Читать онлайн Перерождение мира. Том четвертый: Цена бесплатно

Глава XXXVII. Бремя

^{Найний 10, 1128 год IV эры (II новая эра)}

^{Усадьба наркоимперии, герцогство Стремия,}

^{что в Королевстве Вифанция}

Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой, как и запах старой кожи, дорогого дерева и пыли на непрочитанных томах. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, выхватывал из мрака лишь контур массивного дубового стола да призрачное отражение в стекле запертого книжного шкафа. Воздух стоял неподвижный, наполненный ожиданием.

Дверь бесшумно отворилась и так же бесшумно закрылась, впустив в комнату высокую мужскую фигуру. Сорокалетний мужчина с усталым, но острым лицом, отмеченным сетью преждевременных морщин у глаз, сбросил с плеч дорогое пальто из темной шерсти и повесил его вместе с фетровой шляпой на резную вешалку. Его движения были отработаны до автоматизма, лишены суеты. Он потянулся к магическому светильнику на стене.

– У тебя дыра в безопасности, – прозвучал из темноты спокойный женский голос, как раз в момент, когда его пальцы коснулись холодного кристалла.

Мужчина не вздрогнул. Лишь на миг замер, затем активировал свет. Теплый желтый свет заполнил комнату, отбросив тени в углы и осветив кресло за его собственным рабочим столом.

За ним сидела она. Девушка с огненными волосами, спадавшими каскадом на плечи, и глазами цвета старого вина – Амелия. Она развалилась в кожаном кресле с царственной небрежностью, закинув ногу на ногу. Ее темный, практичный наряд – кожаный корсет, короткие шорты, плащ с капюшоном и высокие сапоги – выглядел чуждо среди роскоши кабинета. Руки были сложены на животе, пальцы спокойно переплетены.

– Ну хоть что-то в безопасности, – сказал он, абсолютно ровным тоном. Спокойно, будто обнаружил забытую на столе папку, он двинулся к столу, обходя его и занимая свое место в кресле хозяина. – Когда твоя дыра в опасности – это плохо, – закончил он, откидываясь на спинку и встречая ее взгляд.

– Язвишь? – риторически спросила Амелия, чуть склонив голову. – Не вызываешь охрану и тому подобное. Удивил.

– А смысл? – Мужчина развел руками, указывая на пространство между ними. – Я знаю, кто ты и что ты. – Он сделал едва уловимый акцент на ее происхождении. – И я догадываюсь, почему ты здесь. Но скажу сразу – не поможет.

– О как. Догадливый какой. И, по-твоему, зачем я здесь?

– Твой муж. Верно? – Он прищурился, изучая ее лицо, стараясь уловить малейшую трещину в ледяной маске. – Сколько он уже находится в овощном состоянии? Полгода?

– Советую подбирать слова, – голос Амелии остался низким и спокойным, но ее лицо исказила мгновенная вспышка такой первобытной ярости, что воздух в комнате будто сгустился. В ее глазах на миг вспыхнул багровый отблеск.

– Извините, госпожа, но я лишь констатирую факт, – он поднял руки в умиротворяющем жесте, не отводя взгляда. – За вашими делами и семьей следят не только герцоги, королевская семья и так далее, но и такие, как я.

– Наркоторговцы.

– Работорговцы тоже… И не только они. – Он махнул рукой, отмахиваясь от классификаций. – В общем, ты пришла за товаром. Так ведь? В Вифанции есть две наркоимперии, и каждая имеет свой спрос. Черная пыль – для того, чтобы расслабиться, а красная – чтобы стать, так скажем, более активным. Твой муж уже полгода то и делает, что спит и бодрствует всего четыре-шесть часов в день из тридцати, при этом не показывается на публике. Бледная тень былой грозы.

– А ты хорошо осведомлен, – в ее голосе прозвучало холодное презрение.

– Поэтому и говорю, что не поможет. Слишком слабый эффект для такого состояния, а зависимость появится. – Он наклонился вперед, положив локти на стол и сложив пальцы домиком. – Тебе ведь надо подарить ему хотя бы пару дней. Счастливых дней в объятиях своих жен. Благая цель, но примет ли он такой метод? Захочет ли быть куклой на стимуляторах?

– Это уже не твоя проблема. Мне нужен товар, который поможет. Который действительно поможет.

