Читать онлайн Клаус из скромной библиотеки бесплатно

Глава 1

Любите ли вы читать книги? Любите ли вы как пахнут книги? Любите ли вы следить за книгами? Любите, любите, любите, можете ли вы так сказать?

В нашей скромной библиотеке живут те самые книги. Книги, которые дарят вам бурю эмоций, когда вы окунаетесь в историю их страниц. Книги, которые заставляют вас проживать жизни их персонажей. Книги, которые любите Вы.

Но кто ухаживает за этими книгами?

Всё очень просто. Есть в нашем мире гиглы. Маленькие лампочки хохотушки, которые присматривают за содержимым библиотек. Этих маленьких существ сотни. Тысячи. Миллионы. Они не видны человеческому взгляду, потому что сами этого не хотят. Люди даже не догадываются об их существовании.

Гиглы выходят только ночью. Тут им и пригождается их умение светиться. Только представьте себе ночную библиотеку, в которой нет ни одной человеческой души, а по полкам бегают и тихо хохочут маленькие светящиеся существа, чем-то похожие на игрушечных человечков. Представили? Тогда идём дальше.

В мире огромное количество библиотек. Маленькие, большие, электронные, уличные. Гиглы живут только в обычных и на первое представление пыльных, старых библиотеках. Но такое впечатление окажется ложным, потому что гиглы превращают старые библиотеки в место, из которого не хочется уходить. Ночью они следят за чистотой своего дома. Они поправляют всё то, что днём переставили люди. Книги для них – всё. На каждую библиотеку отводится определенная команда гиглов. В каждой библиотеке находится от сотни маленьких хохотушек. Но наша история не про обычную библиотеку.

Есть в этом мире маленький остров. На нём расположилась небольшая деревушка, которая была наполнена красными такими же, небольшими, красными домиками. Там была одна школа, больниц, два продуктовых магазина, и одна скромная библиотека. Как мы говорили раньше, в библиотеки посылают от сотни гиглов, но эта библиотека стала единственным в своём роде исключением. Практически никто из гиглов не хотел уезжать на маленький и скучный остров. Единственным желающим был ещё очень молодой на тот момент – гигл, по имени Клаус. Его семья не поддерживала его решение уехать на остров, но, Клауса это не остановило. Он взял маленькую сумочку, в которую положил лишь семейную фотографию и свою любимую, белую кружечку, которую когда-то подарила ему мама, и уехал на остров. Он ещё не знал, что ехал туда в одиночку, но Клаус очень хотел увидеть свой новый дом.

Через пару дней Клаус попал в свою библиотеку. Она ему сразу понравилась. Библиотека была меньше, чем он ожидал, но Клаус был доволен.

Для начала, маленький гигл, отправился в свою комнату. Да-да. Вам не послышалось. В каждой библиотеке есть подставная книжка. В таких книгах и живут гиглы. Обычно она находится на самых верхних полках, куда никто и никогда не заглядывает. Внутри подставной книжки нет страниц. Она имеет форму шкатулки, в которой и находится крошечная мебель гиглов.

В самом краю, на самой высокой полке, стояла подставная книжка Клауса. Ему повезло, ведь маленького Клауса поселили в красивую историю любви от одного из русских писателей. Клаус осторожно поднял обложку книги и спрыгнул вниз. Маленький гигл не подумал, что после того, как он отпустит крышку, она закроется. Так Клаус и угодил в темноту. Он не сразу понял, что делать, так что просто пытался найти хоть какой-нибудь источник света, но потом вспомнил, что он сам может светиться.

Встав ровно, Клаус, осветив комнату, засиял нежным белым пламенем. Перед ним стояла застеленная кроватка и прикроватная тумбочка. Покрутившись вокруг себя, Клаус нашел раскладную лестницу, чтобы выбираться из подставной книжки. Также, он увидел большое для него кресло и маленький столик. Гигл поднял с пола свою сумочку и подошёл к столу. Клаус аккуратно поставил семейную фотографию, а рядом с ней, поставил свою кружечку. Саму же сумку, он убрал в прикроватную тумбочку, так как, она не занимала много места, а кидать ее, где попало, не хотелось.

У всех гиглов есть своя способность. У кого-то умение быстро бегать, у кого-то способность передвигать книги с помощью хлопка, а у кого-то был дар – видеть историю книги в мыслях. Клаус был тем представителем гиглов, которые могли в прямом смысле, облокотившись на корешок книги, присутствовать в событиях выбранной истории. У гиглов особая манера поведения, но из-за того, что Клаус большое количество времени проводит в историях, которые написали люди, он начинает вести себя как человек. Его семье это не нравилось, но Клаус был захвачен тем, что он мог испытывать разные эмоции, окунаться в культуру людей и понимать людские переживания. Он мог быть на месте храброго принца или же богатого бизнесмена из столицы.

Посидев некоторое время в своей подставной книжке, Клаус решил выйти осмотреть его библиотеку. Подойдя к лестнице, гигл начал подниматься к выходу. Приоткрыв обложку подставной книжки, Клаус аккуратно выбрался наружу. Пройдясь по полке, маленькая лампочка хохотушка заметила, что библиотека и вправду небольшая. Скромная. В помещении стоит некоторое количество стеллажей, есть небольшой книжный шкаф, в углу у окна стоит деревянный столик со стулом, а у входа находится стол библиотекаря. Освещение в этой библиотеке нестандартное. Вместо скучных ламп, освещение идёт от большого количества гирлянд. Достаточно необычно для библиотеки. Большое количество миниатюрных лампочек и прогулки мимо книг нравились молодому гиглу. С наступлением ночи, Клаус начал делать то, для чего и приехал на остров. Маленький гигл легко прыгал по книжным полкам и наслаждался своей работой. Ночью в библиотеках никого кроме гиглов быть не должно. Маленьким хохотушкам нужно время, чтобы как следует навести порядок. Клаус проходил по полке с фантастикой и со стороны окна, услышал странный треск, но сделал скидку на то, что это может быть ветер, и спокойно продолжил уборку. Спустя пару часов, Клаусу снова послышалось, что со стороны окна доносится треск. На этот раз он практически не обращал внимание на лишние звуки. Так же продолжил заниматься уборкой, но совсем скоро, был слышен очередной треск, но доносился он уже со стороны двери. И тут маленький гигл напрягся. Клаус спустился с полок и встал посредине скромной библиотеки. Его взгляд был направлен в сторону двери. Неожиданно, он услышал мяуканье. Клаус не отводил глаз от двери и через мгновение он увидел, как большая белая кошка проходит сквозь дверь. Кошка была полупрозрачная. Вокруг неё было мягкое свечение. Её усы были под половину метра длиной. Яркие небесно-голубые глаза освещали ей путь, а невероятно пушистые лапы не оставляли за собой след. Кошка подошла к Клаусу и легла рядом с ним, подвернув под себя передние лапы. По сравнению с гиглом, светящаяся кошка была огромного размера. Клаус боялся даже сдвинуться с места. А вдруг она что-то с ним сделает? Вдруг, кошка замурлыкала и тихо мяукнув, положила голову на пол и, набрав воздух в лёгкие, выдохнула так сильно, что Клаус упал. Маленький гигл поднялся на ножки и подошёл к кошке. Очень аккуратно, Клаус положил свою маленькую ручку на мокрый кошкин нос. Нежданная гостья скромной библиотеки мяукнула в ответ, и Клаус захохотал. После этого, маленький гигл заметно осмелел и начал бегать вокруг кошки. Ему было весело. Он был счастлив, но через некоторое время, Клаус вернулся к работе. Кошка осталась лежать на полу, а маленький гигл прыгал по книжным полкам.

