Читать онлайн Грехи богов бесплатно

Глава 1

В конце концов, человек приучается созерцать не Бога,

а грех, медитировать над тьмой, а не над светом.

Н. А. Бердяев

Глава 1

Мысль: Похмелье проходит, а вот отвращение к миру остается.

Город Тысячи Путей стонал под багровым оком Игнисара1. В вечных сумерках Эпохи Клинка2 улицы, сплетенные из страданий и лжи, кишели крэхами3. Кроваво-малиновые вспышки чревоугодия у харчевен, гнилостно-оранжевые пятна алчности на рынках контрабанды, чахлая желтизна лени в переулках… Ауры крэхов сливались в отвратительный гобелен, который Адрестель видел даже сквозь вековые стены своей обители. Начинался новый дых4.

Но Обитель Видящего Скверну была оазисом стерильного порядка. Комплекс из полированного обсидиана с серебряными жилами возвышался в сердце города. Высокие окна с витражами из дымчатого кварца пропускали скупые багряные лучи. В Черном Холле – тронном зале дворца – воздух был кристально чист и холоден. Стены из черного мрамора поглощали свет. Лишь слабое мерцание фонарей, в которых томились запечатанные в стеклянные сферы души, выхватывало из мрака золотые прожилки в камне.

Пол, отполированный до зеркального блеска, отражал немую мощь зала и ковровую дорожку цвета застоявшейся крови. Над дверьми висели Теневые Кольца5, отсчитывающие неумолимые круги6 до Песни Дракона7 – всего семнадцать. Их холодный свет отзеркаливался в простом глиняном кольце на руке хозяина зала.

На обсидиановом троне, темном, как провал в Бездну8, восседал Адрестель, Видящий Скверну9, повелитель Города Тысячи Путей. Полубог, рожденный в Эпоху Вальгора, разминал саднящий висок пальцами, затянутыми в тонкую черную кожу перчаток. Глаза его были прикрыты, а длинные пушистые ресницы едва дрожали.

Ярэт10 на его Теневом Кольце замерла на девятом тике11, но доли12 неумолимо бежали вперед, отсчитывая мгновения мучительного пробуждения. Каждое движение стрелок отзывалось болью в висках.

– Тишина, – отчаянно мелькнула мысль, острая, как бритва. – Хоть бы на миг наступила тишина.

Длинные черные волосы рассыпались по темно-красному бархату камзола, распахнутого, словно вызов миру. Серебряные нити, вышитые в искусную паутину с огромным пауком в центре, украшали дорогую ткань. Ворот черной шелковой рубашки был расстегнут, обнажая бледную кожу. От мужчины веяло терпкой горечью черного вина и холодным презрением.

Двери распахнулись с грохотом, впуская посетителя. Мужчина ввалился в зал с неприлично широкой ухмылкой. Его темная кожа лоснилась, исполинское тело в потертых кожаных доспехах было испещрено шрамами, а короткие непослушные черные волосы торчали во все стороны. Амулет войны поблескивал на его шее. Как и Адрестель, он был дитем Эпохи Вальгора, не знавшим коварного Тмеза13.

– Проснулся, красавец? – голос вошедшего гулко отозвался в зале, сорвав с тишины все покровы.

Он подошел слишком близко, и полубог невольно отпрянул, стараясь не вдыхать терпкий запах пота и крови, исходивший от мужчины.

– Ксирех… – Адрестель, не открывая глаз, поставил точку в наступившей тишине. – Каждый твой тик в моем зале – это тик, украденный у моего покоя. Умолкни. Или я верну их себе, превратив тебя в немую груду пепла. Без права на перерождение.

Тот лишь расхохотался, похабно и громко. Его аура, яростно-синее сияние гнева, дернулась и вспыхнула ярче.

– Ох, да ладно тебе! Вчера ты сам чуть не превратил в пепел половину Зала Приемов! Дрэг14, ну и зрелище! Такого Город Тысячи Путей давно не видел!

Градоначальник уже не слушал. Платиновый портсигар лежал на его открытой ладони, материализовавшись по привычному жесту. Холодный металл. Символ чистоты и контроля. Мужчина открыл его. Внутри, на бархатной подложке, лежали несколько тонких, идеально свернутых сигарет. Он взял одну. Бумага была ровной и гладкой. Поднес к губам.

Щелчок, и на кончике указательного пальца вспыхнуло маленькое магическое пламя. Мужчина прикурил.

Первая затяжка. Холодок. Не просто ментоловый, а глубокий, пронизывающий, как дыхание ледника. Дым заполнил рот – чистый, с едва уловимыми нотами металла, кедра и чего-то… неземного.

Полубог задержал дым, чувствуя, как кристаллы Лунного Камня внутри сигареты работают, абсорбируя невидимую грязь мира, впитанную его телом за ночь. Затем медленно выдохнул.

Серебристая струя дыма заклубилась в прохладном воздухе зала, мерцая искрами луноцвета и застывшей росы.

– Лунный свет, – пронеслось в сознании, когда серебристый дым окутал его.

Ощущение липкой грязи на коже ослабло. Контроль возвращался.

– …и потом, дрэг, ты возьми да реши, что статуя Мелиоры в ее храме чересчур целомудренно выглядит! – Ксирех стукнул себя по бедру, синее сияние вокруг него вспыхнуло ярче. – Хвать ту хрустальную вазу – с ночными бабочками, помнишь? – и трах ей прямиком в… э-э-э… в божественную сокровищницу! Осколки, дрэг, были повсюду! Как звездопад на моем пиру! Зрелище то еще, я тебе так скажу.

Адрестель не открыл глаз. Лишь тонкая, едва заметная гримаса презрения скользнула по его губам.

– Вот и весь его предел. Видит бунт и крушение – ликует. Никогда не поймет, что крушить свои чертоги куда больнее, чем чужие, – пронеслось в голове градоначальника.

Голос, когда он вновь заговорил, был низким, хриплым, но острым, как бритва:

– Тише, Ксирех. Твои метафоры столь же убийственны, сколь и твой голос.

Тот лишь фыркнул в ответ.

– Потом тебе, понятное дело, музыки захотелось! Ввалился в «Трещину» – ту помойку у Моста Плача, где твои крэхи-грузчики черный квас хлещут. Вырвал лютню у дроля15. Он ее до сих пор ищет, бедняга. И завел! Песню про… ну, скажем так… про то, где у Вальгора прячутся его драконьи самоцветы! Рифмы, кстати, огнище! Перевернул пару столов, пускаясь в пляс. Трактирщик аж взвыл на эту вакханалию! Попытался он тебя вразумить… Да получил лишь пересчет зубов.

Адрестель медленно приоткрыл глаза. Взгляд его, все еще затуманенный, скользнул по Ксиреху.

– Sian'dor veh keth, Ксирех, – его голос прозвучал тихо, но в нём сквозил лёд.

Ухмылка застыла на лице бога войны. Он на мгновение оторопел, будто его окатили ледяной водой. Слова сложились в странную, певучую фразу, смысл которой был ясен без перевода – угроза. Но повторить их, прошептать про себя, уловить хоть какой-то знакомый слог было невозможно. Они ускользали из памяти, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь ощущение холода и древней, неоспоримой власти.

Адрестель медленно поправил перчатку на левой руке, не сводя с него взгляда. Голос стал тише, опаснее:

– И ты нашел это… занимательным? Наблюдать, как пьяный полубог тратит доли на битье посуды и пьяные драки? Твои развлечения, друг, столь же примитивны, сколь и громки. Или ты надеялся, что в моем… состоянии, я презентую тебе пару крэхов для твоего следующего Танца Разрушения16?

Ксирех замер, его синяя аура сжалась. Но Адрестель уже продолжал, слова текли, как капли яда:

– Ты испачкал сапоги, Ксирех. И не только их. Ступай. Приведи себя в порядок, пока я не решил, что этот запах – твой новый фирменный аромат.

Полубог снова откинулся на спинку трона, закрыв глаза. Боль в висках не утихла, но ее теснил знакомый холодный контроль.

В зале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием и тихим потрескиванием Теневого Кольца, отсчитывающего время.

Мысли, скользнув от вчерашнего разбоя к скачущему пересказу событий покинувшего его бога хаоса, коснулись матери. Иштарриэль17. Та, что осмелилась полюбить смертного короля Мальверда18 – Элиона Мальвердского, казненного своим же народом за "осквернение" богини… которая родила полубога… и поплатилась за это жизнью. Официальная версия, навязанная Вальгором19: Иштарриэль героически погибла в "битве с вышедшими из-под контроля силами Шторма20", но эти события произошли якобы задолго до рождения Адрестеля, что уже вызывало вопросы.

Мужчина всегда считал эту историю странной – он был лишь "нежеланным плодом запретной связи, случившейся после гибели богини". Это же просто невозможно! Ведь она его мать, но как могла погибнуть до рождения Адрестеля? А вчера… в пьяном бреду ему мерещилось иное.

Обрывки. Только обрывки. Тепло. Колыбельная. А потом – яростный рев дракона и имя Тмеза на устах, обращенных к небу. Прошлое сжалось внутри него. Проклятое прошлое тянет свои щупальца. Шепот о матери… Тень, за которой скрывается… истина?

Прошлое тянуло к нему нити из Бездны, где пал Тмез, и из кровавой тайны гибели матери, которую он не помнил, но чью смерть ощущал, как незаживающую рану. От тоски каждый круг градоначальник напивался чёрным вином до беспамятства.

Градоначальник вновь открыл глаза. Адрестель машинально провел перчаткой по серебряной паутине на камзоле. Скверна внизу клокотала по своим законам. Он был ее Видящим и Судьей.

Первая фаза21 нового круга только начиналась. В Городе Тысячи Путей хватало своих грехов.

Глава 2

Мысль: Трещины на фарфоре не появляются просто так. Они – следствие слишком сильного сжатия или удара, который уже нельзя отменить.

Тринадцатый тик. Золотая стрелка Ярэт на её простом глиняном Теневом Кольце неумолимо двигалась к отметке, за которой её свет должен был стать ярче – к полудню. Но для Лираэль полдень был лишь отсрочкой. Он отодвигал тот страшный час, когда Ярэт уступит место Норэт1, и та, достигнув двадцать восьмого тика, станет кроваво-красной, возвещая полночь.

Она сидела в дальнем углу «Рычащего Борова», вонючего прибежища отчаявшихся. Запах дешёвого черного кваса, прокорклого жира и немытых тел висел в воздухе густым туманом, но её голубые глаза, странно ясные для обитательницы подобных этому мест, видели сквозь него, будто через мутное стекло.

Сама девушка казалась чужеродным пятном. Кожа цвета слоновой кости, почти фарфоровая в багровых отсветах Игнисара, пока ещё скрывала сеть серебряных трещин – днём они были едва заметны, лишь лёгкая шероховатость под пальцами выдавала их присутствие. Но к ночи… к ночи они проступали ярче, превращая её тело в узор из светящихся ран.

Пшеничные волосы, собранные в небрежный хвост, тускло поблёскивали в полумраке. Она смотрела на почти пустую миску с соевой похлёбкой – мутную жидкость с плавающими кореньями и редкими крупицами сои. На мясной бульон здесь явно не скупились – мяса не чувствовалось вовсе.

– Еда бедняков, – мысленно усмехнулась она, отламывая кусок чёрного хлеба, на треть состоявшего из пепла. Еда лишь заглушала спазмы желудка от голода, но не могла унять другое, куда более страшное – страх перед наступающей ночью.

Рука дрогнула – на внутренней стороне запястья, где кожа была особенно тонкой, уже виднелась пара едва заметных серебристых линий, словно первые трещинки на фарфоре старой куклы.

– Рано… ещё слишком рано для них, – подумала девушка, сжимая запястье, пытаясь вдавить незримую боль обратно под кожу.

Она машинально провела пальцами по тыльной стороне ладони левой руки, под широким рукавом грубой холщовой рубахи. Сейчас, при свете Игнисара, трещины были невидимы. Они проявлялись лишь позже, начиная с пятнадцатого тика, становясь всё явственнее по мере приближения ночи – тонкие серебристые линии, словно паутина, сплетённая из лунного света. А к двадцать восьмому тику… к двадцать восьмому тику они превращались в глубокие, светящиеся раны, из которых сочилась её душа.

Но боль… Боль была постоянной спутницей. Девушка не помнила, когда это началось. Казалось, это было с ней всегда. Смутные воспоминания о тёмных комнатах, о рыданиях, которые будили приёмных родителей. Они водили её к знахарям в глухих деревнях, к провидцам на рыночных площадях, даже к жрецам Вальгора в столице, отдавая последнее, что у них было, лишь бы помочь девочке. Никто не мог ничего увидеть. Никто не мог понять.

– Ночные кошмары, – говорили одни, отводя глаза.

– Капризы избалованного ребёнка, – бурчали другие, бросая на неё раздражённые взгляды.

– Слабость духа, не угодная богам, – сурово заключали третьи, осеняя себя знаком дракона.

Лекарства, травы, молитвы – ничто не помогало. И был только страх. Глухой, всепоглощающий страх перед наступлением темноты, перед тем, как тело начнёт разрываться изнутри агонией.

– Место свободно? Или твои мысли дороже компании?

Голос прозвучал прямо над ухом, заставив её вздрогнуть и поправить рукав. Перед ней стоял мужчина в тёмном плаще с капюшоном. От него пахло дорогими, чужими духами, перебивающими вонь таверны. Гонец. Гонец Мелиоры2.

– Я… я ем, – пробормотала Лираэль, инстинктивно прижимая локоть к боку в попытке скрыть от посторонних глаз тонкую кожу на запястье, и родинку-полумесяц на левом плече. Было неприятное липкое ощущение, что посланник богини видит ее насквозь, и никакая одежда не прикроет ее хрупкое тело.

– Вижу, – насмешливо протянул незнакомец, бросая на стол маленький свёрток в чёрной шёлковой ткани. – Пища, достойная твоего… положения.

Его пальцы с длинными, ухоженными ногтями принялись отстукивать по дереву нетерпеливый ритм.

– Она ждет. Или ты уже забыла о вашем уговоре?

Забыла? Как можно забыть то, чего не помнишь до конца? Девушка знала только боль, всепоглощающий ужас перед ночью и этот отчаянный договор – единственный глоток воздуха перед погружением в пучину.

– Я не забыла, – прошептала она, спрятав руки под столом так, что костяшки побелели. – Что нужно?

– Адрестель. Его клинок.

Лираэль непроизвольно дотронулась до родинки-полумесяца. Опять… опять воровать, предавать, убивать? Но знакомый, предательский зуд под кожей, нарастающий с каждым тиком, напоминал: выбора нет. Никогда не было.

Гонец наклонился ближе, и сладковатый запах его духов стал почти удушающим.

– Градоначальник. Адрестель. У него есть клинок. Охраняется тщательно. Никто не знает, как выглядит. Но ей он нужен.

Наемница ощутила, как по спине пробежал ледяной пот. Адрестель. Говорят, в Городе Тысячи Путей души не перерождаются. Он запирает их в стеклянные сферы и развешивает вдоль мостов. Особо провинившихся – в фонарях у входа в свой дворец. Щелчок пальцев. Именно так, по слухам, он и убивал. Ни меча, ни заклинаний – просто щелчок, и от тебя остаётся лишь горстка пепла, без права на перерождение, развеиваемая ветром над Морем Шёпотов. Тот, кто от скуки может сжечь храм Вальгора, что уже однажды случалось. Украсть у Него? Это было похоже на изощрённое самоубийство.

– Как я… как я могу? Он же…

– У каждого есть слабости, – перебил гонец, и его голос стал приторным, как забродивший мёд. – Найди их. Используй. Ты умеешь быть… убедительной. – Его взгляд скользнул по её фигуре, не задерживаясь на лице, оставляя на коже ощущение липких прикосновений. – И помни: следующая полночь на двадцать восьмом тике. Через… – он мельком глянул на Теневое Кольцо у себя на запястье, – пятнадцать тиков. Твоя кожа… она уже начала напоминать о себе? Зуд?

Лираэль невольно прижала ладонь к предплечью, словно пытаясь вдавить обратно ту самую, знакомую с детства щемящую боль, что всегда предвещала ночной кошмар.

– Я… я сделаю это.

Мужчина усмехнулся – плотоядно и коротко.

– Отлично. Встретимся здесь послезавтра на тринадцатом тике и сорок третьей доле. Жду отчёт.

Он встал и растворился в полумраке таверны так же бесшумно, как и появился, оставив лишь свёрток и сладковато-тошнотворный шлейф, который висел в воздухе, как дурное предчувствие.

Шум «Рычащего Борова» – громогласный, грубый, живой – вновь обрушился на Лираэль. Она сунула подачку глубоко в карман. Зеркальная Пыль3. Цена за кражу у пособника Тмеза. Иначе язык не поворачивался назвать того, кто правит городом Тысячи Путей.

Девушка снова поднесла ложку ко рту, но есть больше не могла. Ком стоял в горле. На её запястье Ярэт почти достигла четырнадцатого тика. Полдень. До пятнадцатого тика, когда трещины станут ощутимее, оставалось всё меньше.

Время действовать. Страх сжимал горло холодной рукой, но под ним, глубже, клокотало знакомое упрямство. Она встала, оставив недоеденную похлёбку. Ей нужно было в город Тысячи Путей. Украсть клинок у того, кто видел все грехи мира, кроме её собственных – скрытых под бледной кожей до наступления ночи.

На её невидимых пока трещинах лежала печать незнакомого прошлого, и она шла навстречу новому греху, чтобы купить себе несколько тиков покоя от вечной, необъяснимой боли. Она поправила прядь выбившихся пшеничных волос и шагнула к выходу. В последний момент её взгляд упал на грязное зеркало за стойкой – там отражалась девушка с невинными голубыми глазами и кожей, которая к ночи превратится в паутину из света и боли.

Лираэль вышла под багровый свет Игнисара и шагнула вперёд, ощущая под грубой тканью назойливое, живое обещание боли, нарастающее с каждой долей.

Глава 3

Боль – лучший учитель послушанию. И самый верный клей для проклятий  – из проповедей жрецов Мелиоры.

Ворота Отплытия в порту Сольнеля, столицы Альтерии1, возвышались мрачным исполином. Черный базальт арки был увенчан каменной головой Вальгора, его рубиновые глаза пылали отраженным светом Игнисара, словно следя за каждым входящим и выходящим, впитывая их тайные страхи. Воздух был густым от запаха морской соли, перегоревшего машинного масла и тысяч людских жизней, перемолотых в пыль этим местом.