– Только он не поможет тебе. – Его взгляд стал почти что сочувственным, и от этого Амелия внутренне содрогнулась. – Сколько у тебя уже не было секса? Твой муж не может удовлетворить твою потребность, и ты стала пить больше крови, чем раньше. Даже если ты дашь ему вещества, которые помогут ему встать на ноги, ты все равно с ним не разделишь ложе, ведь это его добьет. Помнится, он вообще уже ни одну из жен давно не удовлетворял. – Он начал загибать пальцы, перечисляя с деловой задумчивостью. – Ты родила, когда, года три назад? Дочка – Афина. Следом, на следующий год, была вторая жена – Ао. И тоже дочку. А в начале этого года, в разнице в месяц, он взял в жены двух полукровок. Одна уже скоро родит, а вторая – зверолюдка, вроде – удостоилась только первой брачной ночи и в итоге может остаться бездетной вдовой. Как же церковь рвала и метала, когда узнала, что избранный богом на турнире официально женился на полуэльфийке и зверолюдке. Особенно их зацепил факт женитьбы на зверолюдке.

– Слышишь, может, уже заткнешься?! – еле сдерживая гнев, прошипела Амелия. Ее пальцы впились в подлокотники кресла, оставляя вмятины на дереве.

– Успокойся. – Он откинулся назад, его лицо снова стало непроницаемым. – Я сам был женатым человеком, так что знаю, что ты чувствуешь. Семья – это то не многое, что освещает тьму, которая так распространилась.

– И ты являешься одним из представителей этой «тьмы», – бросила она ему в лицо.

– Знаю. – Он кивнул без тени раскаяния. – Но таков мир. Ладно. Все же я тебе помогу. Есть рецепт один.

Мужчина потянулся к одному из ящиков стола, вытащил чистый лист дорогой бумаги и массивную чернильницу. Обмакнув гусиное перо, он начал выводить аккуратные строчки. Звук скрипевшего пера был единственным, что нарушало тишину в следующие несколько минут. Наконец, он перестал писать, аккуратно обдул чернила и протянул лист Амелии через стол.

– Вот рецепт. Первая часть ингредиентов – та, что я могу тебе продать сейчас. Вторая – придется добывать самой. Там нужны части органов разных опасных монстров и магзверей. Они дорогие и редкие, так что достать их сложно. Но для тебя, полагаю, это не составит проблем. Главное – найти их. Сделаешь все по рецепту, и твой муженек протянет где-то месяц. Обычного человека это убьет за несколько дней, но не твоего избранника.

Амелия взяла лист. Ее глаза быстро пробежались по списку: знакомые алхимические компоненты, экзотические грибы… и так далее. Рецепт пахнул отчаянием и темной магией.

– Разумеется, – продолжил мужчина, наблюдая за ее реакцией, – без побочных эффектов не обойдется. Первые дня три он вообще спать не будет, потом в сутки ему будет хватать от двух до четырёх часов сна, и чем ближе к концу, тем больше этот сон будет составлять. Ясность ума и энергия вернутся, но это вещество в итоге добьет его. Тебе решать, пойдешь ли ты на такое или нет.

– И с чего мне верить в то, что это не яд? – спросила она, не отрывая взгляда от бумаги.

– Можешь верить, можешь нет. – Он пожал плечами. – Но я искренне тебе соболезную, так как сам был любящим мужем. Но, даже так, это не повод тебе помогать. Причина в другом… – Он сделал паузу, выбирая слова. – Вспомни историю. Сколько было случаев, когда темные маги слетали с катушек, когда они были на грани между жизнью и смертью? Когда разум помутнен и они себя не контролировали. Они превращались в нежить. И такие неконтролируемые создания были опасны. Горели города. А теперь представь, что, если такое произойдет с твоим мужем? Будут гореть страны. А это плохо для бизнеса. Да, обездоленных и нуждающихся в моих и не только моих препаратах будет много, но будут сожжены поля, разрушены дороги и еще куча других проблем. Так что я просто действую по пути наименьшего сопротивления. Тихий, контролируемый конец – в интересах всех.

– Ясно, – глухо сказала Амелия. Она резко свернула лист в тугую трубку и, не глядя на мужчину, сунула его за шнуровку своего корсета. Поднявшись с кресла, она направилась к выходу, ее поступь была бесшумной и стремительной.

– Надеюсь, нет… – тихо проговорил он ей вслед. Затем, будто спохватившись, добавил громче: – Ах да, еще. Если он примет микстуру, то дороги назад не будет. Сердце и мозг просто не выдержат такого перепада. Так что после первого применения ему придется применять ее каждый день, пока окончательно не добьет себя уже этими веществами. Помни об этом.

– Поняла, – бросила она через плечо, уже открывая дверь. Дверь закрылась беззвучно, поглотив ее.

Когда эхо ее шагов затихло, мужчина откинулся на спинку кресла, достал из ящика толстую сигару, обрезал кончик и, щелкнув пальцами, прикурил ее крошечным пламенем, вспыхнувшим на кончике указательного пальца. Он затянулся, выпустив кольцо дыма в неподвижный воздух кабинета.