У кошки не было имени. Она была библиотечным странником. Всегда блуждала в поисках своего дома. До того, как попасть в библиотеку к Клаусу, кошка побывала в паре мест, откуда ее выгнали. Гиглам не нравилось, что кошка прыгала на полки и сбрасывала некоторые книги. Изначально, гиглы были против волшебных животных, но через пару лет дали им шанс. Животные доказали, что с их присутствием идиллия библиотеки рушится и гиглы вновь приняли решение запретить волшебным животным находиться с ними на одной территории. Так как Клаус был молодым гиглом, он не знал ни про животных, ни про их поведение в библиотеках, так что с радостью принял гостью в свой дом.

Спустя пару рабочих дней, Клаус понял, что не просто так в библиотеки отправляют, целую команду гиглов.Одному сложно. Кошка все так же лежала посреди скромной библиотеки, а Клаус бегал по полкам и сортировал книжки. Спустя час, Клаус решил проведать кошку, но выйдя на край книжной полки, на прежнем месте её не обнаружил. Маленький гигл начал осматривать всю библиотеку с высокой полки, но так и не увидел кошку. Клаус расстроился, но повернувшись в сторону своей поставной книжки, лицом к лицу столкнулся с мягкой светящейся белой мордой. Клаус сначала испугался, но через мгновение громко захохотал. Маленький гигл просто стоял и рассматривал морду кошки, но та, решила, что пора бы немного поиграть, а также добавить работы маленькому Клаусу. Она начала лапой двигать ближнюю к себе книжку, но Клаус вскрикнул от удивления и обнял лапу, которой кошка пыталась столкнуть книжку. Клаус мотал головой в стороны и все крепче обнимал лапу огромной кошки. Кошка замерла. Она опустила лапу обратно на полку, и Клаус скатился вниз. Маленький гигл обхватил книгу за корешок и подвинул в прежнее состояние. Обидевшись на кошку, Клаус пошел в сторону своей подставной книжки.

Уже медленно наступало утро, и пора было уходить домой. Кошка шла следом за Клаусом. Подойдя к своей книжке, маленький гигл открыл крышку и уже собирался спрыгнуть прямиком к себе на кровать, но его остановил резкий грохот. Клаус отпустил крышку и бегом помчался к источнику звука.

Подбежав к краю книжной полки, Клаус увидел, что стопка тех книг, которые Клаус так старательно укладывал, разрушена. Маленький гигл сел на край книжной полки и потух. Он больше не светился так ярко, как раньше. Он был настолько расстроен, что хотел вернуться обратно к семье. В старую библиотеку. Кошка сидела рядом с Клаусом. Она смотрела на разрушенную стопку аккуратно сложенных ранее книг. Кошка слегка коснулась Клауса лапой и тот поднял голову. Она пошла по направлению к куче хаотично лежащих на полу книг. Поначалу Клаус всё также сидел расстроенный, но после того, как кошка села рядом с одной из книг и взглядом попросила у маленькой лампочки помощи, Клаус поднялся и медленно пошел вниз.

Добравшись до места, Клаус увидел то, как кошка пытается сложить книги обратно в красивую стопку. Маленький гигл захотел помочь ей. Клаус подошел к кошке, до коснулся до её лапы своей маленькой ручкой и засветился. Кошка мяукнула. Маленький гигл быстро уладил проблему с книгами.

Добравшись до своей подставной книжки, Клаус не захотел оставлять кошку одну на полках библиотеки и предложил ей зайти свой дом. Казалось, что кошка была слишком большой, но через мгновение, будто по щелчку пальцев, превратилась в крошечное существо. Клаус был рад побыть в компании кошки, потому что думал, что они в чем-то похожи.

Кошка запрыгнула в книжку, Клаус радостно захохотал и закрыл обложку своего домика. Всё-таки каждому из нас нужен друг. Гигл Клаус нашёл себе такого друга и теперь ему точно не будет одиноко.

Наступило утро. В библиотеку пришли жители острова. Все с радостью читали книги. В библиотеке было чисто и красиво. И весь этот уют был создан благодаря Клаусу и его подруге кошке. Даже не смотря на то, что библиотека была скромная, это не означало, что в ней не было души.

Глава 2

Утро застало Клауса в своей книжной шкатулке, свернувшимся калачиком на крошечной кровати, с белой кошкой, мурлыкающей у его ног. Её мягкое свечение, смешиваясь с его собственным, заполняло пространство тёплым сиянием. Впервые за долгое время Клаус проспал до самого рассвета.

Его разбудил знакомый скрип – дверь библиотеки открывалась. Люди. Клаус осторожно приподнял крышку «Истории любви» на миллиметр, чтобы наблюдать. Кошка, которую он уже мысленно назвал Снежинкой за белизну и лёгкость, проснулась мгновенно, её уши насторожились, а голубые глаза сузились.

В библиотеку вошла пожилая женщина – учительница из местной школы. За ней – двое детей, школьников, которые громко обсуждали какое-то домашнее задание. Клаус затаил дыхание. Он любил наблюдать за людьми, особенно за теми, кто приходил с искренней любовью к книгам. Он видел, как они берут тома, которые он только прошлой ночью аккуратно протирал от пыли, как они вдыхают запах страниц, как они наслаждаются историями внутри этих книг. Это наполняло его странным чувством гордости.

Но сегодня что-то было не так.

Учительница, обычно спокойная и улыбчивая, шла напряжённой походкой. Она подошла к своему столу и, вместо того чтобы включить гирлянды, зажгла обычную настольную лампу. Её лицо было бледным. Дети, почувствовав атмосферу, притихли.

– Берегите книги, ребятки, – сказала она тихо, но так, что Клаус с его острым слухом уловил каждое слово. – В городе неприятности. В центральной библиотеке… случился пожар.

Клаус почувствовал, как холодная волна прокатилась по его крошечному телу. Пожар в библиотеке! Для гигла это было хуже, чем стихийное бедствие. Это была катастрофа!

– Много книг погибло? – спросил один из мальчишек, широко раскрыв глаза.

Учительница кивнула, глотая ком в горле.

– Да. И… самое странное. Пожарные говорят, будто огонь вёл себя… неестественно. Он будто избегал одних секций и целенаправленно пожирал другие. И ещё… они нашли обгоревшие следы. Маленькие, странные. Не человеческие.

Клаус отпрянул от щели, сердце колотилось где-то в горле. Не человеческие следы. Это могло означать только одно – гиглы. Или что-то ещё.

Снежинка тихо зашипела, шерсть на её спине встала дыбом. Её свет стал резким, почти ослепительным.

Весь день библиотека жила под знаком тревоги. Люди приходили, шептались, листали книги невидящими глазами. А Клаус сидел в своём укрытии и думал. Он был отрезан от сообщества Гиллов, не было ни наставника, ни связи с другими библиотеками. Всё, что он знал – правила, заученные наизусть: хранить книги, оставаться невидимым, избегать людей и… избегать угольков.

Угольки – тёмные двойники гиглов. Легенды, которыми пугали молодых гиглов. Говорили, они рождаются из забытых, проклятых или намеренно искажённых книг. Они ненавидят порядок, свет и тихий смех гиглов. Они питаются хаосом и страхом, который исходит от испорченных знаний. И они могут управлять стихиями в местах скопления книг. Огонь был их излюбленным орудием.