Лираэль едва успела мельком увидеть грубо выцарапанную надпись чуть ниже постамента:

– Между материками лежит не море, а тысяча правд – и все они лгут.

Мальчишка-подмастерье, лицо которого было серым от страха, яростно замазывал буквы черной, дурно пахнущей краской из ведра. Рядом стоял стражник в латах с драконьей чешуей, его рука лежала на рукояти меча, холодный взгляд выискивал в толпе слишком внимательных зрителей. Его пальцы постукивали по эфесу, отсчитывая ритм нетерпения.

Девушка отвела глаза, но слова уже впились в память, зацепившись за что-то глубоко внутри. «Тысяча правд… все лгут». О её тайной боли. Об Адрестеле, в чьё логово она шла. О Мелиоре, чей заказ таился в её голове, вгрызаясь в мозг, отравляя собой мысли, словно ядовитый паук. Истина казалась такой же неуловимой, как дым от самоходов.

Эти странные кареты без коней скользили по черной стеклянной брусчатке, их шины шипели на мокром камне. Изящные корпуса сверкали неестественным блеском, но истинное сердце скрывалось внизу: за толстыми кварцевыми пластинами в стальных клетках бешено бились камни агаты – кроваво-красные кристаллы, выпотевающие алый пар. Чем яростнее пульсировал камень – тем быстрее мчался самоход, оставляя за собой шипящий след и вонь затхлого воздуха. Обрывки хвастовства долетали до девушки, врезаясь в общий гул порта:

– …мой ревёт с прошлой Черной Никтелы2!

– …жалкая искорка, мой самоход разорвёт твой на вираже к дворцу!

У таможенной заставы толпился народ вокруг огромной клети из матового металла. Внутри, шипя и щёлкая чудовищными клешнями, метался скорпионопард – гибрид пумы и скорпиона: гибкое тело ядовито-жёлтого цвета, длинный хвост со стальным жалом, бьющим в такт яростных бросков на прутья. Диковинка с Мальверда для забавы альтерийской знати. Из пасти чудовища капала слюна, оставляя едкие пятна на полу.

Лираэль вспомнила другой, куда более жуткий слух: о двуглавом льве Вальгора – Ауриксе. Шептали, что его туловище имело причудливый окрас: левая половина сияла янтарно-золотым светом полудня, правая же переливалась глубоким звездным пурпуром полночи. Две головы венчали глаза цвета жидкой ртути – холодные, всевидящие. И если кто-то лгал в его присутствии, эти серебряные зрачки вспыхивали ядовито-нефритовым светом. Говорили, что после этого лжеца ждала незавидная участь – стать новым "кирпичом" в мостовой у трона Вальгора, его душу навеки замуровывали в камне.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя вмятины-полумесяцы от коротких ногтей, Лираэль поспешно отвернулась от ядовито-жёлтой шкуры и стального жала, растворяясь в людском потоке. Ей нужно было решить, и быстро. До Мальверда, до проклятого города Тысячи Путей на краю Моря Шёпотов, вели пути, о которых шептались с опаской даже в портовых кабаках.

Её глаза, привыкшие выискивать детали, скользнули по причалу дальнего мола. Там, на отгороженном участке под усиленной охраной стражников в латах Вальгора, лежали три огромных круга из чёрного, отполированного до зеркального блеска, обсидиана. На их поверхности были высечены сложные, словно кровоточащие в тусклом свете Игнисара, руны. Разрыв Плоти. Путь богов и их избранных жрецов.

Лираэль слышала леденящие душу истории: как смельчаки пытались активировать круги кровью животных или криками отчаяния – и превращались в кровавый фейерверк из разорванных внутренностей. Говорили, только сами боги могли пользоваться такими порталами безнаказанно. Смех, рвущий пространство… Мысль заставила её содрогнуться, по коже побежали мурашки. Не для смертных. Не для неё.

Девушка перевела взгляд на открытое море. Туда, где над свинцово-серой гладью Шёпотов уже сгущались привычные туманы, скрывающие горизонт. У ближайших причалов покачивались корабли. Но не обычные.

Их паруса, огромные и треугольные, словно крылья гигантских нетопырей, мерцали холодным, призрачно-серебристым светом даже под багровым Игнисаром. «Крылья Никтелы» – пропитаны контрабандным лунным серебром из садов Лаимир. Они ловили ветер даже в штиль над Шёпотами. Но цена проезда была не только в монетах. Шёпоты. Говорят, они заползают в уши, шевелятся в мозгу, принимают голоса любимых, зовут за борт…

Лираэль видела, как один из моряков, грузящих на такой корабль ящики с увядшими чёрными лилиями, вдруг замер, прислушиваясь к пустоте, его глаза остекленели, а по лицу стекала слеза, которую он, казалось, не замечал. Он простоял так несколько долей, пока его товарищ не толкнул его в плечо с грубым смешком. Моряк вздрогнул, словно очнувшись, и, смахнув влагу с щеки оборванным рукавом, с новой яростью впился в работу, будто пытаясь загнать подальше нашептанное видение.

– Шёпоты… – холодная игла страха кольнула Лираэль под ложечкой. – Они уже здесь, у самого берега.

«Морская Призрачка» – прочитала наёмница название на ближайшем судне, выведенное на корме блеклыми буквами, которые, казалось, вот-вот сотрутся соленой водой и временем. Пять, а то и семь дыхов в этом шепчущем аду. Но шанс добраться целой – был. Единственный, что у неё оставался.

– Ищи в ночь Агонии, когда Никтела чернее сажи… – донёсся обрывок фразы от двух старых моряков, делавших зарубки на деревянной плахе. – Мост Теней откроется над самыми глубокими водоворотами. Только шагни в пустоту… если вера твоя крепка. Или отчаяние глубоко.

Девушка сжала кулаки, чувствуя, как под кожей на запястьях уже начинает пощипывать. Она слышала об этом. Невидимая дорога из спрессованных страхов и сломанных клятв. Шаг в сторону – и ты становишься вечным «кирпичом» в его кладке, а твоя тень будет стаскивать в Бездну новых путников. Путь для фанатиков, крэхов или тех, кому нечего терять. У неё же была цель. И страх перед падением был сильнее отчаяния.

Где-то в толпе пробурчали о «Туннелях Плача» – легендарных подземных ходах сквозь самую толщу мира, где текут реки Лаимир.

– Войдёт лишь тот, чья боль чиста, как слеза богини…

Лираэль горько усмехнулась, уголки её губ нервно дрогнули. Её боль была паутиной трещин на коже, а не чистым ручьём. Она была грязной, липкой, ядовитой.

Выбор был очевиден, хоть и отравлен страхом. Девушка направилась к сходням «Морской Призрачки», её шаги были тверды, но плечи напряжены. Пять дыхов, чтобы притупить ночную боль наркотиком и обдумать западню Мелиоры.

– Что за клинок? Почему он так важен? Почему я?

Доверять богине иллюзий было безумием. Но ощущения под кожей, предвещавший полночь, были сильнее разума. Она ступила на покачивающуюся палубу, чувствуя, как мерцающие лунным серебром паруса бросают на неё холодную тень, словно сама Никтела протянула над ней свою руку.

Попутчики не внушали доверия. Мужчина в бархатном камзоле, на котором кислотные пятна соседствовали с вышивкой, нервно перебирал пальцами чётки из желтоватой, похожей на человеческую, кость. Его глаза, запавшие и блестящие, как у голодной крысы, метались по палубе, выискивая что-то – или кого-то. Лираэль заметила, как он ловко, почти незаметно, сунул маленький свёрток в руку одному из матросов в обмен на несколько монет. Торговец. И судя по характерному блеску в глазах и лёгкой дрожи в пальцах, торговец Зеркальной Пылью. Он был здесь не пассажиром, а поставщиком.

Рядом с ним, прислонившись к борту, стояла худая женщина в грязных лохмотьях. Она качала на руках младенца, который надсадно плакал, его лицо было красным от напряжения. Женщина смотрела в пустоту, не пытаясь успокоить ребёнка, лишь механически покачивая его, словно это была не живая душа, а обуза, которую некуда деть.

Матросы с голодными взглядами скользили по фигуре Лираэль, задерживаясь на шее, груди и запястьях. Один коренастый мужлан с лицом, обветренным до состояния старой сморщенной кожи, попытался «случайно» прижаться к ней в узком проходе, его горячее дыхание обожгло щеку. Девушка, не задумываясь, ударила его локтем в живот, почувствовав, как тот согнулся с хрипом, и юркнула прочь, пока ее сердце колотилось где-то в горле.

Качка немедленно схватила за внутренности, заставив ухватиться за скользкие перила. Пронзительный скрип деревянных шпангоутов резал слух, словно крики замурованных в дерево душ. Воздух в трюме был спертым коктейлем из соли, рыбьей требухи, мокрой гнили и крысиного помёта. Её «каюта» оказалась нишей за протекающими бочками пресной воды – пространство в два шага длиной, где нельзя было выпрямиться в полный рост. Гамак, привязанный к скользким от конденсата балкам, казался шатким убежищем над соломой, пропитанной чем-то кислым.

Цикл её боли был предсказуем, как движение стрелок Теневого Кольца. С пятнадцатого тика – первый, едва заметный зуд, словно под кожей ползали невидимые муравьи. К двадцатому – зуд перерастал в жжение, кожа натягивалась и грубела. Двадцать второй – появлялись первые видимые серебристые линии, тонкие, как волос. К двадцать пятому они углублялись, начиная слабо светиться. А двадцать восьмой тик… двадцать восьмой был пиком агонии, когда тело разрывали светящиеся раны, а боль становилась всепоглощающим огнем, в котором растворялось сознание.

Сейчас Норэт показывала двадцатый тик. Жжение. Запершись в своей нише, завесив вход грязной мешковиной, девушка дрожащими руками доставала маленький чёрный свёрток. Зеркальная Пыль горчила на языке, как расплавленная медь, оставляя металлический привкус слюны и ложное ощущение прохлады.

Стены трюма оживали. Серебристые трещины расходились по ним паутиной, пульсируя в такт её сердцу. В углу, за бочками, шевелилась тень – неясная, но с двумя холодными, знакомыми точками вместо глаз. Мелиора. Тень смеялась беззвучно, и её смех был похож на шелест сухих листьев. Гамак качался сам по себе, будто на нём сидел невидимый пассажир.

Боль нарастала волнами. Ощущение, будто миллионы стеклянных игл вонзаются под ногти, в суставы, вдоль позвоночника. Будто кожа трескается изнутри, обнажая нервы. Она кусала ремень гамака до крови, чувствуя соленый вкус на губах, впивалась ногтями в шершавое дерево балки, чтобы не закричать и не выдать себя. Тело сводили судороги, выгибая дугой. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с потом и грязью на лице. Шёпоты за стенами сливались в один злобный, нарастающий хохот, который заполнял собой всё.

К восходу Игнисара боль отступала, оставляя глухую ломоту в костях и кожу, шершавую, как наждак, и невероятно чувствительную к прикосновениям грубой ткани. Трещины снова становились невидимыми, спрятанными под одеждой, но ощущение хрупкости, как у пересушенного фарфора, готового рассыпаться от неловкого движения, не покидало. Так проходили её дыхи – в цикле отчаяния, боли и наркотического забытья.

Однажды ночью, когда Никтела скрылась за тучами, а Игнисар бросал лишь багровые блики на чёрные волны, наемницу разбудили приглушённые звуки прямо за перегородкой – шарканье, хриплое сопение и влажные шлепки плоти о плоть.

Лираэль, всё ещё слабая от недавней агонии, выбралась из гамака и выглянула в узкий, пропитанный влагой коридор. Тусклый свет фонаря выхватывал из мрака фигуры у груды мокрых, скользких канатов.

Коренастый мужчина с обвисшим животом и лоснящейся от пота спиной, покрытой синими прожилками татуировок, прижал к стене женщину – одну из грузчиков с Мальверда. Его брюки спущены до колен, обнажая бледные рыхлые ягодицы, которые ритмично двигались.

Женщина, с закатанным до подмышек платьем, висела на нем, ее ноги обвивали его пояс. Ее голова была запрокинута, рот приоткрыт, но вместо стонов вырывалось лишь хриплое, прерывистое дыхание. Ее руки скользили по его жирной спине, оставляя красные полосы от обломанных ногтей.

От всей этой картины веяло чем-то животным, утробным – не страстью, а грязным физиологическим актом, как спаривание. Рядом валялась пустая бутыль из-под дешёвого пойла, из горлышка капала мутная жидкость.

– Не стесняйся, девчонка, – усмехнулся кто-то из темноты, проходя мимо Лираэль к гальюну. Это был старый моряк с лицом, покрытым шрамами, как старая кожаная карта. – На «Призрачке» всем места хватит. Или тебе капитан милее? Он в своей каюте с той рыжей из Альтерии третий тик кряхтит. Бедная койка едва выдер…

Девушка отпрянула, как от удара. В ушах зазвенело. Не от стыда – от внезапного, острого физиологического отвращения.

К этому липкому воздуху, к этим телам, сплетённым в уродливом танце, к этому миру, где боль и похоть были просто фоном, как скрип корабельных балок. Её собственная, тайная боль казалась вдруг чище этого. Наёмница резко развернулась и швырнула в лицо старику, её голос сорвался на хриплый шепот, полный ярости и брезгливости:

– Заткнись, старая трюмная крыса!

Её слова прозвучали неожиданно громко в звенящей тишине. Старик зашипел что-то невнятное, плюясь, а парочка у канатов на зерно3 замерла. Мужчина обернулся, его маленькие, запавшие глаза зло блеснули в полумраке.

Лираэль не стала ждать. Она юркнула обратно в свою каморку, захлопнув за собой дверь с таким треском, что гамак закачался. Она стояла, прислонившись к мокрой от конденсата стене, и часто дышала, пытаясь стереть образ грязи с сетчатки. Отвращение смешивалось со страхом и жгучим стыдом – не за них, а за себя, за то, что она здесь, среди этого драконьего дерьма.

– До чего я докатилась? – мысль пронзила её острее, чем иглы под кожей. – Я следую заказчице, которая прокляла меня, а сама собралась шпионить в городе крэхов, где даже секс похож на акт насилия над грязной тряпкой.

Зеркальная Пыль в кармане вдруг показалась ей не спасением, а ещё одним звеном в этой цепи падения в Бездну. Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей снова начинается знакомое жжение. Скоро ночь. Скоро её собственная, безмолвная агония…

Глава 4

Мысль: Судьба водит за руку, но выбор – куда шагнуть – остается за тобой.

Сходни «Морской Призрачки» уперлись не в камень, а в огромное, отполированное до зеркального блеска ребро древнего крэха. Воздух здесь был другим: сухим, пыльным, с привкусом старой кости и озона. Отсутствие качки после пяти дыхов в море вызывало у Лираэль головокружение, земля уходила из-под ног, заставляя цепляться за поручень.

Она ступила на гладкую, на удивление тёплую поверхность – и почувствовала глухой, низкочастотный гул, идущий снизу, будто исполинский скелет под ней всё ещё дышал во сне.

Её встретил безрадостный, отчуждённый город. Улицы здесь не были мощеными – это были отполированные гигантские кости, сросшиеся в причудливые спирали и арки. По ним струился тусклый, мерцающий свет – не от Игнисара или Никтелы, а исходящий изнутри самих костей, словно они хранили остатки чужой жизни. Здания встраивались в огромные позвонки или вырастали из них, как паразитические грибы – чёрное стекло, кованое железо цвета запёкшейся крови, обтянутые высохшей шкурой каркасы. Никаких прямых углов, только острые изломы и плавные, органичные кривые смерти.

Мосты были перекинуты через зияющие пропасти между «островами» тела. Это были гигантские рёбра, соединённые цепями из сплавленного серебра и костяных пластин. Под ними клубился фиолетовый, почти чёрный туман, и оттуда доносились приглушённые всхлипы, будто на дне тонули дети.

На перекрёстках висели не железные светильники, а те самые стеклянные сферы, о которых девушка слышала, прикованные к костяным столпам. Внутри них клубился свет – кроваво-красный, ядовито-оранжевый, тускло-жёлтый, кислотно-зелёный, холодный голубой, грозовой синий и глубокий фиолетовый. Она видела их все, и от этого зрелища сводило желудок.

Повсюду сновали крэхи. Они двигались по костяным улицам, как призраки, погружённые в свои дела. Мужчина с торчащим из спины спиральным позвоночником, обнажающим серовато-белые позвонки, тащил тележку с углём. Женщина с двумя огромными, полупрозрачными животами, сливающимися в один пульсирующий мешок, продавала жареных насекомых на импровизированной жаровне. Существо без рук, но с десятком болтающихся карманов из собственной кожи на груди и бёдрах, щёлкающими губами пересчитывало осколки. Крэх, покрытый сине-зелёной плесенью и сочащийся желтоватой жижей, спал, прислонившись к стенке дома, а мухи копошились в его язвах. Фигура с десятью немигающими, влажными глазами, беспорядочно растущими по телу, и с пустыми кровавыми впадинами на лице следила за каждым прохожим, поворачивая голову неестественными рывками.

Раздавался гул работающих где-то в глубине костей кузниц, скрежет колёс по костяным мостовым. Приглушённые разговоры – хриплые, лишённые эмоций. Ни смеха, ни песен. И, что было самым поразительным, – никаких шёпотов. Эта тяжёлая, гнетущая тишина после морского безумия казалась почти благословением.

Запахи ничем не отличались от обычных бедняцких районов – костная пыль, гарь, металл, озон, сладковатый запах гниения от некоторых крэхов, а за всем этим – едкий химический душок контрабанды, обрабатываемой в подземельях.

Лираэль чувствовала себя белой вороной. Её кожа под грубой одеждой звенела от напряжения, зуд усиливался с каждым тиком. Взгляды прохожих скользили по ней – холодные, оценивающие, чужие. Никто не нападал, но атмосфера тихого, всеобъемлющего отчуждения давила сильнее открытой угрозы.