– К сожалению для тебя, – прошептал он в пустоту, – хоть ты и подаришь ему еще месяц счастливой жизни, но тебе придется воздержаться. Как же больно будет тебе видеть любимого человека, который сможет насладиться остатками своих дней с другими женами, но не с тобой. Потому что ты просто можешь добить его раньше времени. Хоть для мужчины это будет только в радость, но такой исход для тебя будет самым удручающим, ведь ты будешь всю оставшуюся жизнь винить себя в его смерти.

Дым вился причудливыми спиралями, смешиваясь с пылью в луче лунного света. В кабинете снова воцарилась тишина.

^{Тэний 9, 1128 год IV эры (II новая эра)}

^{Кавайград, герцогство Иллион,}

^{что в Королевстве Вифанция}

Луч восходящего солнца, пробившийся сквозь щель между тяжелыми бархатными шторами, золотил край огромной кровати. В центре этого моря из подушек и шелковых простыней лежал Хэлл. Его сон был неглубоким, беспокойным; веки подрагивали, следя за картинами, которые рисовал уставший, перегруженный разум. Справа от него, прижавшись щекой к его плечу, спала Ао. Ее синие волосы рассыпались по подушке, а обнаженное тело, выбившееся из-под одеяла, дышало ровным, мирным теплом. Слева пристроилась Лин. Полуэльфийка лежала на боку, повернувшись к нему лицом. Через полупрозрачную ткань ее ночнушки угадывались нежные контуры тела и легкая, едва заметная округлость живота, где спала новая жизнь.

Комната, некогда аскетичная, теперь дышала уютом и женским присутствием: на туалетном столике стояли флакончики с духами и резная шкатулка Ао, на спинке кресла была накинута нарядная шаль, а на полу лежал мягкий ковер, заглушавший любой звук.

Тишину разбил сдержанный, но настойчивый стук в дверь.

Хэлл открыл глаза мгновенно, без привычной тяжести пробуждения. В них не было сонливости, лишь странная, ненатуральная ясность и глубокая усталость где-то в самой глубине зрачков. Он осторожно, чтобы не разбудить спящих, высвободился из объятий, сел на край кровати и провел ладонью по лицу. Кожа была горячей, пульс ровным, но слишком быстрым, как у загнанного зверя. Он натянул на себя простые льняные штаны и босиком, почти беззвучно, пересек комнату, утопая ворсистым ковром.

Открыв дверь, он увидел Амелию.

Она стояла в проеме, залитая светом из коридора, и казалась вырезанной из теней и тревоги. Весь ее вид – сжатые в белые комки кулаки, тень под глазами, чуть дрогнувшая нижняя губа – кричал о внутреннем смятении. Но в тот же миг, когда ее взгляд упал на него, живого, стоящего на ногах, в ее глазах вспыхнула и тут же погасла, задавленная виной, безумная, короткая радость. Это была скульптура зависти, отчаяния и самоотверженной, пожирающей душу любви.

– Офигеть, – пробормотала она, заметив, что в постели лежит Лин.

– А, это, – не обращай внимания, – посмотрев за спину, сказал парень, – она всего час назад пришла, просто полежать и поспать рядом.

– Ясно… Спал? – спросила она, и в ее обычно таком уверенном голосе прозвенела мелкая, предательская дрожь.

– Нет. – Хэлл покачал головой, прислонившись к косяку. – Я чувствую, как устал за ночь, но так и не смог уснуть. Просто лежал с открытыми глазами несколько часов. Слушал, как они дышат. – Он кивнул в сторону кровати.

Его слова повисли в воздухе тяжелым камнем. Амелия отвела взгляд, ее взгляд скользнул по его обнаженному торсу и снова вернулся к его лицу.

– Ты по поводу моего отъезда к королю? – перевел он тему, голос его был тихим, но четким.

– Нет, здесь все и так ясно. К тебе гостья, – быстро ответила Амелия, снова становясь собранной, почти деловой. – Принцесса Империи Магрис – Томори Брундешварц.

– Неожиданно. Чего ей надо?

– Говорит про союз.

– Смешно, – Хэлл усмехнулся коротким, сухим смешком, в котором не было ни капли веселья.

– Думает, что ты поможешь ей в гражданской войне и получишь с этого выгоду. Огромную выгоду, как заявила она.

– Ага, конечно… – Он закатил глаза, и на миг в них мелькнула знакомая Амелии искра усталого сарказма, та самая, которой не было полгода. – И сколько она уже ждет?

– В городе она уже два месяца. Живет в гостевом доме, ведет себя тихо. Ждет аудиенции.

