Читать онлайн Тайна лунного прилива бесплатно

Пролог

Дорога на край света оказалась не такой романтичной, как я её представляла, сидя в своей петербургской коммуналке и попивая чай с бергамотом. Катер, носивший гордое имя «Северянин», плюхался на непокорных свинцовых волнах с таким упорством, будто хотел вышибить из моей памяти всё, включая таблицу умножения и собственное имя. Я, Камилла Озерова, тридцати лет от роду, библиотекарь по призванию и начинающая писательница по глупой прихоти, сидела, вцепившись в холодные поручни сиденья, и пыталась не думать о том, что будет, если мои завтрак, обед и ужин решат воссоединиться где-то на полпути к цели.

Целью был остров Совиный Гриф. Звучало зловеще, почти по-гоголевски, но в проспекте, скачанном мною с малоизвестного туристического сайта, его называли «затерянным раем в объятиях Баренцева моря», «местом, где время замедляет свой бег». Сейчас, глотая солёные брызги, я думала, что время здесь если и замедлилось, то только для того, чтобы продлить мои мучения. Я мечтала об уюте, о тишине, о потрескивающем огне в камине и шелесте страниц. Мечтала написать наконец тот самый роман, первые три главы которого пылились в глубине моего ноутбука. А для этого, как уверяли все писательские блоги, нужно было «сменить обстановку». Что ж, обстановка менялась с катастрофической скоростью, и всё больше напоминала декорацию к фильму ужасов.

– Держитесь, барышня, скоро причаливаем! – крикнул капитан, молодой мужчина с улыбкой, которая в этих суровых краях казалась таким же нонсенсом, как пальма на льдине.

Он ловко управлялся с штурвалом, и ветер трепал его тёмные волосы. Звали его Матвей, как он представился, когда я, зелёная от качки, зачем-то полезла на палубу. Сейчас я сидела в крошечной рубке, куда он меня сжалился пустить, и старалась смотреть только на его спину – так было чуть меньше тошноты.

– Я… я держусь, – пробормотала я, чувствуя себя полной дурой. В моих фантазиях я сходила с трапа на причал томной, загадочной незнакомкой, а не этой полуобморочной медузой в промокшем до нитки плаще.

Наконец, впереди, в разрыве пелены тумана и мороси, показался тёмный, зубчатый силуэт. Совиный Гриф. Он и впрямь был похож на гигантскую птицу, пригнувшуюся к воде, готовую к прыжку. Скалы, поросшие чахлыми ёлочками и мхом, угрюмая полоска берега, и одинокий деревянный причал, скрипящий на волнах. А над ним, на обрыве, стоял дом. Трёхэтажный особняк из тёмного, почти чёрного дерева, с островерхой крышей и множеством окон, смотревших на море, как слепые глаза. Гостевой дом «Последний причал». Название, прямо скажем, не внушало оптимизма.

«Последний причал»… Звучало как финальная точка. Но для меня он должен был стать первым. Первым шагом в новую жизнь. Или, по крайней мере, в хороший детективный роман. Я обожала Агату Кристи. Мисс Марпл была моим духовным гуру. И сейчас, глядя на этот мрачный, величественный дом, я почувствовала знакомый щекочущий позвоночник трепет. Здесь определённо могло произойти убийство. Элегантное, запутанное, с ядом в хересе и потайными дверями. Я мысленно похлопала себя по щеке – фантазия, конечно, разыгралась не вовремя. Нужно быть практичнее.

Матвей искусно пришвартовал катер. Я выбралась на зыбкие доски причала, едва не оступившись, и почувствовала, как земля – или то, что за неё сходило, – упрямо колышется у меня под ногами.

– Всё в порядке? – Матвей легко спрыгнул рядом, его рука на мгновение коснулась моего локтя, помогая обрести равновесие. От его прикосновения стало неожиданно тепло.

– Спасибо, – выдавила я, стараясь выглядеть достойно. – Просто… земля уходит из-под ног. В прямом смысле.

– Здесь к этому привыкаешь, – усмехнулся он. – Через пару дней будешь чувствовать себя старой, бывалой морячкой. Вещи я потом подниму. Вас встретят.

И правда, от дома к причалу вела узкая, вымощенная камнем тропинка, и по ней медленно, словно нехотя, спускалась высокая, костлявая фигура мужчины. Он был в тёмном свитере и прочных штанах, а его лицо, испещрённое морщинами, казалось, было высечено из того же гранита, что и скалы острова.

– Борис Игнатьевич, – тихо сказал Матвей, и в его голосе прозвучала какая-то сложная нота, не то уважение, не то раздражение. – Хозяин.

Борис Игнатьевич остановился в паре метров от нас. Он не улыбнулся, не протянул руку для приветствия. Он просто окинул меня с головы до ног тяжёлым, оценивающим взглядом. В его глазах не было ни капли гостеприимства, лишь холодное, стойкое безразличие.

– Озерова? – буркнул он. Голос у него был низкий, хриплый, будто наждачная бумага.

– Да, здравствуйте, я Камилла, – залепетала я, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору.

– Понял. Пойдёмте, разместим. Катер через три дня, в четверг, в десять утра. Не опаздывайте.

Развернувшись, он пошёл обратно к дому, не удостоверившись, следую ли я. Я бросила прощальный взгляд на Матвея, который снова улыбнулся, на этот раз как-то ободряюще, и поплелась за своим новым хозяином, чувствуя, как романтичный флёр приключения стремительно испаряется, сменяясь лёгкой, но оттого не менее неприятной тревогой.

Внутри «Последний причал» оказался немногим светлее, чем снаружи. Массивная дубовая дверь скрипнула, впуская меня в просторный холл с каменным полом и громадным камином, в котором, к моей радости, потрескивали поленья. Воздух пах старым деревом, воском и чем-то ещё – может быть, морской солью, а может, и вековой пылью. Было прохладно, но не сыро. По стенам висели почерневшие от времени картины с морскими пейзажами и чучела крупных морских птиц, от которых у меня ёкнуло сердце. Их стеклянные глаза следили за мной с немым укором.

– Ужин в семь, – отрубил Борис Игнатьевич, указывая мне на лестницу. – Ваша комната – на втором этаже, в конце коридора. «Комната Чайки».

– «Комната Чайки»? – переспросила я, пытаясь внести в голос нотку лёгкости. – Поэтичное название.

Он фыркнул.