Девушка шла вглубь города, мимо черепов-мастерских, где внутри огромных глазниц горели кузнечные горны, мимо аллей, выдолбленных в бедренной кости, где торговали странными артефактами и снадобьями в склянках. Над ней нависали громадные лопатки, превращённые в платформы для многоэтажных домов. Воздух становился гуще, теплее. На двадцатом тике под плащом кожа заныла знакомой, леденящей болью. Скоро… Скоро Чёрная Никтела…

И вот она – таверна «Трещина». Вырезана в основании огромного клыка, торчащего из «земли». Над входом – вывеска из сплющенной крэховой кисти, держащей потухший фонарь-сферу с треснувшим стеклом. Дверь – тяжёлая, из тёмного дерева и реберных пластин. Ручка – позвонок. Лираэль толкнула её.

Воздух ударил в нос сыростью, прелостью и сладковатым дымком незнакомых трав. Густой сине-серый мох покрывал стены и потолок, поглощая звук так эффективно, что жужжащий гул города снаружи стал едва слышным шелестом.

Свет исходил не от огня, а от гроздьев мертвенно-бледных светляков, прикованных тонкими цепочками к балкам. Они светили холодным, немигающим светом, отбрасывая густые, непроглядные тени в углах. За стойкой из полированной берцовой кости стоял крэх. Его лицо было почти человеческим, если не считать шрамов, стянувших один глаз в вечную щёлку. Он протирал стеклянный бокал тряпкой, а его единственный глаз скользнул по ннаёмнице – быстро, оценивающе, без интереса.

Лираэль выдохнула. Шагнула внутрь, и тяжёлая дверь захлопнулась за ней, отсекая последние звуки внешнего мира. Тень Чёрной Никтелы уже накрывала город. Её собственная агония была на пороге. И здесь, в этом глухом, молчаливом коконе изо мха и теней, ей предстояло встретить её.

Боль нарастала вместе с тьмой. Девушка, кинув на стойку пару оков из тяжёлой бронзы с добавлением истинного серебра, заперлась в каморке под крышей. Монеты были последними из тех, что ей дал гонец Мелиоры – аванс за будущее преступление. Давили стены, затянутые мхом. Она приняла щепотку Зеркальной Пыли. Мир поплыл – калейдоскоп бессвязных видений, вспышек, ощущение падения. Физическая боль притупилась до глухого гуда в костях, но страх остался. Серебристые трещины на коже проступили отчётливей, но их свет стал мутным, глухим, как свет угасающей звезды в тумане. А снаружи начался Ад.

Над городом взошла Черная Никтела. Абсолютно чёрный диск, поглощающий свет, как пролитая тушь. Говорили, это закрытый глаз Иштарриэль, богини пророчеств. С её появлением город Тысячи Путей взвыл.

Крики вырвались на улицы. Нечеловеческие, рвущие душу вопли агонии. Лираэль, дрожа, приникла к крошечному окошку, затянутому пыльной паутиной. На мостовой из полированных костей корчились фигуры. Существо с искривлённым позвоночником, торчащим из спины спиралью обнажённых костей, рвало когтями свою кожу до мяса, вопя что-то нечленораздельное. Женщина с огромными, болтающимися карманами из собственной кожи на груди и боках, без рук, яростно грызла свои обрубки конечностей, хруст костей смешивался с хлюпающими влажными звуками, она захлёбывалась кровью и криками. Фигура, покрытая сине-зелёной гниющей плесенью и сочащаяся желтоватой жижей, лежала и стонала, её плоть отслаивалась пластами, обнажая чёрные, изъеденные некрозом ткани. Мужчина с десятком немигающих, стеклянных глаз, беспорядочно растущих по телу, и с пустыми кровавыми впадинами на лице, тыкал пальцами в глазницы, выковыривая сгустки и выкрикивая чьи-то имена. Крэх с двумя огромными, отвисшими животами, с ртом, зашитым грубыми нитками, судорожно бился в конвульсиях на камнях и терся об них, пытаясь разорвать узы.

Чёрная Никтела. Агония. Искупление болью. Раз в две фазы. Лираэль сжалась в комок. Зеркальная Пыль не могла заглушить этот хор страданий. Она видела, как крэх с двумя животами вдруг замер. Перестал биться. Просто уставился пустыми глазами в чёрное небо. Отказ.

И в этот миг Лираэль увидела это. Тело крэха мгновенно рассыпалось в мелкий, чёрный пепел. Ни вспышки, ни финального крика. Просто – исчезновение. В Бездну. Ветер подхватил пепел, и чёрная пыль запорошила её оконце, заставив вздрогнуть и отшатнуться.

Девушка вжалась в стену. Пепел струйкой сползал по стеклу. Где-то рядом, в городе из костей древнего крэха, под чёрным оком мёртвой богини, ходил Адрестель. И он только что стёр одного из своих жителей. Были ли слухи о нём ложью? Правдой? Или, как надпись на воротах, лишь одной из тысячи правд, скрывающих ещё большую ложь? Она не знала. Но знала, что здесь, в его логове, с мутно светящимися под наркотиком трещинами и заказом Мелиоры в голове, она застряла между молотом и наковальней. Молотом боли, что разрывал ее изнутри, и наковальней воли богини, что толкала девушку на верную смерть. И мост между ними был тоньше лезвия того самого клинка.

Глава 5

Мысль: Пепел чужих грехов липнет к коже больнее собственного проклятия.

Рассвет Игнисара вползал в каморку Лираэль ущербным румянцем, окрашивая пыль в цвет запекшейся крови. После абсолютной тьмы Никтелы этот уродливый свет казался почти милостью.

Девушка лежала на полу, свернувшись калачиком. Зеркальная Пыль отступила, оставив жестокую ясность – похмелье души. Голова раскалывалась на тысячи осколков. Но хуже боли была хрупкость.

Кожа горела, будто её содрали до живого мяса. Каждая складка грубой ткани впивалась в тело. Девушка боялась дышать полной грудью – грудная клетка могла не выдержать. Тело стало бременем, хрупким сосудом, готовым разлететься.

За дверью царила гробовая тишина. Город Тысячи Путей затаился, зализывая раны после Ночи Агонии. Лишь тихий, прерывистый шёпот доносился издалека да мерзкое шуршание – крысы подбирали пепел. Пепел того, кто отказался.

Мысль пронзила её острее любой иглы. Пустые глаза, мгновенное превращение в пыль. Щелчок пальцев. Так убивал Адрестель.

Она сжала кулаки, и хруст костяшек прозвучал в тишине слишком громко. Нет. Она не станет пеплом. Ни от боли, ни от его руки. Если уж умирать, то сжигая всё дотла в своем собственном огне, но не по чужой воле.

Пора действовать.

Словно раскалённый гвоздь в сознании. Больше не было сил терпеть. Осталась только выжженная дотла злоба. Злоба на Мелиору, сотворившую проклятие. Злоба на Адрестеля, холодного и всесильного. Злоба на собственное тело, эту хрупкую оболочку для вечных страданий. Эта злоба сжала горло и заставила подняться.

Каждое движение было предательством организма. Наёмница оперлась о стену, чувствуя, как под тонкой кожей на запястье пульсирует знакомое напряжение. Еще не зуд, но его предвестие. Воды. Надо было найти воды. Смыть этот пепел. Смыть вчерашний страх. Но она готова довольствоваться малым, до одури хотелось промочить горло.

С трудом отодвинув дверь, Лираэль вышла в зал «Трещины». В холодном свете, отрбасываемым причудливыми фонарями с заключенными внутри душами, сидели крэхи. Бармен с одним глазом методично протирал стойку. Двое других в углу молча пили какую-то мутную жидкость. Их позы выражали не отдых, а полное истощение.

Тишина висела плотной пеленой. Никто не смотрел на Лираэль. Но в этой тишине читалось больше, чем в любых воплях. Страх. И принятие. Принятие правил этой чужой, кошмарной жизни.

Девушка подошла к стойке, стараясь, чтобы её шаги не были пошатывающимися.

– Воды, – хрипло выдавила она.

Бармен молча налил мутноватой жидкости в грубую чашку из обожженной глины. Девушка сунула руку в карман, нащупала последние два ока из бронзы с серебром – последние крохи, – бросила на стойку. Монеты звякнули, звук показался неприлично громким. Бармен даже не взглянул на них. Его единственный глаз скользнул по её лицу, задержался на синеве под глазами.

– Новенькая, да ещё и дроль, – произнёс он хрипло. – Пережила Ночь. Редкость. Особенно для тех, кто не привык к нашей… повседневности.

Лираэль жадно прильнула к чашке. Вода была тёплой и отдавала металлом, но казалась нектаром, спасением от обезвоживания.

– Все переживают по-своему, – пробормотала она, чувствуя, как влага смягчает ком в горле. – Одни корчатся. Другие… исчезают.

Глаз бармена сузился. Он отложил тряпку.

– Не исчезают. Стираются. Видящий не терпит отказа. Отказ – слабость. Слабость – скверна. Скверна должна быть… утилизирована. Он очищает. Как кислота выжигает грязь. Процесс болезненный, но необходимый для порядка. – Он щелкнул пальцами. Звук прозвучал как выстрел в тишине зала. – Так город живёт. Так он держится.

– Он часто… стирает? – девушка рискнула спросить, пряча дрожь в руках в складках платья.

– Когда находит нужным. Особенно не любит, когда лезут к его вещам. Или задают слишком много вопросов. Или когда чует запах чужих богов. – Его единственный глаз пристально, почти безжизненно, уставился на нее. – Ты пахнешь… цветами и пылью. Не нашей пылью. Пахнешь сценой, на которую ещё не вышла. Будь осторожна, дроль. Здесь ароматы не смешиваются. Их выжигают.

Предупреждение. Прозрачное, как стекло сферы с душой, и холодное, как лезвие.

– Любопытство здесь роет могилы быстрее крыс, – продолжил он, снова принимаясь за бокалы. – Воды хватит? Тогда освободи место. Тень Чёрной Никтелы длинна, а доли коротки. Не трать их впустую.

Лираэль отодвинулась. В грязном зеркальце за стойкой отразилось бледное лицо с тёмными кругами. Чужое лицо. Лицо загнанного зверя, готового пойти на всё.

Но под злобой, холодной и ясной, дрогнуло что-то ещё. Упрямство. Тот самый стержень, что не дал ей разбиться о боль вчерашней ночи. Мелиора подбросила её в пасть монстра? Пусть. Но девушка не станет пылью на мостовой. Она станет занозой. Маленькой, почти невидимой, но той, что не даёт покоя, впиваясь всё глубже.

Лираэль повернулась и пошла к выходу. Каждый шаг отдавался болью в переутомлённых мышцах, но теперь в нём была не просто решимость, а расчётливая ярость. Наёмница толкнула тяжёлую дверь и вышла под багровый свет.

Город медленно оживал. Крэхи молча подметали пепел с костяных плит. Никто не смотрел в сторону дворца. Но страх витал в воздухе, густой и осязаемый, как туман над пропастями.

Лираэль сделала шаг. Зуд под кожей, слабый, но неумолимый, напоминал: время идёт. До следующей встречи с гонцом Мелиоры – меньше тика. Но до следующей Ночи Агонии – две фазы.

Она окинула взглядом лабиринт из костей, этот гигантский скелет, ставший городом. Щель. Ей нужна была щель в крепости Видящего. Не ради исполнения приказа Мелиоры. Не ради спасения, которого не существовало. Ради выживания. Чтобы доказать себе, этому городу и самой богине иллюзий, что она – не просто пепел, который можно стереть по чьей-то прихоти.

Багровый отсвет Игнисара скатывался по балкону, вырезанному в отполированном зубе древнего крэха. Город Тысячи Путей лежал внизу, словно гигантский скелет, затянутый фиолетовым маревом пропастей.

Лираэль прижималась к прохладной костяной стене, стараясь стать тенью. Зуд под кожей превратился в назойливый гул, предвестник ночной агонии. Зеркальная Пыль кончилась, оставив лишь ломоту в костях и тревожную, болезненную ясность. До встречи с гонцом Мелиоры – меньше тика. Выбора не было. Точнее, выбор был один: двигаться вперёд, пока ноги держат тело, а ярость – душу.

Её цель высилась вдалеке: Обитель Видящего Скверны. Комплекс из чёрного обсидиана с серебряными прожилками, воздвигнутый на сломанном ребре исполина. Он казался инородным телом, вросшим в костяной пейзаж – стерильным, холодным, неприступным.

И всё же, в его отражённом свете была странная, пугающая гармония. Он был таким же воплощением порядка, как и кости под ним, только порядок его был иным – не органичным и вынужденным, а искусственным и абсолютным.

На одном из балконов маячила фигура. Огромная, излучающая грубую силу. Мужчина в потертых кожаных доспехах, с тёмной кожей и короткими непослушными волосами. Ксирех. Бог хаоса и войны. Что могло связывать бога разрушения и полубога-управителя, ценящего лишь контроль? Что он забыл у Видящего?

Мысль о проникновении в обитель, пока там находился бог, чья аура ярости была почти осязаема даже на таком расстоянии, казалась безумием. Но боль сжимала тисками, страх перед гневом Мелиоры гнал вперёд. А ещё – то самое упрямство, что кричало внутри: «Или ты, или тебя».

Спуск дался тяжело. Каждое движение отзывалось болью. Она прокралась по узким улочкам, выдолбленным в костях, стараясь слиться с редкими тенями, отбрасываемыми зданиями. Обитель приближалась, нависая чёрной, отполированной скалой.

Обход оказался бесполезной тратой драгоценного времени – гладкие стены без видимых входов. Ни щелей, ни окон, ни даже швов. Казалось, он не был построен, а вырос из тьмы, приняв эту идеальную форму. Единственная надежда – служебная площадка у подножия, куда вела узкая, почти невидимая лестница, вырезанная в самом ребре. Лираэль, затаив дыхание, поползла вверх.

Она почти достигла цели, когда тени у подножия стены шевельнулись и отделились от неё. Двое стражей. Высокие, стройные, в чёрных туниках с серебряным узором. Их лица под капюшонами были бесстрастны. Они двигались абсолютно бесшумно, будто не шли, а скользили по поверхности мира.

Железные хватки, холодные даже сквозь ткань, обхватили её руки. Чёрный мешок из грубой ткани набросили на голову, поглотив багровый свет. Мир погрузился во тьму, пахнущую пыльным мешком.

Её потащили. Вверх по ступеням? По коридору? Ориентироваться было невозможно. Лишь ощущение гладкого, отполированного камня под ногами и абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием.

И в этот момент откуда-то сверху, сквозь стены, донёсся громовой, похабный хохот, а затем – грубый, нестройный голос. Бог хаоса закончил фразу и затянул песню. Голос его гулко разнёсся по залу, пробиваясь даже сквозь мешок на её голове:

Эй, крэхи, дроли, кто не прочь,

Устроить еблю в эту ночь?

Забудьте про закон и стыд,

Пусть плоть от похоти горит!

У дроля кожа – сладкий мёд,

У крэха хуй прочней, чем лёд.

Сплетайтесь в узел из костей,

В безумной ярости страстей!

В таверне смрад и липкий пот,

Вот это, дрэг, круговорот!

Летят портки, трещат корсеты,

Забыты напрочь все заветы.

И дева, ноги раздвигая,

Свой гимн хаосу распевает.

Чем больше стонов, больше грязи,

Тем крепче наши с вами связи!

Песня была похабной, грубой, лишённой всякого смысла, кроме прославления самого акта разрушения и распущенности. Ксирех орал её самозабвенно, с явным животным удовольствием.

И тут мешок сдернули. Лираэль ослепла на мгновение от яркого, холодного света. Она стояла в Чёрном Холле.

Воздух был кристально чист и холоден, словно его никогда не касались посторонние запахи. Стены из чёрного мрамора поглощали свет. Пол, отполированный до зеркального блеска, отражал немое величие зала и её собственную испуганную, запылённую фигурку. Над дверями отсчитывали доли Теневые Кольца, их тиканье было единственным звуком, кроме её собственного сердца, выстукивавшего дробь в ушах.

На обсидиановом троне, тёмном как провал в Бездну, восседал Адрестель. Его лицо было бесстрастной маской, но взгляд, замеревший на ней, был острым, как отточенный клинок, и видел всё – и грязь на её одежде, и страх в глазах, и, казалось, саму ярость, кипевшую у неё внутри. Рядом, развалившись на ступенях перед троном, как у себя дома, сидел Ксирех. Ухмылка не сходила с его лица.

Стражи подтолкнули девушку вперёд. Она едва устояла на ногах, дрожа от страха, унижения и злости.

Видящий Скверну не шевельнулся, но на его лице появилось леденящее, безразличное отвращение. Его пальцы в чёрной перчатке сжались на подлокотнике. В воздухе из ниоткуда, материализовался платиновый портсигар.

Мужчина закурил. Серебристый дым тонкой струйкой клубился в неподвижном воздухе, неся чистый, ментолово-кедровый аромат, который резал ноздри после вони города.

Только теперь Адрестель медленно вернул внимание на Лираэль. Его карие глаза, казалось, видели не её тело, а нечто за ним. Они скользнули по её фигуре, по бледному, испуганному лицу, запавшим глазам. Взгляд задержался. Что-то в нём изменилось. Не интерес. Не желание. Холодное, аналитическое внимание, с каким учёный разглядывает редкий, потенциально опасный образец.

– Попался в сети паука мотылёк, – произнёс он. Голос был низким, ровным, острым, абсолютно лишённым эмоций. – Невзрачный. Мимолётный. – Он выпустил струю дыма, и та заклубилась, направляясь в сторону девушки. – Любопытно. И… от тебя за версту несёт иллюзиями. Мелиора не умеет мыть своих крыс после игр? Или ты сама решила приплыть на мой огонёк, глупая букашка?

Лираэль сглотнула комок страха, подступивший к горлу. Она стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, чувствуя, как предательский зуд нарастает под кожей, словно вторя её напряжению.

– Я… я не знаю, о чём вы, – выдавила наёмница, глядя на его идеально чистые сапоги. – Я просто… заблудилась.

Ксирех фыркнул, Адрестель лишь приподнял бровь. Он знал, видел.

– Заблудилась. В моей Обители. Через стены, охрану и бдительность бога войны. Очень находчивый Мотылёк. И очень плохой лгун.

Полубог медленно поднял руку, пальцы сложились для щелчка. Время будто замерло, как если сама реальность сжалась в ожидании приговора. Лираэль почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Сейчас. Сейчас он сотрёт её.

– Подождите! – её голос прозвучал сдавленно, но чётко, заставляя пальцы Адрестеля замереть на зерно. – Я вижу систему! Ваших крэхов!

