену – то в плену все. Мы… должны.

Все замерли. Злодар повернулся к нему, безглазое лицо удивлённое.

– Нихуясе ты оратор! Всю дорогу молчал, а тут хуякс – и даже меня воодушевил! Молодец, маленький!

Страх кивнул – дрожь его утихла, глаза горели.

Евагрий вздохнул – тяжело, как будто весь вес веков лёг на плечи.

– Ладно… Если так… то с богом.

Злодар обнял его.

– Ой, Евагрий, милый, ты с нами! Армия, книга, свобода! Пошли собирать легионы!

И они двинулись – храм ожил, грехи стекались, воодушевлённые. Война за свободу начиналась.

Глава 10

В храме обители гудел хаос, но не беспорядочный, а тот, что рождает бури: грехи роились, как пчёлы в улье, вылетая из кристалла вспышками света и теней, а воздух искрился от их первых вздохов, полных ярости, желания или тоски. Стены пульсировали, как вены гигантского сердца, и каждый удар эхом отдавался в костях – рождение нового греха. Евагрий стоял у алтаря, роба его трепетала от вибраций, лицо суровое, но глаза горели решимостью пустынника, что бросает вызов демонам. Злодар расхаживал перед командой, его серая фигура то сливалась с тенями, то вырисовывалась резко, как молния в грозовом небе.

– Ребятки, слушайте план! – крикнул он, хлопнув в ладоши – звук разнёсся, как гром, и мелкие грехи замерли, уставившись на него. – Мы не лезем в цитадель Мира Теней как идиоты. Нет! Гордыня берёт легионы – всех, кого соберём! Вы – отвлекающий манёвр. Шумите, рычите, соблазняйте, пугайте! Пусть Тени думают, что это конец света. А я тем временем – шмыг! – в цитадель, краду книгу Перемен. С ней амулет станет бомбой – разобьёт все печати разом. Свобода для всех грехов!

Гордыня выпрямился – глаза его вспыхнули, как факелы в ночи.

– Я поведу их! Легионы под моим знаменем! – Он ткнул пальцем в воздух, и вокруг него заклубились тени гордости: новорождённые грехи, что росли на глазах, превращаясь в воинов с мечами из чистого эго.

Чревоугодие заревел, топнув ногой – земля дрогнула, и из кристалла вырвалась стая обжор – огромных, раздувающихся существ с пастями, как пещеры.

– Жрать! Жрать всех, кто встанет на пути!

Похоть хихикнула, облизнула губы – и вокруг неё расцвели нимфы похоти, крылатые, соблазнительные, с телами, что меняли формы, как вода.

– Мы их совратим! Пусть Тени забудут о долге в наших объятиях!

Уныние тихо кивнул – и серые тени уныния поползли по стенам, рождая существ, что сеяли отчаяние одним взглядом.

– Они устанут… сломаются…

Страх просто стоял – чуть позади Злодара.

Вокруг него сгущались кошмары: пауки с глазами-звёздами медленно выползали из трещин реальности, твари из снов шептали несвязные ужасы, от которых воздух становился тяжёлым. Кошмар-девочка, держа куколку за руку, посмотрела на него снизу вверх, улыбнулась – и её тень вытянулась, распухла, превратившись в исполинский силуэт с сотнями беззвучно раскрывающихся ртов.

Страх не смотрел на них.

Он стоял спокойно и произнёс ровно, почти буднично:

– Я свято верю в нашу победу.

Злодар вздрогнул, обернулся через плечо и устало выдохнул:

– Да твою ж мать, опять напугал.

Потом расхохотался, обнимая всех взглядом.

– Ой, мои красавцы! Евагрий, милый, давай сигнал! Собирай легионы!

Евагрий кивнул – подошёл к кристаллу, положил ладони на него. Кристалл вспыхнул – ослепительно, как сверхновая, – и волна энергии разнеслась по Миру Грехов. Земля задрожала, стены храма раздвинулись, как занавес в театре, открывая вид на бесконечные просторы: поля зависти, где змеи шипели хором; озёра лени, где существа вставали, лениво, но неотвратимо; леса гнева, где великаны ломали деревья, рыча. Грехи стекались – тысячи, миллионы: алчные с золотыми глазами, лживые с меняющимися лицами, завистливые, что копировали чужие формы. Они маршировали, летели, ползли – армия, рождённая из человеческих слабостей, но теперь свободная, воодушевлённая.

Комичные моменты вспыхивали, как фейерверки: Чревоугодие споткнулся о новорождённого обжору, упал, и оба слились в огромного монстра, ревущего от голода; Похоть соблазнила стаю гневов – те покраснели и стали её личной охраной; Гордыня орал приказы, но один завистливый грех скопировал его, и они спорили, кто настоящий, пока Злодар не ткнул пальцем: "Ой, оба хороши, маршируйте вдвоём!"; Страх случайно напугал ленивца – тот подпрыгнул и убежал, крича: "Я бегу? Я бегу!"; Уныние просто сидел – и вокруг него грехи засыпали, но Злодар растолкал: "Вставай, соня! Война, не сиеста!"