– Просто комната с видом на море. И на птичий базар. Там шумно. Но вам, я смотрю, романтика нужна.

Он произнёс это с такой убийственной иронией, что я покраснела и, пробормотав что-то невнятное, потащила свою сумку по скрипучим ступеням наверх. Комната оказалась просторной, с высоким потолком и тем же величественным видом на бушующее море. Окно действительно выходило на утёс, где кружили сотни чаек, их крики были слышны даже сквозь стёкла. Убранство было аскетичным, но чистым: кровать с медным шаром на спинке, комод, письменный стол и кресло-качалка у камина. Моя крепость. Моё убежище для творчества. Я сбросила промокший плащ и присела на край кровати, слушая, как за стеной воет ветер. Чувство изоляции, полной и безоговорочной, накрыло меня с головой. До четверга – целых три дня. Ни интернета, ни стабильной сотовой связи, как предупреждал тот самый проспект. Только я, мои мысли и горстка незнакомцев.

Спустя час, приведя себя в порядок и немного освоившись, я отважилась спуститься вниз. Из гостиной доносились голоса. Я застыла в дверях, наблюдая. В кресле у камина сидела женщина лет сорока с безупречной осанкой и строгим пучком волос. Она что-то вязала, и её пальцы двигались с почти машинной точностью. Рядом, в другом кресле, располагался дородный мужчина с седеющими висками, погружённый в чтение толстой финансовой газеты, которая выглядела здесь анахронизмом. Супруги, Ольга и Аркадий, как я позже узнала.

У окна, почти сливаясь с сумерками, стоял худощавый мужчина в очках. Он не читал, не смотрел в окно, а просто стоял, заложив руки за спину, и его неподвижность казалась зловещей. Орнитолог Виктор.

На диване, разглядывая свой маникюр, сидела миловидная блондинка в белом свитере. Она ловила моё отражение в тёмном окне и улыбнулась ему, а затем и мне, когда я вошла. Улыбка была открытой, почти вызывающе дружелюбной.

– А, новенькая! – воскликнула она. – Ирина. Я медсестра, на практике тут, если что. Чай, аспирин, успокоительное – ко мне.

Я представилась, чувствуя, как на меня устремляются все взгляды. Даже орнитолог медленно повернул голову. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

– Камилла, – произнесла Ольга, не поднимая глаз от вязания. – Необычное имя. Вы одна?

– Да, – кивнула я. – Приехала… поработать. Над книгой.

Аркадий зашуршал газетой.

– Книгой? В таком месте? – произнёс он, и в его голосе прозвучало то же снисхождение, что и у Бориса Игнатьевича. – Надо же. Романтики ищете. Ну, вы её тут найдёте, с избытком.

В его словах была какая-то странная двусмысленность. Я хотела что-то сказать, но в этот момент в комнату вошёл Борис Игнатьевич с подносом, на котором стоял чайник и несколько чашек.

– Чай, – коротко бросил он, ставя поднос на низкий столик.

Мы устроились в молчании, которое нарушал только треск поленьев и завывание ветра в трубе. Напряжение витало в воздухе, осязаемое, как запах дыма. Эти люди не были друзьями. Они даже не были просто соседями по отелю. Они были группой незнакомцев, запертых в одной клетке непогодой и обстоятельствами. И я стала новым звеном в этой хрупкой цепи.

Ирина разливала чай. Когда она протянула чашку Виктору, их пальцы ненадолго соприкоснулись, и я заметила, как взгляд орнитолога метнулся в сторону, а на щеках Ирины выступил лёгкий румянец. Ольга наблюдала за этой сценой с каменным лицом, а её муж за его газетой делал вид, что ничего не замечает.

– Борис Игнатьевич, – начала Ольга, откладывая вязание. – Вы тут один ведёте такое большое хозяйство? Тяжело, наверное.

– Привык, – буркнул хозяин, стоя у камина. – Не первый год.

– И никуда не тянет? На материк? – встрял Аркадий, откладывая газету. – Говорят, у вас тут и связь-то не всегда ловит. Как в старину.

– А чего на материке? – Борис Игнатьевич бросил в огонь новое полено, взметнув сноп искр. – Суета одна. Шум. А здесь… здесь тихо. Пока тихо.

Его слова повисли в воздухе, наполненные зловещим смыслом. «Пока».

– А легенды какие-нибудь про остров есть? – спросила я, решив, наконец, вставить свои пять копеек и показать себя приятной собеседницей. – В таких местах всегда есть какая-нибудь история.

Все посмотрели на меня, и я снова почувствовала себя полнейшей идиоткой.

– История? – переспросил Борис Игнатьевич. Его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. Он помедлил, глядя на огонь, и все невольно притихли, будто ожидая чего-то важного. – Есть одна. Старая, как эти скалы. Про «Плачущую чайку».

Ирина замерла с чашкой в руках. Виктор перестал помешивать сахар в своей чашке.

– Говорят, – начал Борис хриплым, нарочито монотонным голосом, будто рассказывал эту историю в сотый раз, – много лет назад тут жила девушка. Красивая, с веснушками, как россыпь золота по лицу. И была у неё заколка – серебряная чайка. Полюбила она парня с материка, яхтсмена одного. Он обещал вернуться за ней, как только закончит свои дела. Она ждала. Каждый день выходила на тот утёс, – он мотнул головой в сторону окна, – и смотрела на горизонт. А потом начались шторма, навигация закрылась. А он всё не ехал.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать атмосферу.

– И вот, в одну из таких бурь, она увидела его парус. Обрадовалась, побежала по мокрым скалам ему навстречу, махала той самой заколкой. Но яхту швырнуло на рифы. Она разбилась. Парень утонул на её глазах. Девушка сошла с ума от горя. Говорят, она так и не ушла с того утёса. Окаменела от горя и превратилась в чайку. С тех пор, перед самой сильной бурей, или… перед чьей-то смертью, – он снова сделал драматическую паузу, – на скалах появляется её призрак. Молодая девушка в белом. А иногда – просто большая белая чайка, которая не летает, а сидит на камнях и плачет. Звук, говорят, леденящий душу. Как детский плач.

В комнате воцарилась полная тишина. Было слышно, как часы на каминной полке отсчитывают секунды.

– И что, вы в это верите? – скептически спросил Аркадий, но в его голосе прозвучала неуверенность.

Борис Игнатьевич пожал плечами.