В его глазах – ни интереса, лишь лёгкое, холодное недоумение, что насекомое осмелилось издавать звук. Но он не прерывал.

– Их отметины… это не просто уродства! – Лираэль говорила быстро, почти без пауз, чувствуя, как жар страха и зуд под кожей сливаются в один сплошной вой. Она метнула взгляд на Ксиреха, на его сияющие доспехи, и это придало ей странной уверенности. – Я наблюдала из «Трещины»…

Девушка сделала шаг вперёд. Стражи напряглись, но Адрестель едва заметным жестом остановил их.

– Тот, с торчащим из спины спиральным позвоночником… Он не может выпрямиться, вечно скован. Это Гордыня. Она не даёт ему склонить голову даже перед вами.

Её слова повисли в тишине. Полубог ждал.

– Женщина, чья кожа покрыта свежими ожогами и волдырями… Её плоть постоянно горит изнутри. Это Гнев.

Лираэль видела, как мужчина следит за её губами. Холодный аналитический интерес наконец-то появился в его взгляде.

– Существо… без пола, с губами, зашитыми грубой нитью… Его лишили и голоса, и возможности касаться другого. Это Сладострастие, обращённое в свою противоположность. Наказание за беспорядочные половые связи.

Щелчок так и не раздался. Вместо этого Адрестель медленно опустил руку. Это придало девушке надежду и уверенности продолжать.

– Тот, с двумя огромными, полупрозрачными животами… Он вечно голоден, но не может насытиться. Это Чревоугодие. А тот, у кого по всему телу глаза, а на лице – пустые впадины… Он хочет всё видеть, но не может. Это Зависть.

Девушка почти выдохлась, но вид его неподвижной фигуры, всего лишь слушающей, заставлял продолжать.

– Тот, кто покрыт гнилостной плесенью и язвами… Он слишком ленив, чтобы пошевелиться и смыть с себя эту грязь. Его плоть отказывается служить ему. Это Лень. И последний… Безрукий, с десятком болтающихся карманов из собственной кожи. Он не может ничего взять, но хочет всё при себе держать. Это Жадность.

Лираэль замолчала, переводя дух. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем Теневых Колец. Адрестель не сводил с неё своего пронзительного взгляда. На его губах не было улыбки, но в глазах что-то изменилось. Исчезло откровенное презрение, сменившись холодным, почти профессиональным интересом. Он увидел не просто дроль. Он увидел неожиданный инструмент. Острое лезвие, которое само себя отточило в борьбе за выживание.

– Любопытно, – произнёс он наконец, и его голос вновь обрёл привычную, отстранённую холодность. – Смертная, пахнущая иллюзиями, но способная видеть суть. Ты становишься всё интереснее, Мотылёк. Шаира.

Один из стражей, стоявших сзади, шагнул вперёд. Девушка обернулась вполоборота. Теперь наёмница разглядела мужчину. Его кожа имела странный оттенок – холодный, матовый графит. Черты лица – острые, словно высеченные резцом, лишённые какой-либо теплоты. Глаза – тускло-серебряные, без блеска, как у мёртвой рыбы. Он был одет в безупречно сидящий чёрный камзол, расшитый тонким узором из серебряных змей, пожирающих собственные хвосты.

– Господин, – его голос был таким же безжизненным, как и взгляд.

– Приготовь украшение для нашей гостьи. Пусть все видят, чья она собственность.

Названный Шаирой молча кивнул и исчез в тени за колонной, чтобы вернуться через мгновение с небольшим, изысканным артефактом. Тонкий браслет из тусклого серебристого металла, похожего на палладин, с тонкой, но прочной цепью и изящным, но плотным кольцом для среднего пальца. На кольце, точно капля слезы, был закреплён крошечный, мертвенно-бледный кристалл.

– Надень, – приказал Адрестель, не повышая голоса.

Холодный металл, гладкий и неприятно живой на ощупь, скользнул на её палец. Кристалл слабо, едва заметно, замерцал тусклым белым светом. Браслет с тихим щелчком защелкнулся на её запястье, сидя плотно, но не сдавливая. Цепочка, длиной в ладонь, мелко и противно звенела при малейшем движении руки.

– Теперь ты моя, Мотылёк, – сказал Видящий Скверну отстранённо, будто констатировал погоду. – Диковинка. Смертная, пахнущая страхом и смрадом лживой богини. Я оставлю тебя при себе наблюдать, пока мне не надоест. Шаира объяснит правила. Нарушишь – Бездна. И даже Мелиора не найдёт от тебя и пылинки. Ясно?

Лираэль кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ярость, унижение и страх клокотали в ней гремучей смесью. Но под ними было и другое – странное, извращённое… облегчение? Первый шаг был сделан. Она внутри. Пусть теперь Мелиора сама попробует забрать свою «крысу» из пасти «паука».

Адрестель махнул рукой, мелкий, раздражённый жест. Стражи отпустили её. Шаира бесшумно подошёл и жестом велел следовать. Ксирех громко, с надрывом захохотал.

– Чудак ты, дрэг! – крикнул он, поднимаясь со ступеней. – Игрушки какие-то коллекционируешь! Бал у Мелиоры через пару дыхов! Говорят, Вальгор пожалует! Не явишься – она тебе такие иллюзии напустит, что сам себя в Скверне заподозришь! Ха! Может, эту дрольку с собой возьмёшь? Как закуску!

Градоначальник не ответил. Он смотрел вслед уходящей Лираэль, на серебристую цепь, на бледный кристалл на её пальце. В его глазах, на мгновение, горел холодный, аналитический огонёк, прежде чем он снова обратился к Ксиреху, полностью отрезав девушку от своего внимания.

***

Шаира вёл её по безупречно чистым, беззвучным коридорам Обители. Стены здесь были гладкими, без украшений, поглощали свет и звук.

– Ты – собственность господина, – голос крэха был монотонным, лишённым интонаций. – Твоё место – там, где укажут. Ты не говоришь, если не спрашивают. Ты не смотришь на господина прямо. Ты не приближаешься ближе пяти шагов. Ты поддерживаешь чистоту. Ты не прикасаешься ни к чему без разрешения. Особенно – к вещам господина.

Он остановился перед неприметной дверью. Его тёмные, серебристые глаза были пусты, как озёра на мёртвой земле.

– Артефакт на руке чувствует намерение бегства. Чувствует намерение причинить вред господину или его имуществу. Чувствует попытку снять его или нарушить дистанцию. И… реагирует. Сначала – предупреждение. Импульс боли, сковывающий волю. При повторении – сигнал господину. После чего следует аннигиляция. Как к нему обращаться, тоже понятно?

Лираэль кивнула, сжимая руку с кольцом. Боль. Ей хватало и своей. Но теперь у нее была и цель, и клетка. И ключ от этой клетки, возможно, висел на поясе у того, кто ее захлопнул.

Шаира открыл дверь в маленькую, аскетичную комнатушку с одним маленьким окошком, выходившим на внутренний дворик из чёрного камня.

– Здесь. Жди указаний. Чистота – абсолютная. Каждую долю. – Он исчез, закрыв за собой дверь, не издав более ни звука.

Лираэль осталась одна. Звон цепочки при малейшем движении нарушал гробовую тишину. Зуд под кожей нарастал, обещая новую ночь кошмаров. Мысли путались, полные мрака, ярости и отчаяния. Багровый свет Игнисара, пробивавшийся в окошко, казался отсветом далёкого, чужого пожара.

Пожара, в который она сама теперь отчаянно хотела бросить хоть одну ветку.

Глава 6

Мысль: Самые прочные оковы куются не в дымных кузнях, а плетутся из шёпота удобной лжи, подхваченного тысячью уст. Ими отравлен сам ветер времени.

Острова Исферии парили в беззвёздной пустоте за гранью миров, словно осколки застывшей вечности, выброшенные на берег небытия. Это было не место, а состояние – сердце реальности, где пульсировала живая память мироздания. Башни, взмывавшие ввысь из светоносного кварца, не были творением рук; они произрастали сами, как кристаллы в гигантской друзе, и хранили в своих переливающихся, непостижимых глубинах не свитки, а саму плоть Времени – Самолетописи. В их мерном, аквамариновом, золотом, багряном сиянии дышала каждая рождённая звезда, каждое пролитое ведро воды, каждый вздох любви и предсмертный хрип. Воздух был наполнен тихим гулом забытых эпох, а свет, струившийся отовсюду, не отбрасывал теней, ибо здесь не было ничего, что можно было бы скрыть.

Хранители, сияющие сущности, чьи формы были подобны текущему свету и беззвучной музыке сфер, парили в этом хрустальном Саду Истины. Они не стерегли его – они были его частью, бесстрастными регистраторами бытия, лишёнными желаний, страхов и пристрастий. Их молчание было краеугольным камнем миропорядка.

И в этот сад вечности, в его нетленный, совершенный покой, ворвалась чума. Не сияющий посланник, а сгущающийся мрак ярости, искривляющий пространство вокруг себя.

Вальгор, Верховный Бог, Дракон-Император, чья воля когда-то сковала первичный хаос, явился во всей своей подавляющей мощи. Его гнев был холоден, как пустота между галактиками, и безжалостен, как закон тяготения. Он пришёл не за советом и не за знанием, а потребовал. Его голос, гулкий, как раскат грома в горах мира, потряс самые основы Исферий:

– Я требую суда! – прогремел Вальгор, и от его слов задрожали кристаллические шпили. – Суд над предательницей! Иштарриэль, богиня пророчеств, нарушила клятву верности пантеону! Она осквернила себя связью с дролем! Я требую вычеркнуть ее имя в Самолетописях!

Ложь, произнесённая с такой силой и уверенностью, что на мгновение даже кристаллы, хранившие Истину, помертвели. Хранители не ответили. Их молчание было красноречивее любых слов. Они видели Подлинное. Они были самой Истиной, а Истина не признаёт судилищ, построенных на ревности и лжи.

Их молчание было оскорбительнее любого отказа. Оно было свидетельством того, что есть нечто, неподвластное воле Верховного. Нечто, что видело его унижение – отказ Иштарриэль стать его супругой, его вещью, его трофеем. Её «нет» не было дерзким бунтом. Это было нечто худшее – тихое, непоколебимое, как вращение планет, отрицание его всевластия. Каждое такое «нет» прожигало его самолюбие, угрожая самой сути существования дракона-императора, построенного на тотальном подчинении. Она была живым укором, напоминанием, что есть воля, не склонённая перед его мощью.

Он нашёл её. Не в сияющих чертогах, а в захолустной, утопающей в зелени деревушке на самом краю Мальверда, где она носила простое имя Аэлин. И была просто женщиной. Рядом с ней был Элион Мальвердский, король-философ, добровольно променявший трон на тихие беседы под сенью дубов и изучение звёздных узоров. И был кое-кто ещё – малыш, годовалый Адрестель, с глазами цвета тёплой, плодородной земли, в которых уже тогда угадывалась глубина, доставшаяся от матери.

Их любовь была тихим тайным огнём, согревающим их маленький мирок. Их укрывало «Сердце Потухшей Звезды» – древний артефакт, вырезавший для них потаённый уголок из ткани реальности, скрывавший их от всевидящего ока богов. Они жили, затаив дыхание, лелея своё хрупкое, украденное у судьбы счастье, всегда ощущая тень страха. И эта тень сгустилась, когда дрожащий шёпот алчного жреца, соблазнённого обещаниями власти, пробил их хрупкую защиту.

Той ночью пришёл только Вальгор. Не с армией, не с громом. Он пришёл как олицетворённая кара, сгусток абсолютного гнева, пожиравший свет и воздух вокруг. Элион вышел навстречу. Не как король, а как мужчина, защищающий свой дом и свою семью. В руке он сжимал родовой меч – жест немеркнущей отваги и горькой, отчаянной беспомощности. Он был букашкой, бросающей вызов урагану.

Верховный Бог не удостоил его взглядом. Для него смертный был пылью под ногами идущего. Дракон-император лениво протянул руку. Его пальцы, холодные, как космическая пустота, коснулись чела короля. Не было жеста, не было усилия. Лишь акт абсолютной воли, отрицающей само существование другого. И тогда произошло нечто ужасное. Из глаз, рта, ушей, даже из пор кожи Элиона хлынули не лучи, а потоки густого, золотого, невыносимо яркого сияния. Это был не свет жизни – это была сама его жизненная сила, его душа, насильно выжигаемая из тела. Тело не рассыпалось – оно застыло в мгновение ока, превратившись в статую из прозрачного, мёртвого янтаря, пылающую изнутри этим адским золотом. Застрявший крик в горле, застывшая гримаса ужаса на лице, поза защитника – всё было сохранено в этой жуткой посмертной маске. И затем статуя рухнула, обратившись в мелкую, бездыханную груду пепла, в котором ещё тлели остатки света. Смерть одним прикосновением. Величие смертных, обращённое в прах.

Иштарриэль выбежала из дома. И в ней вскипела не просто ярость, а гнев самих звёзд, бесконечная скорбь галактик, потерявших свою путеводную нить. Она не кричала. Её глаза, обычно полные безмолвных звёзд, пылали. Вокруг неё пространство звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть, искажаясь от мощи её горя. Богиня метнула в убийцу любимого сгусток чистой энергии – слезу галактики, последний вздох умирающей вселенной.

Но Вальгор был готов. В его длани материализовался Клинок. Не просто оружие – осколок первозданной, до-временной тьмы, Клинок из темного хрусталя. Он был не просто чёрным – он был поглощением света, звука, жизни. Оружие впитало удар, поглотило свет и надежду, не дрогнув. Казалось, оно не отразило энергию, а с наслаждением поглотило её, и на мгновение его чернота стала еще глубже, еще ненасытнее.

И тогда Верховный злостно зашептал. Звук был тише шелеста падающей листвы, но он был страшнее любого раската грома, ибо нёс в себе ледяное дыхание абсолютного зла.

– Ты предпочла дроля мне? – в этом уничижительном слове сконцентрировалось всё его презрение к смертным, к этой «тине», посмевшей прилипнуть к божеству. – Родила отродье? От этой… грязи?

Его взгляд, полный бездонного, вселенского презрения, скользнул к дому, к колыбели, где лежал малыш.

Иштарриэль не стала отвечать. Она бросилась вперёд, не для атаки, а чтобы заслонить собой сына. Последний, отчаянный жест материнской любви.

Клинок вошел. Но не в сердце. Он вошёл в самую суть её божественного бытия, в ту нить, что связывала её с тканью мироздания. Раздался звук – не крик, не стон. Это был предсмертный хрип гаснущей галактики, треск ломающейся реальности. Звёзды в её глазах вспыхнули ослепительным, прощальным светом – и погасли навеки. Её тело не упало. Оно рассыпалось, превратившись в мерцающую, серебристо-чёрную пыль, которую Клинок Тёмного Хрусталя жадно, словно нетопырь, вобрал в себя, поглотив саму память о ней, её силу, её сущность. На мгновение клинок просиял изнутри поглощенными звёздами, став похожим на лоскут ночного неба, а затем вновь стал чернее тьмы, тяжелея от содеянного.

Осталась лишь колыбель. И тишина. И угасающий, потрескивающий артефакт – «Сердце Потухшей Звезды», чей свет теперь агонизировал.

Вальгор зашёл в скромное жилище встал над колыбелью. Он смотрел на ребёнка. В его глазах не было ни ярости, ни скорби, ни торжества. Лишь леденящее душу презрение к этому жалкому комочку из плоти и крови. И холодный, безжалостный, на века вперёд просчитанный расчёт.

Убить полукровку здесь и сейчас? Слишком просто. И слишком рискованно. Смерть младенца-полубога, первого и единственного во всём Эреборне могла породить непредсказуемые последствия, эхо, которое рано или поздно вернётся к Верховному. Но оставить… Оставить живым напоминанием в назидание другим? Взрастить его во лжи, сделать орудием в руках палача, стражем порядка, основанного на величайшем обмане? Сделать его тюремщиком самого себя? Живым, контролируемым орудием, которое будет служить тому, кто убил его родителей. Жестокость этого решения была изощрённой, абсолютной. Совершенная Ложь требовала совершенного инструмента.

Решение созрело.

И пошёл слух. Сначала тихий, как змеиный шепот, потом громче, набатом, отравляя умы, отравляя сам воздух: Элион Мальвердский, осквернённый Тьмой, обезумев от ревности, совершил немыслимое. Он убил богиню Иштарриэль!

Голос Вальгора, громоподобный, полный ложной скорби и праведного гнева, прогремел по всем трем мирам:

– Я, Вальгор, Верховный бог, настиг чудовище! Я отомстил за Невинную! Я стёр подонка в прах! И народ его понесёт кару за грех своего короля-тирана!

Но для того, чтобы ложь стала Истиной, нужно было убить саму Память. Дракон-император вернулся на Исферии. Хранители встретили его не поклоном, молчанием. Немым, непоколебимым отказом. Они видели Подлинное. Они были самой Истиной.

Вальгор не стал спорить. Не стал уговаривать. Спорить с Истиной бессмысленно. Её можно только уничтожить.

Клинок Тёмного Хрусталя взметнулся ещё раз. На этот раз его лезвие, несущее не смерть, а небытие, вонзилось не в плоть, а в светящиеся кристаллы Самолетописей.

Содрогнулись Башни. Вечность застонала от невыносимой боли. Кристаллы, хранившие Истину, почернели, как обугленное дерево. Их живой, внутренний свет померк, сменившись мутной, мёртвой глубиной. Записанная Правда была стёрта, идеограммы искажены, переписаны ядом лжи. Свитки Времени вспыхнули чёрным, беззвучным пламенем и обратились в пепел, горький на вкус и холодный на ощупь. Истина была убита. Убита в самом её сердце.

И тогда дрожащие от ужаса Хранители, оставшиеся в живых после вероломного уничтожения артефактов, сломленные видением вселенского кошмара, под надзором бога-лжеца начертали новую, удобную историю на этих мёртвых, безгласных скрижалях.

Затем гнев Вальгора, уже официальный и «законный», обрушился на Мальверд. Земля вздыбилась, рождая ядовитые пустоши, где даже воздух становился кислотой. Реки обратились в едкие потоки, разъедающие плоть и камень. Безумие витало в воздухе, оседая инеем на душах, и люди начинали гнить заживо, их разум распадался раньше тел. Леса горели чёрным пламенем, оставив после себя ландшафты из обугленных скелетов деревьев. Женщины рождали нежить, а в колодцах стояла густая, тёмная кровь.