Но угольки не появлялись десятилетиями! Их считали мифом, сказкой для непослушных гиглов.

С наступлением ночи тревога Клауса только возросла. Он выполз из своей книги, и Снежинка последовала за ним, вернувшись к своим обычным размерам, но теперь она двигалась как тень, бесшумно и настороженно.

Библиотека, обычно такая уютная в свете гирлянд, сегодня казалась ему полной угроз. Длинные тени от стеллажей ложились как баррикады. Скрип старых половиц звучал зловеще. Клаус заставил себя приняться за работу, стараясь унять дрожь в руках. Он поправлял книги, выравнивал ряды, но его мысли были далеко.

Гладя корешок старого тома классической литературы, он убеждал себя в том, что все на самом деле в полном порядке. Здесь, на острове, они в безопасности. Они далеко от города.

Снежинка внезапно замерла у окна. Её уши повернулись, как локаторы. Мягкое свечение вокруг неё погасло, оставив лишь слабую подсветку голубых глаз.

Клаус подбежал к ней с очевидным вопросом в своих глазах. Что случилось? Что она увидела?

И тогда он услышал. Не треск, а скрежет. Как будто кто-то царапал когтями по камню. Но не снаружи. Звук шёл изнутри библиотеки. Из стены за стеллажом с краеведческой литературой.

Клаус медленно приблизился, его собственный свет дрожал. Снежинка шла впереди, прижав уши. Они подошли к полке. Книги о истории острова, о его природе… и одна, старая, в потрёпанном кожаном переплёте без названия. Скрежет доносился именно оттуда – из-за этой книги.

Сердце Клауса упало. Подставная книга. Но вовсе не его, а чья-то… Чужая.

Прежде чем он успел что-то предпринять, Снежинка прыгнула. Не на полку, а в полку. Её полупрозрачное тело прошло сквозь дерево и книги, как призрак. Раздался приглушённый звук борьбы, яростное шипение кошки и… странный, скрипучий визг, который заставил сжаться всё внутри Клауса.

Полка задрожала. Книги посыпались на пол с оглушительным грохотом. В облаке пыли и падающих фолиантов материализовались две фигуры. Снежинка, ощетинившаяся, с горящими глазами, и… Оно.

Существо было размером с гигла, но на этом сходство заканчивалось. Его тело было составлено из теней и клочьев чёрного дыма, сквозь которые проглядывали угольные, потрескавшиеся, будто обгоревшие, конечности. Вместо лица – пустота, и только две точки тлеющего красного угля горели в глубине. От него пахло гарью, старым пергаментом и чем-то кислым, как уксус. Один из его длинных, изломанных рук-когтей сжимал страницу, вырванную из какой-то книги. Страница тлела по краям.

Уголек…

Легенда ожила.

Существо скрипуче завыло и бросилось прочь, проскальзывая сквозь щели между книгами с неестественной скоростью. Снежинка ринулась в погоню, превратившись в молнию из белого света.

Клаус хотел остановить ее, но было поздно.

Он видел, как тёмная тень метнулась к главному стеллажу у входа, к самым старым и ценным фолиантам. Уголек взмахнул своей тлеющей страницей, как факелом.

И страница вспыхнула.

Настоящим, яростным, жадным огнём. Не большим, но смертельно опасным в этом царстве бумаги.

Клаус стоял в оцепенении. Правила, инструкции, страх – всё смешалось в хаос. Но потом он увидел, как пламя стремительно охватывало золотой тиснёный корешок «Сказок народов Севера» – книги, которую он особенно любил за её доброту. И что-то в нём щёлкнуло.

Он не был просто гиглом-хранителем. Он был Клаусом, который прожил сотни жизней через книги. Он был принцем, сражавшимся с драконами, сыщиком, раскрывавшим заговоры, и простым человеком, находившим в себе мужество в отчаянные минуты.

Клаус засветился так ярко, как никогда раньше. Его белое пламя стало почти ослепительным, сгустком чистой, холодной энергии. Он не побежал – он прыгнул. Длинный, грациозный прыжок с полки на полку, который он подсмотрел у героя приключенческого романа. Он мчался навстречу огню, а в голове проносились отрывки из учебников по химии «огонь нуждается в кислороде», из мемуаров пожарного «бей по основанию пламени», из фантастических саг «свет против тьмы».

Уголек, увидев этот стремительный светящийся снаряд, отпрянул. Снежинка, использовав момент, ударила его лапой. Существо верещяло, отбрасывая искры.

Клаус приземлился прямо перед начавшим полыхать стеллажом. Он не знал заклинаний. У него не было магии, кроме собственного света, но у него была любовь. Любовь к этим книгам, к их запаху, к их историям.

Он уперся своими маленькими руками в горящий корешок и вспомнил. Вспомнил запах типографской краски этой книги, ощущение гладкой бумаги под пальцами, тихое восхищение ребёнка, который вчера читал здесь сказку о северном сиянии. Он вложил в этот образ всю свою энергию, всё своё желание сохранить.

Его свет полился на пламя. Не как вода, а как… противоположность. Как спокойствие против ярости, порядок против хаоса. Огонь затрещал, зашипел и стал угасать, оставляя после себя лишь почерневший, но целый корешок и лёгкий запах гари.

Уголек, оглушённый ударом Снежинки и ослеплённый светом Клауса, отступил к своей подставной книге. Он бросил на Клауса взгляд, поленный такой древней, беспросветной ненависти, что маленький гигл задрожал. Затем тварь растворилась в щели потрёпанного переплёта, и книга с глухим стуком захлопнулась.

Тишина. Повреждённый, но спасённый стеллаж. Пахнущая гарью воздух. И тяжёлое дыхание Клауса, который вдруг осознал, что стоит на коленях, а его свет стал тусклым и неровным, как свеча на ветру.

Снежинка подошла и осторожно ткнулась мокрым носом в его плечо. В её мурлыкании была похвала и беспокойство.

Клаус поднял голову и посмотрел на хаос вокруг: сброшенные книги, следы сажи, ту самую зловещую кожаную книгу. Легенда была реальна. Угольки вернулись. И один из них был здесь, в его скромной библиотеке. На его острове.

Он встал, пошатываясь. Страх никуда не делся. Он сжимал его крошечное сердце ледяной хваткой. Но теперь в нём было что-то ещё. Решимость. Он не позволит тени поглотить его дом. Он не позволит огню коснуться этих историй.

Он подошёл к опасной книге. Прикоснуться к ней? Выбросить? Он не знал. Но он знал, что теперь он не один. У него есть Снежинка. И у него есть все те истории, что живут на этих полках, истории, которые научили его главному – что даже самый скромный герой может изменить ход событий, если будет действовать.

Он бережно поднял опалённую страницу с пола. На ней ещё можно было разобрать обрывки фраз: «…и тень надвигалась с севера…», «…библиотеки молчат…», «…ключ в забытом томе…».

Клаус посмотрел на кошку, чьи голубые глаза отражали его собственное решительное сияние.

Клаус, сжимая обгоревший фрагмент, осознавал, что его скромная библиотека только что стала центром совсем не скромной истории.

Гирлянды над ними мигнули, будто в знак согласия. Ночь была ещё долгой, а работа – только начиналась. Где-то в темноте пряталась книга-врата, а в городе тлели пепелища других библиотек. Но здесь и сейчас, среди пахнущих бумагой и тайной полок, гигл Клаус перестал быть просто хранителем. Он стал стражем.

