Читать онлайн Соседка бесплатно
ГЛАВА 1. УТРО С СОСЕДКОЙ И «КОВАРНЫМИ» МАЙКАМИ
Эпиграф:
«Разведка доложила точно:по утрам она выходит в огород почти голая. Командование приказало: вступить в визуальный контакт. Никаких потерь, кроме моральных, не предвидится».
(Из армейского фольклора)
Проснулся от собственного храпа. Резкого, как щелчок затвора. В виске – знакомый гул, будто там засел осколок и дребезжит от каждого удара сердца. Утренний ритуал: имя – Илья. Звание – бывший капитан. Год – девяносто третий. Дальше – стена. Глинистая, непробиваемая. Иногда сквозь нее пробиваются вспышки: горячий ветер, вкус песка на губах, запах полыни… и смутный образ чьего-то лица. Сегодня лицо было пустым, светящимся пятном, как на испорченной фотографии. Будильник – для штатских. Мой будильник – это контузия, что вышибла из башки полжизни и оставила на память этот грохот в черепе.
Разминка. Суставы скрипели, протестуя. Ледяная вода из-под колонки обожгла, смывая остатки сна. Кофе, густой как солярка. Булка. Масло. Ритуал. Без этого – как без броника перед выходом. Жизнь – болото. Тихое, вонючее. Меня это устраивало. Пока не начала торчать из этого болота… она.
Последние две недели мой утренний осмотр местности стал упираться в соседский огород. Где появились соседи. У всех – порядок. А у них – джунгли, словно земля бунтует против аккуратных газонов. И она. С тяпкой, как с автоматом. Хрупкая. А дерется как черт, с каким-то отчаянным упрямством. Иногда выскакивал тот, мужичок. Щуплый, в очках с толстыми стеклами, но взгляд у него был цепкий, холодный, как у коршуна. Он не кричал, а шипел что-то, и по его лицу ползали злые мурашки. Она ему – улыбка, как солнечный зайчик, чмок в щеку – и снова в бой. Будто ставила галочку: «успокоен, можно продолжать». Мне этот мужик был противен. Непонятно почему. Просто видел его тип – подлый, мстительный.
А потом она меня заметила. Теперь, стоит моей тени упасть на окно – оборачивается и машет. Весело, нагло. Я киваю в ответ, а под ложечкой сосет. Знакомое чувство. Как перед засадой, когда знаешь, что за камнем сидит душман, а идти все равно надо.
Сегодня – та же песня. Стоит, залитая солнцем. Ноги – белые, не здешние, будто ее только что из какого-то подвала выпустили. Маечка… С дурацкой надписью. Вчерашняя: «Still waters run deep». «В тихом омуте…», – перевел я. Позавчерашняя на веревке: «The forbidden fruit…» «Запретный плод…»
А сегодня. Белая майка. Черные буквы: «Strike while the iron is hot».
«Куй железо…»
Мозг – трах! – как от близкого разрыва. Три майки. Три послания. Шифровка. Прямой наводкой по моим мозгам. И она, будто поймав мысль, бросает в мое окно взгляд. Не взгляд – выстрел. Потом тянется, выгибает спину так, что каждый позвонок просится под пальцы, и уходит. Вызов. Открытый и наглый.
Всё, олух, попал, – буркнул я сам себе. – Или это контузия так шалит? Но шифр-то читаю. Значит, голова еще на месте.
Терпение лопнуло. Планов нет. Есть цель. Их «копейки» нет – хорошо, значит, коршун улетел. Дверь в их дом приоткрыта. Вошел без стука. Тишина. Пауза перед боем.
Она стоит посреди комнаты. Скрестила руки. А под тонкой тканью майки… Грудь. Соски проступают сквозь ткань. Смотрит на меня. Не испугано. Оценивающе. Как на разведчика, который вышел на связь.
– Одна? – хриплю я. Словно гвозди в горле.
Кивает.Молча. Глаза говорят больше: «Наконец-то».
–Пока одна, – уточняет она, и в этих двух словах – целая повесть. И тут же, будто так и надо: – Чаю будешь?
Киваю.Шаг к ней. Вблизи – ослепительная. Ямочки. Нос вздернут. А глаза… Зеленые, с золотыми чертями. Хищница. Знакомая. До боли знакомая.
Тянусь к ней. А она – юрк! – к столу, за чайником.
Играет. Кота с мышкой.
Смотрю на нее.Шорты. Трусики сквозь ткань… Потом гляжу на свои штаны. Опа. Там «дружок» уже встал по тревоге, рисует панораму. Она заметила. Уголок рта дернулся. А сама изогнулась, спину подставила. Нагло. Вызывающе.
Шагаю по комнате. Кровь в висках стучит. Хочу ее. Тут и сейчас. Мысль о мужике-коршуне пронеслась и испарилась. Сжег мосты.
Вдруг ее рука скользит по моим штанам, сжимает напряг. Искра.
–Поможешь варенье достать? С верхней полки? Ты высокий…
–Ага, – хриплю. – С удовольствием.
Кладовка. Теснота. Пахнет пылью, старым деревом и вареной вишней. Она на табуретке, тянется к полке. Я – за талию. Кожа горячая, живая. Она тянется дальше, и ее попа… упирается мне в лицо. Запах. Мыло, пот и что-то… горьковато-сладкое. Полынь? Нет. Духи? Нет. Знакомо. До тошноты знакомо. Голова закружилась, в ушах зазвенело.
Конец игре. Сейчас или никогда.
Руки сами срывают с нее шорты с трусами. Ослепительная белизна. Она ахает, теряет равновесие и плюхается на меня. Чувствую каждую ее косточку, каждый изгиб. Она вскакивает, пытается одеться, изгибается… Голая. Нагло. И смотрит на меня, будто ждет, что буду делать.
Срываю свои штаны. Прижимаю ее к прохладной, шершавой стене. Она не дергается. Только постанывает. Горячая.
Хлопок двери. Голос, женский, строгий:
–Сестренка! Ты где?
Замираем. Сердце колотится где-то в глотке.
–В туалете! – бодро, с тенью волнения кричит она. – Подожди на кухне! Я сейчас!
А вот я не стал ждать. Мой ствол сам нашел теплую, влажную щель между ее ягодиц.
–Тихо… – шепчет она, а сама выгибается навстречу. – Не шуми… Ой!
Вошел.Глубоко. Она поддается вперед, и ее попа сама ведет свой танец, принимая меня все глубже.
–Только… не в меня, – задыхается, и в голосе сквозит настоящая тревога. – Ясно?
Киваю, стиснув зубы. Работаю бедрами, чувствуя, как нарастает волна. В последний миг выдергиваюсь. Горячее выплескивается на ее спину, на белые ягодицы. Отпускаю. Стою. Пустой. Опустошенный.
Ну, щас начнется… скандал, крики, а там и коршун подлетит…
Она оборачивается. И… улыбается. Спокойно так, будто только что выпила чаю, а не трахалась в кладовке с соседом. Поднимает свои голубые трусики и начинает не спеша вытирать мою сперму со своей кожи. Потом опускается передо мной на колени. И этими же, влажными от нас трусиками, вытирает меня. Нежно, почти с благоговением. Поднимает глаза… В них – океан зелени и золота. И губами, легонько-легонько, касается головки. Ток прошел по всему телу, от копчика до затылка.