– Я верю в то, что вижу. А видел я тут многое. Но старики рассказывали. Говорили, видели её. Особенно старый смотритель маяка, Федосей. Он её за пару дней до своей кончины и увидел. Спился, правда, старик, галлюцинации могли быть. Но… – Он многозначительно оглядел всех. – Местные стараются в шторм из дома не выходить. Мало ли.

Он закончил свой рассказ, и тягостное молчание снова опустилось на нас. Я взглянула в тёмное окно, за которым метались в ветвях ёлок отсветы от камина, и мне почудилось, что я вижу там белесое пятно. Конечно, это были просто блики и игра воображения. Конечно.

Но когда я подняла глаза, я поймала взгляд Виктора. Орнитолог смотрел на меня из своего тёмного угла, и в его глазах, увеличенных стёклами очков, я прочитала не насмешку, а что-то иное. Предупреждение? Или страх?

Я отхлебнула чаю. Он оказался холодным. Я сидела в кругу незнакомцев, на краю земли, слушая старую, как мир, историю о призраке, и думала о том, что мой детективный роман, кажется, начался без моего ведома. И я, Камилла Озерова, библиотекарь и неудачливая писательница, не знала тогда, что первый акт трагедии уже написан. Оставалось только дождаться, когда поднимется занавес.

Глава 1. Первый аккорд

Той ночью мне снились чайки. Они кружили не в небе, а в моей комнате, задевая крыльями абажур лампы и оставляя на стенах длинные, зыбкие тени. Во сне я пыталась их отогнать, но они не улетали, а садились на спинку кровати и смотрели на меня круглыми, стеклянными глазами, и тихо, почти по-человечески, плакали. Я проснулась от собственного стонущего вздоха, с сердцем, колотившимся где-то в горле. В комнате стоял предрассветный полумрак, густой и неподвижный, а за окном по-прежнему выл ветер, но дождя уже не было.

Лежать дальше не было сил. Сон как рукой сняло. Я отбросила тяжёлое шерстяное одеяло, натянула на пижаму тёплый кашемировый свитер – подарок сестры, который я в Петербурге почти не носила, а здесь он вдруг стал самым ценным моим имуществом – и подошла к окну. Ночь отступала, уступая место хмурому, свинцовому рассвету. Море и небо сливались в одну взбаламученную, серо-стальную массу, и только у горизонта тонкая светлеющая полоска обещала, что день всё-таки наступит. Вид был одновременно пугающим и завораживающим. Полное ощущение конца света, его величественного и равнодушного эпилога.

В животе предательски заурчало. Стресс и вчерашний ужин, состоявший из жёсткой котлеты и варёной картошки, сделали своё дело – я была голодна. Решение созрело мгновенно: нужно спуститься на кухню, найти что-нибудь съестное и, возможно, заварить чаю. А заодно и осмотреться без свидетелей, без этих тяжёлых, оценивающих взглядов.

Я на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышла в коридор. Дом спал мёртвым, неестественным сном. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Она была густой, вязкой, нарушаемой лишь завыванием ветра в трубах и поскрипыванием старых балок – будто «Последний причал» медленно, лениво потягивался во сне. Я спустилась по лестнице, держась за массивные, отполированные временем перила, и свернула в сторону кухни, которую вчера мельком показал Борис Игнатьевич.

Кухня оказалась просторным помещением с низким потолком и массивным деревянным столом посередине. Пахло дымом, квашеной капустой и ещё чем-то пряным. Я нашла хлеб, масло и кусок сыра. Пока заваривала чай в заварочном чайнике, нашлёпка на мою нерешительную экспедицию, я разглядывала полки с посудой, закапанные воском подсвечники, старую, но добротную мебель. В этом доме чувствовалась мужская, не особенно заботливая рука. Всё было чисто, но без намёка на уют, на те мелочи, которые создаёт женщина.

Поглощая бутерброд и запивая его обжигающим чаем, я почувствовала прилив странной, почти детской отваги. Решение осмотреть остров сформировалось окончательно. Сейчас, пока все спят, я могу побыть одна, подышать этим солёным, колючим воздухом и, может быть, найти те самые «намёки на романтику», которых от меня так настойчиво ждали.

Накинув плащ и намотав на шею шарф, я выскользнула через тяжёлую входную дверь. Щёлкнувший за мной замок прозвучал как приговор – обратной дороги не было. Я оказалась в сером, влажном мире. Воздух был насыщен влагой, она оседала на лице мельчайшей, холодной пылью. Тропинка от дома вела вглубь острова, к лесу, и к скалистому берегу. Я выбрала берег.

Идти было непросто – земля была влажной и скользкой, камни, поросшие мхом, норовили выскочить из-под ног. Я шла, вдыхая полной грудью запах гниющих водорослей, йода и чего-то дикого, первозданного. Крики чаек стали громче, теперь они звучали не как фон, а как навязчивый, пронзительный хор, полный тоски и предупреждений. Я их почти не видела – низкие тучи ползли над самой землёй, скрывая верхушки скал.

Я шла, куда глядели глаза, не особо выбирая путь, поддавшись тому самому чувству бродяжничества, которое всегда манило меня в книгах. Остров оказался небольшим, и вскоре я вышла к другому, более дикому и каменистому берегу. Здесь не было причала, только груда валунов, о которые с глухим рокотом разбивались волны, вздымая в воздух облака белой пены. Я присела на большой, плоский камень, вглядываясь в серую пелену моря, и попыталась представить себе ту самую девушку, которая ждала здесь свою погибшую любовь. У меня, как у писательницы, должно было быть развито воображение, но сейчас оно отказывалось рисовать что-либо, кроме тоски и безысходности.

Мне стало холодно. Решив, что на сегодня приключений достаточно, я поднялась и пошла обратно, но по другой тропе, которая, как мне показалось, должна была вывести к дому с другой стороны. Это была моя роковая ошибка. Тропа вскоре стала менее отчётливой, затерялась среди валунов и чахлого кустарника. Я побродила ещё минут десять, прежде чем с неприятной ясностью осознала – я заблудилась.

Паники поначалу не было. Была лишь досада на собственную глупость. Остров маленький, рано или поздно я выйду к дому. Я продолжала идти, стараясь держать направление, но местность становилась всё более пересечённой. Скалы здесь образовывали нечто вроде небольшого амфитеатра, открытого к морю. И именно там, в самой низкой точке, среди крупной, отполированной волнами гальки, я увидела тёмное пятно.