– Ничего себе терпение. Ладно, сейчас оденусь и спущусь в приемную.

– Хорошо. Мне присутствовать? – в ее вопросе прозвучала не надежда, а готовность выполнить приказ, стать тенью, щитом или орудием.

– Незачем, – мягко, но твердо ответил Хэлл.

Он встретил ее взгляд и на миг ему показалось, что он видит ту самую Амелию, которую он встретил в Темном Лесу четырнадцать лет назад, – жестокую, прагматичную, но его опору. Но в глубине ее винных глаз таилась такая бездонная боль, что он невольно дрогнул. Он дал ей легкий, почти неуловимый кивок – знак благодарности, знак понимания – и медленно закрыл дверь.

Опершись лбом о прохладное дерево, он закрыл глаза. За дверью не было слышно ни шагов. Она все еще стояла там.

«Как же больно на нее смотреть», – пронеслось в его голове, ясно и неумолимо. Больно, потому что он видел цену её «возрождения». Больно, потому что догадывался, какая жертва лежит в его бодрости. Он оттолкнулся от двери, глядя на свои руки – они не дрожали. В них снова была сила. Сила, купленная в кредит у самой смерти. Ценой, которую заплатит не только он.

Одетый, Хэлл был воплощением сдержанной власти. Его костюм, сшитый лучшими портными Долины, был прямой отсылкой к стилю, который он однажды мельком увидел в обрывках воспоминаний о ином мире: узкие брюки из темно-серой шерсти, жилет из тонкой замши того же оттенка, и однобортный пиджак с бархатными лацканами. Под жилетом – белоснежная рубашка с жесткими манжетами, застегнутыми на простые серебряные запонки. Ни галстука, ни шейного платка. Элегантность была строгой, почти аскетичной, лишенной вычурности, но каждый шов, каждая линия кроя говорили о безупречном качестве и намеренном отказе от столичной моды. Это была униформа правителя, который сам устанавливает правила.

Он спустился в приемный зал – просторное помещение с высокими окнами. Стены из темного дерева, несколько кресел у камина, который сейчас не топили, и массивный письменный стол у дальней стены. У одного из окон, спиной к свету, стояла его гостья.

Принцесса Томори Брундешварц. В свои двадцать три года она выглядела младше своего возраста, но даже такая внешность выдавала, словно старческую усталость. Ее некогда, должно быть, роскошные золотистые волосы были тусклыми и убраны в строгий, небрежный узел. Лицо, миловидное и нежное, с большими голубыми глазами и синевой под ними, было бледным и уставшим. На ней была простейшая одежда мелкой горожанки: длинная юбка из грубоватой ткани, скромная блуза с высоким воротником, драгоценностей – минимум: маленькие жемчужные серьги, тонкий браслет на запястье и золотая цепочка без кулона на шее. Но осанка, несмотря на усталость, была безупречно прямой, а в ее позе читалась привычка быть на виду – и мучительное желание сейчас стать невидимкой.

Хэлл прошел к своему креслу за столом, но не сел, а облокотился о его спинку, демонстративно оставив между ними пространство и мебель.

– Ваше Высочество, – произнес он без тени почтительности, скорее как факт. – Два месяца в моем городе. Надеюсь, ассортимент здешних услуг вас не разочаровал.

Томори повернулась к нему. Ее глаза оценивающе скользнули по его фигуре, задержались на лице, ища хоть какую-то уступку, и не найдя ее.

– Герцог Годхэлл. Благодарю за прием. И за кров. В эти времена это больше, чем многие могли бы предложить.

– Не стоит. Я просто не выгоняю тех, кто ведет себя прилично, – он откинул со лба непослушную прядь. – Говорят, вы хотите говорить о союзе. Союзе между кем и против кого, если империя, которую вы представляете, уже сама с собой воюет?

Он говорил резко, обрубая пространство для церемоний. Томори слегка вздрогнула, но тут же собралась, поджав губы.

– Я представляю не империю, а законность. И народ, который устал от тирании моих братьев. Я предлагаю союз между вами, как самой быстро растущей силой на континенте, и мной, как законной наследницей престола Магрис. Вместе мы можем положить конец братоубийственной бойне.

Хэлл коротко, беззвучно рассмеялся.

– Законной наследницей? С престолом, за который дерутся три стороны, а реально контролируемых земель – с гулькин нос? Это не наследница, принцесса. Это – предлог. Политический актив, чья цена падает с каждым днем. Вы предлагаете мне вложить золото и кровь в актив, который стремительно обесценивается. Тем более, что в моих трех городах в сумме даже тридцати тысяч жителей не наберется.