–Ну и хулиган же ты, бывший офицер, – шепчет она. Упрек, а в нем – смех и какая-то безумная нежность. – Больше так не делай… без спроса. Сиди тихо. Я уведу ее. Потом разберемся. С тобой.
От ее губ и этого взгляда «дружок» снова встал в строй, будто и не было разрядки. Она улыбается хитрой, довольной ухмылкой, выскальзывает из кладовки, прижимая трусики к груди. На прощание бросает взгляд – полный обещания, вызова и чего-то такого, от чего сжимается желудок.
Я остался один. В темноте, в пыли. Пахнет ею, грехом и вишневым вареньем. В кармане – ключи, в стволе, что лежит в тайнике, – один патрон, в голове – ебаный бардак. Стабильность. Хотя нет. Только что ее и не стало. Эта женщина вломилась в мою выстроенную оборону, как танк, и теперь тишина стала звенящей, а в воздухе пахнет порохом.
Кто ты, черт возьми? И почему, когда ты сказала «бывший офицер»… этот голос… будто пробил ту самую стену в голове?
Память,как минное поле, шевельнулось, обещая взрывы. Но ясно было одно: «тихий омут» оказался чертовски глубоким и сладким. И я уже был по уши в этой воде. Выбраться? Даже не хотелось.
ГЛАВА 2. ФРАЗА
Эпиграф:
«Память— это окоп, в котором сидят все твои мертвые. Лучше в него не смотреть, а то начнут окликать по именам».
(Из афганских суеверий)
Стою в её чулане, как дурак на посту. В ноздрях – гремучая смесь: запах её тела, вишнёвого варенья и моей же спермы. Стою и не могу сдвинуться с места, будто сапёр, нащупавший ногой неразорвавшуюся мину. В голове – вата. В ушах – высокий звон, знакомый, как собственное дыхание. В штанах – остаточные явления, приятная тяжесть. Хорошо пахнет. Слишком хорошо. Пора делать ноги, пока не начался обстрел.
За дверью – её голос, бодрый, как будто она только что чай разливала, а не принимала в чулане соседа. «Пошли во двор, я тебе покажу мои будущие грядки!» Чистая работа. Отвела угрозу, как профи.
Вываливаюсь из кладовки в комнату. Пусто. Только мухи блаженно жужжат над остатками завтрака. И тут скрип – она вернулась. Одна. Стоит, будто только что с плаца, только волосы чуть растрёпаны, да на шее красное пятно от моей щетины. Как штампик «принято».
– Ну что, – ломаю тишину, голос хриплый, будто наглотался пыли. – С вареньем разобрались. Правда, не совсем тем путём.
–Разобрались, – тихо отвечает она, и взгляд её скользит по моим штанам, где уже начинает шевелиться новая диверсионная группа. – Очень… тщательно.
Шаг ко мне. Глаза зелёные, а в них – целый арсенал: торжество, испуг и какая-то чёртова знающая тоска.
–Илья… Ты помнишь?
–Что помнить? – передёргиваю плечом. – Ассортимент твоих маечек? Или то, как ты на табурете, как на пружине, качалась? Это ещё не скоро забудешь.
–Нет, – качает головой, губы дрожат, будто от порыва ветра. – Не это. Помнишь… тот самый анекдот, про лейтенанта и медсестру в палаточном лагере? Ты его всегда рассказывал, когда хотел меня смутить…
Замолкает, видя моё лицо. Пустое, как списанный ангар. Меня снова корёжит. Вечно так. Люди тыкают в меня обрывками моего же прошлого, как штыком, а я тупо смотрю, как БТР на велосипед.
– Какой ещё анекдот? – голос звучит хрипло и зло, будто завёлся с полтыка. – Не помню. И не надо. У меня в голове после того фугаса – как на свалке списанной техники. Всё в кучу, и ничего не работает.
Вижу, как она бледнеет. Словно получила контрольный в голову. Но тут же берёт себя в руки, выпрямляется, и на лице – та самая, солнечная улыбка, которой она, наверное, мужичка своего усмиряет.
– Ладно, не важно. – Снова подходит ближе, грудь почти касается моей руки. Чувствую, как по спине бегут мурашки. – Тогда, может, помнишь вот что… – Смотрит мне прямо в глаза, облизывает губы и шепчет так, что каждое слово врезается в память, как штык-нож в землю: – «Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал».
Тишина.
Сначала – ничего. Пустота, как в ангаре после дембеля. Потом, из самой глубины черепа, тупая, тяжёлая боль. Не вспышка, а именно чугунный шар, который медленно, со скрежетом, перекатился с виска на висок. В ушах – звон, комната поплыла, как в дымовой завесе. Моргаю, хватаюсь за косяк двери, чтобы не грохнуться.
– Ты чего? – её голос пробивается сквозь звон. Испуганный, фальшивый, как китайские часы.
Боль уходит так же внезапно, как и пришла. Оставив после себя лёгкую тошноту и щемящее чувство, будто я только что прошёл мимо чего-то огромного и важного, но так и не разглядел его в тумане.
– Голова… – прохрипел я, отнимая ладонь ото лба. – Контузия. Бывает. Рубильник щёлкнул.
Поднимаю на неё взгляд. И вижу не то, что ожидал. Не смущение, не досаду. Вижу панику. Настоящую, дикую, звериную панику в её глазах. Она смотрит на меня, как на призрака, широко раскрыв глаза, и губы беззвучно шепчут: «Неужели?..» Она поняла. Окончательно и бесповоротно. Щит, за которым она пряталась, рухнул, и перед ней оказался не я, а моя пустота.
Но это длится лишь долю секунды. Она резко отворачивается, делая вид, что поправляет складку на занавеске. Плечи напряжены до белизны на костяшках пальцев.
– Да… да, конечно, контузия, – выдавливает она, и голос снова становится гладким, почти безразличным. – Извини, не подумала. Не надо было…
Она не договорила. Не надо было что? Говорить эту дурацкую, щемящую фразу? Которая явно что-то для неё значила. Которая для неё была паролем. Которым она тщетно пыталась открыть мой сейф с песком вместо содержимого.
В огороде – взрыв смеха её сестры. Реальность врывается в комнату, грубая и безжалостная.
– Ладно, – отталкиваюсь от косяка. Чувствую себя выжатым и обманутым. Кем – не понимаю. – Я пошёл. А то, того… дезертировал.
– Илья, – снова окликает она меня, уже у двери.
Оборачиваюсь. Паники в её глазах нет. Есть только твёрдая, холодная решимость. Та самая, с которой она шла на войну с сорняками. И с которой, как я теперь понимаю, она шла на войну за меня.
– Заходи ещё… – говорит она, и взгляд скользит вниз по моей фигуре, задерживаясь на причинённом беспокойстве. – …за вареньем. Оно у меня… сладкое. И банка ещё не пустая.
Её взгляд говорит чётко и недвусмысленно: «Это не конец. Это только разведка боем».