Глава 3

Тишина после битвы оказалась гуще и тревожнее, чем сам бой. Клаус стоял, прислонившись к обгоревшему корешку «Северных сказок», и мелко дрожал. Адреналин отступал, обнажая пустоту и ледяную усталость, пронизывающую каждую клеточку его светящегося тела. Его пламя, ещё недавно ослепительное, теперь мерцало слабо и неровно, как затравленная свеча на сквозняке.

Вокруг царил хаос. Десятки книг сброшены с полок, раскрытые, с помятыми страницами, некоторые лежали стопками на полу. В воздухе висела едкая взвесь пыли и гари. Тлеющая страница, выбитая из лап уголька, догорала на дубовом полу маленьким чёрным пятном. А в углу, на своей полке, зловеще темнела та самая книга в потрёпанном кожаном переплёте – врата, через которые явилась тень.

Снежинка первой нарушила молчание. Она осторожно обнюхала обугленное пятно на полу, фыркнула и тронула Клауса лапой. Её прикосновение, тёплое и бархатистое, вернуло его к действительности. Работа. Надо наводить порядок. До рассвета оставалось несколько часов.

Первой задачей была та самая злополучная страница. Клаус подошёл к ней, но Снежинка мягко оттеснила его в сторону. Она набрала воздуха в лёгкие и дунула на пепел. Не просто дунула – её выдох был ледяным, кристально чистым, пахнущим зимним ветром и звёздами. Пепел разлетелся, не оставив и следа, а на полу осталась лишь чистая, отполированная до блеска древесина. Клаус смотрел на это с открытым ртом. Он и не знал, что его новая подруга умеет такое.

Маленький гигл, легко дотронувшись своей маленькой ручкой до пушистой лапы кошки, слегка потер ее. В знак благодарности.

Кошка мурлыкнула в ответ, и её голубые глаза смягчились. Затем она повернулась к груде книг на полу, и в её взгляде появилось решительное любопытство. Казалось, она поняла: она виновница этого беспорядка, ведь это она ворвалась в полку, и теперь должна помочь все исправить.

И началось.

Клаус, несмотря на усталость, принялся за дело с привычной ему ловкостью. Он подбежал к первой упавшей книге – толстенному тому «Истории острова». Обхватив его с двух сторон своими маленькими ручками, он с лёгким усилием поднял её. Для гигла книга такого размера была как чемодан для человека – тяжеловато, но подъёмно. Он аккуратно понёс её к стремянке, чтобы водворить на верхнюю полку.

И тут он увидел Снежинку. Кошка, явно желая помочь, подошла к стопке из пяти книг поменьше. Она внимательно их осмотрела, затем ловко подцепила две верхние лапой и… попыталась взять в зубы. Книги, естественно, выскользнули и с глухим шлепком упали обратно, рассыпавшись.

Снежинка виновато посмотрела на Клауса, но не сдавалась. Она решила действовать иначе: прижала одну книгу к полу лапой и попыталась подтолкнуть её носом к стеллажу. Книга, скользя, перевернулась, оставив на полу длинную царапину, которая к счастью была не глубокой.

Клаус уже водрузил свой том на место и спрыгнул вниз. Он подошёл к небольшой книге стихов. Задумался. Лап у него не было, так что, он не мог здраво оценить все возможности кошки. Но спустя какое-то время, его осенило. Он вспомнил, как в одной детской книжке кот помогал почтальону, нося маленькие свёртки в специальной сумке. У гиглов не было сумок, но…

Клаус подбежал к столу библиотекаря, где лежали салфетки для протирки. Одну, прочную и большую, он стянул на пол. Снежинка наблюдала за ним с интересом.

Запихивая в центр салфетки две средние книги, маленький гигл предложил Снежинке взяться за уголки салфетки и донести книги до полки таким образом. Обязательно сделать это аккуратно…

Снежинка осторожно взяла край салфетки в зубы. Идея сработала! Она понесла свёрток, гордо выгнув шею. Клаус обрадовался. Но когда кошка попыталась поднять голову, чтобы положить книги на полку, которая находилась на уровне её груди, салфетка перекосилась, и книги вывалились прямо ей на лапы. Она отпрыгнула с удивлённым мурчанием, а одна книга, падая, зацепила уголком её пушистый хвост.

Снежинка вскрикнула от неожиданности, и сделала резкий разворот. Её великолепный хвост, подобно метле, смахнул с нижней полки ещё три тома.

Клаус зажмурился. Проблема с уборкой явно усугублялась. Но сердиться на кошку он не мог. В её голубых глазах читалось такое искреннее желание помочь и такое же искреннее недоумение от неудачи, что он вместо крика рассмеялся. Смех был нервным, но настоящим.

Клаус, утирая несуществующую слезу со своей маленькой щечки, придумал еще один вариант для успешной уборки. По его плану, Снежинка должна была поднять книги с пола и поднести их к полкам, а сам Клаус, будет водружать их на место и расставлять по порядку.

Это сработало лучше. Снежинка, сосредоточившись, стала медленно и осторожно подталкивать книги к нужным стеллажам. Иногда она слишком увлекалась, и книга, набрав скорость, врезалась в ножку стеллажа с глухим стуком, заставляя Клауса вздрагивать. Однажды, пытаясь подтолкнуть тяжёлый атлас, она толкнула книгу слишком сильно, и та, проскользив по полу, влетела прямо в сложенную Клаусом аккуратную стопку, разрушив её. Маленький гигл только вздохнул и начал всё сначала.

Самым сложным оказалось иметь дело с кожаной книгой уголька. Подходить к ней боялись оба. В конце концов, Клаус, набравшись храбрости, обернул её в несколько слоёв мягкой ткани, и, с помощью Снежинки, которая осторожно взяла свёрток в зубы, на этот раз его не уронив, водворили её в самый дальний, тёмный угол книгохранилища, на верхнюю полку, заваленную старыми газетами. Клаус поставил перед ней несколько толстых фолиантов по квантовой физике – на всякий случай, как барьер.

Когда последняя упавшая книга была водворена на место, а пол был подметён, рассвет уже заглядывал в окна скромной библиотеки розоватыми полосами. Библиотека вновь выглядела почти идеально. Почти – потому что запах гари ещё витал в воздухе, а на корешке «Северных сказок» навсегда осталось тёмное пятно, как шрам.

Клаус, обессиленный, едва волочил ноги. Его свет был тусклым и жёлтым, как свет угасающей лампочки. Они с Снежинкой доплелись до его подставной книги. Кошка, сверкнув, уменьшилась до размеров котёнка и первой юркнула внутрь. Клаус с трудом забрался за ней и рухнул на крошечную кровать. Снежинка устроилась у него в ногах, завернувшись в собственный хвост.

«Всё в порядке, – думал Клаус, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон. – Мы справились. Мы защитили дом».

Но его сон был полон треска огня и двух тлеющих красных точек во тьме…

Глава 4

Новый день для Клауса начался с тяжести. Тяжести в конечностях, в голове, в самой его светящейся сущности. Он проснулся не отдохнувшим, а разбитым, будто его внутренний светомер был опустошён до дна. Использование такого количества энергии для противостояния огню, страх, напряжение – всё это взяло свою плату. Он был болен. Не по-человечески, а как гигл: его жизненная сила, его способность светиться и радоваться, была повреждена.