И всегда, через жрецов, через нашептывания, в умы страждущих просачивался сладкий, ядовитый голос иллюзорной Мелиоры, чьи чары усугубляли кошмар:

– Ваш король – чудовище! Его кровь – ваше проклятие! Его род должен быть стёрт! Его имя – вечный позор!

Народ, доведённый до края голодом, болью, отчаянием и смертями, отравленный ложью, восстал. Восстал против тени своего бывшего короля, против его памяти. Замок пал, все потомки рода Элиона были убиты. Толпа, что когда-то ликовала, приветствуя своего короля-мудреца, теперь в ярости плевала на его имя и память о нем, круша его статуи и сжигая книги.

И тогда, в сиянии ложного, показного милосердия, явился Вальгор. Он «простил» одураченных. «Благословил» марионетку, посаженную на обугленный трон. И чудесным образом голод отступил, чума пошла на спад. Так началась Эпоха Клинка. Эпоха, зиждущаяся на страхе, скверне и всепроникающей, удушающей Лжи, которую приняли за Истину.

А малыш Адрестель? Вальгор не тронул его. Не из жалости. Из расчёта, холодного и безжалостного, как математическая формула. В жилах мальчика текла кровь матери. Её сила, её дар прозрения могли проявиться. И эту силу можно было обуздать, направить в нужное русло. Сделать его «Видящим Скверну» – не тем, кто видит Истину, а тем, кто видит угрозу установленному порядку, кто может вспомнить Правду. Стражем системы, основанной на лжи об убийстве его собственных родителей. Живым, контролируемым напоминанием о «преступлении» отца. Вальгор дал ему власть, но лишил памяти. Дал ему город, но сделал его тюрьмой. Дал ему зрение, но ослепил для единственной Истины. Инструментом в руках палача. Жестокий расчёт Вальгора в итоге оправдался.

А Клинок Тёмного Хрусталя… исчез. После двойного убийства – Любви и самой Истины – Вальгор потерял его. Орудие, совершившее величайшее зло, не желало служить лжецу. Оно исчезло в небытие, будто стыдясь содеянного, унося с собой часть поглощенной сущности Иштарриэль. Оно стало мифом, вопросом, висящим Дамокловым мечом над миром.

Но в бесконечных, запутанных переплетениях Города Тысячи Путей, в его потаённых закоулках, молодой полубог с глазами цвета тёплой земли, сам не ведая того, уже нащупывал концы оборванных нитей. Он находил горсть холодного пепла, в котором под лупой можно было угадать очертания мёртвых, обугленных идеограмм. Пепел Истины. И где-то рядом, во тьме, в ответ на его присутствие, на зов его крови, тихо дрогнул осколок первозданной Тьмы. Клинок, вобравший часть его матери, откликался на зов её сына. Ключ к тени погибшей богини и к разоблачению Верховного-лжеца, который оставил Видящего Скверну в живых, сам того не ведая, как могильщика своего же царства.

Глава 7

Мысль: Иллюзия сильна, пока в нее верят. Но стоит за ней увидеть лезвие истины – и цепкие лапы богини дрожат.

Холод обсидианового трона был якорем в море немой скверны. Адрестель ощущал пульсацию города Тысячи Путей сквозь полированный камень – тупую, знакомую боль. Его пальцы в черной перчатке сжимали подлокотник, когда почувствовал. Не звук. Не запах. Искажение пространства. Словно в идеально гладкую поверхность черного мраморного пола уронили каплю масла. Тонкая рябь пошла по реальности, нарушая стерильную гармонию Обители. Воздух сгустился, приобретя сладковато-гнилостный оттенок переспелого персика. В горле встал ком, а на язык лег привкус медного тлена. Он сжал перчатки, и воздух вокруг него на рол1 очистился, став стерильным и безвкусным, – крошечный, но необходимый бастион против вторгшейся гнили.

Полубог не пошевелился. Лишь веки чуть опустились, прикрывая карие глаза, лишенные тепла. Голос его, когда прозвучал, был тихим, но резал тишину Черного Холла как хирургический скальпель:

– Мелиора. Твои флюиды, точно клей, липнут к моим стенам. Убери их. Сейчас же.

Раздался смех. Вибрация воздуха превратилась в визгливую трель, гулко отраженную черным мрамором. Не радость – истерика загнанной, но все еще опасной хищной птицы.

Над ковром цвета застоявшейся крови воздух затрепетал, заискрился, и явилась она. Мелиора, богиня иллюзий. Ее истинный облик был сокрыт вечно меняющейся маской. Слухами Эреборн полнится – единственный смертный, узревший его, вырезал свои глаза ножом и повесился на собственном поясе.

То, что предстало перед полубогом, было шедевром вульгарного соблазна.

«Платье» из полупрозрачной газовой ткани цвета увядающей орхидеи обвивало высокий, гибкий стан.

Ее аура – хаотичная, переливающаяся всеми цветами лжи – клубилась вокруг нее, но доминировали в ней ядовито-зеленые спирали и пятна, как плесень на хлебе. Она оставляла на идеальном полу едва заметные маслянисто-зеленые разводы. Скверна обмана и зависти.

– Адрестельчик, родной! – ее голос лился медом, но с металлическим отзвуком. – Мерзнешь тут в своем ледяном дворце? Один-одинешенек? Как грустно!

Полубог не удостоил себя встать. Его взгляд скользнул по ней, как по пыльному чучелу экзотической птицы, не задерживаясь на откровенных деталях.

– Скука – иллюзия для тех, кто не умеет видеть суть. Как и твое присутствие. Ты воняешь дешевым трюком и гнилью. Говори и исчезай.

Женщина сделала преувеличенно оскорбленный жест, изящная рука с длинными пальцами прижалась к груди.

– Ой-ой! Какая нелюбезность! И после этого ты удивляешься, что тебя избегают?

Ее истерический смех снова разорвал тишину, визгливый и неровный.

– Я пришла с миром, дорогой Видящий! Просто поинтересоваться… по какому такому праву ты присвоил мою скромную должницу? Девчушку с пшеничными кудряшками и глазками цвета весеннего неба?

Сладость в голосе стала приторной, а в глазах мелькнул холодный, змеиный блеск.

Адрестель медленно поправил перчатку. Лицо – маска льда.

– Твоя должница? – он произнес слова с ледяной иронией. – В моем городе, в моей Обители, я обнаружил существо, пропитанное твоей… энергией. Оно пыталось проникнуть в запретные зоны. По праву хозяина этих мест и судьи Скверны, я взял ее под стражу. Разве это не служение «порядку» Вальгора? Или твои рабыни вне закона?

Вопрос повис в воздухе как обвинительный акт. Мелиора парировала с театральной легкостью, кружась так, что полупрозрачные ткани взметнулись, открывая мимолетные, дразнящие проблески тела.

– Рабыня? Какие страсти! Она просто… была мне должна услугу. Исполняла маленькое, невинное поручение. И вдруг – пропала! Я, как добрая покровительница, забеспокоилась.

Женщина приблизилась к трону, не касаясь ступеней, зависнув неподалеку. Ее запах – смесь тяжелых духов со шлейфом увядших цветов и тлена – стал гуще.

– Отдай ее, милый. Она же всего лишь дроль. Бледная, невзрачная, никчемная. Что ты в ней нашел? – в ее медовом голосе прозвучала едва сдерживаемая зеленая нотка – зависть к его могуществу, пусть он этого и не просил. А еще злило подозрительное внимание к этой никчемной смертной.

– Занимательно, – произнес градоначальник тихо, почти задумчиво. – Ты, богиня Тысячи Масок, тратишь силы, чтобы явиться сюда и вымаливать какую-то… бледную, невзрачную, никчемную дроль. Что она действительно должна была для тебя достать, Мелиора? – Взгляд Видящего Скверну впился в ее переливчатые глаза, скальпелем вскрывая слои лжи, пытаясь прочесть истину в ядовито-зеленых всполохах ее ауры.

Женщина замерла. Ее сладкая маска на зерно дрогнула. В глазах мелькнул истинный, животный страх, тут же прикрытый напускной игривостью, но ядрено-зеленые всполохи в ее ауре выдавали яростную вспышку чувств.

– Достать? – она фыркнула, но фальшь резанула слух. – Какие фантазии! Я просто… ценю своих помощников. Но если уж она тебе так приглянулась… – Мелиора махнула рукой с преувеличенным безразличием. – Оставь ее! Надеюсь, птенчик не надоест тебе раньше времени. Хотя… – ее взгляд скользнул к арке, но не просто в пространство, а прицельно, прямо в то слепое пятно, ту тихую аномалию в восприятии Адрестеля, где пряталась Лираэль, – …она все равно ко мне вернется. Рано или поздно.

Видящий Скверну не ответил. Он открыл платиновый портсигар. Достал сигарету. Щелчок – холодное магическое пламя на кончике пальца. Закурил. Первая затяжка серебристого дыма, чистого и режущего, была его единственной реакцией.

Мелиора надула губки в преувеличенной обиде.

– Фу, скукотища! Вечно ты в своем ледяном коконе! Ладно, не буду мешать твоему… созерцанию грязи, – богиня сделала насмешливый реверанс. – Но не вздумай забыть: сегодня вечером – мой бал. Жду тебя, Ксиреха… – ее взгляд снова метнулся к арке, – …и твою новую забаву. Не опаздывайте! Обещаю, будет… незабываемо.

Последнее слово прозвучало, как шепот кошмара. Ее визгливый смех, как скрежет стекла по камню, прокатился по залу – и она растворилась, оставив после себя лишь приторную вонь и ощущение липкой, невидимой паутины.

Тишина вернулась, отягощенная ее визитом. Адрестель медленно выдохнул дым, глядя в пустоту. Его лицо оставалось непроницаемым. Но тень, пробежавшая в глубине карих глаз, говорила о многом. Об угрозе. И о том, что Мелиора слишком много знает о его поисках.

За аркой, прижавшись спиной к ледяному обсидиану, стояла Лираэль. Она сжимала медный поднос для графинов, порученный Шаирой. Девушка слышала каждое слово. Каждую нотку фальши в голосе богини. Каждый визг смеха.

– Моя скромная должница… – слова обжигали унижением, но глубже, в самой сердцевине, шевельнулось что-то темное и гордое, смутная тень памяти о том, что ее никогда и никто не смел называть своей. Это было не просто оскорбление; это было кощунство. Должница. Пешка. Расходный материал для какого-то «поручения».

Страх перед Мелиорой, перед расплатой за провал и неявку, смешивался с горьким осознанием: проклятие сегодня молчит.

– Почему? Почему именно сейчас, когда я здесь, в его ледяной крепости, боль отступает? Бал… ее «милость» для игры?

Мысль, что боль снята лишь для того, чтобы она была «пригодна» для какого-то представления, вызывала спазмы тошноты.

– Она все равно ко мне вернется. Рано или поздно, – прозвучало, как приговор без срока.

Лираэль сжала поднос до побелевших костяшек.

Холод артефакта-браслета, звон цепочки – вечные напоминания о ловушке.

– Бежать? От богов? От полубога? От трещин под кожей? И… почему он ее не отдал? Защитил от Мелиоры? Или просто не захотел уступать, втягивая в какие-то свои божественные игры?

Вопросы вихрем носились в голове, не находя ответа.

– Ты, – голос Шаира прозвучал как удар кнута, заставив ее вздрогнуть и едва не уронить поднос. Бесстрастный страж смотрел пустыми глазами. – Господин трапезничает через три тика. Кухня. Что встала? Иди, готовь обед.

Девушка очнулась от оцепенения, кивнула, сглотнув ком страха, не дающий нормально ответить. Мысли о бале, об иллюзиях, о возможной пытке отступили перед более простым, но не менее жутким кошмаром.

Готовить. Она не умела. Никогда. Ее жизнь была борьбой с болью и поиском Зеркальной Пыли, а также существованием от заказа до заказа.

Глава 8

Мысль: Иллюзия – сладкий яд. Истина – лезвие, режущее по живому. А необходимость – цепь, связывающая жертву и палача в одном порыве.

Треск углей в камине столовой Обители был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину. Он не согревал, а лишь подчеркивал мертвенную стужу, исходившую от хозяина.

Адрестель сидел за длинным столом из черного полированного дерева, на который, как на застывшей воде, отражались багровые всполохи Игнисара за высоким окном. Перед ним стояли две тарелки: одна с мутной жидкостью, где плавали бледные, недоваренные крупинки жемчужного зерна и розовые, скользкие ломтики мяса; другая – с подгоревшими серебристыми кореньями, больше похожими на угли, выловленные из пепла. Запах стоял специфический – смесь гари, пережаренного жира и чего-то неестественно мыльного, словно в котле варили не пищу, а алхимическую ошибку.

Лираэль стояла у буфета, руки, спрятанные в складках грубого служебного передника, мелко дрожали. Она только что поставила перед полубогом плоды своих кулинарных мучений. Теперь же взялась за тяжелый графин с соком «Лунные Слезы» – напитком из редких голубых ягод Лаимир, что росли только при свете Никтелы в ее саду. Сок был густым, мерцающим слабым серебристым светом даже в багровых отсветах Игнисара. Его аромат – холодный, с нотками металла и горького миндаля – должен был перебить кухонные запахи. Но ее руки тряслись так, что сок плескался о стенки графина, едва не проливаясь.

Девушка подошла к столу. Шаги казались громче пушечных выстрелов. Цепочка между кольцом на среднем пальце и браслетом на запястье мягко позванивала при каждом движении, напоминая о ее положении звена в этой пищевой цепи. Лираэль наклонилась, стараясь не дышать, и налила сок в высокий стеклянный бокал. Капля упала на скатерть цвета воронова крыла, оставив темное, стыдливое пятно. Девушка чуть не вскрикнула.

Адрестель не глядя взял ложку. Он не сразу начал есть. Сначала его взгляд, холодный и аналитический, медленно скользнул по тарелкам, будто изучая вещдоки на месте преступления. Полубог видел не просто несъедобное блюдо – он видел в этой слизистой взвеси следы паники, в этих обугленных кореньях – отпечаток беспомощности, а в общем мыльном душке – зловоние полной бытовой несостоятельности.

Градоначальник зачерпнул ложку мутного бульона, поднес ее к губам и сделал крошечный, едва заметный глоток. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но в глазах, на зерно, промелькнуло не отвращение, а нечто более глубокое – безмолвное изумление перед тем, как многообразно может проявляться хаотическая бездарность. Он отложил ложку, взял вилку, ткнул в подгоревший корень, и тот с сухим треском раскололся.

– Твоя хозяйка приходила, – произнес мужчина, наконец, не поднимая глаз от тарелки с кореньями. Голос был ровным, холодным, как скольжение лезвия по мрамору. – Требовала тебя назад.

Лираэль сглотнула комок страха. Ее губы задрожали, предательски выдавая внутреннюю бурю.

– Она… она мне не хозяйка… – прошептала девушка едва слышно, и тут же пожалела, что вообще раскрыла рот.

Адрестель поднял взгляд. Его карие глаза, лишенные тепла, впились в нее, словно скальпели, готовые вскрыть ткани грудной клетки.

– Разве? – он слегка наклонил голову, и в этом движении была смертельная усталость. – Тут же примчалась, как только поняла, что ее любимая игрушка исчезла с радаров. Он ткнул вилкой в подгоревший корень, и тот с сухим треском раскололся, выпустив запах пепла и горечи. – Что вы задумали, Мотылек?

Горькая обида, захлестнувшая все тело, разливаясь по нему желчью, подкатила к горлу. Лираэль вцепилась в край передника, кусая нижнюю губу до крови, заламывая пальцы, пытаясь физической болью заглушить унижение.

– Мое имя не Мотылек, – выдохнула она чуть громче, но голос все равно предательски дрожал.

– Что? – Видящий Скверну прищурился, делая вид, что не расслышал. Игра дракона с крэхом… – Громче, я тебя не слышу. Что ты там бормочешь?

Девушка собрала всю волю, всю оставшуюся в ней гордость. Подняла подбородок, ощущая, как натягивается кожа на ее шее. Голубые глаза, полные слез и упрямства, встретились с его карими, бездонными и пустыми.

– Мое имя не Мотылек. Меня зовут Лираэль.

Полубог не удостоил ее ответом. Он медленно перевел взгляд на Шаиру, стоявшего в дверях, как будто только что услышал что-то важное от него, а не от нее.

– Принеси чай. Чистый. Без всего. – И лишь затем, уже как второстепенную, незначительную деталь, он добавил, кивнув на тарелки: – И убери это. Отвратительно.

Его полное игнорирование ее имени было хуже насмешки; это было стирание. В этот момент девушка поняла: для него ее не просто не существует – ее имя, ее попытка самоутверждения были настолько ничтожны, что даже не заслуживали того, чтобы быть услышанными. Наёмница была пустым местом, шумом за окном. Лираэль молча схватила тарелки, едва не уронив их от дрожи, и выбежала на кухню, чувствуя, как жгучие, беспомощные слезы, наконец, прорываются и текут по щекам, оставляя соленые дорожки на коже. Он даже не удостоил ее гневом. Она была просто… неудобством. Мотыльком, залетевшим не в то окно.

***

Через два тика Шаира привел Лираэль в просторную гардеробную, соседствующую с покоями Адрестеля. Воздух здесь пахнет кедром и холодным металлом. Сам полубог уже стоял перед высоким зеркалом из дымчатого кварца, и его отражение казалось призраком, пойманным в ловушку камня.

Его костюм для бала был воплощением мрачной элегантности – камзол и брюки из глубокого черного бархата, поглощающего свет, как беззвездная ночь. Идеальный крой подчеркивал его высокую, стройную фигуру, созданную для власти, а не для празднеств. Тончайшая серебряная нить вышивала искусную паутину на груди камзола, в центре которой сидел небольшой, но отчетливый паук с рубиновыми глазами, похожими на капли запекшейся крови. Такие же пауки – стражники иллюзий – замерли на манжетах.

Рубашка из черного тончайшего шелка с высоким стоячим воротником была расстегнута, обнажая бледную кожу на груди – не вызывающе, а скорее как пренебрежение к условностям. Его неизменные черные кожаные перчатки безупречно сидели на руках, скрывая все, что могло бы выдать хоть какую-то теплоту. Он был похож на саму ночь, воплотившуюся в аристократа – холодный, безупречный, несущий тихую погибель.