Сначала я подумала, что это бревно, выброшенное прибоем, или большая чёрная пластиковая бочка – морской мусор, к сожалению, встречался и здесь. Я сделала ещё несколько шагов, и моё сердце вдруг замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Это была не бочка. Это была фигура в тёмной одежде. Лежащая ничком и неестественно скрюченная.

– Эй! – крикнула я, и голос мой сорвался на фальцет. – Вам помощь нужна?

Ответом был только рокот прибоя. Я медленно, как во сне, приблизилась. Камни под ногами хрустели с оглушительной громкостью. Теперь я видела всё отчётливо. Тёмный свитер. Прочные штаны. Седеющие волосы. Борис Игнатьевич.

Он лежал лицом в мелкой, мутной воде, которая накатывала на берег и отступала, омывая его голову и плечи. Одна рука была неестественно подогнута под тело, другая выброшена в сторону, пальцы впились в гальку.

– Борис Игнатьевич? – прошептала я, опускаясь на колени рядом. Моя рука сама потянулась к его плечу, чтобы перевернуть, но я застыла в нескольких сантиметрах, не в силах прикоснуться. Что-то было не так. Что-то было ужасно не так. Его поза была не позой спящего или уставшего человека. Она была позой полного, окончательного небытия.

Именно в этот момент, когда мой мозг отказывался сложить два и два, я заметила её. Прямо рядом с его раскрытой ладонью, на мокром тёмном камне, лежал маленький, поблёскивающий предмет. Я потянулась к нему дрожащими пальцами. Это была заколка. Серебряная, старинная, искусной работы, в виде летящей чайки с расправленными крыльями. Та самая, из легенды.

Я вскрикнула, отбросила её, как раскалённый уголёк, и отползла назад. Сердце стучало так, что перехватывало дыхание. Кровь гудела в ушах. Я сидела на мокрой гальке и смотрела на неподвижное тело хозяина дома и на ту маленькую, изящную безделушку, которая лежала между нами, как обвинение, как насмешка, как ключ от двери в самый страшный из кошмаров.

И тут сработала та самая часть моего сознания, которая всегда включалась, когда я описывала сцены в своих неудачных рассказах. Часть, отвечающая за детали. Я вдруг перестала чувствовать себя и заметала всё вокруг с фотографической чёткостью.

Следы. Кроме моих, ведущих к телу, и его собственных, обрывающихся у кромки воды, были ещё одни. Более крупные, глубокие, сделанные грубой мужской обувью. Они подходили к телу с другой стороны и вели обратно, в сторону леса.

Запах. Помимо запаха моря, водорослей и влажного камня, здесь витал едва уловимый, но стойкий шлейф табака. Не того крепкого, дешёвого, которым пах сам Борис Игнатьевич, а чего-то другого, с оттенком дорогой, ароматизированной смеси.

И самое главное – положение тела. Он лежал не в воде, а там, где его накрывало лишь краем накатывающей волны. Как будто его не смыло в море во время шторма, а принесли и положили уже после того, как буря утихла.

Убийство. Это слово прозвучало у меня в голове с такой отчётливостью, что я физически вздрогнула. Это не было несчастным случаем. Это было убийство. И легенда о «Плачущей чайке»… эта заколка… это было послание. Предупреждение. Или театральная постановка.

Меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Нужно было бежать. Нужно было поднять тревогу. Я попыталась встать, но ноги подкосились. Собрав всю свою волю, я отползла подальше от тела, встала, пошатываясь, и, не оглядываясь, бросилась бежать по направлению к дому. Я бежала, спотыкаясь о камни, хватая ртом влажный воздух, а в ушах у меня стоял тот самый леденящий душу плач, только сейчас я понимала – это плакала не мифическая чайка. Это выл ветер. Или во мне самой.

Я добежала до дома, влетела в распахнутую мною же дверь и, почти не помня себя, взбежала по лестнице, постучала в первую же попавшуюся дверь. Её открыл Аркадий. Он был в халате, его лицо было помятым от сна, а глаза щурились от недовольства.

– Что такое? – буркнул он. – Пожар?

– Он… он мёртв, – выдохнула я, цепляясь за косяк двери, чтобы не упасть. – Борис Игнатьевич. На берегу. Мёртв.

Аркадий замер. Его сонное выражение мгновенно сменилось насторожённостью, даже где-то испуганной.

– Что? Что ты несёшь, девушка?

– Убийство, – прошептала я, и тут мои ноги окончательно подкосились. Я осела на пол в коридоре, прижавшись спиной к стене. – Его убили. Я видела. И там… там была чайка. Серебряная чайка.

Теперь из своих комнат вышли остальные. Ольга, закутанная в шелковый халат, с лицом, выражавшим ледяное недоумение. Ирина, бледная, с растрёпанными волосами. И Виктор, уже полностью одетый, как будто и не ложился. Его взгляд из-за очков был острым, как шило.

– Что происходит? – спросила Ольга, её голос был ровным, но в нём дрожала сталь.

– Эта… Камилла, – Аркадий мотнул головой в мою сторону, – утверждает, что Борис Игнатьевич мёртв. На берегу. И что его убили.

В коридоре повисла гробовая тишина. Все смотрели на меня. И в их глазах я не увидела ужаса или паники. Я увидела недоверие. Сомнение. И даже… раздражение.

– Убийство? – фыркнула Ольга. – Милочка, вы, наверное, переутомились с дороги. Или вам почудилось. В такую погоду, после вчерашних страшилок…

– Нет! – я покачала головой, пытаясь говорить твёрже. – Я не переутомилась! Я видела его тело! И заколку! Он лежит там, на камнях!

– Заколку? – переспросила Ирина, и её голос дрогнул.

– Да! Серебряную чайку! Как в легенде!

Это вызвало новый виток молчания. Теперь они переглядывались, и в их взглядах читалось уже не просто недоверие, а нечто более тёмное – страх, прикрытый неверием.

– Нужно проверить, – сухо сказал Виктор. Его первый голос, прозвучавший в этом доме, был низким и безэмоциональным.

– Конечно, нужно проверить, – тут же подхватил Аркадий, словно рад был возможности действовать. – Девушка, вы можете показать, где именно?

Я кивнула, с трудом поднявшись на ноги. Мои колени всё ещё дрожали.

Мы двинулись к выходу – Аркадий, Виктор и я. Ольга и Ирина остались в доме. Шли мы молча. Я вела их по той самой тропе, по которой бежала назад, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым пульсом. Вот и скалистый амфитеатр. Вот и груда валунов.