Выхожу, не ответив. Утреннее солнце бьёт в глаза, как прожектор при попытке к бегству. В голове – пустота, но в этой пустоте отчётливо звенит та самая, ни с чем не связанная фраза: «Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал».
И почему от этих слов пахнет не вишней и не её телом, а порохом, пылью дорог и остывшей сталью – вещами, которых я не помню, но которые узнаёт моё тело?
ГЛАВА 3. ГАРАЖНЫЙ РОМАНС И ПЛАТОК С ОБЕЩАНИЕМ
Эпиграф:
«Что такое фронтовая любовь?Это когда у тебя пять минут до атаки, а у неё – десять. И вы пытаетесь прожить всю жизнь в эти пятнадцать».
(Из воспоминаний десантника)
Эта белокожая дикарка оставила во мне ощущение, будто я голыми руками разрядил гранату – вроде цел, но весь измотан и трясусь. Аппетит проснулся звериный. Как будто голодному на войне выдали одну галету – только раздразнили. Хотелось всего и сразу. Я даже под душ не пошел – боялся смыть с кожи ее запах, этот гремучий коктейль из пота, вишни и чего-то сугубо женского. Ходил по своему бараку, как цепной пёс, и нюхал ладони, на которых остался её сладковатый дух. Идиот? Ещё какой. Но чертовски довольный идиот.
Блин! – мысленно ругался я, прилипнув к окну. – Как понять, одна она сейчас? Даже имени не спросил, балбес! И кто этот мужичонка щуплый? Муж? Так она с ним целуется, как с родным. Брат? Хрен там, взгляд у неё на него не сестринский.
Она вышла во двор. Не с тяпкой, а с лукошком, что-то собирала у забора. Наверняка видела мою рожу в окне. Мной овладело дикое желание – выскочить, схватить её за круглую попку и затолкать обратно в чулан. Но голова, слава богу, ещё не совсем отключилась. Хотя работала на одних подшипниках.
Пытался отвлечься. Достал свой старую двухстволку – почистить, ритуал. Но вместо канала ствола видел изгиб её спины. Взялся за гантели – качал мышцы, а в голове – её упругие ягодицы, уткнувшиеся мне в лицо. Всё было пропитано ею. Этот запах сводил с ума.
Принял радикальные меры. Сто отжиманий. До дрожи в руках. Потом – ледяной душ, по-армейски. Вода – как штыковая атака. Прошибает до костей. Кайф! Мозги на место встали. Захотелось жрать. Вправил яичницу с салом, заглотил полбуханки хлеба. Сидел, жевал, и мысль точила: А может, я – просто развлечение? Все эти маечки, взгляды – ей просто скучно? А чуланный трюк с трусиками – так, случайность?
Сомнения глодали. Вечер накрыл поселок, как шинель. Вышел во двор подышать, покурить. И тут – опа! В её доме светилось окно. Кухня. И – о чудо! – занавеска не была задернута. А на веревке, прямо на раме… висели они. Те самые голубые кружевные трусики. Те, что стали трофеем утреннего боя.
Сердце дёрнулось, как при взводе курка. Знак? Намёк? Или просто бельё сушится? Мозг завис. Но тело – этот старый «танк» – всё поняло без слов. Ноги сами понесли, как в атаку. К тому окну, к этим синим кружевам, висевшим, как знамя победы.
Не успел дойти, как услышал её голос. Не из дома. Из гаража! Тихий, но чёткий:
–Шевелись! Муж скоро будет.
В темноте гаража светилась щель. Я рванул внутрь, в полумрак, пахнущий бензином и машинным маслом. Руки сами потянулись к ширинке – молния расстегнулась с сухим треском. И тут она возникла из тени.
Не говоря ни слова, она выхватила моё «хозяйство». Холодные пальцы на горячей коже – мурашки по спине! Она наклонилась, и тёплый влажный язык лизнул головку. Легко, как кошка. Потом оторвалась, в темноте блеснули её хищные глаза:
–Умница… помыл. Чувствуется. – В голосе – смесь укора и похвалы.
И прежде чем я опомнился, она снова набросилась. Запихнула меня в рот так глубоко, что я аж охнул. Она торопилась, двигалась жадно – и поперхнулась, закашлялась.
–Осторожней, девочка! – прохрипел я. Но этот кашель спас от развязки. Дал передышку.
Взял управление на себя. Схватил её за голову, почувствовал шёлк волос. И начал трахать её в этот сладкий, горячий рот. Сначала нежно. Потом – сильнее, глубже. Она не сопротивлялась. Наоборот. Её рука юркнула под юбку. Я слышал, как пальцы шуршат по ткани трусиков, как она себя ласкает в такт моим движениям. Быстро. Отчаянно.
Вдруг её тело содрогнулось, выгнулось. Глухой стон вырвался между моих толчков. Она кончала! Судороги её горла, её содрогания – этого я не выдержал. Рванул её к себе и выплеснул в глотку всё, что копилось за день. Горячо. Обильно.
Она не выплюнула. Отстранилась, достала из кармана маленький платочек с вышивкой. Сплюнула в него. Аккуратно сложила. И сунула мне в руку. Её пальцы были липкими.
–Увидишь такой же платочек… – прошептала она, и в темноте блеснула улыбка, – …значит, можно приходить. Снова. Только не потеряй, бывший офицер.
Мы разошлись стремительно. Я – крадучись, как диверсант, к своему забору. Только перемахнул и прилип к тени сарая, как во двор въехала «копейка». Заскрипели тормоза. Она выбежала из гаража навстречу, сияющая.
–Милый! Ну наконец-то! – голос звенел искренней радостью. Она бросилась мужу на шею, начала целовать, что-то быстро рассказывая.
Я стоял, прислонившись к холодной стене сарая, и смотрел на эту картину. В руке – платок, тёплый, влажный, с запахом спермы и её слюны. В голове – каша.
Ну и бестия… – подумал я с восхищением и лёгкой тошнотой. – Ясно, значит замужняя. И только что глотала у меня, а теперь с мужем в обнимку. Цирк.
Но тошноту тут же сменила новая волна желания. Ещё сильнее прежней. Глядя, как она вешается на этого щуплого мужика, я хотел её ещё больше. До потери пульса.
Платок в руке казался раскалённым. Я поднёс его к носу. Пахло… обещанием. Сложил аккуратно, как секретный пакет, и сунул во внутренний карман гимнастёрки. Рядом с орденом. Ирония.
Тихий омут… Да, он оказался бездонным. И я уже не просто тону – я падаю на дно. И главное – абсолютно добровольно. Осталось только не прозевать, когда появится следующий платок.
ГЛАВА 4. УТРЕННИЙ ДОКЛАД И НЕЖДАННЫЙ «СБОЙ СИСТЕМЫ»
Эпиграф:
«На службе два главных принципа:никогда не верь утренним рапортам и всегда проверяй боеготовность личного состава».
(Из устава начальника караула)
Рано утром, едва рассвело, я уже мчался на завод. Охрана – дело не терпящее опозданий, даже если в голове гудит, как после доброй порции самогона, а в кармане гимнастерки лежит тот самый, тепленький, с сюрпризом, платочек. Мыслями я был все еще в гараже, с ее горячим ртом и хищными глазками. Но долг есть долг.