– Я предлагаю вам больше, чем земли! – ее голос зазвучал настойчивее, в нем зазвенели отголоски былой гордости. – Я предлагаю легитимность. Брак со мной. Фиктивный, если вам угодно. Мне ничего от вас не нужно, я не претендую на место в вашей… семье. Как только разрешусь от бремени, – ее рука непроизвольно легла на уже сильно заметный изгиб под просторной блузой, – я готова разделить с вами ложе. Ребенок, зачатый между нами, станет законным наследником. Вы сможете стать регентом, а затем – императором. Это шанс объединить империю под вашим началом с минимальным сопротивлением знати, которая все еще чтит кровь Брундешварцев.

Она выпалила это залпом, словно боялась, что смелость ее покинет. В ее глазах горела странная смесь отчаяния, ненависти и холодного расчета.

Хэлл слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда она закончила, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далекими звуками с улицы.

– Сладко поешь, – наконец сказал он, и его голос прозвучал устало и почти грубо. – Очень сладко. Объединенная империя, императорская корона… Звучит как сказка для наивных. Но я не смогу.

– Почему?! – в ее голосе прорвалось настоящее недоумение и досада. – Это же величайший шанс!

– Потому что я стараюсь не смешивать дерьмо с едой, простите за грубость. Политику – и личное. А ваше предложение – оно именно про смешение. Да и цель у вас какая, принцесса? Завершить гражданскую войну? Империя Магрис уже не просто ослабла. Она агонизирует. Сколько от нее еще отделится осколков? Сколько восстаний под лозунгами о «свободе» и «революции»? Она трещит по всем швам.

– Мне плевать на империю! – вырвалось у нее вдруг, и тихий голос сорвался на крик, полный такой незамутненной, жгучей ярости, что даже Хэлл слегка приподнял бровь. – Пусть она сгорит дотла! Пусть останутся лишь руины и пепел! Лишь бы им ничего не досталось! Ни Карлу, ни… ни Леону! Лишь бы они не получили того, чего жаждут!

Она дышала тяжело, сжимая кулаки, и в ее глазах стояли непролитые слезы ненависти.

Хэлл медленно кивнул.

– Понятно. Вот теперь разговор стал честным. Цель – не спасти, а уничтожить. Месть. Это я понимаю. Искренность твоя, – он намеренно перешел на «ты», – теперь видна невооруженным глазом.

– И почему ты тогда отказываешь? – спросила она уже тише, сжигая его взглядом. – Даже без моего тела и брака, даже просто как союзник, ты мог бы вмешаться! С твоей силой…

– Да, мог бы, – перебил он. – Но смысла нет. Я не независимый правитель, я вассал короны Вифанции, хоть и с большой автономией. Объявить себя императором? Для этого сначала нужно стать королем здесь. А это – время. Время, которого у разваливающейся империи уже нет. Эти восстания, эти «революционеры» добьют ее раньше, чем Карл успеет развернуться от кочевников к столице. И что останется? Не империя, а десяток, если не больше, враждующих между собой осколков. Голодные, разоренные, без ресурсов. Как Степной Каганат – вчера угроза всему континенту, сегодня восемь кланов, которые режут друг друга за последний колодец. Та же судьба ждет и Магрис. Просто масштаб больше, и агония будет дольше.

Он отодвинулся от стола и сделал несколько шагов к окну, глядя вдаль.

– Так что предлагаю, если тебе, как ты говоришь, плевать на империю? Дать ей спокойно умереть. Но не просто так. Дать власть тому, кто на самом деле за нее воюет – народу. Полностью, безоговорочно отказаться от любых личных претензий на трон. Публично. Тогда ты станешь не просто мученицей, изнасилованной одним братом и преданной другим. Ты станешь освободительницей. Жертвой, которая отдает последнее, что у нее есть – свое имя и кровь – ради свободы миллионов. Такую святую ни один из твоих братьев не переплюнет. И объединить то, что от империи останется, они уже точно не смогут.

Томори смотрела на него, широко раскрыв глаза. В ее голове явно шла жестокая борьба между жаждой мести, которая требовала действия, и ледяной логикой его слов.

– А потом? – прошептала она. – Сидеть и ждать, когда ко мне пришлют палача от Карла или Леона? Или от новых «народных» лидеров, которые увидят в бывшей принцессе угрозу?

– Ждать палача не придется, – Хэлл обернулся к ней. – Ты можешь исчезнуть. Остаться здесь, в моих владениях. С новым именем, новой историей. Скажем, беженка, вдова, муж которой погиб в той самой гражданской войне. Будешь жить под моей защитой. Это куда надежнее, чем сидеть на троне из кинжалов, который ты предлагаешь мне разделить.