Для Лираэль выбрали наряд, балансирующий на грани между гостьей и дорогой игрушкой, подчеркивающий ее хрупкость и временность ее статуса: платье из многослойной полупрозрачной газовой ткани цвета мерцающей лунной пыли. Оно облегало фигуру, оставляя плечи и спину до лопаток открытыми, но скрывая ноги длинной, струящейся юбкой, что делало каждый шаг осторожным. Ткань переливалась серебристо-голубыми оттенками при движении, словно облекала ее в осколки разбитого зеркала. Талию подчеркивал тонкий пояс из матового серебра в виде цепи с крошечными хрустальными каплями – слезами, застывшими навек.

Пшеничные волосы уложены в небрежно-элегантный узел, высвобождая несколько прядей, которые мягко обрамляли бледное, испуганное лицо. В волосы вплетены тонкие серебряные нити и крошечные мертвенно-белые цветы, похожие на звезды на утреннем небе. На ее правой руке, поверх перчатки из тончайшей серебристой кожи, доходящей до локтя, оставалось кольцо на среднем пальце и браслет на запястье, соединенные короткой, но заметной серебристой цепочкой.

Это был ее ярлык, ее ошейник, цинично превращенный в часть образа. Браслет теперь выглядел изящнее, с маленьким бледным кристаллом, но суть его не изменилась. На ногах красовались легкие серебристые сандалии на низком каблуке, в которых она чувствовала себя еще более неуверенной. Девушка выглядела хрупкой, эфирной куклой, вылепленной из страха и лунного света. Ее голубые глаза были огромны и полны немого ужаса.

Градоначальник окинул ее беглым, оценивающим взглядом, без эмоций, как мастер осматривает готовый инструмент. Кивнул Шаире.

– Портал откроется в коридоре. Ждем Ксиреха.

Бог Хаоса ввалился через мгновение, громыхая смехом и перегаром от выпитого по дороге. Он был в своем привычном потертом кожаном доспехе, но явно вычищенном, и с новым плащом цвета буйной синевы. Его синяя, неукротимая аура гнева плясала вокруг него, резко контрастируя с мертвенной сдержанностью Адрестеля.

– Стель и дроль! Готовы к веселью? – он гулко хлопнул друга по плечу. Тот лишь слегка нахмурился, словно отозвавшаяся струна неприязни.

Полубог активировал портал. В воздухе возникло вертикальное зеркало из ртутной жидкости, обрамленное витиеватыми серебряными рунами, пожиравшими свет. За ним виднелся ослепительный, неестественный свет, и слышались приглушенные, сладкие и тревожные звуки музыки.

Лираэль замерла. Страх сжал горло ледяными пальцами. Шаг в неизвестность. В логово богини, которая ненавидела ее за провал и само ее существование. Адрестель, заметив ее заминку, механически протянул ей руку. Не для поддержки – как инструмент для преодоления препятствия, как поводок. Его перчатка была безупречно чистой, без единой морщинки.

– Запомни, Мотылек, ничего не ешь и не пей, – его голос был тихим, но абсолютно четким, словно выгравированным в сознании. – Там все – яд, даже воздух.

Девушка, колеблясь, положила свою дрожащую, закованную в серебро и кожу руку поверх его. Холодная кожа, твердая, безжалостная хватка. Он шагнул в портал, увлекая ее за собой в ослепительную бездну. Ксирех с громким, вызывающим хохотом прыгнул следом, и ртутная поверхность сомкнулась, поглотив их.

Глава 9

Мысль: Между алтарем и полем боя – лишь тонкая грань пота. На чьей стороне упадешь ты?

Обитель Мелиоры была полной противоположностью стерильному порядку Адрестеля – не хаосом, а тщательно срежиссированным безумием. Они вышли в Галерею Искаженных Зеркал, и Лираэль почувствовала, как реальность уплывает у нее из-под ног.

Стены, пол, потолок – все было покрыто зеркалами, но не отражающими мир, а искажающими его с жестокой изобретательностью. В одном она видела себя испуганным ребенком с огромными глазами, в другом – древней, иссохшей старухой с пустыми глазницами, в третьем – чудовищем, покрытым густой шерстью, с клыками, капающими ядовитой слюной. Но самые страшные были иными – в одном ее отражение медленно разлагалось, кожа сползала с костей, а из пустых глазниц на нее смотрела Мелиора. В другом – ее собственное лицо искажалось гримасой низменной страсти, а из приоткрытых губ выползали крошечные обсидиановые пауки. Это был не просто обман зрения; это было насилие над самой ее идентичностью, намек, что под кожей может скрываться любое из этих существ.

Воздух был густым, пропитанным тяжелыми, сладкими ароматами экзотических цветов и чего-то пьянящего, одурманивающего. Музыка – не мелодия, а хаотичное переплетение струнных щипков, томных вздохов и ритмичного, навязчивого биения, похожего на учащенный пульс лихорадящего больного.

Зал для приемов поражал воображение и давил своим иллюзорным простором. Колонны из розового кварца терялись в клубящихся на потолке разноцветных туманах. Плавающие в воздухе светильники в виде обнаженных тел, высеченных из светящегося лунного камня, отбрасывали причудливые, извивающиеся тени. Гирлянды из живых, светящихся в темноте цветов оплетали все, их мерцание было неестественным, пульсирующим, как будто они были сотканы из застывшего света и похоти.

Пестрая, шумная толпа казалась сборищем масок, за которыми не было лиц. Шпионы в элегантных, но практичных костюмах скользили взглядами-щупальцами, выискивая слабости. Куртизанки в струящихся тканях и блестках двигались с томной грацией хищниц, их улыбки были острыми и голодными. Боги поменьше – яркие, кричащие – источали ауру порока, словно дорогие духи.

В центре этой вакханалии – Ксирех, уже наливающий себе что-то из фантасмагорического графина, и сама Мелиора, восседающая на возвышении, как паучиха в центре своей сверкающей паутины. Ее визгливый смех прорезал гул, замораживая душу.

Воздух физически дрожал от сгустков подавленных желаний, шепота интриг, смеха, граничащего с истерикой. Повсюду стояли низкие столики с яствами, выглядящими слишком идеально, чтобы быть съедобными, и напитками, что манили опасной красотой. Вино лилось рекой из огромных кратеров. Хмельной напиток «Эликсир Ламии» был густым, цвета темной крови, с мерцающими золотыми блестками – дистиллят из винограда, выросшего на могилах нимф, и слез влюбленных, собранных под полной Никтелой. Его вкус, как шептались, был сладким, с горьковатым послевкусием надвигающегося безумия.

Танцы не были парными; это было хаотичное, чувственное брожение тел, почти животное слияние. В укромных нишах, на шелковых подушках, шли игры на раздевание, на ощупь, на угадывание партнера в полной, иллюзорной темноте. Шпионы обменивались информацией под прикрытием долгих, искусных поцелуев. В полумраке уже начинались спонтанные, публичные соития, сливаясь в единый организм из плоти, стонов и пота. Музыка, крики, хрипы – все сливалось в оглушительный гул, бивший в виски.

На широком помосте, залитом вином, смешались тела: мужчина с властными движениями доминировал над рыжеволосой женщиной, в то время как другая, сидя верхом на его лице, кричала от удовольствия, а второй мужчина стимулировал ее грудь. Воздух становился горячим, влажным, насыщенным стонами, смехом, хрипами и хлопками плоти о плоть.

Лираэль, прижавшись к стене, пыталась стать невидимой, но ее взгляд поймал странную сцену. Мелиора что-то шептала Ксиреху, указывая на Адрестеля. И выражение лица бога хаоса изменилось – ярость сменилась холодной, целенаправленной жестокостью. Он пошел сквозь толпу, и вокруг расступались, не замечая его, словно он двигался в ином измерении.

Видящий Скверну не отступил ни на шаг. Он лишь слегка наклонил голову, будто изучая редкий, опасный экземпляр. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и тяжёлым.

– Ты всегда так яростно требуешь внимания, друг мой, – голос полубога был тихим, но резал шум зала, как шёлк. – Но сегодня твоё буйство… навязчиво. Оно просит, чтобы его приструнили.

Он сделал едва заметный шаг вперёд, нарушая невидимую черту. Бог хаоса и войны замер. Градоначальник медленно поднял руку, не касаясь бога войны, но его пальцы в чёрной перчатке описали в воздухе короткий, властный жест – приказ опуститься.

Ксирех резко вдохнул. Не вскрик, а хриплый, прерывистый звук, полный не то ярости, не то чего-то другого, тёмного и позорного. Его могучие плечи дёрнулись, будто под тяжестью невидимого ярма. Он не упал на колени – его тело изогнулось неестественно, подавшись вперёд, как бы втягиваясь в личное пространство Адрестеля. Взгляд, до этого момента полный безумного огня, остекленел, уставившись в точку где-то ниже подбородка полубога.

– Вот так, – прошептал Адрестель, и в его голосе прозвучало нечто пугающее – удовлетворённость хирурга, нашедшего опухоль, которую следовало немедля удалить. – Гораздо… сговорчивее.

Он сделал ещё один шаг, окончательно стирая дистанцию. Теперь их силуэты почти слились в полумраке за колонной. Оттуда донёсся приглушённый, грубый звук – хриплый, сдавленный смешок. Плечо Ксиреха, обтянутое потертой кожей, резко дёрнулось, будто от толчка или захвата. Адрестель наклонил голову, его тёмные волосы скрыли от Лираэль всё, кроме профиля – острого, сосредоточенного, без тени насмешки.

Девушка почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это было не психическое вторжение – это было нечто более примитивное, более физическое и от того вдесятеро более оскверняющее. Она видела, как огромная, сильная ладонь Ксиреха судорожно впилась в манжеты камзола Адрестеля, не отталкивая, а цепляясь так, что костяшки пальцев побелели. Другой рукой бог войны ухватился за резной выступ колонны, словно ища опоры, и камень под его пальцами с лёгким треском начал крошиться.

От этой демонстрации абсолютного, почти бытового унижения, от вида могучего бога войны, дрожащего и покорного под властью холодного, безжалостного контроля, наёмнице стало физически дурно. В висках застучало, будто тонкие иглы вонзались и в её мозг. Она развернулась и, едва не споткнувшись, понеслась прочь, на балкон, подальше от этого странного зрелища.

***

Лираэль вырвалась низ зала, втягивая в себя спасительные глотки прохладного ночного воздуха, пытаясь смыть с себя липкую паутину манипуляции. Звуки разврата приглушились, но их вибрация все еще билась в ее висках. За спиной раздался шелковый шорох и знакомый, приторный запах.

– Куда собралась, птенчик? – Мелиора возникла из тени, ее пальцы, холодные и цепкие, как стальные щупальца, впились в запястье Лираэль. – Неужели тебе не понравилось мое представление? Иллюзия, разыгранная для Ксиреха… и урок – для тебя.

– Так… это была иллюзия? – выдохнула Лираэль, пытаясь вырваться, но хватка была стальной.

Вместо ответа Мелиора истерично расхохоталась.

– О, птенчик! Для Ксиреха – да. А для тебя? – Она притянула Лираэль ближе, ее ядовито-зеленые глаза сверлили девушку, словно буравчики. – Для тебя это была демонстрация. Напоминание, что все здесь – пешки. Даже твой новый… хозяин. – Она презрительно выдохнула последнее слово. – И ты – самая жалкая из них. Пешка, которая осмелилась выскользнуть у меня из рук.

Богиня подвела Лираэль к краю балкона, заставив заглянуть в темную, зияющую бездну сада внизу.

– Он красив, не правда ли? В своей холодной, отстраненной силе? – шептала Мелиора, ее губы почти касались уха Лираэль. Богиня высунула язык и медленно, оскверняюще облизнула ее мочку. Лираэль отпрянула, содрогаясь от брезгливости.

– Думаешь, он тебя спас? – Мелиора усмехнулась. – Он лишь отложил твой конец. Ты ему нужна, как улика против меня. Не более. А я… я нуждаюсь в тебе живой. Пока ты выполняешь мои поручения. Он даже имени твоего не знает, правда? – сладкий яд капал с каждого слова. – Или знает, но ему плевать? Для него ты – мотылек, мушка. Щелчок – и нет тебя. А мне… мне ты дорога. Я в тебя столько вложила.

Женщина отпустила запястье, но вместо свободы сунула Лираэль в руку полный бокал "Эликсира Ламии". Жидкость, темная как запекшаяся кровь, мерцала зловещими золотыми искрами.

– Выпей. Весь. Здесь и сейчас.

– Нет… – Лираэль попыталась отшатнуться, но Мелиора схватила ее за подбородок, впиваясь ногтями в кожу до боли.

– Выпей, – голос богини потерял всю сладость, став тонким, как лезвие бритвы. – Или тебе напомнить, каково это – когда проклятие пожирает тебя изнутри? Когда каждая клеточка твоего тела кричит от боли, а ночь кажется вечностью в Бездне? – Ее глаза вспыхнули зловещим внутренним светом, и Лираэль почувствовала, как знакомый холодок проклятия шевельнулся в глубине ее существа, будто в ответ на угрозу. – Этот эликсир – не просто яд. Это ключ. Ключ, который вернет тебя в то состояние, из которого я тебя вытащила. Хочешь обратно в Бездну, дроль? Нет? Тогда пей!

Под гипнотическим, неумолимым взглядом, под дамокловым мечом немедленной, невыносимой агонии, воля Лираэль сломалась. Она, зажмурившись и резко выдохнув, поднесла бокал к губам. Сладко-горькая, обжигающая жидкость хлынула в горло, разливаясь по телу волнами липкого, огненного яда. Мелиора довольно усмехнулась.

– Послушный птенчик. Теперь слушай внимательно. Ты помнишь храм Вальгора? Ступени, на которых тебя нашли? Старого жреца с дрожащими руками и добрыми глазами?

Глава 10

Мысль: Иногда спасение оборачивается самой изощренной ловушкой.

Холодный камень ступеней въедался в щеку, смешиваясь со вкусом соли от слез. Ее детский плач тонул в завывании ветра, гулявшего по узким улочкам Нижнего Города. Затем – тепло. Грубые, в трещинах и мозолях, но бесконечно нежные руки подняли ее. Седая борода, колючая щека, запах ладана и старой кожи – так в ее жизнь вошел жрец Гарвен. Он не задавал вопросов. Просто принес в свою скромную келью при храме Вальгора-Защитника.

Храм стал домом. Лираэль – кроткой тенью в длинных коридорах, сметающей пыль с каменных ликов воинов. С пяти лет – служка. Гарвен был ей вместо отца. Он учил ее буквам по пыльным фолиантам, его тихий, неторопливый скрипучий голос рассказывал истории о доблести и жертве, пока она засыпала у очага. Он был ее якорем в мире, который однажды уже вышвырнул ее на улицу.

Ей было тринадцать, когда Гарвен не проснулся. Его нашли утром с улыбкой на лице, сжимающим медальон Вальгора. Сердце. Храм заполнили чужие, жестокие люди. Новый Верховный Жрец, Лоркан, был полной противоположностью – молодой, честолюбивый, с глазами стервятника. Он не бил служек, но его презрительные взгляды и колкие замечания хлестали больнее плетей. Лираэль молчала. Ради памяти Гарвена.

Ей исполнилось семнадцать. Лоркан вызвал ее в свои покои. Воздух был густым от дыма дорогих благовоний, но не мог скрыть внутреннего холода, исходящего от самого жреца.

– Ты взрослая, Лираэль, – начал он, медленно обходя ее, как покупатель на рынке, осматривающий товар. – Пора познать истинное служение Вальгору. Наша сила – в единении плоти. Ты присоединишься к нашему следующему ритуалу. Сегодня ночью.

Ужас, холодный и липкий, сковал ее изнутри. Она знала эти «ритуалы» – пьяные оргии в крипте храма, больше похожие на блуд, чем на служение.

– Нет, – выдохнула девушка, сжимая кулаки. – Отец Гарвен учил, что Вальгор чтит чистоту духа и тела, а не…

– Гарвен был старым дураком! – рявкнул Лоркан, и его маска благородства треснула. – Ты будешь делать то, что я скажу! Или ты забыла, кто дал тебе кров?

Она не забыла. Но память о старом жреце и отвращение к грязи были сильнее страха.

– Нет, – повторила Лираэль, глядя ему прямо в глаза.

Ярость Лоркана была беззвучной и оттого еще более страшной. Он не ударил ее. Он улыбнулся – узкой, хищной улыбкой человека, знающего, что все козыри у него в руках.

– Как хочешь, глупая девчонка.

Этой же ночью, в ее келью ворвались двое посторонних мужчин. Ткань, пропитанная чем-то сладким и удушающим, накрыла лицо. Последнее, что она почувствовала, – это запах пота и дешевого вина. Темнота.

Очнулась она в трясущейся повозке, связанная по рукам и ногам. Рядом – другие испуганные девушки. Работорговец, толстый и потный, тыкал в них палкой.

– Живее, твари! В порту вас ждет славная жизнь! Кто в бордели, кто в рудники! – Он осклабился, глядя на Лираэль. – А ты, красотка, порадуешь какого-нибудь вельможу. Дорого за тебя дадут!

Отчаяние было настолько всепоглощающим, что она перестала чувствовать боль от веревок. Она молилась не о спасении, а о быстрой смерти.

– Гарвен… Прости…, – подумала девушка.

Ночь. Повозка остановилась в глухом лесу. Работорговцы развели костер. Лираэль уже почти не чувствовала страха – лишь ледяное, апатичное ожидание конца. Внезапно – тихие шаги. Тени отделились от деревьев. Мгновение – и двое торговцев замертво рухнули на землю. Третий, самый крупный, рванулся к повозке, к Лираэль, как к заложнице. Но тень двинулась быстрее. Изящный, почти небрежный удар – и тело мужлана грузно осело.

Тень повернулась к пленницам. Лунный свет упал на его лицо. Это был юноша неземной, почти болезненной красоты, чьи черты казались высеченными из лунного камня. Он замахнулся и перерезал путы.

– Беги, – сказал он Лираэль, и его голос был мелодичным, как звон колокольчиков. – Ты свободна.