– Вон там, – указала я дрожащим пальцем.

Аркадий и Виктор обменялись быстрыми взглядами и пошли вперёд. Я осталась стоять на месте, не в силах снова приблизиться к тому месту. Я смотрела, как они склонились над тёмной фигурой. Аркадий наклонился, попытался потрогать шею, потом резко отдёрнул руку, будто обжёгшись. Он что-то сказал Виктору, и его лицо стало серым, как пепел.

Они повернулись и пошли ко мне. Их походка, их осанка – всё говорило о том, что я не соврала.

– Мёртв, – отрывисто произнёс Аркадий, подходя. – Похоже, вы правы.

– А заколка? – спросила я. – Вы видели заколку?

Виктор покачал головой.

– Никакой заколки там нет, Камилла.

– Но она была! Рядом с его рукой! Я её видела!

– Возможно, вам показалось, – сказал Аркадий, и в его голосе снова зазвучало снисхождение, но теперь приправленное ноткой жалости. – Шок, понимаете ли. Могли принять за что-то другое. Ракушку. Осколок стекла.

– Нет! – почти закричала я. – Это была заколка! В виде чайки!

– Ладно, ладно, не волнуйтесь, – Аркадий положил руку мне на плечо, и его прикосновение показалось мне невыносимым. – Сейчас не до этого. Надо решать, что делать. Надо связаться с материком.

Они повели меня обратно к дому, и я шла, как в тумане. Они не верили мне. Они думали, что я глупая, истеричная девица, которая от шока начала видеть вещи. Но я-то знала. Я знала, что заколка была. И я знала, что кто-то забрал её, пока я бежала за помощью. Кто-то, кто был рядом. Кто-то из них.

Когда мы вошли в дом, на нас уставились три пары глаз: Ольги, Ирины и появившегося в дверях гостиной Матвея. Он был бледен, его обычно беззаботное лицо было напряжённым.

– Ну? – спросила Ольга.

– Она права, – тихо сказал Аркадий. – Борис Игнатьевич мёртв.

Последовала мгновенная реакция. Ирина ахнула и закрыла лицо руками. Ольга замерла, лишь её пальцы сжали складки халата. Матвей молча опустил голову.

– Как? – спросил он, не глядя ни на кого.

– Не знаю, – Аркадий развёл руками. – Лежит на берегу. Может, упал, ударился. Может, сердце. В такую-то погоду…

– Он был в воде? – уточнил Матвей.

– Не совсем. У кромки.

– А заколка? – вдруг спросила Ирина, опуская руки. Её глаза были полны слёз, но в них горел и странный, испуганный интерес. – Она говорила про заколку.

– Никакой заколки не было, – твёрдо сказал Виктор, впервые обращаясь ко всем. – Девушке, видимо, померещилось. Шоковое состояние.

Все взгляды снова устремились на меня. И в них я прочитала окончательный вердикт: «Бедная, нервная, всё выдумала». Я хотела крикнуть, возразить, но слова застряли в горле. Я была чужая здесь. Одна против всех. И моя правда никому не была нужна.

– Нужно звонить, – сказала Ольга, первая опомнившись. – В полицию. Вызывать катер.

Матвей мрачно покачал головой.

– Катер сегодня не придёт. И связь… – Он мотнул головой в сторону окна. – После шторма всегда такие проблемы. Спутниковая тарелка, наверное, опять сориентировалась. В лучшем случае, к вечеру.

В наступившей тишине его слова прозвучали как приговор. Мы были в ловушке. В ловушке с телом убитого хозяина и с убийцей, который, возможно, сейчас смотрел на меня из этого самого круга испуганных, недоверчивых лиц.

Аркадий вздохнул и выпрямил плечи, принимая на себя роль лидера.

– Что ж… Пока ничего не трогаем. Матвей, попробуй всё же дозвониться. Виктор, мы с тобой сходим, может быть, накроем его чем-нибудь. А вы, женщины, оставайтесь здесь. И… успокойте её, – он кивнул в мою сторону.

Меня отвели в гостиную, усадили в то самое кресло у камина, где вчера сидел Борис Игнатьевич. Ирина налила мне чего-то крепкого, горького. Я выпила, не глядя, и жидкость обожгла горло, но дрожь внутри не утихла.

Ольга сидела напротив и смотрела на меня своим холодным, аналитическим взглядом.

– Вы точно больше ничего не видели, Камилла? – спросила она мягко. – Никого? Может, чьи-то следы? Может, вам показалось, что кто-то был рядом?

Я покачала головой, глядя на огонь. Я видела и следы, и чувствовала запах. Но я не сказала ей об этом. Потому что в этот момент я поняла простую и страшную вещь. Доверять здесь я не могу никому. Ни доброй медсестре Ирине, ни строгой Ольге, ни решительному Аркадию, ни молчаливому Виктору, ни даже симпатичному капитану Матвею.

Убийца был здесь. В этом доме. И он знал, что я видела заколку. А значит, теперь я была для него опасна. Моя наивность, моя глуповатость, моё положение «не от мира сего» – всё это вдруг стало моим главным козырем. Пока они считают меня полной дурой, которая всё выдумала, я жива.

Я подняла глаза на Ольгу и постаралась придать своему взгляду туповатую, испуганную пустоту.

– Нет, – тихо сказала я. – Наверное, вы правы. Это… это, должно быть, шок. Больше я ничего не помню.

И впервые за этот ужасный день я увидела на её лице что-то похожее на удовлетворение. Она поверила. Она поверила в мою глупость.

Что ж, отлично. Значит, игра началась. И я, Камилла Озерова, библиотекарь и неудачливая писательница, собиралась сыграть свою роль. Роль простушки, которая случайно оказалась в эпицентре преступления. А заодно и выяснить, кто же из этих милых, респектабельных людей на самом деле хладнокровный убийца, прикрывающийся легендой о плачущей чайке.

Глава 2. Изоляция

Слово «убийство», произнесённое мною вслух, повисло в воздухе гостиной, как ядовитый газ. Оно медленно разъедало привычную реальность, превращая уютный, хоть и мрачный, приют в клетку. Но никто, абсолютно никто, не хотел его признавать. Людскому сознанию свойственно цепляться за простое, за очевидное, лишь бы не принимать ужасающую сложность истины.