В моем подчинении – разношерстная компания: и крепкие парни, прошедшие «университеты», и женщины, которые порой построже любого сержанта. Первым делом – доклад. Вызвал к себе в дежурку Машеньку. Наша традиция. Она – надежная, глаз-алмаз, знает все входы-выходы и подозрительные тени. И… у нас есть свой ритуал доклада.
Вошла. Вид – деловой, форма сидит ладно, но в глазах – знакомый огонек.
–Дежурство прошло спокойно, товарищ начальник караула, – отрапортовала четко, как полагается. – Зафиксировано два ложных срабатывания датчиков на восточном складе, вероятно, кошки. Вахтеры Иванов и Петрова бодрствуют. Объект под контролем.
Пока она говорила, уже привычным движением облокотилась об мой письменный стол, заваленный рапортами и схемами объекта. И так же привычно, чуть скользнув бедром, приспустила форменную юбку, обнажив плотный, аппетитный зад, знакомый мне до последней ямочки. Белье? Сегодня – красное. Страстное. Как сигнальная ракета.
Я подошел, готовый приступить к «регулярной процедуре дополнения доклада». Рука потянулась к ее крутым бедрам… Но тут случилось нечто из ряда вон. Мой верный «боевой товарищ», который обычно в таких ситуациях вставал по стойке «смирно» быстрее новобранца, предательски повис, как мокрый бинт. Полное отсутствие боеготовности!
Блин, – мелькнула паническая мысль. – Первый раз за всю историю наших докладов! Неужто платок в кармане так гипнотизирует? Или вчерашний «гаражный романс» выбил все соки?
Машенька, почувствовав заминку, обернулась, бровь вопросительно поползла вверх:
–Товарищ начальник? Что-то не так? – В ее голосе – смесь недоумения и зарождающейся обиды. Мол, я тут зад выставила, а ты чего?
Стыдно стало. Как перед строем. Надо срочно исправлять ситуацию! Осторожно, но твердо беру ее за голову, опускаю. Она смотрит с возрастающим непониманием. Сую свой поникший «агрегат» ей в рот. Не как обычно – с азартом, а больше от отчаяния. Работай, дружок, не подведи!
Машенька не ожидала такого поворота. Задергалась, замычала что-то невнятное сквозь сомкнутые губы. Попыталась отстраниться. Но я крепче сжал ее голову, силой притягивая к своему еще вялому, но все же начальному «оборудованию». Губы ее уперлись в лобок, в самый «волосатый плацдарм».
Она недовольна! Сильнее пытается вырваться, толкается руками. Но что поразительно – зубки не сжимает. Не кусает. Это меня, парадоксальным образом, только раззадорило. В голове всплыл образ соседки – ее хищные зеленые глаза, влажный ротик в полумраке гаража… И о чудо! Член отозвался! Сначала робко, потом все увереннее начал набирать мощь, наливаясь кровью и воспоминаниями.
Я увлекся. Толкал глубже, сильнее, забыв, что Машенька – не та загадочная северянка. Увлекся настолько, что лишь по хриплым, захлебывающимся звукам из-под стола понял – ей не хватает воздуха! Она реально начала задыхаться, бить меня по бедрам.
Стоп! Перебор! – пронеслось в голове трезвой мыслью. Резко отпустил ее голову. Поднял с колен. Лицо у нее было красное, глаза слезились, на губах – слюни. Посадил ее голым задом прямо на груду бумаг на столе. Бумаги зашуршали протестом.
– Тихо, Машенька, тихо… – прошептал я, целуя ее в пухлые, обиженные губы. Прижал к себе, чувствуя, как дрожит ее тело. – Прости, занесло… – Успокаивал, гладя по спине.
Потом раздвинул ее широкие, крепкие ляжки. Привычным, отработанным движением нашел влажный вход и засадил в нее разом, до упора. Она ахнула, но уже не от злости, а от знакомого ощущения.
Постепенно она отходила от шока. Сначала неохотно, потом все азартнее начала подмахивать мне навстречу. Темп нарастал. Ее большие, пышные сиськи в расстегнутой гимнастерке болтались из стороны в сторону, как спелые дыни на ветру. Со лба у меня ручьями лил горячий пот, но «задор» только крепчал, подгоняемый и ее стоном, и моими собственными фантазиями.
Машенька застонала – громко, сладостно, по-хозяйски. Знакомые судороги пробежали по ее телу. Я уже не сдерживался. В мощном, финальном рывке прижал ее к себе, впился в ее пунцовые, пухлые губы… И в голове словно ударила молния! Белая вспышка, на мгновение выжгла сознание. Горячая лава хлынула из меня, заливая ее лоно щедро, без остатка.
Блин! – очнулся я первым делом. – Не успел вытащить! Совсем забылся!
Она тоже не сразу поняла масштаб катастрофы. Повисла на мне, вся мокрая, благодушно-расслабленно улыбаясь, как кот на печке. Потом ее довольный взгляд скользнул вниз… и увидел. Увидел, как из ее раскрасневшихся, чуть приоткрытых половых губ густой белой рекой сочится и вытекает на стол, прямо на рапорт о ложных срабатываниях датчиков, дымящаяся от тепла сперма.
Ее реакция была мгновенной и сокрушительной. Как ураган! Сильнейшая пощечина обрушилась мне на физиономию. Звонко, сочно. Хлоп! – как выстрел.
Я только ухмыльнулся, стойко приняв удар. Кровь выступила на губе. Не растерялся – снова вцепился в ее губы, целуя жадно, с солоноватым привкусом крови. Она сначала отбивалась, потом затихла, отвечая на поцелуй уже без злости, но с остатками обиды.
– Козел! Конченый козел! – выдохнула она, отрываясь. – Ты что, сдурел? Весь стол… и юбка!
Но я видел по ее глазам – злость напускная. Глубинная, животная удовлетворенность светилась в них. Мы оба рассмеялись – нервно, с облегчением.
– Дура я, что ли? – фыркнула она, спрыгивая со стола и пытаясь стереть с себя и со стола липкие следы доклада. – Заранее таблетки выпила. Знаю я тебя, кобеля старого! Думаешь, доверюсь такому козлу? В следующий раз – только с гондоном! И то… подумаю!
Несмотря на грозный вид и злые слова, было видно – она чертовски довольна. Хотя юбку, щедро пропитанную «доказательством моего козлиного статуса», ей действительно пришлось снимать и прятать подальше от посторонних глаз.
Перед тем как выйти из дежурки, поправив гимнастерку и с трудом сдерживая смех, она бросила напоследок:
–И теркой, козел, теркой наяривай свой хер после другой бабы! Думаешь, не чувствую? Весь в чужом запахе! – И хлопнула дверью.
Я остался один среди хаоса: скомканных бумаг, пролитого чая (когда успел?) и характерного запаха секса, смешанного с типографской краской. Посмотрел на пятно спермы на столе – как радиоактивный знак. Ну и ладно, – махнул я мысленно рукой. – Хер с ней. Пора работать.