– Значит… выставить всю грязь напоказ? Рассказать… все? Про Леона? – голос ее дрогнул.

– Все. И подробно. Не только про изнасилование Карлом. Про садизм Леона. Про его зверинец для пыток. Про то, как он скупал канов и зверолюдов не для работ, а для того, чтобы их насиловали раскаленным железом и монстрами, пока те не умирали. И про то, как он пользовался тобой, – Хэлл говорил жестко, без прикрас, вколачивая каждое слово. – Выставив себя не хитрой интриганкой, а наивной, сломленной девочкой, которой один брат сломал жизнь, а другой – воспользовался ее добротой, одиночеством и отчаянием, чтобы поиграть в любовь, а потом выбросить, как тряпку, когда она стала неудобной… Это не слабость, принцесса. Это твой главный козырь. Народ простит глупость красивой и несчастной девушке. А потом возведет ее в святые.

– Любите вы, мужчины, принижать женщин, – горько бросила Томори, но в ее тоне уже не было прежней агрессии, лишь усталая горечь.

Хэлл хмыкнул.

– Принижают лишь слабаки, те, кто на самом деле не достоин зваться мужчинами. Я же просто называю вещи своими именами, чтобы освободить тебя от розовых оков иллюзий. Ты не только мученица. Ты – красива. А родиться красивой в этом мире – это уже половина успеха. Глупость, надменность, спесь – многое простят, если смотрят на красивое лицо и тело. Народ будет слушать тебя, сочувствовать тебе. Если честно… – Он на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула тень чего-то отдаленного, почти ностальгического. – Если бы не мои… текущие проблемы, и, если бы мои жены не разорвали меня на части, я бы, возможно, и согласился на твое предложение. Или хотя бы на одну ночь, что по факту было бы изменой. Корил бы себя после? Разумеется. Жалел бы? Нет. Не каждому выпадает шанс… насладиться промежностью принцессы целой империи. Пусть и империи-призрака.

Томори покраснела – от стыда, злости или чего-то еще, она и сама не поняла. Его откровенность било по всем ее защитам.

– Значит, вы не считаете женщин слабыми? Удивительно, учитывая, как вы ими… пользуетесь, – она бросила взгляд куда-то в сторону.

– Подбирай слова точнее, – его голос внезапно стал тише, но в нем появилась стальная хватка. – Да, я люблю женщин. Но не «пользуюсь». В постели – да, стремлюсь к удовольствию. Но удовольствию для обоих. Унижать, ломать – это не моя история. Это история твоих братьев. А что до мужчин… – он тяжело вздохнул. – Да, мы уязвимы. Нам всегда нужна женщина. Мать, жена, даже няня – все они должны нас в чем-то опекать. Из-за общества, мы все время должны терпеть, в итоге копим всё в себе, а потом – взрываемся. Часто кулаками. И это не оправдание, это диагноз. У женщин сила другая. И слабости другие. Будь я на твоем месте, с тем, что ты перенесла… Не знаю, сколько бы я продержался, прежде чем нашел бы самый высокий утес. Меня бы держала только месть. А ты… униженная, использованная, брошенная, беременная от собственного брата-садиста… ты все еще здесь. Все еще стоишь и ищешь путь, а не петлю. Мы разные. Сила у нас разная. И слабости – тоже. Животных, детей, женщин… Любят бескорыстно, а мужчин всегда за что-то.

Он замолчал, дав своим словам повиснуть в воздухе. Томори не смотрела на него. Она смотрела в свои руки, сцепившиеся в белых костяшках. В ее глазах боролись ярость, стыд и какое-то новое, странное понимание.

– Значит… мой путь – это самоубийство политическое? – наконец тихо спросила она. – Отречься, рассказать все, стать иконой… и исчезнуть?

– Это путь к жизни, – поправил он. – К жизни без короны, которая жжет голову, и без мести, которая сжирает душу изнутри. Это предложение.

Он подождал, но она больше ничего не сказала, погрузившись в тяжелые раздумья.

– Подумай, – заключил Хэлл, прямо дав понять, что аудиенция окончена. – Апартаменты к твоим услугам. Решение должно быть твоим. И только твоим.

Он уже сделал шаг к двери, спиной к ее молчанию и тяжелым мыслям, витавшим в воздухе.

– Теперь все понятно, – тихо, но четко прозвучал ее голос у него за спиной.

Хэлл остановился, чуть склонив голову, но не оборачиваясь.

– И что же? – спросил он, давая ей продолжить.