– Убийство? – Аркадий фыркнул, но в его фырканье слышалась напряжённая дрожь. – О чём вы, Камилла? Человек пожилой, шторм, скользкие скалы. Сердце, скорее всего. Или инсульт. Вполне естественная смерть в таких условиях.

Его взгляд, тяжёлый и наставительный, требовал согласия. Ольга молча кивнула, её тонкие губы сжались в белую ниточку. Ирина, всё ещё бледная, смотрела на меня с испуганным упрёком, будто я принесла в дом дурную весть, а не обнаружила её. Виктор стоял у окна, отвернувшись, его спина была красноречивее любых слов – он устранялся.

Только Матвей смотрел на меня не с недоверием, а с странной, сосредоточенной озабоченностью. Но и он промолчал.

– Но заколка… – попыталась я вставить, но мой голос прозвучал слабо и жалобно.

– Заколки не было, – холодно и окончательно парировала Ольга. – Вы сами сказали, что были в шоке. Не стоит сеять панику, милая. И без того ситуация неприятная.

Меня отстранили. Моё свидетельство, мои наблюдения – всё было объявлено недействительным по причине моего же «истеричного» состояния. Эта тактика оказалась на удивление эффективной. Я чувствовала, как моя уверенность тает под их единодушным, молчаливым напором. А может, я и впрямь всё придумала? Мог же мой воспалённый мозг, напуганный вчерашней легендой, среагировать на какую-нибудь блестящую ракушку, породив жуткую галлюцинацию? Эта мысль была такой соблазнительной, такой успокаивающей. Поверить в неё – и снова стать просто свидетельницей несчастного случая, а не соучастницей детективной драмы.

– Ладно, – вздохнул Аркадий, принимая вид человека, взявшего на себя бремя ответственности. – Раз так, нужно действовать по плану. Матвей, связь. Я с Виктором похожу, поищем какой-нибудь брезент, может, старую простыню. Негоже так оставлять. А вы, женщины, приготовьте что-нибудь поесть. И чаю. Думаю, всем сейчас не помешает.

Они ушли – Аркадий и Виктор, надев куртки, их лица были напряжёнными и невыразительными. Матвей отправился в маленькую комнатушку за кухней, где, как я поняла, стояла рация и прочее оборудование. Мы с Ольгой и Ириной остались в гостиной. Наступила тягостная пауза.

– Ну, что ж, – Ольга поднялась с места, её движения были чёткими и экономными. – Пойдёмте на кухню. Без дела сидеть – только нервы трепать.

Я последовала за ними, чувствуя себя лишней, прозрачной. На кухне Ирина молча принялась растапливать плиту, а Ольга достала хлеб, начала резать его на ровные, аккуратные ломтики. Я беспомощно стояла посредине, не зная, куда себя деть.

– Может, мне помочь? – наконец выдавила я.

– Садитесь, Камилла, – сказала Ольга, не глядя на меня. – Вы и так достаточно на сегодня наделали.

Её слова обожгли. «Наделали». Как будто я разбила вазу, а не нашла труп. Я покорно опустилась на стул у стола. Воздух на кухне, ещё вчера пахнувший чем-то домашним, теперь казался густым и спёртым. Ирина поставила на плиту чайник, и его заунывный свист стал саундтреком к нашему молчанию.

– Как же так… – тихо, будто сама для себя, проговорила Ирина. – Вчера ещё живой был. Рассказывал свою историю…

– Со всеми бывает, – бесстрастно констатировала Ольга. – Возраст. Погода. Он, кстати, и на сердце жаловался, кажется. Аркадий, ты не помнишь?

Она обратилась к мужу, который как раз в этот момент вошёл на кухню вместе с Виктором. Они были мокрые от мелкой мороси, что снова начала сеять с неба, и лица их были замкнуты.

– Что? – Аркадий снял куртку, стряхнул с неё капли. – А, сердце. Да, вроде бы что-то такое говорил. В прошлом году, кажется, приступ был небольшой.

Я смотрела на них и понимала, что происходит. Они не сговаривались, нет. Они интуитивно, как стая, выбирали самый простой и безопасный путь. Они коллективно строили версию о естественной смерти, отбрасывая любые намёки на нечто более страшное. Это был защитный механизм. Признать убийство – значит признать, что убийца здесь, среди нас. А это было невыносимо.

– Накрыли? – спросила Ольга.

– Да, – коротко кивнул Виктор. – Старым парусом, что нашёл в сарае.

Вошёл Матвей. По его лицу, напряжённому и усталому, всё было ясно.

– Ничего, – сказал он, отвечая на немой вопрос. – Рация – мёртвый груз. Только треск. Сотовая сеть тоже не ловит. Спутниковая связь глохнет. Такое после шторма бывает, атмосферные помехи. Нужно время.

– Сколько? – тут же спросил Аркадий.

– Не знаю. Час. День. – Матвей пожал плечами. – Пока небо не прояснится как следует. А оно, – он мотнул головой в сторону окна, – не собирается.

Мы снова погрузились в молчание, теперь уже отягощённое осознанием полной изоляции. Мы были отрезаны от мира не просто водой, а молчаливым сговором и капризами природы.

– Что ж, – Аркадий снова взял на себя роль предводителя. – Значит, ждём. Всё равно ничего не поделаешь. Главное – сохранять спокойствие и не поддаваться панике. – Он многозначительно посмотрел на меня.

Я опустила глаза, делая вид, что не заметила его взгляда. Во мне копилось странное чувство – смесь страха, обиды и растущего возмущения. Они обращались со мной, как с ребёнком, как с неполноценной. И эта тактика начинала действовать мне на нервы.

Чайник закипел. Ирина разливала чай по кружкам. Когда она протягивала кружку Матвею, их пальцы снова соприкоснулись, и на её щеках вспыхнул тот самый румянец, что я заметила вчера. Матвей же отстранился, его лицо осталось невозмутимым. Странно. Вчера он казался куда более дружелюбным.

– Может, стоит всё же осмотреть… тело? – негромко предложил Виктор. Все взгляды устремились на него. – Вдруг есть какие-то признаки… ну, чтобы исключить версию о насилии.

– Какие признаки? – резко спросила Ольга. – Вы что, врач? Патологоанатом? Нелепо это всё. Человек упал, ударился. Всё.

– Но он же лежал лицом в воде, – не унимался Виктор. Его упорство меня удивило. – Если бы он упал, скажем, потеряв сознание, положение тела могло быть другим.

– Волны его могли перевернуть, – парировал Аркадий. – Не стоит выдумывать.