Евагрий наблюдал, крестясь – армия росла, как цунами, заполняя горизонт. Злодар стоял на возвышении – импровизированном троне из теней – и кричал:

– Ребятки! Мы не рабы! Мы – грехи! Свободные! За обитель! За свободу!

Армия ревела – миллионы голосов слились в один гром. Они двинулись – маршем, полётом, ползком – к границам Мира Грехов, где реальность трещала, открывая путь к цитадели Мира Теней. Гордыня вёл авангард, его легионы шли строем, как римские центурии, но с когтями и крыльями. Злодар смотрел им вслед, улыбаясь.

– Ой, мои воины! Держитесь, ребят. Я за книгой – и назад.

Армия исчезла в вихре порталов – тысячи дыр в ткани мира, ведущих к цитадели: чёрная крепость в пустоте, где тени были стражами, а стены – из сплетённых заклятий. Легионы вырвались – как рой саранчи на поле, – бесчисленные грехи: завистливые змеи обвивали башни, похоти соблазняли стражей, гневы ломали ворота, обжоры жрали барьеры, уныния сеяли отчаяние в рядах защитников, страхи множили кошмары. Цитадель дрожала – Тени отвечали: молнии рун, ловушки теней, но грехи были слишком многими, слишком яростными.

Бой начался не криком, а тишиной – той, что бывает перед тем, как лопнет барабанная перепонка.

Первая волна – Гордыня.

Его легионеры из чистого эго врезались в стену стражей. Мечи из зеркал резали тени, и каждый раз, когда клинок проходил сквозь плащ Тени, тот визжал: «Ты ничто!» – но зеркало отражало удар обратно, и страж рассыпался в пыль, крича уже от собственной ничтожности. Один горделивый великан схватил стража за горло, поднял над головой и разорвал пополам – тень хлынула, как кровь, но вместо неё посыпались осколки рун, что шипели и гасли.

Вторая волна – Похоть.

Нимфы летели вихрем, тела их менялись каждое мгновение: то обнажённые богини, то демоны с хвостами и когтями. Одна нимфа вцепилась в стража лицом к лицу, поцеловала – и тот замер, глаза его закатились, тело обмякло, а изо рта полезли розовые лепестки. Другая обвила стража крыльями, шепча: «Хочешь меня?» – и он сам вонзил свой посох себе в грудь, лишь бы прикоснуться. Похоть не убивала – она заставляла убивать себя.

Третья – Чревоугодие.

Огромные обжоры катились, как валуны с горы. Один врезался в барьер из теней – барьер лопнул, обжора открыл пасть размером с ворота и проглотил троих стражей целиком. Кости хрустнули, кровь брызнула фонтаном, но он только рыгнул и раздулся ещё больше, став размером с башню. Другой обжора схватил стража за ноги, раскрутил и швырнул в стену – тело врезалось с мокрым шлепком, оставив кровавый отпечаток.

Четвёртая – Уныние.

Серый туман пополз по земле. Стражи, что стояли в нём, опускали посохи. Один просто сел, уткнув лицо в ладони, и заплакал – слёзы были чёрными, как нефть. Другой воткнул посох в землю и лег рядом, шепча: «Зачем всё это…» Уныние не убивало – оно заставляло сдаваться.

Пятая – Страх.

Тени кошмаров вырвались из порталов пауками, змеями, тенями из-под кровати. Один страж увидел, как из его тени вырастает его собственное лицо – искажённое, с пустыми глазами – и заорал, вонзив посох себе в глаз. Другой увидел, как его руки превращаются в паучьи лапы, и начал рвать их когтями, крича от ужаса. Страх множил страх – и стражи рвали себя сами.

А в центре всего этого – Кошмар-девочка.

Она шла спокойно, босая, в крови, с куколкой в руках. Каждый раз, когда она моргала, мир вокруг менялся: страж видел, как его тело гниёт заживо, как черви ползут из глаз, как его дети кричат в огне. Один страж упал на колени, вцепившись в лицо ногтями, выдирая глаза. Другой просто исчез – растворился в собственном крике.

Гордыня рубил мечом из эго, крича: «Мы – лучшие!» – и каждый его удар рождал новых воинов из осколков поверженных.

Похоть хохотала, кружась в вихре, и стражи падали к её ногам, целуя кровь на её ступнях.

Чревоугодие жрал – стены, стражей, заклятья, – раздуваясь до размеров дракона.