Он с трудом выбрался из своей книжки. Снежинка, уже обычного размера, встревоженно ходила вокруг, тыкаясь носом в его руку. Её обычное нежное свечение сегодня казалось ему слишком ярким, он щурился.

В библиотеке было людно. Весть о пожаре в городе облетела остров, и люди приходили сюда не только за книгами, но и за утешением, за ощущением привычного, непоколебимого порядка. Местная учительница, которая на днях приводила в скромную библиотеку учеников, выглядела измотанной, но держалась. Она заваривала чай для посетителей, и запах мяты смешивался с едва уловимым запахом гари.

Клаусу нужно было работать. Гиглы должны были быть незаметны, но присутствовать. Но сегодня он не мог. Сегодня сама мысль о прыжках по полкам, о сортировке, даже о простом наблюдении за людьми вызывала у него тошнотворную слабость. Он сидел на краю своей верхней полки, свесив ноги, и смотрел вниз тусклыми глазами. Он был плохим хранителем. Он подвёл.

И тут его взгляд упал на книги. На ряды и ряды корешков, полных историй. И в его ослабевшем сознании всплыло воспоминание – не правило из устава гиглов, а опыт, прожитый через тысячи страниц. Герои, раненные в битвах, искали исцеления не только в зельях, но и в тишине, в воспоминаниях, в мудрости. А где была мудрость? В книгах.

Это стало его методом.

Медленно, как старик, Клаус поднялся и пошёл вдоль полки. Он не искал конкретного тома. Он искал ощущения. Его рука, почти без участия разума, потянулась к книге. Не к яркой и новой, а к старой, с потёртым тёмно-зелёным корешком.

Он обхватил корешок, прижался к нему щекой и закрыл глаза.

И погрузился.

Не в полное проживание, как раньше – на это у него не было сил. А в лёгкое, целительное касание. Он ощутил не жаркий ужас пожара, а прохладу утреннего леса. Услышал не скрежет уголька, а шелест листьев и далёкий птичий свист. Понюхал не гарь, а запах влажной земли и прелой травы. Это было как глоток чистой, холодной воды для обожжённого горла. Его свет, тусклый и жёлтый, дрогнул и на мгновение стал чуть белее, чуть стабильнее.

Он провёл с этой книгой несколько минут, затем, почувствовав слабый прилив сил, двинулся дальше. Его ноги сами понесли его к знакомому шкафу. Он взял в руки тоненький томик сказок. И снова погрузился. Теперь он чувствовал не боль усталости, а горьковатую нежность «Стойкого оловянного солдатика», чистую грусть «Русалочки». Эти эмоции, чужие, но понятные, омывали его душу, как дождь омывает запылённый лист. Его свет начал мягко пульсировать в такт повествованию.

Так он и провёл весь день, забыв о правилах, о долге, о страхе. Он был странствующим пациентом в огромной больнице мудрости. Он прикасался к книгам и согревался у камина доброты и надежды. Он заглянул в научно-популярную книгу о космосе и ощутил головокружительный покой вечности и звёздного холода, который заставил его собственную мелкую усталость казаться ничтожной. Он даже набрался смелости и ненадолго прикоснулся к сборнику героических поэм, но там было слишком много битв и крови, и он поспешил уйти, найдя утешение в тихих, меланхоличных стихах про осень.

Снежинка не понимала до конца, что он делает, но чувствовала, что ему становится лучше. Она следовала за ним по полкам, тихо, как тень, иногда ложась рядом, когда он надолго замирал у какой-то книги, и мурлыкала свою низкую, вибрационную песню, которая смешивалась с шёпотом страниц.

К вечеру Клаус не исцелился полностью – шрам на его энергии оставался, – но он снова мог светиться ровным, пусть и не таким ярким, светом. Он снова чувствовал в себе силы. И самое главное – он снова чувствовал связь с этим местом. Не как страж с постом, а как живое существо с живым домом. Книги поделились с ним своей силой. Они его вылечили.

Когда библиотека опустела и Анна Ивановна ушла, запирая дверь, Клаус спрыгнул на пол. Он подошёл к тому самому, опалённому корешку «Северных сказок». Положил на него ладонь.

Снежинка подошла и села рядом, её белый свет лёг рядом с его светом. Она смотрела на него, и в её глазах была тихая просьба. Она как будто ждала вопроса.

Клаус повернулся к ней. Он многое понял за этот день. И ему захотелось понять её. Узнать ее историю.

Снежинка опустила голову. Она не умела говорить, но могла показать. Она коснулась своим светящимся носом лба Клауса.

И в его сознании поплыли образы, чувства, воспоминания.

Глава 5

Снежинка родилась в прайде, но, не в обычном. Её семья, её сородичи были Серыми Разрушительницами. Они не были злыми от природы – просто их магия была другой. Они рождались из книг, полных интриг, хаоса и драмы. Их стихия – не тихий порядок, а бурлящая энергия. Они любили книги не за покой, а за кипящие в них страсти. И их методы ухода были… своеобразными.

Клаус увидел огромную, роскошную библиотеку-дворец. И в ней – десяток существ, похожих на кошек, но их шерсть была цвета пыли, пепла и старого серебра. Их глаза горели жёлтым и зелёным. Они не ходили – они носились по залам как ураган. Они «поправляли» книги, сбрасывая соседние тома, чтобы освободить место для любимой драмы. Они «чистили» полки, смахивая всё на пол мощным взмахом хвоста, чтобы потом, играя, катать томы по паркету, как мячики. Они думали, что делают хорошо. Они приносили в тишину библиотек ветер перемен, страсть, жизнь. И гиглы, отвечающие за идеальный порядок, сходили с ума.

Снежинка была белой вороной. Вернее, белой кошкой. Её шерсть светилась чистым, нежным светом. Её глаза были голубыми, как застывшие льдинки. Её магия была не о буре, а о тишине. О лунном свете на страницах, о морозных узорах на окнах, о способности замораживать беспорядок и сохранять хрупкие вещи в первозданном виде. Её сородичи смотрели на неё с недоумением. Она пыталась аккуратно переставлять книги носом, смахивать пыль с корешков, ловить падающие листы, прежде чем они коснутся пола. Для Серых Разрушительниц это было смешно. Глупо. Неуместно.

«Ты не настоящая разрушительница!» – передавалось в их общем, чувственном языке. «Ты гасишь наш огонь!»

Однажды, когда Снежинка пыталась остановить разворошённый её сестрами стеллаж с древними манускриптами, её изгнали. Не со зла. А потому что она «портила идиллию их хаоса». Ей сказали идти и найти своё место. Библиотеку, где ценят не страсть, а покой. Не бурю, а тихий свет.

И она скиталась. Её выгоняли из других библиотек, где гиглы, увидев любую кошку, сразу вспоминали ужасы, учинённые её сородичами, и прогоняли её, не дав объясниться. Её считали предвестником беспорядка. Она уже начала отчаиваться, думала, что её место – не в библиотеках, а где-то на воле, в диком мире…

Пока не наткнулась на этот маленький остров. На эту скромную библиотеку. И на одинокого гигла, который светился таким же одиноким и добрым светом. Он не испугался большой белой кошки, которая у остальных вызвала бы панику. Он посмотрел в её голубые глаза и увидел не разрушительницу, а… просто кошку. Такую же одинокую, как он сам.