Достал из кармана гимнастерки платочек. Развернул. Посмотрел на засохшее пятно. Ухмыльнулся. «Другая баба»… Машенька, как всегда, попала в самую точку. Но эта «другая»…
«Тихий омут» звал снова. А пока… пока надо было разбираться с кошками на восточном складе. И с Машенькиной юбкой. Жизнь-то продолжается.
ГЛАВА 5. ТРИ «НЕТ» И ОДИН ВЛАЖНЫЙ ПЛАТОК
Эпиграф:
«На войне и на трёх бабах всегда найдётся четвертая, которая тебе откажет.»
(Армейская мудрость)
Выкладка после суток на посту – будто по горам прошагал с полной выкладкой. Каждый мускул ноет отдельно, в позвоночнике – будто цемент замешали. Голова пустая, только шум в ушах, знакомый, как дыхание. Бухать? Не тянет. Хочется одного – бабы. Теплой, мягкой, без этих ваших душевных терок. Простое, ясное дело. Идеал – Машка.
Набрал номер дежурки. Трубку сняли на третьем гудке.
–Маш? Освободилась? Товарищ начальник караула требует срочного доклада… в неформальной обстановке. – Голос хриплый, будто гравием протёртый.
Машка – она безотказная. Как штык-нож. Придёт, встанет раком на моём засаленном диванчике, а я буду методично, с наслаждением, трахать её сзади, смачно шлёпая по её знаменитому заду. И всё это под её байки: кто в цеху с кем перепихнулся, как Петрович опять технический спирт жрал. Приятное с полезным – и стресс снимает, и в курсе событий.
Вот только… фантазии она не любит. Рот – только по большим праздникам, да и то без огонька. А попытку сунуть ей в жопу… Фу-у-у! Чуть не остался без будущего потомства! Хотя… если хорошо напоить – сдастся. Для меня это как медаль «За отвагу». И безопасно с ней – предохраняется строго. Мне-то разрешает без презика – «тебе можно, козёл старый». А других своих «любовников» заставляет справку из кожно-венерологического принести! Может, любит? Своей солёной, охранницкой любовью?
Ответ Машки оглушил:
–Козёл! У меня кран прорвало! Весь пол залило! Не до тебя! – Голос резкий, но без злости. Знакомая отмазка. Месячные. В эти дни для неё секс – табу строже устава караульной службы.
Облом, – подумал я без огорчения. Машка – надёжный тыл, но не единственный. Есть ещё варианты.
Есть ещё Илея. Секретарша шефа. Ходячий идеал девяностых: пухлые губы, пышные сиськи, юбка, в которую только влезать, а не ходить. За звонкую монету (сумма растёт быстрее, чем доллар) согласна на полчасика в комнате отдыха. Заебенная соска! Её искусственные губки… Боже! Когда берёт в рот – это не минет, это высший пилотаж! Облегают так плотно, с таким вакуумом, будто промышленный пылесос! И чем больше «бабок» сунешь ей в чулок, тем театральнее она стонет. Притворяется, конечно. Но приятно!
Вагина у неё… Хм. Или давно не первой свежести, или просто особенность? Помню первый раз: засунул – и… ничего. Тишина. Ни упругости, ни тепла. Как в карман старой куртки. Даже усомнился: «А стоит ли вообще?» Зато задница – огонь! Узкая, упругая. И артистизм! Когда входит в роль, виляет этой попкой так, что забываешь про все «особенности». Особенно если под мухой.
Направляюсь к кабинету шефа. Место Илеи пустует. Кабинет закрыт. Ясно, – понимаю. – У шефа сегодня тоже «напряжённый день». А бухло он, как и я, не приемлет на работе. Значит, снимает стресс с Илей. Где-нибудь в «номере люкс» гостиницы «Уют». Облом номер два.
Остаётся Людочка. Из бухгалтерии. Женщина строгих правил и… изысканных ласк. Соглашается только по предварительному звонку. Да ещё требует, чтобы встреча была у неё дома, и только после душа. Чистоплюйка. Но! У неё есть изюминка. Её язычок и пальчики творят чудеса. То, от чего многие бабы морщатся, она делает с таким усердием, будто баланс сводит. А ещё она сама себя ласкает, пока «работает». Ляжешь на её выглаженные простыни – и ничего не делаешь. Полностью отдаёшься её искусству. Роскошь!
Тянусь к телефону… И рука замирает. Сука! – бью себя по лбу. – Совсем забыл! На последнем «сеансе» она говорила, что в отпуск уходит! На море! Загорать свою чистую жопу! Облом полный. Тройное «нет».
Вышел с завода. Вечерний воздух прохладен, пахнет пылью и выхлопами. Настроение – ниже плинтуса. В кармане – тот самый платок. Забытый на целый день. Сунул руку, нащупал свёрнутый квадратик. Достал. Развернул. Засохшее пятно напомнило о недавнем гаражном безумии. О её хищных глазах. О горячем рте.
И тут понеслось. Вспомнил, как она, чуть не подавившись, всё равно жадно глотала. Как её пальцы лихорадочно искали клитор под юбкой. Как она кончила, содрогаясь, и это довело меня до белого каления. Эта мысль – о её ничем не прикрытой, дикой страсти – ударила в голову, как стопка чистого спирта. Кровь бросилась вниз, застучала в висках.
Я стоял у проходной, сжимая в кулаке тряпицу, и понимал: все эти Машки, Илеи и Людочки – просто суррогат. Паёк в мирное время. А тут – настоящий, неразбавленный джин. Опасный, запретный, от которого кружит голову сильнее любого самогона.
Платок пахнет теперь не просто спермой. Он пахнет её влажностью, её азартом, её риском. Он пахнет ею. И этот запах сводил с ума.
Да пошло всё к чёрту, – резко развернулся я и побрёл к дому. – Хватит на суррогатах торчать. Пора за настоящим делом.
Тройной отказ оказался не концом, а началом. Началом новой охоты. И добыча уже была выбрана. Оставалось только дождаться сигнала. А пока… пока этот смятый платок в кармане жалобно напоминал: тихий омут по-соседству куда опаснее и слаще всех доступных радостей. И чертовски стоило того.
ГЛАВА 6. ЧАШКА ЧАЯ, РОЗЫ И ПРОРЫВ К «РОЗОЧКЕ»
Эпиграф:
«На войне три вещи никогда не бывают лишними:патроны, сухой паёк и запасная баба. Но если нет ни одной – действуй по обстановке.»
(Из инструкции выживальщика)
Ладно, чёрт с ними со всеми! – мысленно махнул я рукой на тройной облом. Живот сводило судорогой голода, напоминая, что герою тоже надо жрать. Направляюсь в заводскую столовую. Там – Верка. Моя последняя надежда и гастрономическая отдушина.