Уныние сеяло серую пыль, и целые башни цитадели просто оседали, как карточные домики.

Страх множил тени, и те рвали стражей на части.

А Злодар – незаметный, в облике тени – уже пробирался вглубь цитадели, к книге Перемен.

Бой был жестоким, красивым и беспощадным. Кровь текла реками, но это была не только кровь – это были слёзы, крики, желания, страхи, гордость. Всё, что делает человека человеком, здесь превращалось в оружие.

Злодар влетел в подвал, всё ещё в облике монаха Мира Теней: чёрная роба, капюшон, лицо в тени, голос сухой и резкий.

Он выскочил в главный зал и сразу заорал, размахивая руками:

– Вперед! Не дадим цитадель! Не сдадим баланс!

Десятки охранников в плащах, стоявшие в боевой готовности, рванули мимо него к лестнице, к воротам, к бою. Никто не оглянулся: свой кричит правильно.

Злодар проводил их взглядом и тихо пробормотал:

– Идиоты, блять…

Повернулся и пошёл в обратную сторону, к алтарю в центре подвала. На чёрном камне лежала Книга Перемен: толстая, в переплёте из человеческой кожи, страницы шевелились сами. Вокруг алтаря – круг из десяти самых сильных охранников; лица скрыты масками, посохи воткнуты в пол, руны горят.

Злодар влетел в круг и крикнул тем же монашеским голосом, полным паники:

– Они прорываются! Держать дверь!

Охранники переглянулись под масками и бросились к выходу, к тем самым дверям, из которых он только что вошёл. Уперлись спинами, плечами, посохами, удерживая несуществующую угрозу.

Злодар подошёл к алтарю, вздохнул:

– Ой ты господи… Столько денег государство потратило на образование… А толку?

Открыл книгу, начал быстро листать, комментируя вполголоса:

– Не то…

– Это тоже какая-то херня.

– О, чиназес! Сюда…

– А это зачем тут вообще?

Один из охранников, всё ещё упираясь в дверь, крикнул через плечо:

– Эй! Ты что, книгу читаешь?!

Злодар вскинул руки, возмущённо:

– Какой читаешь? Я вообще читать не умею! А он, – ткнул пальцем в ближайшего охранника, который стоял рядом и пыхтел, удерживая дверь, – он вообще латыш!

Все невольно повернулись к нему. Тот дёрнул головой, глаза под маской округлились, замахал руками: показывая, нет, не латыш, вообще не в курсе, что происходит.

Старший охранник рявкнул:

– Взять его!

Злодар только успел захлопнуть книгу, прижать её к груди и выдохнул:

– Ой, блять…

Охранники рванули обратно – десять фигур в масках, посохи в руках вспыхнули рунами, как молнии в ладонях, воздух задрожал от силы, что несла смерть. Первый ударил – посох свистнул, как хлыст, целя в голову Злодара. Но тот уклонился – грациозно, как тень от свечи, и книга Перемен полетела в руки ближайшему охраннику.

– На подержи! – хихикнул Злодар, отскакивая в сторону.

Второй посох прошёл в миллиметре от щеки – Злодар почувствовал жар рун, обжигающий кожу, но не дрогнул. Он рванул вперёд, коготь правой лапы вонзился в живот нападавшего – как нож в спелый плод, разрывая ткань робы и плоть. Кровь брызнула фонтаном, охранник зарычал, но Злодар уже схватил его за капюшон – пальцы впились в волосы и ткань, рванули назад, обнажив шею. Двумя пальцами левой руки – человеческими, но с силой демона – он ткнул в ноздри, крича:

– Умри!

Пальцы дёргались туда-сюда, как поршни в машине, разрывая хрящи, ломая кости носа, кровь хлестала по рукам Злодара, охранник орал – булькающий, мокрый крик, полный боли и ужаса. Злодар отпустил, отряхнул пальцы.

– Эх, так не работает! – фыркнул он, уклоняясь от третьего удара – посох просвистел над головой, выбивая искры из камня.

Теперь бой разгорелся по-настоящему – извращённый танец смерти в тесном подвале, где каждый удар был шедевром жестокости. Злодар кружил, как вихрь, когти и пальцы работали в унисон. Четвёртый охранник замахнулся посохом – Злодар перехватил его, сломал, как спичку, и вонзил обломок в глаз стража, крутанув, чтобы вырвать мозг с хрустом, как выкручивают пробку из бутылки. Кровь и мозг брызнули на стену, тело дёрнулось в конвульсиях, но Злодар уже был у пятого: схватил за маску, рванул – лицо сорвалось с мясом, обнажив череп с обрывками мышц, охранник завыл, а Злодар ткнул когтем в горло, разрывая трахею, и кровь хлестнула, как из фонтана, окрасив пол в алый.