В этот момент в кухню влетела Ирина, которая на секунду выходила в коридор.

– Матвей! – воскликнула она, и в её голосе слышалась настоящая паника. – Иди посмотри на катер! Кажется, там что-то не так!

Мы все, как по команде, ринулись из кухни и высыпали на улицу. Морось тут же принялась засыпать нам лица мелкими, холодными иголками. Матвей побежал вперёд к причалу, мы – следом.

Катер «Северянин», ещё вчера такой надёжный и крепкий, сейчас выглядел жалко. Он сидел в воде как-то боком, неестественно накренившись. Матвей, подбежав к краю причала, издал короткое, сдавленное ругательство.

– В чём дело? – спросил Аркадий, подходя.

– Швартовы, – сквозь зубы процедил Матвей. Он опустился на колени, изучая толстые канаты, что держали катер у причала. Один из них, тот, что был намотан на кнехт, болтался свободно, его конец был рваным, растрёпанным. – Перетёрлось? Нет… – Он поднял обрывок, и даже я с своего расстояния увидела, что срез слишком ровный. – Его перерезали.

Легкий шёпот ужаса пронёсся по нашей маленькой группе. Перерезали. Это было уже не случайностью. Это было действием. Чьим-то злым умыслом.

– Может, во время шторма? – снова попытался найти логичное объяснение Аркадий, но его голос дрогнул.

– Нет, – мрачно сказал Матвей. – Этот конец был заведён с внутренней стороны. Его нельзя было перетереть о причал. Его резали. Ножом. Или топором.

Он спрыгнул на палубу катера, скрылся в рубке. Через минуту его лицо, когда он появился в дверях, было искажено гримасой ярости и бессилия.

– Рация на катере тоже разбита. Всё в щепки. И инструменты пропали. Гаечные ключи, молоток.

Теперь уже даже Аркадий не мог придумать ничего утешительного. Мы стояли на мокрых досках причала, и изоляция, прежде бывшая абстрактным понятием, обрела физическую форму. Она была вот этим повреждённым катером, этой разбитой рацией, этими безумными, но такими реальными помехами в эфире. Мы были в западне. Нас заперли здесь. Намеренно.

– Кто?.. – прошептала Ирина, и её глаза, полные слёз, обводили всех нас по кругу. – Кто мог это сделать?

Вопрос повис в воздухе, никто не решался на него ответить. Потому что ответ был очевиден. Тот, кто не хочет, чтобы мы уплыли. Тот, кто боится, что мы привезём с материка полицию. Тот, кто, возможно, убил Бориса Игнатьевича.

– Возможно, это он сам? – нерешительно предложила я, снова надевая маску наивной простушки. – Борис Игнатьевич? Может, он хотел нас здесь задержать? По какой-то причине?

Все смотрели на меня с нескрываемым раздражением. Моя гипотеза была глупа, и они это понимали. Зачем мёртвому задерживать живых?

– Не говорите ерунды, – отрезала Ольга. – Вернёмся в дом. Стоять здесь под дождём бессмысленно.

Мы побрели обратно, группа промокших, напуганных людей. Теперь уже не было и тени сомнений – произошло нечто ужасное. Но официально версия о несчастном случае всё ещё главенствовала. Ей цеплялись, как утопающий за соломинку.

В доме Аркадий собрал нечто вроде совета в гостиной.

– Итак, ситуация ясна, – начал он, расхаживая перед камином. – Мы отрезаны. Связи нет. Катер повреждён. Но паниковать не стоит. Шторм утих, небо должно проясниться. Матвей, ты сможешь починить швартов? И рацию на катере?

– Швартов – да, найду чем его заменить, – кивнул Матвей. – А рацию… вряд ли. Там всё разворочено основательно.

– Что ж, ладно. Главное – чтобы катер был на плаву и пригоден для переправы, когда связь появится. Значит, ждём. Ведём себя спокойно. Никаких необдуманных поступков.

Он снова посмотрел на меня. Я снова сделала вид, что не заметила.

– А… а тело? – тихо спросила Ирина. – Мы не можем же его просто так… там оставить.

– А куда мы его денем? – резонно заметил Аркадий. – Морга здесь нет. В дом нести? Вы хотите спать в одном доме с покойником?

Ирина содрогнулась и покачала головой.

– Значит, оставляем как есть. Под брезентом. Холодно, испортиться оно не успеет.

Решение было чудовищным по своей циничной практичности, но спорить никто не стал. Даже я. Мысль о том, чтобы внести в дом это молчаливое напоминание о случившемся, была невыносима.

День тянулся мучительно медленно. Мы сидели в гостиной, делая вид, что читаем, или просто глядя в окно на хмурое море. Разговоры не клеились. Каждый был погружён в свои мысли. Я наблюдала за всеми, стараясь запомнить каждую мелочь, каждую реакцию.

Ольга сохраняла ледяное спокойствие, но её пальцы, перебирающие чётки, которые она вдруг достала из кармана, выдавали нервное напряжение. Аркадий пытался выглядеть уверенным, но его взгляд постоянно блуждал, а он сам то и дело вставал, чтобы подбросить дров в камин или просто пройтись по комнате. Ирина была на грани срыва, она то плакала тихонько в платок, то впадала в оцепенение, уставившись в одну точку. Виктор был молчаливее обычного, он сидел в своём кресле, и я ловила на себе его быстрые, скользящие взгляды. Что он думал? О чём молчал этот странный орнитолог?

Матвей большую часть времени провёл на причале, пытаясь привести катер в порядок. Когда он вернулся к вечеру, его руки были в ссадинах, лицо осунулось.

– Починил? – спросил Аркадий.

– Временно. Но чтобы идти в море… нужно проверить двигатель. А без инструментов это сложно.

Ужин в тот вечер был похож на поминки. Мы ели молча, избегая смотреть друг на друга. Я сидела и чувствовала, как стены дома медленно, но верно сдвигаются. Изоляция была не только физической. Она была ментальной. Каждый заперся в своей скорлупе подозрений и страха.

И именно в этот момент, когда я уже почти смирилась с общей версией о несчастном случае, моя память, верная, как швейцарские часы, выдала мне ещё одну деталь. Ту самую, что я упустила утром, будучи в шоке.