Верочка – это не женщина, это природное явление. Плотная, румяная, кровь с молоком, с грудью шестого размера – настоящая славянская богиня. Она не только накормит досыта борщом с пампушками и котлетой с пюре «как у бабушки», но и… приласкает. Без лишних церемоний. После смены, когда столовая пустеет, она уложить меня на потёртый диванчик в подсобке, сама сверху присядет на мой «стержень» – и давай скакать, как заправская казачка на лихом коне! Только постанывает время от времени, глухо так: «Ох… ой…» – когда головка достаёт аж до самой шейки матки. С Веркой всегда надёжно, сытно и без нервов. С ней-то уж точно должно повезти!
Вваливаюсь в столовую. Запах борща, тушёного мяса и хлеба. Но вместо привычного радушного: «О, Петрович! Садись, голубчик, сейчас накормлю!» – вижу жалкое зрелище. Верка сидит за кассой, уткнувшись лицом в трясущие руки, и её могучие плечи трясутся от рыданий. Слёзы катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки в слое пудры.
Блин… – мелькнуло в голове. Подхожу, пытаюсь обнять эти знакомые, тёплые, как свежий хлеб, плечи, приласкать, успокоить.
– Вер, солнышко, чего ревёшь? Кто тебя, королеву мою, обидел?
Она резко дёрнулась,отстранилась, как от чумного.
–Не трожь! Отстань! – выдохнула сквозь слёзы, даже не глядя на меня.
Чем это я её обидел? – закипело внутри. – Ведь в последний раз вроде классно трахались! Она тогда чуть мне хер не свёрнула у основания, сжимая ногами! Сама же говорила, что хочет попку разработать и попробовать со мной! А я в этом благородном деле всегда готов помочь товарищу!
Подсел рядом, терпеливо ждал, пока рыдания стихнут. Выяснилось. Дура влюбилась! Соблазнилась в какого-то горного козла, который продукты привозит раз в неделю. Орёл местного разлива, видимо. И этот джигит потребовал, чтобы она больше ни с кем не встречалась и хранила свою «честь и достоинство» только для него одного! А главное – успел-таки грёбаный альпинист её то самое место расковырять! И теперь Верка, видите ли, «испорчена» для всех, кроме своего «орла».
Ну всё, – холодно и чётко сформулировал я мысль. – Теперь этот орёл сам получит палку в зад. И по толще. И без смазки. От нашего цехового слесаря дяди Васи, который давно на Верку глаз положил, вот только он до сих пор и сам её не ест и других отгоняет. Но ей об этом, конечно, знать не гоже. Мою девку портить – себе дороже. Хотя… подойдя ближе, чтобы утереть ей слёзы платком (не тем!), я вдруг уловил от неё слабый, но отчётливый запах. Не Веркин, знакомый – борща, пота и чего-то женственного. А какой-то… вонючий. Козлиный. Чужой. Этот запах перечеркнул всё желание. Сука, даже трахать её расхотелось вконец. Ну погоди, джигит, – мысленно пообещал я. – Хер ты больше здесь появишься на своём раздолбанном «ЗИЛе». Наши ребята тебя «встретят».
Настроение испортилось окончательно и бесповоротно. Как после минномётного обстрела. Пойду я жрать, – решил мрачно. – Хватит приключений на сегодня. Бабы – сплошная головная боль. Верка, видя моё состояние, хоть и всхлипывала, но долг поварихи взял верх. Организовала мне сытное застолье: борщ наваристый, две котлеты с горой пюре, солёный огурчик, компот. Ела сама мало, смотрела в окно, тупея. Ладно, – подумал я, закусывая котлету хлебом. – Может, передумаю. В следующую смену трахну её. Назло козлу.
Передо мной поставили большую жестяную чашку с чаем. И тут… бац! Как удар под дых. Красивая, чуть распустившаяся роза обрамляла поверхность тёмного чая, плавая на ней. И запах… Одурманивающий, сладковато-пряный, давно знакомый до мурашек, но напрочь забытый. Запах роз. Настоящих, садовых.
В дымке поднимающего пара перед глазами поплыло видение… Цветочная беседка, целиком сотканная из плетущихся розовых кустов. Бутоны, капли росы, и этот густой, пьянящий аромат, заполняющий всё вокруг. А в беседке… обнажённая женщина. Белый садовый фонарь мягко освещал её белоснежные, почти фарфоровые телеса. Она мылась, не спеша, с наслаждением. Длинные волосы, влажные пряди на спине. Капельки воды в отблесках света играли на её коже волнующим, живым узором, стекая по изгибам талии, бёдер… Как же она была прекрасна! И этот запах… запах роз, смешанный с запахом её чистой кожи, влажной травы…
Это видение из далёкого детства. Беседка в саду у тёти Вали, которая меня воспитывала после того, как родителей не стало. Тётя Валя… Именно так, подглядывая украдкой за её вечерними омовениями в этой розовой беседке, я впервые познал гипнотическую красоту обнажённого женского тела. А когда началось мучительное половое созревание, именно эти воспоминания, эти капли воды на её коже, этот запах роз были топливом для моих первых робких, а потом и отчаянных дрочек под одеялом.
И тут… как током ударило! В кладовке! Когда я уткнулся носом в упругую попку соседки, пытаясь помочь с вареньем… Она пахла точно так же! Этим же самым, уникальным, ни с чем не сравнимым запахом роз! Не духами. Не мылом. А именно так – свежими розами и чем-то неуловимо её.
Блин! – мысленный вопль разорвал тишину столовой. Вот кого я по-настоящему хочу! Вот кто сводит с ума! Вот кого требует всё моё существо – до дрожи в коленки, до боли в паху! Ещё никого так дико, так иррационально, так до потери пульса не хотел! Ни Машку с её задом, ни Илею с её вакуумным ртом, ни Людку с её язычком, ни даже Верку в её лучшие времена!
Нафиг! Нафиг все эти бабы! – решил я с ясностью, которая приходит в последний миг перед прыжком в бездну. Мне нужна сейчас только ОНА. Моя загадочная соседка. Моя белая хищница. Моя… розочка.
Чашка чая с плавающей розой осталась недопитой. Тарелка с пюре – полупустой. Я вскочил со стула так резко, что он с грохотом упал назад. Верка вздрогнула, уставилась на меня заплаканными глазами.
–Петрович? Ты чего?
Но я уже не слышал.Я мчался. К дому. К её дому. Адреналин пылал в жилах ярче самогона. Усталость, разочарование, злость – всё растворилось в одном всепоглощающем порыве.
По дороге мозг, разбуженный запахом роз, лихорадочно рисовал картины. Вот я врываюсь к ней. Она стоит посреди комнаты, в одном лишь лёгком халатике, и смотрит на меня не испуганно, а с тем самым вызовом в зелёных глазах. Я не говорю ни слова. Просто прижимаю её к стене, вдавливаюсь в её тело, вдыхаю этот пьянящий запах, смешанный с её собственным ароматом. Её губы сами прилипают к моим, её руки запутываются в моих волосах…
– Сейчас, – думал я, ускоряя шаг.
– Сейчас она будет дома. Сейчас я возьму её так, как не брал ни одну из этих заводских баб. Без договорённостей, без платочков, без этих дурацких игр. По-мужски. По-настоящему.
Я уже видел это перед собой: как она выгибается подо мной, как её белая кожа краснеет от моих прикосновений, как она шепчет моё имя… Это видение было таким ярким, таким реальным, что я почти чувствовал тепло её кожи.