Ошеломленная, она побежала, не помня себя, оглянувшись лишь раз. Юноша стоял у костра, наблюдая за ней. На его губах играла странная, отрешенная улыбка, от которой по спине побежали мурашки. Она бежала всю ночь, пока не рухнула без сил на окраине чужой деревни.

Ее приютила добрая женщина. Целую неделю Лираэль цеплялась за призрачную надежду, что кошмар позади. Она была готова на все, лишь бы снова обрести покой.

Но надежда оказалась иллюзией. В деревню прибыл богато украшенный самоход. Из него вышла… женщина. Та самая невероятная красота, что спасла ее в лесу. Но теперь это была не тень, а сияние. Мелиора.

– Я спасла тебя от судьбы рабыни и проститутки, птенчик, – ее голос окутывал, как теплый, тягучий мед. – Твоя красота слишком совершенна для грязи этого мира. Она должна служить Вечной Красоте – мне. Стань жрицей в моем Храме Иллюзий. Твоя плоть будет дарить наслаждение моим верующим. Это высшая честь.

Ужас вернулся, черный и леденящий. Храм Мелиоры славился не наслаждениями, а пытками для души.

– Нет, – прошептала она, падая на колени. – Пожалуйста… Я не могу…

Мелиора наклонилась. Ее божественное лицо исказила вспышка чистой, бездонной ярости.

– Ты отказываешься от моей милости? – ее шепот был острее крика. – После того, как я спасла тебя?

Она взмахнула рукой. Острая, разрывающая боль пронзила грудь Лираэль. Она увидела испуганные лица крестьян, услышала чей-то крик. Затем – абсолютная тишина. Холод. Пустота.

***

– Ты помнишь этот холод, Лираэль? – голос Мелиоры вернул ее на балкон, в настоящее. Вино и ужас плясали в ее крови смертельным танцем, а в ушах стоял звон. – Пустоту небытия? Я убила тебя тогда. За твое невежество. Но твоя красота… была слишком совершенна. Я вернула тебя. Вдохнула жизнь в твое хрупкое тельце.

Богиня приблизилась, ее губы почти касались уха девушки.

– Но жизнь – дар, дитя мое. И за дар нужно платить. Трещины, что горят на твоей коже каждую ночь… это напоминание. Цена твоего воскрешения. Цена твоего непослушания. И платить ты будешь, пока я не скажу иначе.

Она отстранилась, любуясь бледностью и дрожью наёмницы.

– Или пока не выполнишь то, что я прикажу. Клинок Тёмного Хрусталя. Видящий охраняет его в своей стерильной крепости. Ты теперь у него внутри. Найди клинок. Принеси его мне. Сделаешь это – и я отпущу тебя. Твои долги будут прощены. Ступай. И подумай, чего стоит твоя свобода.

Мелиора нежно погладила ее по щеке. Прикосновение жгло, как лед.

– Подумай об этом. А теперь иди. Твой новый хозяин уже заскучал. – Женщина язвительно улыбнулась и растворилась в толпе, оставив после себя лишь запах увядающих орхидей и горький привкус безысходности.

Лираэль осталась одна, вцепившись в холодный камень балюстрады так, что пальцы заныли. «Эликсир Ламии» требовал разрядки, но страх перед пробуждением проклятия был сильнее. В вихре воспоминаний мелькали лица: доброе – Гарвена, хищное – Лоркана, божественно-чудовищное – Мелиоры. И холодный профиль Адрестеля.

Ее спасение и ее гибель были сплетены в один клубок. И разорвать его можно было лишь предательством кого-то одного.

Глава 11

Мысль: Страсть, отлитая в яде, острее лезвия. Память – тяжелее оков.

Мир плыл. Золотистые блестки «Эликсира Ламии» плясали перед глазами Лираэль, сливаясь с мерцанием светильников. Каждый стон из зала бил молотом по вискам, каждый запах – удушающая смесь дорогих духов, пота и металлической сладости – впивался в сознание. Она сползала по холодной балюстраде балкона, пальцы бессильно скользили по камню. Ее тело было чужим, разожженной печью, а внизу живота пульсировала влажная, требовательная пустота, заглушающая стыд и память.

Мысли путались, набегая обрывками: лицо Гарвена, улыбка Мелиоры-юноши, синяки от пут работорговцев.

Тень упала на нее, резкая и четкая, как вырез ножниц на свету.

– Встань.

Голос Адрестеля разрезал шум, как нож масло. Он стоял перед ней, его черный силуэт сливался с полутьмой, но лицо, обрамленное темными волосами, было бледным и напряженным. В глазах, всегда таких пронзительных, плескалась ледяная, сконцентрированная ярость. Не к ней. К хаосу, что захлестнул его владения.

– Не могу, – выдохнула наёмница, и голос сорвался в непроизвольный полустон.

Его взгляд, тяжелый и аналитический, скользнул по ней – алый румянец на щеках, предательская дрожь в коленях. Он видел больше, чем просто физические проявления – ее чистую, белую ауру, ту, что так манила его своей незапятнанностью, теперь была исковеркана ядовито-розовыми, похотливыми спиралями чужеродной магии. Расчет длился мгновение.

– Идем.

Воздух заколебался, заструился жидким серебром портала. И в этот миг из-за колонны выпорхнула Мелиора.

– Ах, дрэг! Уже покидаете мой скромный праздник?

Ее смех звенел, как разбитое стекло. Богиня молниеносно вытянула открытую ладонь и дунула. Облако золотистой пыльцы, мерцающей, как крошечные звезды, окутало их. Адрестель успел лишь резко, с ненавистью вдохнуть, прежде чем толкнуть Лираэль в мерцающий разлом.

Тишина и холод Обители обрушились на них, но не принесли облегчения. Они рухнули на полированный каменный пол его спальни. Безднова смесь яда и пыльцы в его крови взорвалась, превращая холодную логику в печь инстинктов.

Жар в теле Лираэль нарастал, превращаясь в мучительную, томительную боль. Зуд проклятия под кожей проснулся и слился с новым, невыносимым желанием. Ей казалось, что кожа сейчас лопнет, обнажив сырое, ноющее мясо.

Полубог откатился от нее. На его лице застыла гримаса глубочайшего, почти физического осквернения. Он чувствовал чужеродную магию, пляшущую в его крови, сжигающую барьеры. Рука дернулась, чтобы смахнуть невидимую грязь, но замерла.

– Мелиора… – его голос, хриплый и сдавленный, прозвучал, как проклятие.

В его ужасающем порядке была ее единственная надежда. Он был чист. И он знал.

– Ты отравлена, – произнес он, и слова были обжигающе холодны. – «Эликсир Ламии», усиленный ее пыльцой. Если не будет… разрядки, твое тело не выдержит. Спазмы разорвут тебя изнутри.

Лираэль замерла, глаза расширились от чистого, животного ужаса. Умереть? Здесь, сейчас?

И полубог видел этот страх. Видел отчаянную мольбу. И видел неизбежность. Он не мог позволить ей умереть – не сейчас. Мысль о том, что кто-то другой коснется этого существа… вызвала в нем волну такого острого, примитивного отвращения, что оно на миг пересилило яд.

И в этот момент ледяная плотина внутри него треснула.

По жилам ударила раскаленная сталь. Жар, противный и чужой, поднялся из самого нутра, сжигая холодную логику, выверенный контроль. Мышцы напряглись до дрожи. Зрачки расширились, сменив карий цвет на золотой, звериный, затягивая разум черной дымкой. Адрестель смотрел на Лираэль и видел не пленницу – единственный источник спасения в объявшем его пламени.

Он рванул застежки на своем камзоле яростным, небрежным движением, швырнул его на пол. Прикосновение к собственной коже казалось ему осквернением.

А для девушки мир сузился до него одного. Стыд, страх, память – все сгорело. Ее тело, повинуясь древнему инстинкту, потянулось к нему само, на волне слепого, первобытного голода.

Они схватились друг за друга не как любовники, а как два тонущих. Его губы, обжигающе горячие, не коснулись ее рта – эта близость была за гранью даже в бреду. Но они жгли ее шею, и когда его зубы впились в мочку, она издала резкий, хриплый стон.

Его руки, все еще в перчатках, рвали тонкую ткань ее платья. Его пальцы с неожиданной, лишающей дыхания грубостью сжали ее грудь. Когда он добрался до пояса, то рванул его одним движением. Его дыхание стало прерывистым, хриплым.

Наёмница впилась пальцами в дорогую ткань его рубашки. Ее ноги сами обвили его бедра, притягивая, требуя. Стоны, которые она издавала, когда его пальцы скользнули между ее ног, были низкими, глубокими, полными непереносимого напряжения.

– Там… да, – вырвалось у нее, голос сиплый, чуждый ей самой.

Видящий Скверну приподнял ее бедра. Огромная, пульсирующая головка его члена прижалась к ее входу. Его глаза были мутными от яда, и в их глубине плясали черные искры ярости и одержимости.

– Твои глаза… – сдавленно прошептала она.

– Тише, – его голос был хриплым шепотом, полным той же агонии.

Он вошел в нее медленно, с напряженным, сдавленным стоном, преодолевая сопротивление. Лираэль вскрикнула – острая боль пронзила плоть, смешиваясь с глубоким, сладким распиранием. Он замер, давая ей перевести дыхание, его лицо было искажено борьбой с самим собой.

– Дыши, – прошептал Адрестель, и это был приказ.

И она дышала, захлебываясь, чувствуя, как ее тело принимает его.

Полубог начал двигаться. Не в ярости, а с выверенной, почти хирургической точностью, будто стремясь причинить меньше боли и получить максимальный эффект. Каждый толчок был глубоким, мощным, рассчитанным. Он нашел ритм, и тогда ее стоны изменились. В них прорвалось нечто иное – проблеск темного, нежеланного удовольствия.

– А-ах! Еще… – она завыла, когда он нашел ту самую точку внутри.

И его контроль начал трещать с новой силой. Его движения стали резче, требовательнее. Он приподнял ее, меняя угол, и каждый толчок теперь задевал что-то такое, от чего Лираэль вздрагивала всем телом, издавая короткие, отрывистые вскрики.

– Моты…лек, – его голос сорвался на хрип. – Сожми… сильнее.

Волна нарастала. Его движения стали хаотичными. С глухим, протяжным стоном, в котором смешались ярость, отвращение и всепоглощающее наслаждение, Адрестель достиг кульминации. Ее тело ответило своим собственным, взрывным экстазом, смыв на миг и боль, и яд, и разум.

Лираэль закричала, выгибаясь, мир погрузился в ослепительный белый шум.

Когда все кончилось, они рухнули без сил – сплетенные, липкие, но не обнявшиеся. Полубог лежал на спине, грудь тяжело вздымалась. Лираэль лежала на нем, лицом в его помятую, пропотевшую рубашку, не в силах пошевелиться.

Воздух в стерильной комнате был теперь густым и тяжелым, наполненным терпким запахом секса, пота и горьковатой пыльцы. Сознание вернулось к Адрестелю как удар хлыста – ясный, холодный и безжалостный. Он помнил все. Тепло ее тела. Влажное пятно ее дыхания. Глухой звук ее крика. Свой собственный стон, полный позора. И этот запах. Этот чужеродный, животный запах, въевшийся в его святилище, в него самого.

Он лежал с открытыми глазами, уставившись в темный потолок, и в его ледяном, очищенном от яда сердце зрело семя чего-то нового, темного и беспощадного. Не к Мелиоре. К себе. И к хрупкому существу, что сейчас беспомощно лежало на нем, не ведая, что спасение может оказаться страшнее яда.

Они спасли жизнь друг друга. И он никогда не простит себе этого.

Глава 12

Мысль: Иногда спасение оставляет шрамы глубже, чем сама рана.

Первым пришло осознание тишины. Глухой, давящей, нарушаемой лишь ровным дыханием у его груди. Затем – волна отвращения, такая плотная и физическая, что он едва не задохнулся. Адрестель с трудом подавил рвотный спазм. Аккуратно, с аккуратной выверенной точностью, снял ее руку со своей груди, большим пальцем машинально проверив пульс на запястье.

Ровный, глубокий сон. То самое уязвимое, беззащитное состояние, которое было для него недостижимой роскошью. Он бережно сдвинул ее голову, и прядь пшеничных волос скользнула по его запястью поверх перчатки. Этого мимолетного, опосредованного прикосновения хватило, чтобы все его существо содрогнулось в немом протесте. Ему пришлось приложить титаническое усилие воли, чтобы не отшвырнуть ее руку.

Градоначальник осторожно выскользнул из-под нее, затаив дыхание. Воздух в его спальне, всегда стерильный и подконтрольный, был теперь отравлен. Он был пропитан ее запахом – теплом кожи, следами пота и сладковатым, терпким ароматом их вынужденного соития. Его собственное тело предательски дрожало – не от холода, а от нервного истощения, от глубочайшего отвращения к себе, к ней, к этой грязи.

Ноги понесли его к спасению. Видящий Скверну захлопнул дверь с тихим, но окончательным щелчком, словно отсекая от себя гниющую плоть. И тогда его прорвало. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Легкие горели.

Это была не просто рвота; это было физическое изгнание случившегося, мучительная попытка исторгнуть из себя память о падении, о потере контроля. Звуки, которые он издавал, были утробными, животными, полными стыда и ярости. Желчь обжигала горло, оставляя горький привкус поражения.

Когда приступы стихли, он отполз, обессиленный и опустошенный. С трудом поднявшись, он пошатнулся в сторону душевой. Адрестель резко повернул вентиль, и ледяной шквал обрушился на него. Он стоял под струями, пока кожа не онемела, пока стук зубов не заполнил собой все сознание. Но память не смывалась. Тогда он схватил зубную щетку и принялся яростно скрести язык, десны, небо, пока во рту не появился солоноватый металлический привкус крови. Он сплевывал алую слюну и продолжал, словно пытался соскоблить с себя самый верхний слой кожи, оскверненный этой ночью.

Он вышел из ванной через половину тика. Выпотрошенный. Очищенный до стерильности. Безупречный и пустой.

Мужчина направился к шкафу. Новый камзол стал его панцирем. Воротник – смирительной рубашкой. Влажные волосы, зачесанные назад, открывали бледное, как мрамор, лицо. Глаза вернули свой привычный карий оттенок, но в их глубине бушевала ледяная буря. Ни тепла, ни эмоций. Лишь пустота, холоднее космического вакуума.

Он распахнул окно. Материализовал портсигар. Тонкая серебряная сигарета заняла привычное место между пальцев. Дым выжигал остатки тошноты, стыда, чужого запаха.

Мысли текли холодным, безжалостным потоком:

– Мелиора. Браво. Идеальный удар. Не просто отравление. Унижение. Заставить меня потерять контроль. Связаться с пленницей. В моей спальне. И лишить забвения. Чтобы я помнил. Каждый стон. Каждый вздох. Каждый миг моего падения. Пыльца Ламии без амнезии. Ты знала, стерва. Знала, что память для меня – самая страшная пытка. Ты впустила хаос в самое сердце моей крепости. И имя ему – не только твой яд. Имя ему – моя слабость. И ее невинность, которая сейчас спит в моей постели, не ведая, что стала орудием в твоих руках.

Он затушил сигарету с беспощадной точностью. Подошел к ней. Лираэль спала, безмятежная. На шее темнел синяк – след его зубов, клеймо его позора на ее невинной коже. Мужчина смотрел на нее, не испытывая ни ненависти, ни жалости. Лишь леденящее, абсолютное отвращение к случившемуся.

Адрестель наклонился. Не для поцелуя. Его руки в перчатках скользнули под нее – под спину, под колени. Минимум контакта. Он поднял ее. Она всхлипнула во сне, уткнувшись лицом в жесткую ткань его камзола.

Шаира материализовался из тени.

– Возьми ее, – голос полубога прозвучал хрипло, но не дрогнул. – Отнеси в ее комнату. Обеспечь горячую ванну. Подай завтрак в постель. Поздний. Изысканный. Никаких дел сегодня. Никаких контактов.

Страж принял ношу. Видящий Скверну развернулся и ушел в свой кабинет. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком, запечатывая кошмар внутри.

***

Лираэль проснулась, когда свет Игнисара заливал ее скромную комнату. Она потянулась, чувствуя приятную истому в мышцах и странную, тянущую боль внизу живота. Голова была удивительно ясной. Воспоминания о бале тонули в густом, золотистом тумане: искажающие зеркала, визг Мелиоры… Все, что было после – сплошная белая пелена. Ее разум, уставший от потрясений, подарил ей эту милость – забвение.

Ее взгляд упал на изысканный поднос у кровати: душистое какао, жидкая каша и круассаны с золотой крошкой. Сердце сжалось от неожиданной теплоты. Он позаботился. После всего, что она натворила. Может быть, в этой ледяной скорлупе скрывалось что-то еще?

Девушка съела все с волчьим аппетитом, ощущая прилив сил и странной, почти детской благодарности. Она быстро оделась и выпорхнула в коридор, полная решимости.

– Шаира! – ее голос звенел в каменной тишине. – Что на кухне? Нужно обсудить меню, сделать закупки!

Крэх преградил путь.

– Выходной. Распоряжение господина. Отдых.

– Выходной? – Лираэль слегка нахмурилась, искренне недоумевая. – Но я прекрасно себя чувствую! Я хочу готовить для него! Я научусь! – ее глаза горели энтузиазмом. – Говорят, в Городе Солнца есть рецепт фиалкового суфле! Я найду его! Пожалуйста!

Шаира смотрел на нее. В его невыразительных глазах, возможно, мелькнула тень чего-то древнего и печального. Он видел ее бодрость, ее рвение, ее сияющую невинность. Притом знал, что творилось за дверью хозяина кабинета.

– Распоряжение господина, – повторил он, непоколебимый, как скала. – Отдых. Пока ты без дел.

Лираэль постояла, слегка обидевшись, но не сломленная.

– Ну и ладно! – Она решила использовать день с пользой: прибраться, а потом отправиться в библиотеку – искать кулинарные трактаты. Она обязана была удивить его! Ведь он защитил ее от Мелиоры, не бросил, проявил снисхождение. Мысль о Клинке на мгновение омрачила ее настроение, но она быстро отогнала ее.

– Разберусь с этим потом.

***

Адрестель сидел за своим черным столом, сжимая переносицу пальцами. Звук ее голоса – бодрого, жизнерадостного, полного желания готовить для него – прозвучал как насмешка и самая изощренная пытка. Ее неведение было хуже всякой иллюзии Мелиоры.