Видения растаяли. Клаус открыл глаза. Снежинка сидела перед ним, и в её взгляде была грусть, но не горечь. Она приняла свою историю. Она была другой, и это было нормально.

Клаус понял. Они были зеркалами друг для друга. Он – гигл, ведущий себя как человек. Она – библиотечная кошка, ведущая себя как гигл. Оба – изгои, нашедшие друг в друге не просто друга, а родственную душу.

Он обнял её за шею, уткнувшись лицом в мягкую, светящуюся шерсть.

Это наш дом. И мы защитим его. Вместе. От угольков, от непонимания, от всего. Подумал про себя Клаус.

Снежинка громко замурлыкала, и её мурлыканье наполнило тихую библиотеку такой силой и теплом, что даже тень в дальнем углу, отбрасываемая той самой кожаной книгой, казалось, отступила на сантиметр.

Ночь снова принадлежала им. И на этот раз, когда Клаус взял в руки тряпочку для протирки, а Снежинка пошла за ним, осторожно переступая пушистыми лапами между стеллажей, в их работе была не просто обязанность. Была гармония. Они были командой. Скромной, маленькой, странной – но настоящей.

А на самой верхней полке, за газетами и учебниками физики, книга в кожаном переплёте лежала тихо. Но если бы кто-то приложил к ней ухо, то мог бы расслышать едва уловимый, скрипучий шепот. Шёпот, в котором повторялось одно и то же слово, выжженное на внутренней стороне обложки невидимым огнём: «Ключ… Ключ… Ключ…»

Глава 6

Тишина после первой битвы с Волчком была обманчивой. Она не была покоем – она была натянутой струной, вибрирующей от тревоги. Три ночи подряд эта струна звучала в душе Клауса, отзываясь в каждом шорохе, в каждом неуловимо изменяющемся потоке пылинок в луче лунного света. Он и Снежинка превратились в идеальных, беззвучных часовых. Их работа – некогда радостный танец среди полок – стала размеренным, чётким, лишённым прежней лёгкости ритуалом выживания. Смех, тот самый тихий, похожий на перезвон крошечных колокольчиков гиглий смех, замер. Теперь они общались взглядами, прикосновениями, едва уловимыми жестами. Клаус научился понимать малейшие изменения в мурлыкании Снежинки: когда оно было глубоким и ровным – всё спокойно; когда прерывистым и тихим – тревога; когда оно затихало вовсе – опасность рядом.

Он медленно восстанавливался. Каждую ночь, закончив уборку, он подолгу сидел, обняв корешок какой-нибудь книги, впитывая её историю не для развлечения, а как лекарство. Он искал не приключений, а утешения, силы, стойкости. В «Войне и мире» он находил терпение и масштаб, перед которым его собственная тревога казалась мелкой. В стихах Мандельштама – хрупкую, но несгибаемую веру в культуру. В старом учебнике по астрономии – холодный, очищающий душу взгляд в бесконечность. Его свет, помутневший после столкновения, постепенно возвращал свою чистоту, но она стала иной – не наивно-яркой, а глубокой, с холодным отливом, как у хорошо отполированного кварца. Он больше не просто любил истории – он черпал из них броню.

Снежинка, казалось, лишь набиралась сил от сложившейся ситуации. Её врождённое стремление к охране обрело настоящую цель. Она патрулировала проходы не просто так, а с стратегической точностью, выбирая позиции, с которых могла контролировать максимальное пространство. Её белое сияние было приглушено до тусклого свечения, делая её похожей на призрачную мраморную статую в полутьме. Только её глаза – два бездонных озера из жидкого льда – постоянно двигались, сканируя каждый сантиметр знакомого пространства, выискивая несоответствия.

На четвертую ночь напряжение достигло предела. Воздух в библиотеке стал вязким, тяжёлым для дыхания, даже для таких существ, которые почти не дышали. Казалось, сама атмосфера пропиталась ожиданием. Гирлянды, чей свет обычно был тёплым и уютным, сегодня мигали с нервной, аритмичной частотой, и их прыгающие тени на стенах складывались в тревожащие, угловатые узоры, так похожие на то, что они боялись увидеть.

Клаус занимался своим обычным делом – протирал пыль с корешков в отделе русской классики. Его движения были автоматическими, мысли витали где-то между страницами вчерашнего чтения и постоянным внутренним сканированием окружения. Снежинка, как обычно, заняла наблюдательный пост на крыше массивного карточного каталога. Вдруг её мурлыканье, которое было едва слышным фоном, оборвалось. Не постепенно, а резко, как обрезанная нить.

Клаус замер, не поворачивая головы. Он почувствовал это раньше, чем что-либо увидел или услышал. Лёгкое, но абсолютно неопровержимое изменение давления в пространстве комнаты. И запах. Тот самый едкий, въедливый запах старого пепла, прокисших чернил и чего-то горького, почти лекарственного, который они не могли вывести, – он вернулся. Не как слабый след, а как густое, осязаемое облако.

Медленно, очень медленно, Клаус опустил тряпицу и разжал пальцы. Он повернулся, стараясь двигаться плавно, без резкости, которая могла быть воспринята как вызов.

Он увидел это. В дальнем углу, там, где груда старых газет и учебников по квантовой механике служила баррикадою для заточения, из щели медленно сочился дым. Не белый и не чёрный, а странного грязно-серого, почти лилового оттенка. Он не клубился, а стелился тонкой, целенаправленной струйкой, ползущей по верхней полке, как жидкий металл. И этот дым… формировал очертания. Микроскопические вспышки, похожие на миниатюрные молнии, прошивали его, на мгновение выхватывая из тьмы контуры когтей, шипов, обломков букв и знаков препинания.

Он не прятался. Не выжидал. Он просто объявлял о своём присутствии. Выходил.

Клаус сделал едва заметный жест рукой в сторону Снежинки. Не нужно было ничего говорить. Она уже соскользнула с картотеки, приземлившись бесшумно, как падающий снег, и встала рядом с ним. Её размер, её мощь были теперь их основным щитом. Она выдвинулась на полкорпуса вперёд, приняв позу готовности, но без явной агрессии – скорее как страж, преграждающий путь.

Туманная субстанция на полке сгустилась, свернулась в плотный, беспокойный шар. И из этого тёмного ядра, будто выталкиваемая наружу внутренним импульсом, возникла фигура. Волчок. На вид он казался ещё более измождённым и нестабильным, чем в их первую встречу. Его форма, составленная из клочьев тени и дыма, постоянно колебалась, края расползались, чтобы через мгновение снова стянуться, будто его удерживала вместе лишь огромная сила воли. Две точки тлеющего угля, служившие ему глазами, горели не ровным красным светом, а мигали, как разряжающиеся маяки, иногда почти гаснули, чтобы через секунду вспыхнуть снова с болезненной яркостью. Он не нападал. Он не рычал. Он просто сидел на полке, ссутулившись, и смотрел на них. И в этом мерцающем взгляде Клаус, к своему глубочайшему изумлению, увидел не одну лишь первобытную ненависть. Он увидел усталость. Такую вселенскую, всепоглощающую усталость, от которой немеет душа.

Наступила долгая, тягучая пауза. Звучала только тихая, шипящая фонограмма от самого присутствия Волчка – звук, похожий на шелест горячего песка.

Клаус знал, что должен сказать что-то. Сделать первый шаг. Но что? Угрозы были бесполезны – они уже звучали в самой его позе. Мольба – смешна. Он собрался с духом, заставил свой свет гореть ровнее, увереннее, и выдохнул слова, обращаясь не к монстру, а к существу, сидящему напротив:

– Ты не получишь это место.