Я почти бежал по пустынной улице, не замечая ничего вокруг. Весь мир сузился до одной точки – её дома. До одной женщины. До одной цели.
Сейчас… – только и крутилось в голове.
Я уже видел её дверь. Всё было решено.
ГЛАВА 7. ПЛАТОК В ТРЕХ ЧАСТЯХ И РОЗА В ПАРИЛКЕ
Эпиграф:
"Терпение— это когда ты уже зарядил автомат, но ещё не начал стрелять. А надежда – когда патроны кончились, но ты всё равно целишься в пустое небо."
(Из блокнота разведчика)
Домой вернулся, будто на иголках. Не терпение – лихорадка. Внутри всё клокотало, сжималось в тугой, болезненный комок. Бросился к окну – к щели в её мир. И обрубили. Там – мёртвая зона. Занавески – траурные флаги. Гараж – с оскалом амбарного замка, холодно блестящим в отсветах заката. Пусто. Где ты? – стонало внутри. – Хочу. До трясучки. До боли в скулах.
Подошёл к забору, вцепился в шершавые доски. Вглядывался в синеющие сумерки… и увидел. На верёвке, между казёнными трусами и рубахами, висели три части. Три лоскута от того самого платка. Узнал по вышивке. Их разрезали. На три ровные части. Висели рядком, как приговор, в котором я не мог разобраться.
Три дня? Три ночи? Три… чего? – мысли путались, соскальзывая в панику. Рядом – её майка-шифровка: «I'll be back at home». И – розовая кофта в дешёвых, кричащих сердечках. Ребус, брошенный через забор. Мой изжаренный мозг выдал примитивный код: «Вернусь. Сердце здесь. Жди три…» Но от этого не стало легче. Чувствовал – сойду с ума от этого ожидания.
Хватит, – прошипел я себе и пошёл смазать скрипучие петли калитки. Ритуал. Подготовка пути для будущих, тайных вылазок. Ржавый солидол пах унынием и надеждой.
Вернулся в дом. Сидел у окна, вросший в подоконник. Смотрел в чёрный квадрат её окна. И с ледяной, беспощадной ясностью осознал: сейчас, в эту секунду, для меня не существует ничего, кроме неё. Ничего. Найти другую? Легко. Взорвать себе мозги? Проще простого. Но первое вызывало тошноту, второе – казалось трусливым бегством. Неужели это оно? – вкрадчиво спросил внутренний голос. – Влюбился? Как пацан? В замужнюю соседку? О которой знаю только, что пахнет розами и сводит с ума? Такого не было даже в Афгане, хотя… голова стала разрываться от боли забвения. Там был страх, ярость, азарт. Здесь – наваждение. Я чувствовал себя солдатом, попавшим в засаду собственных нервов.
Телефонный звонок прозвенел, как выстрел. Санька.
–Петрович! Ты как, живой? – его голос был глотком простой, понятной жизни. – Выходи! Едем ко мне! Баня, шашлык, водка! И… гости! Две цыпочки из педа, ясные глазки, круглые попки! Разгрузишься, браток!
Разгрузиться… – эхом отозвалось во мне. Да. Надо. Иначе сгорю.
–Час. Жду, – бросил я и отключился.
Через час его «Москвич», гремучей колымагой, подкатил к калитке. Едем. На отшиб. Баня уже дышит густым, берёзовым духом. Шашлык дразнит ароматом. Пьём до парилки только квас – хреновый, ледяной, чтоб встряхнуться.
Появились и «гости». Две девчонки. Одна – пышная, румяная, с взглядом готовым на авантюру. Вторая – худая, в больших очках, которые она постоянно поправляла нервным жестом. Санька, без церемоний, объявил: «Пошли париться!» Пышка, смеясь, досталась ему. Моя – очкарик.
Началось. Пар, веники, прыжки в прохладу. Санька, не теряя времени, усадил свою «пташку» на колени и запустил руку ей между ног.
–Ой! – ахнула та, но не сопротивлялась.
–Ничё, согрею! – веселился Санька, ухмыляясь. – А у тебя, я смотрю, всё славно! Прямо вареник с вишней!
Она в ответ ухватила его ещё вялый«хозяйственный инвентарь» и принялась его теребить с таким наивным усердием, что у Саньки от удовольствия скривилось лицо.
А моя… Моя вошла в парилку не голая, а в синем, целлулоидном купальнике! Старомодном, нелепом. Она стояла, съёжившись, и вид у неё был такой потерянный и чужой, что у меня внутри всё оборвалось. Первым порывом было – сорвать эту дурацкую обёртку, пригнуть её к полку и жёстко, по-быстрому, войти в неё, чтобы стереть это недоумение, эту помеху. Я резко шагнул вперёд, рука сама потянулась к застёжке на её спине. И… я застыл.
Прямо там, на месте, куда я целился, на дешёвой ткани сияла маленькая, вышитая роза. Алый, идеальный бутон. Точь-в-точь как те, что цвели… в детстве. И запах. Сквозь хмельной дух бани и пар – тот самый, горьковато-сладкий, живой запах роз.
В глазах потемнело. Бред. Галлюцинация. Схожу с ума.
Я поднял взгляд на её лицо. Испуганное. Покрасневшее. Но в уголках губ – робкая, виноватая улыбка. А глаза за стёклами очков смотрели на меня прямо, без укора, с какой-то всепонимающей жалостью.
И всё внутри рухнуло. Вся злость, всё напряжение – сплыли. Осталась пустота и щемящая, незнакомая нежность. К этой дурочке. К её наивному сопротивлению. К её розочке, вставшей у меня на пути.
Я отвёл руку. Отступил на шаг.
–Ладно… – хрипло выдохнул я, отводя взгляд. – Не… Не надо. Я… Петрович. Илья.
Она смотрела на меня с удивлением,потом кивнула.
–Я… Вика, – прошептала она.
За стеной Санька что-то горланил, а его «вареник» сладострастно хихикала. А я сидел с Викой на скамье, пил квас и слушал, как она, запинаясь, рассказывает о детях в школе. И запах розы, настоящий или нет, витал в воздухе, уводя меня прочь от пропасти, на край которой я уже ступил.
Позже, когда мы вышли остывать, Санька, уже изрядно пьяный, обнял меня за плечи.
–Ну что, браток, размялся? – он хитро подмигнул. – Видал, какая у меня ягода? Готовься, сейчас и тебе достанется!
Я только покачал головой,глядя на Вику, которая робко куталась в полотенце.
–Не, Сань… Не сегодня.
–Да ты чего? – он искренне удивился. – Она тебе не по нраву? Так мы можем…
–Не в ней дело, – перебил я. – Просто… не хочу.
Санька посмотрел на меня с недоумением,потом хлопнул по плечу.
–Ладно, понимаю. Значит, серьёзно у тебя дело. – Он многозначительно кивнул. – Ну, тогда за серьёзные дела!
Мы выпили. А я думал о трёх лоскутах на верёвке и о том, что теперь мне есть ради чего ждать эти три дня. И эта мысль была одновременно страшной и сладкой, как тот самый запах роз в парилке.