– Почему хоть у тебя и много жен, но все они тебя ценят и любят, искренне любят, – задумчиво сказала Томори. Ее голос потерял былую дрожь, в нем появились ноты чистого, почти научного любопытства. – В большинстве стран многоженство – это просто статус для аристократа. Жена и наложницы, или несколько жен – неважно. Но в таких семьях… первая жена обычно ревнует, строит козни остальным. И тихо ненавидит мужа за то, что он принадлежит не только ей. Женщины говорят, что мужчины воспринимают их как собственность, но при этом не замечают своего же лицемерия. Они сами хотят обладать единолично.

Хэлл медленно повернулся. Она стояла все там же, у окна, но теперь смотрела прямо на него, и в ее глазах светилось странное прозрение.

– Так я тоже собственник, – признал он. – Может, даже один из худших.

– Возможно… – она качнула головой, и на ее губах дрогнула слабая, печальная улыбка. – Но думаю, если бы мой отец был бы все еще жив и решил бы объявить о нашей с тобой помолвке… я бы сначала этого точно не хотела. Как принцесса, смирилась бы. Сделала бы вид, что рада. Но потом… после подобной беседы, как сейчас. – Ее голос стал теплее, задушевнее. – Если бы это было лет пять назад, до всего этого кошмара… Пока я была наивна и мечтала об искренней любви. Думаю, я бы влюбилась в тебя. Беспамятно.

И тогда она улыбнулась по-настоящему. Широкая, искренняя, солнечная улыбка, от которой помолодело ее уставшее лицо и засветились глаза. По ее щеке скатилась одна-единственная слеза, прозрачная, как хрусталь, оставившая влажный след на бледной коже. Это была улыбка из другого времени, из жизни, которую у нее отняли.

– Жаль, что мы не встретились раньше, – прошептала она, и в этих словах звучала целая трагедия несостоявшейся судьбы.

Хэлл смотрел на нее, и что-то в его каменной маске дрогнуло. Не жалость – скорее, острое, болезненное признание той же истины.

– Неужто это признание в любви? – спросил он, и в его голосе, обычно таком жестком, прозвучала неожиданная мягкость, почти задор, словно он пытался развеять грусть, окутавшую ее.

– Возможно… – она снова качнула головой, вытирая слезу тыльной стороной ладони. Но горечь в ее глазах уже таяла, уступая место чему-то новому – легкой, почти девичьей надежде и тихой радости от этого откровения. – Но скорее, признание в симпатии. В зависти, если честно. Ты ценишь их, а они – тебя. Это взаимовыгодный союз, но не в политике или деньгах… а в желаниях, эмоциях, в любви. Я бы… я бы явно хотела хоть денек побыть на месте одной из твоих жен. Просто чтобы знать, каково это.

Последнюю фразу она произнесла уже почти неслышно, снова опустив глаза, будто смутившись собственной смелости.

Хэлл вздохнул. Длинный, глубокий вздох, в котором смешалась усталость, грусть и странная, горькая нежность.

– К сожалению… или к счастью, ты не первая, кто это говорит, – произнес он тихо, и его взгляд на миг стал отсутствующим, будто увидел кого-то другого – женщину со льдом в волосах и огнем в душе, которой он тоже когда-то сказал «нет».

Томори подняла на него взгляд, понимающе кивнула.

– Да-а-а, – протянула она, и в ее голосе снова появился легкий, почти игривый оттенок. – Ты тот еще сердцеед, герцог Годхэлл. Но знаешь… если бы не эта твоя… странная честность и сдержанность, а также то, что ты считаешься с мнением всех своих жён, ты был бы просто очередным похотливым аристократом. Одним из многих. А так… – она пожала плечами, и снова улыбнулась, на сей раз просто, без слез. – А так ты просто человек. Со своими принципами, слабостями и кучей проблем, которые сам на себя взвалил. И, кажется, именно это и делает тебя тем, кого невозможно не ценить. Или не полюбить.

Она сделала легкий, почти реверанс, не по этикету, а скорее как жест благодарности и прощания.

– Спасибо тебе. За беседу. И за… предложение. Я думаю, что последую твоему совету.

Хэлл смотрел на нее еще мгновение, на эту изломанную, но не сломленную принцессу, нашедшую в себе силы улыбаться сквозь пепел своей империи. Он молча, почти незаметно кивнул. Не как правитель претенденту, а как человек человеку.

– Жду новостей, – просто сказал он и наконец вышел, тихо закрыв за собой тяжелую дверь.

Томори осталась одна в тишине приемной, залитой утренним светом. Она подошла к окну, положила ладонь на теплое стекло и снова улыбнулась. Впервые за долгие месяцы ее улыбка не была горькой. Она была легкой, как обещание. Обещание не мести, а свободы. И, возможно, когда-нибудь в будущем, очень далеком, – даже счастья.