Мужчина снова почувствовал спазм в горле. Глоток ледяной воды не помог. Он закурил еще одну сигарету. Дым не принес облегчения, только горький привкус собственного поражения.

Она впустила хаос в самое сердце его крепости. И ее невинность, которая сейчас ищет рецепт суфле, не ведая, что стала соучастницей унижения полубога, едва не умерев сама.

Его взгляд упал на темную кожу перчатки. На ней мерцала одна-единственная, затерявшаяся золотая пылинка. Последняя улика. Последнее напоминание. Он не стал ее стирать. Пусть остается. Как шрам. Как немой свидетель и вечный вызов.

За дверью послышался легкий, быстрый шаг Лираэль, направлявшейся в библиотеку. Градоначальник стиснул зубы, глотая ком ярости, стыда и чего-то еще, чего он не мог и не хотел определить.

Игра продолжалась. Но правила изменились навсегда.

Глава 13

Мысль: Самое сладкое унижение – это то, что ты наносишь себе сам, смакуя каждый миг падения.

Тишина в покоях Ксиреха была не покоем, а затишьем после бури, тяжелой и гулкой. Воздух пах озоном, холодным камнем и медью – запахом его собственной крови, выступившей на сбитых костяшках пальцев. Бог стоял на коленях посреди комнаты, похожей на поле боя с самим собой. Обрывки его мантии, темной, как ночь в Бездне, лежали вокруг, изорванные в клочья. По телу ползли сизые дымки остаточной магии, а в глубине глаз, где обычно бушевало пламя, тлели угли сожженного унижения.

Иллюзия.

Словно раскаленный шлак, воспоминание о ней прожгло все естество. Он проиграл. Не в силе, а в воле. Позволил той суке Мелиоре влезть в его голову и вывалять его волю в грязи. Он, бог войны, чья воля – закон на поле боя, дрожал и покорялся, как послушный пес. От одной мысли об этом его тошнило.

Ярость, горячая и беспощадная, поднялась в нем волной. Нет. Он не жертва. Он не тот, кого ведут. Он – тот, кто берет. Всегда.

Мужчина рванулся с колен, его движение было резким, полным сдерживаемой мощи. Он шагнул к огромному, треснувшему зеркалу, в осколках которого отражалось его искаженное лицо. Но теперь он видел в нем не себя.

Он видел его.

Адрестеля, холодного и неуязвимого, с тем же выражением ледяного превосходства. Тот самый взгляд, что видел его слабость. Видел и презирал.

– Ты всегда так яростно сопротивляешься, Ксирех.

Голос в его голове звучал уже не бархатно-нежным, а хриплым от ярости, его собственным.

Бог с силой ударил кулаком по холодному камню стены рядом с зеркалом, и трещина поползла дальше. Камень крошился под его пальцами.

– Ты думаешь, ты можешь что-то контролировать?

Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Это не было желанием. Это была месть. Месть иллюзии. Месть самому себе за ту слабость.

В воображении бога картина переписывалась. Теперь не он был тем, кто дрожал и подчинялся. Теперь он был тем, кто сжимал. Кто ломал. Кто заставлял этот холодный, надменный контроль треснуть под напором грубой силы. Он представлял не объятия, а захват. Не покорность, а слом. Другой исход той же сцены, где победителем выходил он.

С глухим, протяжным рыком, в котором смешались ярость, триумф и отвращение, Ксирех вложил всю свою мощь в последний удар по стене. Камень поддался с громким хрустом, оставляя его руку в кровавых ссадинах.

Он стоял, опираясь о стену, грудь тяжело вздымалась. Тело ослабло, но разум, очищенный этим актом мнимого разрушения и обладания, был ясен и холоден, как лезвие. Бог поднял голову и посмотрел на треснувшее зеркало. Его отражение дробилось в десятках осколков – каждый обломок показывал часть целого, искаженного, но собранного вновь вокруг новой, темной оси.

Стыд сгорел в пламени переписанной фантазии. Осталась только целенаправленная, леденящая злоба. Мелиора думала, что унизила его, показав его слабость. Она ошиблась. Она дала ему новую цель. Новую охоту. Не за иллюзией. За тем, чей настоящий вид он хотел бы видеть сломленным.

Ксирех вытер окровавленную руку об обрывки мантии, его движение было резким, окончательным. Семя, посеянное иллюзией, проросло не сомнением, а одержимостью. Мужчина посмотрел на свое отражение в разбитом зеркале и усмехнулся. Беззвучно, жестоко. Он знал свою добычу. И он знал, что возьмет ее. Не иллюзией. А силой. Не для наслаждения – для стирания того позора, что жгло его изнутри.

***

Мелиора наблюдала.

Её истинный облик, сокрытый за жемчужными переливами маски, был тенью наслаждения. Каждое её дыхание было смесью аромата увядающих орхидей и холодного, металлического привкуса злорадства. Её царство грохотало вокруг – стоны, смех, хрипы, влажные хлопки плоти о плоть сливались в оглушительный, животный гимн её могуществу. Но для неё это был не шум, а симфония. Приглушённый, ровный гул, на фоне которого так отчетливо звенели крики разбиваемых ею душ.

Ксирех. Его воля, буйная и простая, превратилась в податливый воск под её магией. Где-то справа, за колонной, чья-то женщина заливисто кричала, но Мелиора не слышала её. Она слышала лишь тихий, хриплый выдох сломавшегося бога войны. Зрелище его капитуляции было слаще любого нектара. Он теперь был заложником одной иллюзии. Прекрасная пытка.

Лираэль. Бледная мушка, испуганная своей же тенью. Её побег на балкон был предсказуем. Мелиора уже ждала, её пальцы, холодные и цепкие, готовы были впиться в это хрупкое, предательское запястье. С воздуха доносился тяжёлый, сладковатый запах секса и испаряющегося вина – идеальный фон для её маленького, приватного урока страха.

И, наконец, Адрестель. Ледяная крепость. Его мизофобия, его неприкосновенность были личным оскорблением. Она видела, как он вдохнул её пыльцу. Пусть помнит.

«Эликсир Ламии» и её пыльца были двумя половинами химического заклятия, требующего оскверняющей разрядки. Её план был изощрённым издевательством: сломать контроль, осквернить чистоту, оставить шрам в памяти.

Наблюдая, как Адрестель с портретом ледяной ярости на лице толкает Лираэль в портал, Мелиора позволила своей иллюзорной груди вздыбиться от беззвучного, истерического смеха. Её взгляд скользнул по залу, где тела сплетались в безликие, судорожные узлы. Они все думали, что предаются своим низменным страстям. Глупцы. Они были всего лишь живыми декорациями, хором в её спектакле. Их стоны – аккомпанементом к агонии её главных героев.

Она знала, что произойдёт дальше. Яд сделает своё дело. Холодный полубог и дрожащая смертная, ненавидящие друг друга и самих себя, будут вынуждены искать спасения в объятиях, которые для них станут пыткой. И они будут помнить.

Мелиора облизнула нарисованные губы, её глаза, скрытые маской, сверкнули ликующим, безумным торжеством. Она сидела на своём троне, царица этого ада, абсолютно не тронутая бушевавшей вокруг похотью. Она не нуждалась в физическом контакте. Её оргазмом была их боль. Их потеря контроля. Их падение в ту самую грязь, над которой она вознеслась.

– Ломайтесь, мои куклы, – прошептала она, и её шёпот потонул в очередном, особенно громком взвизге наслаждения где-то в толпе. – Рвите друг друга на части. А я буду наслаждаться музыкой. Ведь ваш позор… это самый сладкий из звуков в моей симфонии.

Глава 14

Мысль: Правда – это зеркало, разбитое на тысячи осколков. Каждый видит лишь тот, в который осмелился заглянуть.

Библиотека Обители Видящего Скверны была не просто хранилищем книг; это была гробница для знаний, слишком опасных для мира, саркофаг, в котором усыплены кошмары, способные сжечь душу неподготовленного смертного. Воздух здесь был густым, почти осязаемым коктейлем из запахов вековой пыли, высохших чернил, в чьих рецептах таились слезы пророков, и старой, потрескавшейся кожи эбеновых стеллажей. Он обволакивал, как саван, проникая в легкие тяжелой, но странно умиротворяющей благодатью забвения. Так пахнет прошлое.

Тишина здесь была особого свойства – не отсутствие звука, а активное, напряженное молчание, будто сами фолианты, оплетенные серебряными паутинками защитных чар, затаили дыхание, ревниво храня вложенные в них секреты. Свет исходил от плавающих в воздухе сфер холодного сияния, которые выхватывали из мрака то корешок с тиснеными рунами, то золоченый обрез страниц, поблескивающий, как чешуя спящего дракона.

Именно здесь, в этом бесконечном лабиринте из резного черного дерева и запертого знания, Лираэль искала ответы пятый тик подряд. Ее босые ноги, привыкшие уже к прохладе отполированного обсидианового пола, бесшумно скользили по бесконечным залам, оставляя легкие следы на идеальной поверхности. Пальцы, еще не забывшие грубость холста и тяжесть ведра с водой, с почтительным, робким трепетом перебирали корешки, смахивая пыль, пахнущую временем, тайной и чем-то горьким, словно переплеты были пропитаны высохшей полынью. Она искала все, что могло бы пролить свет на природу проклятий, на историю богов, на силу, что могла бы противостоять Мелиоре. Но свитки хранили молчание, а трактаты предлагали лишь аллегории и полуправду.

Адрестель стал призраком в собственной обители – невидимый, неслышимый, отгороженный от нее стеной молчания с той самой ночи после бала Мелиоры. В памяти Лираэль зияла дыра, выжженная «Эликсиром Ламии» и ужасом, и эта пустота пугала куда больше любых кошмаров. Что она сделала? Что говорила? Угрожала ли ее тайна быть раскрытой? Смутные обрывки всплывали, как призраки, и тут же тонули в тумане, оставляя лишь стыд и смутную тревогу. Если холодный полубог не хочет говорить, не желает даже смотреть на свою «диковинку», она найдет ответы сама. Это было не просто любопытство. Это был инстинкт выживания, жгучая необходимость понять правила игры, в которую ее втянули, не спросив согласия. Она чувствовала себя марионеткой в темноте, и этот поиск был ее попыткой нащупать нити, дергая за которые, она могла бы если не управлять, то хотя бы предугадывать свои движения.

В дальнем, самом заброшенном углу, куда, по шепоткам служек, не заглядывали даже самые доверенные крэхи, ее внимание привлекло странное, едва уловимое мерцание. Не свет, а скорее его отсутствие – сгусток живой, пульсирующей тьмы, нарушающий однородность пространства. Он исходил из-за тяжелой, неподвижной портьеры из черного бархата, расшитой причудливой серебряной паутиной, узлы которой напоминали замерзшие звезды. Позади нее угадывался неясный, смутный силуэт, высокий и прямой, как страж. От этого места веяло таким древним и безразличным злом, что мурашки побежали по спине.

Повинуясь внезапному, иррациональному порыву, сильнее голоса разума, Лираэль отодвинула ткань. Воздух ударил в нос – резкий, чужой. Запах остывшего пепла, старой, въевшейся в камень крови и слабого, горького аромата ладана, того, что возжигают по усопшим. И в центре небольшой, скрытой ниши стояло Оно.

Зеркало.

Огромное, в полстены. Его рама из черненого серебра была не просто украшена сложной вязью – она была ею. Эти знаки, похожие на окаменевшие молнии или корни ядовитого, неведомого дерева, словно врастали в саму материю, образуя гипнотический живой узор, от которого слезились глаза и кружилась голова. Стекло, матовое и непрозрачное, казалось, впитало в себя весь свет обители, но в его бархатной, бездонной глубине мерцали, как далекие маяки, отблески давно угасших звезд. Оно не отражало мир, а поглощало его, и в этой пустоте таилась своя, искаженная вселенная.

– Говорят, он привез его после одной из своих тайных поездок… в тот дых, когда пил черное вино в годовщину…, – всплыли в памяти обрывки сплетен, подслушанные у цистерны с водой.

Какой годовщины? Она не знала. Но теперь эта загадка обрела плоть и кровь, воплотившись в этом странном, пугающем артефакте. Годовщину чьей смерти? Собственной матери? Мысль была столь чудовищной, что ее разум отшатнулся от нее.

Девушка, завороженная, словно птица перед змеей, медленно протянула руку. Ее пальцы, бледные и тонкие, коснулись холодного, почти живого металла, скользнули по сложному, режущему пальцы узору. Металл был не просто холодным; он был лишен тепла вообще, как вакуум между мирами. И тогда она их увидела. Не просто символы. Они складывались в слова, в законченную фразу, проступая в ее сознании готовым, обжигающим смыслом, минуя необходимость чтения и перевода. Древний язык был ей абсолютно незнаком, но его значение жгло разум, как раскаленное железо, оставляя клеймо понимания. Правда спит в сердце лжи. Смерть дремлет в колыбели жизни. Взгляни, если осмелишься узнать, что было отнято.

– Val’shar eth’lith, fen’dor ve’nith. Ris’anor an’ve, lae’ves a’mir!

Шепот, хриплый и неестественный, сорвался с ее губ сам собой, точный и выверенный, будто она знала его всегда, носил в глубине души. Это не было чтением. Это было узнаванием. Пробуждением спящей памяти крови. Ее собственная кровь вдруг запела в такт этим словам, отозвавшись глухой, ноющей болью в висках.

Зеркало вздохнуло.

Стекло потемнело окончательно, поглотив последние слабые блики, а затем взорвалось ослепительной, беззвучной вспышкой, поглотившей все вокруг. Лираэль почувствовала, как ее затягивает внутрь, словно в гигантский водоворот, засасывающий не тело, а самую душу. Она отчаянно попыталась ухватиться за ближайший стеллаж, пальцы скользнули по гладкому эбену, но реальность ускользнула, поплыла, распалась на молекулы, и она, потеряв опору, рухнула в бездну отражения. Последним земным ощущением был крик, застрявший в горле, и запах паленой плоти – ее собственной.

Боль. Белая, режущая, всепроникающая. Не физическая, а существовательная. Ее душу, ее сущность выворачивало наизнанку, разрывало на части и снова складывало, но уже в ином порядке. Она была всем и ничем, точкой и бесконечностью, криком и тишиной. А потом – тихая, безразличная пустота. Она перестала быть Лираэль. Она стала зрением.

Сознание вернулось к ней отстраненным, будто она парила под самым сводом, наблюдая за разворачивающимся спектаклем, где была лишь зрителем, заложником чужой памяти. Она видела чертог из светоносного кварца, столь прекрасный, что на него было больно смотреть. Стены здесь были усыпаны живыми, дышащими звездами, а пол отражал бесконечную, бархатную тьму космоса. И в центре – ОНА. Иштарриэль. Богиня в серебристых одеждах, что казались сотканы из самого лунного света и тумана, с лицом неземной, трагической красоты, на котором застыла печаль всех времен. И перед ней – чудовище. Не бог, а зверь, воплощенный гнев вселенной. Вальгор в своем истинном, драконьем обличье: сияющая золотая чешуя, перепончатые крылья, отбрасывающие тень на целые миры, и глаза, огромные и бездонные, полные холодной, космической, беспощадной ярости. Его присутствие было гнетущим, оно давило на разум, обещая распад.

– Ты отказываешь МНЕ? – его голос был подобен грохоту рушащихся галактик, звуку, от которого трещала реальность. Каждое слово было ударом, сотрясавшим фундамент мироздания.

Иштарриэль стояла непоколебимо, ее достоинство было острее и тверже любого клинка. В ее позе не было вызова – лишь бездна спокойного, непреложного отрицания. Она была подобна одинокой звезде, отказавшейся гаснуть по воле дракона.

– Я отказываюсь не от тебя, Вальгор. Я отказываюсь от твоей лжи. От твоего порядка, построенного на костях. От твоего права владеть тем, что не должно принадлежать никому. Ты не создаешь, ты порабощаешь. И я не стану еще одним трофеем в твоей коллекции мертвых светил.

Взревев от ярости, что заставило содрогнуться звезды, Вальгор обнажил Клинок. Не из стали или огня, а из осколка самой первозданной, довременной тьмы. Он был холоднее пустоты между мирами и жаждал поглотить всякий свет. При его появлении сама реальность застонала, исказилась, словно от боли.

– Тогда умри. Умри, как последняя предательница, посмевшая усомниться в моей воле.

Лираэль, наблюдая, зажмурилась, не в силах вынести происходящее, но видение впивалось в ее разум, в ее душу, заставляя видеть. Она не видела самого удара, но чувствовала его – ледяное, абсолютное прикосновение небытия, пожирающее жизнь, надежду, саму память. Иштарриэль не кричала, не упала. Богиня… рассыпалась. На тысячи, на миллионы мерцающих, серебристо-хрустальных осколков, словно невероятной красоты ваза, разбившаяся о каменный пол беспощадной реальности. Звезды в ее глазах вспыхнули в последний, прощальный раз – и погасли навеки. Тишина, последовавшая за этим, была страшнее любого грома. Это была тишина вечной потери.

Лираэль пыталась вырваться, оттолкнуть этот чудовищный кошмар, закричать, но видение держало ее в ледяных, безжалостных объятиях. И тогда, в наступившей тишине, прозвучал Голос. Тихий, печальный, сотканный из самого эфира и отзвуков погибших миров.

– Ты видела.

Девушка, все еще парящая в небытии, обернулась. Перед ней, в самом эпицентре распада, стояла Иштарриэль. Ни живая, ни мертвая. Призрак, отголосок, бледная тень, сплетенная из лунного света, вечной печали и невысказанной материнской любви. Ее форма мерцала, как мираж, и сквозь нее угадывались очертания погибшего чертога.

– Он не знает, – прошептала богиня, и ее слова падали в тишину, как слезы, замерзающие в космическом холоде. – Мой сын… мой Адрестель… знает лишь красивую сказку, скроенную моим убийцей. Его воспитали на этой лжи, вскормили ею, и теперь она – часть его, яд, капля за каплей убивающий в нем все, что осталось от меня и Элионе. Но правда… правда спит в клинке. Только им, орудием моего уничтожения, можно убить бога-лжеца, как и любого из богов. И только правда, которую он несет в своей сердцевине, может освободить моего сына из темницы лжи, в которую его заключили. Он ищет скверну повсюду, но не видит ее источника – в собственном сердце, в самой основе мира, который он поклялся защищать.