ГЛАВА 8. КВАС, ВИНО И УРОКИ «ДРУЖЕСКОЙ» БЛИЗОСТИ
Эпиграф:
«Русская душа– это когда готов отдать последние деньги за чужую беду, но сначала надо напиться и рассказать похабный анекдот.»
Дальше пошло, как по накатанной колее похабного анекдота, в котором мы невольно стали персонажами. Наелись шашлыков до отвала, животы тугие, как барабаны. Запили всё это дело тем самым ядрёным квасом – от хрена лоб прошибало, слёзы наворачивались на глаза, зато в голове прояснялось до стерильной чистоты. А в этой чистоте тут же заводилась громкая, угарная муть. Пошли анекдоты, один другого сальнее. Санька, красный как рак, орал громче всех, вколачивая в атмосферу убогий, но такой знакомый и простой код мужской коммуникации – через трёхэтажный мат и примитивный юмор. Он травил тот самый анекдот про розу, и все дружно ржали, а я ловил себя на том, что смотрю на Вику и думаю о той, другой розе – алой и вышитой, что стала для меня знаком.
Пока я с Викой, отгородившись от этого гвалта тихим углом веранды, трепался языком, Санька уже успел дважды смотаться наверх со своей «пушинкой». Возвращался каждый раз сияющий, потный, с блаженной и немного одуревшей улыбкой на выдоте. А его спутница выходила следом – вся алая, с сине-багровыми засосами на груди и ляжках, похожими на клейма, но и на её лице читалось странное сочетание стыда и глупого, животного удовлетворения. Видимо, санькины «вареники» оправдали все вложенные в них надежды и усилия.
Мы же с моей «подопечной» нашли свой, странный и немой компромисс. Под моим спокойным, без давления, взглядом она сняла верхнюю часть того дурацкого целлулоидного купальника. Я, в знак солидарности и как бы стирая неравенство, натянул валявшиеся в предбаннике старые, выцветшие спортивные трусы. Сидели так – почти на равных. Она – сжавшись в комочек, с маленькими, острыми грудками, покрывавшимися мурашками от вечерней прохлады. Я – в трусах, скрывающих пока спокойного и равнодушного «дружка». Было… неловко. Но по-человечески. Не как покупатель и товар, а как два случайных попутчика, заброшенные в одну абсурдную ситуацию.
Выйдя облегчиться в густые, пахнущие мятой и полынью кусты за верандой, почувствовал, как сзади крадётся Санька. От него пахло перегаром от кваса, жирным дымом и здоровым, неприкрытым похотливым зверьём.
–Дружище… – прошептал он, понизив голос до конспиративного шепота и озираясь, будто передавал гостайну. – Выручи! Не завалялся ли… презик? А? Чёрт! Холостяцкий набор в машине забыл! А здесь… всего два было. Использовал. Телка-то – огонь, сочная, но парится – до утра ещё куча времени, а стояк… – он похлопал себя по вздувшейся ширинке с деловым видом, – …не пропал! Но без «бронежилета» – ни в какую! Панически боится залететь, права барышня.
Вот блин, – беззвучно выругался я. – Да не ношу я с собой эту дребедень! По моему старому, циничному и наплеватскому кредо: баба сама должна думать о последствиях, коли едет на шашлыки к незнакомым мужикам. Санька опечалился. Его «пушинка» и правда была чертовски привлекательной, а сам Санёк – ещё тот «стрелок». Две его бывшие жены уходили от него, уже нося под сердцем ребёнка. Мой совет был краток и циничен:
–Прояви фантазию, Санёк! Обрати внимание на другие… э-э-э… стратегические объекты на карте этой молодой и способной студенточки! Там и простор для манёвра, и залёт не грозит!
Вернулся к Вике. Она сидела, чуть поёживаясь, но уже не так скованно, в её позе читалась усталая расслабленность. Я достал припасённую на такой случай бутылку полусладкого вина – как раз для таких неопытных «девочек». Самому водку пить совсем не хотелось, трезвость была единственным якорем в этом болоте. Налили по стакану. Вика отпила маленький глоток, сморщила свой вздёрнутый носик, как от горького лекарства, потом снова глотнула – и по её лицу разлилась тёплая, смущённая улыбка. Вино делало своё дело – согревало, размягчало и потихоньку развязывало языки.
Вика не была красавицей. Высокая, сухопарая, с телом подростка-переростка – узкие плечи, почти плоская грудь, видные ключицы. Без макияжа, с мокрыми, тёмными прядями волос, прилипшими ко лбу и щекам, она и правда напоминала нескладного, испуганного пацана. Но приглядевшись, я начал видеть в ней некий потенциал. Чётко очерченные брови, большие, выразительные глаза, скрытые за стёклами, красивый разрез губ. Сквозь угловатость и незрелость проглядывали черты, которые лет через пять, с жизненным опытом и уверенностью, могли сделать из этой «гадкой утки» вполне себе привлекательную женщину. И мне, к собственному удивлению, чертовски не хотелось эту хрупкую, невинную скорлупу, эту едва наметившуюся будущую красоту, разбивать одной грубой, животной рукой.
Алкоголь и тишина нашего угла разморили её, сделали откровенной. Она рассказала, что привело её в этот сомнительный «дом отдыха». Выросла в глухой, вымирающей деревне. Отличница, мечтательная и начитанная. Грезила стать учителем русского языка и литературы, сеять в детских головах это самое «разумное, доброе, вечное». И всё бы хорошо, планы строились, пока её младший брат-сорванец, шестнадцатилетний балбес, не угнал вместе с такими же дружками чужую «копейку». Пьяные, лихачили, не вписались в поворот и врезались в бетонный столб. Машина – в хлам, металлолом. А хозяин – злой, принципиальный мужик, бывший мент, грозит уголовным делом. Брат – единственный, кто оставался в деревне и ухаживал за их тяжело больной матерью, пока Вика пробивалась в городе. Теперь ей придется бросить всё – учёбу, мечты, будущее – и вернуться в глушь к постели матери. Или… найти деньги. Огромные, неподъёмные для них деньги. Откупиться. Оплатить ремонт или стоимость разбитого ведра с болтами. Тогда уголовка развалится, брат останется на свободе с матерью, а она, Вика, сможет доучиться и потом забрать маму к себе.
Она металась, искала выход. И нашла – или её нашла – «добрая» знакомая, некая «немолодая дама», которая «помогает» симпатичным студенткам с «интересной и высокооплачиваемой подработкой». Вот она здесь. Всё ещё толком не понимая, что от неё в итоге потребуют, пока Санька не начал своё грубое «инспектирование». Теперь понимала. И её душу сводило в спазме ужаса и отвращения. Она склонилась ко мне ближе, и её плечо коснулось моего. Пахло банным мылом, влажными волосами и тёплым вином.
– Я… вообще никогда не была по-настоящему с мужчиной, – выдохнула она, и её шёпот был похож на исповедь. – Но вас… я не боюсь. Доверяю. И если с кем-то… на это решиться… – она глубоко, с надрывом вздохнула, – …то лучше с вами.