Его голос прозвучал в тишине громче, чем он ожидал, но в нём не было дрожи. Была твёрдая, холодная определённость.

Волчок отреагировал не сразу. Сначала просто мигнул своими угольками-глазами. Потом его дымчатая фигура слегка колыхнулась, и из неё вырвался звук. Не рык, а долгий, скрипучий, многослойный шип, похожий на то, как десятки старых пергаментных страниц медленно рвутся под разными углами.

– Получить? – прозвучал голос. Он был таким же, как в прошлый раз: множественным, скрежещущим, составленным из обрывков разных шёпотов и скрипов. Но сейчас в нём не было ярости. Было что-то вроде горького недоумения. – Я ничего не хочу получать. Я не… собиратель. Я не хранитель. – Он сделал паузу, и его форма на мгновение расплылась, будто мысль требовала от него слишком больших усилий. – Я – следствие. Я – итог. Я – огонь, который должен сжечь то, что породило боль.

Он говорил. Он мог говорить! И в его словах была чудовищная, извращённая логика.

– Какая боль? – спросил Клаус, делая осторожный шаг вперёд. Снежинка тут же сделала шаг вместе с ним, оставаясь его живым щитом. – Какие книги причинили тебе боль? Здесь таких нет.

– Не книги, – проскрипел Волчок, и его голос на секунду сорвался в высокий, визгливый тон, заставивший Клауса вздрогнуть. – Читатели. Писатели. Мысли. Гнев, что застыл чернилами. Отчаяние, что впиталось в бумагу. Предательство, описанное так красиво, что от него тошнит. Мы рождаемся из этого яда. Из испорченных смыслов. Из историй, которые ранили, а потом были брошены забыть. Нам не дали другой цели. Мы – пепел, который помнит, как гореть. И всё, что мы можем… это завершить цикл. Превратить в пепел то, что несёт в себе пепел отчаяния.

Клаус слушал, и чувство, возникшее в нём, было сложным. Страх никуда не девался, он сжимал его крошечное горло холодными пальцами. Но поверх страха пробивалось другое – острое, щемящее понимание. Это существо не было злом в чистом виде. Оно было трагедией. Симптомом болезни книжного мира. Побочным продуктом страдания, запертым в бесконечной, саморазрушительной петле.

– Но посмотри вокруг, – сказал Клаус, и его голос смягчился сам собой. Он развёл руками, указывая на ряды аккуратных корешков, на мягкий свет гирлянд, на уютный беспорядок на столе библиотекаря. – Здесь нет заброшенных историй. Здесь за каждой книгой ухаживают. Её ждут. Её любят. Даже если сейчас её никто не читает, она знает, что её время придёт. Мы следим за этим.

– «Мы»? – Волчок склонил набок свою бесформенную голову. В его скрипучем голосе прозвучало что-то вроде издёвки, но лишённой злобы. – Я вижу только тебя. Маленького одинокого светлячка. И её. – Он кивнул в сторону Снежинки. – Белую тень. Где же «мы»?

«Он прав», – мелькнуло в голове у Клауса. Команды не было. Были только они двое. Изгои.

– Мы – это мы, – настаивал Клаус. – Нас достаточно. И мы не дадим тебе сжечь этот дом.

– Дом… – прошипел Волчок, и это слово на его множественном языке прозвучало как протяжный, тоскливый стон. – У меня никогда не было дома. Моя книга… она не дом. Она склеп. В ней только эхо чужих слёз и скрип чужих зубов от ярости. Холодно. Тёмно. И тихо… слишком тихо, чтобы выдержать.

В этот момент Снежинка, до сих пор сохранявшая полную неподвижность, сделала движение. Не угрожающее. Она медленно, плавно присела на пол, поджав под себя свои светящиеся лапы. Она не сводила с Волчка своих ледяных глаз, но в её позе не было вызова. Была… открытость? Нет, что-то большее.

Клаус не понимал, что она задумала. Его сердце заколотилось сильнее.

И тогда Снежинка сделала нечто, отчего у Клауса кровь действительно стыла в жилах. Она медленно, очень медленно опустилась на бок, подставив Волчку свою белую, сияющую, абсолютно беззащитную шею. И закрыла глаза.

Это был акт безумной храбрости или абсолютного отчаяния. Жертвоприношение? Проверка? Клаус был парализован ужасом. Он не мог двинуться, не мог издать звук.

Волчок замер. Вся его дымчатая сущность сжалась в тугой, вибрирующий узел. Внутри него пробежали багровые искры, затрещали микроскопические молнии. Он был на грани. На грани инстинктивного взрыва, который испепелил бы кошку на месте.

Но взрыва не последовало. Искры погасли. Напряжение спало так же внезапно, как и возникло. Волчок не двигался, глядя на лежащее перед ним существо, которое добровольно отказалось от всякой защиты.

– …Почему? – наконец проскрипел он. Один-единственный вопрос, в котором смешались недоумение, подозрение и та самая, невыносимая тоска.

Снежинка не ответила. Она не могла. Она просто открыла глаза и посмотрела на него. И в этом взгляде, чистом и глубоком, как горное озеро, не было ни страха, ни вызова. Было понимание. Она, изгнанная за свою непохожесть, за свою тихую, сохраняющую природу среди сородичей-разрушителей, видела в нём того же изгоя. Существо, рождённое для одной цели, но отчаянно, на клеточном уровне, тоскующее по другой.

Клаус, видя, что мгновение критическое миновало, нашёл в себе силы говорить. Его голос дрожал, но он заставил его звучать твёрдо.

– Её тоже выгнали. Её семья, её… прайд. Они были другими. Они любили книги по-своему – через хаос, через страсть, через разрушение старого порядка. А она… она хотела сохранять. Беречь. Она была белой среди серых. Её не понимали. Её изгнали, потому что она не умела ломать. Как и я. Меня… моё увлечение человеческими историями тоже не одобряли. Я здесь один. Мы оба нашли это место. Мы оба нашли здесь дом. Не потому что оно идеально, а потому что здесь мы можем быть собой. Здесь мы можем… хранить.

Он говорил, глядя прямо на тлеющие угольки Волчка, стараясь вложить в слова всю свою искренность. Он видел, как дымчатая фигура слушателя колышется, как его форма становится то плотнее, то прозрачнее. Борьба происходила прямо у них на глазах – борьба древнего инстинкта с новым, незнакомым чувством.

– Не смогу, – наконец выдавил Волчок. Его голос звучал тише, слабее, почти сломанно. – Я… сделаю больно. Не потому что захочу. Потому что… это всё, что я есть. Огонь, который жжёт. Пепел, который душит.

– Мы будем осторожны, – немедленно откликнулся Клаус, чувствуя, как в его груди вспыхивает крошечная, хрупкая надежда. – Мы научимся. Вместе. Ты не один. Ты больше не один.

Снежинка медленно поднялась в сидячую позу. Она не стала приближаться, но тихо, очень тихо замурлыкала. Это было не то громкое, довольное урчание, которое она издавала, свернувшись калачиком на полу. Это было низкое, вибрационное, почти утробное мурлыканье, полное такого глубочайшего спокойствия и эмпатии, что оно, казалось, вибрировало в самом воздухе, достигая дымчатой сущности Волчка. И случилось невероятное: его неровные, расплывающиеся очертания на мгновение стабилизировались. Дрожь утихла.