Когда я бежала от тела Бориса Игнатьевича, спотыкаясь о камни, я не просто видела следы. Я видела, что один из следов – тот, что был крупнее и глубже – имел странный дефект. На отпечатке правой подошвы, с внешнего края, был чёткий рисунок, похожий на пропеллер или трилистник. А на левой подошве такого рисунка не было. След был почти гладким.

Это означало, что обувь у человека была разношенной, стоптанной с одной стороны. Или же он хромал, перенося вес на одну ногу.

Я медленно, стараясь не привлекать внимания, перевела взгляд с одного на другого. Аркадий, выходя из-за стола, опёрся на стол правой рукой. Его походка была ровной. Виктор шёл бесшумно, его движения были плавными, без намёка на хромоту. Матвей… Матвей двигался легко и грациозно, как и подобает моряку.

А потом мой взгляд упал на Ольгу. Вернее, на её мужа. Когда Аркадий встал, чтобы подлить себе воды, он сделал короткий, почти незаметный шаг, и я увидела, как его левая ступня слегка заворачивается внутрь, будто подворачиваясь. Это было едва уловимо, но это было. И его левый ботинок, тот, что я мельком видела в прихожей, был стоптан именно с внешнего края.

Сердце моё забилось чаще. Это ещё не было доказательством. Это была лишь крошечная деталь, песчинка. Но в голове моей уже начинала вырисовываться картина. Картина, которая всё меньше походила на несчастный случай.

Я опустила глаза в тарелку, скрывая внезапно вспыхнувшую в них догадку. Они всё ещё считали меня глупой, испуганной девочкой, которая всё придумала. И это было моим преимуществом. Пока они строили свои стены из молчания и отрицания, я, Камилла Озерова, тихая и незаметная, начала плести свою собственную паутину. Паутину, в которой, я надеялась, рано или поздно, запутается правда.

Глава 3. Пятно прошлого

Ночь опустилась на Совиный Гриф, словно чёрная, тяжёлая мантия, подбитая ледяным ветром. В доме воцарилась зыбкая, ненадёжная тишина, которую то и дело разрывали скрипы старых балок и завывание в печной трубе. Казалось, сам «Последний причал» стонал от непосильной тяжести случившегося. Мы разошлись по своим комнатам рано, под предлогом усталости и стресса, но я была уверена, что никто, как и я, не спал. За закрытыми дверями каждый из них переживал свой собственный ужас, свою вину или свои расчёты.

Я сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и прислушивалась к каждому шороху. Тот короткий, почти незаметный дефект в походке Аркадия не выходил у меня из головы. Это была ниточка. Хлипкая, тоненькая, но всё же ниточка. Однако одной её было категорически недостаточно. Чтобы распутать этот клубок, нужны были факты. А факты, как я знала по своим бесчисленным детективным романам, обычно прячутся в прошлом.

И прошлое это было заперто в кабинете Бориса Игнатьевича.

Мысль сама пришла ко мне, навязчивая и пугающая. Проникнуть туда. Осмотреть. Пока все спят. Пока убийца, если он действительно был среди нас, уверен, что его маленькая провокация со швартовом и моя репутация истерички сделали своё дело и все сидят по своим норкам, дрожа от страха.

Страх, конечно, был. Леденящий душу, сковывающий страх. Но его постепенно начинало пересиливать другое чувство – азарт. Чистейший, писательский азарт. Я оказалась внутри самого настоящего дела. Не выдуманного, не сочинённого за чашкой чая, а живого, дышащего, пахнущего смертью и тайной. И я, как читатель, жаждущий развязки, не могла просто сидеть сложа руки.

Я подождала ещё с час, пока стрелки на моих часах не приблизились к полуночи. Дом окончательно затих. Даже скрипы стали реже, будто и он, устав, погрузился в глубокий сон. Сняв носки, чтобы не скрипеть половицами, я босиком, в одной пижаме, выскользнула из комнаты.

Коридор был погружён во мрак, лишь слабый отсвет луны, пробивавшийся сквозь тучи, серебрил край лестничных перил. Я знала, что кабинет хозяина находится на первом этаже, рядом с гостиной. Дверь в него я заметила ещё вчера – массивную, дубовую, с чугунной ручкой.

Спускаясь по лестнице, я при каждом шаге ожидала, что одна из ступеней громко скрипнет и меня накроют, как ворующую конфету ребёнка. Но старый дом хранил мои секреты. Я дошла до двери, замерла, прислушиваясь. Тишина. Рука сама потянулась к ручке. Она не была заперта.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрыла дверь и проскользнула внутрь, закрыв её за собой.

Кабинет оказался не таким, каким я его представляла. Никакой готической мрачности, никаких чучел животных или оружия на стенах. Комната была просторной, но до потолка заставленной стеллажами с книгами, заваленной бумагами, картами и всякими морскими инструментами – секстантами, барометрами, подзорными трубами. Воздух пах старыми фолиантами, пылью и крепким, дешёвым табаком – тем самым, которым пах сам хозяин. Пахло им так сильно, будто он только что вышел.

Я стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя чуждым элементом, нарушителем спокойствия. С чего начать? Стол был завален бумагами. Я подошла к нему, включив маленький фонарик на телефоне, прикрыв его ладонью, чтобы свет не бил в окно.

На столе лежали счета за электричество, какие-то списки припасов, навигационные карты с пометками. Ничего криминального. Я осторожно потянула на себя верхний ящик. Он со скрипом поддался. Внутри – канцелярия, скрепки, запасные стержни для ручек. Второй ящик оказался запертым. Маленький, но прочный замок.

Моё внимание привлекла небрежно брошенная на угол стола потрёпанная тетрадь в клеёнчатом переплёте, похожая на судовой журнал. Я открыла её. Страницы были исписаны неровным, угловатым почерком. В основном, это были записи о погоде, о приходе-уходе катера, о закупках. Но среди этого бытового потока мне вдруг попались другие, куда более интересные строчки.

«03.10. Встреча с В. в бухте. Снова о том же. Настаивает. Говорит, сроки поджимают. Сулит золотые горы, но я не дурак. Знаю я его «горы».»

«15.10. Пришло письмо из А-ска. Надо отвечать. Но черта с два. Прошлое не отпустит.»

«22.10. В. снова звонил. Угрожает. Говорит, знает про Викторию. Как он мог узнать? Чёрт.»

Виктория. Имя из легенды. Имя, которое я уже слышала сегодня в своей голове, вспоминая фотографию. А-ск… Архангельск? А кто такой В.? Виктор? Но он же здесь, орнитолог. Или это кто-то другой?