Он смотрел на них. На гигла, чей свет обещал не ослепление, а понимание. На кошку, чьё молчание было красноречивее любых слов.

– Хорошо, – проскрипел он наконец, и в его голосе послышалось что-то вроде обречённого решения. – Я… попробую. Но если я сорвусь… если пламя вырвется… вы должны будете уничтожить источник. Сжечь книгу. Это единственный способ.

– Этого не случится, – сказал Клаус с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал. Но он должен был верить. Во всё. В Снежинку. В себя. Даже в этого дымчатого, опасного незнакомца. – Добро пожаловать.

Он не знал, как к нему обращаться. «Волчок» звучало как клеймо, как приговор. Пока что он был просто Третьим. Новым, пугающим, но потенциально своим.

Глава 7

Последствия той ночи ударили по Клаусу с неожиданной силой. Сам разговор, необходимость постоянно держать свой свет на максимальном, уверенном уровне, эмоциональное напряжение попытки понять и договориться с существом из кошмара – всё это истощило его запасы энергии, которые он так бережно восстанавливал последние дни. Когда наступило утро и первые лучи солнца упали на паркет библиотеки, Клаус чувствовал себя разбитым. Его свет, обычно такой ясный, был тусклым и мутным, будто его внутренняя лампочка была покрыта толстым слоем пыли. Каждое движение требовало усилия. Он с трудом добрался до своей полки и устроился там, почти не в силах следить за происходящим внизу. Он был наблюдателем, прикованным к ложу слабости.

Библиотека потихоньку наполнялась жизнью. Пришла Анна Ивановна, её лицо всё ещё носило отпечаток тревоги после вестей о пожаре в городе. Потом появились читатели: пожилая женщина с вязанием, подросток с учебниками, мать с маленькой девочкой, которой она тихо читала вслух сказки. И среди них – двое мальчишек. Лет восьми. Они пришли явно не за книгами. Дождь застал их врасплох, и библиотека стала просто укрытием от непогоды.

Сначала они просто слонялись между стеллажей, скучая. Потом начали играть в тихие, но от этого не менее разрушительные догонялки, ныряя между рядами книг. Анна Ивановна сделала им замечание, погрозив пальцем. Они притихли, но ненадолго. Вскоре они забились в укромный угол у большого окна, где стоял деревянный стол для чтения и старая плетёная корзина для макулатуры.

Клаус, превозмогая слабость, наблюдал за ними сквозь полузакрытые веки. Его внутренний alarm начал тихо звенеть, когда он увидел, как один из мальчиков, рыжий и веснушчатый, озираясь, достал из кармана куртки коробок спичек. Обычных, красных, с коричневыми головками. Игрушка смертельной опасности в этом царстве бумаги.

Ледяная волна страха окатила Клауса, но его тело не слушалось. Он попытался встать – мышцы не отреагировали. Он попытался закричать, предупредить Снежинку, но мог издавать лишь бессильный, беззвучный шепот. Он был парализован собственной немощью. Он мог только смотреть, как в страшном сне, как мальчишка с важным видом чиркает спичкой о бок коробка.

Резкая вспышка. Резкий запах серы, достигший даже его полки. Другой мальчик, блондин, ахнул от восхищённого ужаса.

– Давай подожжём эту бумажку! – прошептал рыжий, указывая кончиком горящей спички на клочок газеты, торчавший из корзины. – Посмотрим, как быстро сгорит!

Снежинка, дежурившая на своём посту у каталога, мгновенно пришла в состояние полной боевой готовности. Она выгнула спину, её шерсть встала дыбом, и от неё исходило такое интенсивное холодное сияние, что воздух вокруг заметно похолодел. Но она была слишком далеко. Расстояние между ней и мальчишками было непреодолимым за те секунды, что требовались, чтобы поднести огонь к бумаге.

Клаус зажмурился, готовясь к худшему. Он мысленно уже видел, как жадное пламя лижет газету, перекидывается на сухое плетение корзины, на старую деревянную ножку стола…

И тогда случилось нечто, чего он никак не мог ожидать.

От верхней полки в дальнем углу, из-за баррикады из книг, отделился тонкий, почти невидимый щупальце дыма. Оно было темнее окружающего воздуха, движением напоминало змею. Оно не кинулось вниз, а поползло по потолку, затем бесшумно спустилось по стене, прямо за спиной у мальчишек. Они ничего не видели, увлечённые своей опасной игрой.

В тот миг, когда рыжий мальчик начал движение руки к газете, дымчатый отросток метнулся вперёд. Он не ударил. Он не обжёг. Он просто обволок пальцы мальчика, держащие спичку, плотной, вязкой, прохладной субстанцией, похожей на жидкий пепел, смешанный с инеем.

Мальчик вскрикнул не от боли, а от омерзительного неожиданного ощущения – будто его руку сунули в холодную золу. Он дёрнулся, и спичка выпала из его пальцев, описала в воздухе дугу и упала на пол. Но она не просто упала. За долю секунды до падения на неё дунул резкий, ледяной порыв воздуха, пришедший из ниоткуда. Он пахнул снежной равниной и холодным пеплом. Спичка погасла, даже не коснувшись пола.

– Что это?! – испуганно прошептал блондин, озираясь.

Рыжий с отвращением тряс рукой, с которой струилась серая, безвредная, но отталкивающая масса. – Фу! Какая-то гадость! И ветер… Откуда ветер?

Они оба замерли, внезапно осознав, что библиотека не так уж пуста и безопасна. Тишина вокруг них стала гулкой, насыщенной невидимым присутствием. Им обоим одновременно пришла в голову одна и та же мысль: здесь кто-то есть. Кто-то, кто недоволен. И этот «кто-то» явно не библиотекарша.

– Всё, я пошёл, – буркнул рыжий, вытирая руку о штаны.

– Дождь же ещё…

– Пошли, сказал!

Они почти побежали к выходу, по дороге налетев на стул и с грохотом опрокинув его. Анна Ивановна подняла голову, нахмурилась, но лишь вздохнула, увидев, что нарушители спокойствия удаляются.

Клаус, всё ещё дрожа от пережитого ужаса и собственного бессилия, медленно перевёл взгляд в тот дальний, тёмный угол. На мгновение ему показалось, что между газетами мелькнули две тлеющие точки и тут же скрылись. А потом он услышал это. Не голос, а тихий, скрипучий шепот, донёсшийся словно бы по специальному, тонкому каналу прямо до его сознания:

«…Не тронут. Книги… не тронут.»

Это был Волчок. Третий. Он не сжёг. Он защитил. Использовал свою дымчатую сущность, свой холод, своё умение внушать отвращение и страх, чтобы остановить глупость, не причинив вреда ни детям, ни книгам.

Снежинка, видя, что опасность миновала, расслабила свою боевую позу. Она посмотрела сначала на Клауса, и в её голубых глазах читались вопросы и беспокойство о нём. Потом её взгляд переместился в дальний угол, и её хвост плавно качнулся из стороны в сторону – странный жест, который у кошек мог означать и напряжение, и задумчивость, и… уважение? Она мягко спрыгнула с картотеки и подошла к полке, где сидел Клаус, тычась носом в его руку, предлагая своё тепло и поддержку. Силы понемногу начали возвращаться к нему, подпитанные мощным приливом облегчения и чего-то нового, тёплого и хрупкого – надежды.