А Хэлл, идя по коридору, чувствовал привычную тяжесть на плечах и странную пустоту внутри. Еще одна судьба, еще один крест, еще одна искра чужого чувства, которую он был вынужден аккуратно потушить, чтобы не спалить то немногое, что сам сумел построить. Он думал об Алисе. Думал о Томори и даже о принцессе демонов. Думал о цене принципов и о том, что иногда быть «просто человеком» – самая тяжелая ноша из всех.

Глава XXXVIII. Король умер…

^{Тэний 14, 1128 год IV эры (II новая эра)}

^{Королевский дворец, столица Берсель,}

^{что в Королевстве Вифанция}

Тронный зал остался позади, со всей его показной пышностью и пустым церемониалом. На этот раз герцога Хэлла фон Годхэлла провели в личные покои его величества – лабиринт уютных, но мрачноватых комнат в самой старой части берсельского дворца. Воздух здесь пах старым деревом, воском для полировки и слабым, но цепким ароматом лечебных трав, смешанным с запахом увядания.

Король Эдвард II Аквилуа, некогда могущественный правитель, чей профиль чеканили на монетах, встретил его не на троне, а в глубоком кресле у камина, где тлели, но не горели толстые поленья. Ему был шестьдесят один год, и каждый из них, казалось, лежал тяжким грузом на его согбенных плечах. Лицо, когда-то твердое и волевое, обвисло морщинами-маятниками, кожа приобрела нездоровый, восковой оттенок. Лишь глаза, цвета потускневшей стали, хранили остатки былой остроты. На нём был простой, богатый, но не парадный бархатный халат. В руке он сжимал не скипетр, а массивную печатку, которую перекатывал с пальца на палец с тихим, навязчивым стуком.

– Ваше величество, – произнёс Хэлл, выпрямляясь. Его голос в этой камерной обстановке прозвучал тихо, но чётко.

– Герцог Годхэлл, – отозвался король, его голос был хриплым, будто простуженным. Он жестом указал на кресло напротив. – Садитесь. Четыре года… Вы помните наш прошлый разговор?

– Каждое слово, ваше величество, – Хэлл занял указанное место, сохраняя спокойную, открытую позу. – Вы просили меня изучить определённые… научные методы, способные пролить свет на вопросы крови и наследственности.

Король пристально смотрел на него, не мигая.

– И что же? Раз вы здесь, значит результат есть?

Хэлл сделал небольшую, почти незаметную паузу. Лгать напрямую было бессмысленно и опасно, но правда, которую он держал в голове – что создание полноценной лаборатории и «теста ДНК» в этом магическом средневековье было утопией, а его время и ресурсы ушли на развитие Иллиона, – была ещё опаснее.

– Исследования… сопряжены с колоссальными трудностями, – начал он, выбирая слова с хирургической точностью. – Требуются уникальные инструменты, чистота, невозможная в обычной мастерской, годы кропотливых наблюдений. Прогресс есть, но он измеряется не шагами, а миллиметрами. Пока что…

Он позволил голосу немного опуститься, изобразив разочарование учёного, а затем поднял взгляд, встречая взор короля.

– Пока что куда более плодотворным оказался иной путь, ваше величество. Пока мои алхимики бились над реагентами, я, пользуясь своим положением, вёл параллельное расследование. Сопоставлял факты, даты, свидетельства старых слуг, записи лекарей. И некоторые косвенные улики, которые я собрал, рисуют картину, которая… требует вашего внимания больше, чем гипотетический тест.

Камин скудно потрескивал. Тень от кресла короля лежала на полу, длинная и недвижимая, как саван.

– Говорите, – приказал Эдвард II, и в его голосе прозвучала не королевская властность, а усталая готовность услышать худшее.

Хэлл слегка наклонился вперёд, сложив пальцы перед собой. Его поза была позой доверительного советника, а не обвинителя.

– Ваше величество, давайте начнём с очевидного. В вашем роду Аквилуа, что известно всем хронистам, сильна кровь северян. Светлые волосы, голубые глаза – это не редкость, а почти правило. С точки зрения… науки о наследственности, в которой я пытаюсь разобраться, принц Марсель, хоть будучи брюнетом, внешне вполне соответствует родовому типу, он просто мог унаследовать цвет волос от вашей жены, что не является редкостью. Сам по себе этот факт ничего не доказывает и не опровергает.

Он сделал паузу, давая королю впитать эту, казалось бы, успокаивающую мысль.

– Однако давайте посмотрим на обстоятельства. Ваш первый брак с герцогиней Элеонорой длился больше десяти лет и остался бездетным. Её, если верить записям придворных лекарей, признали виновной в этом… и отправили в монастырь. Она хоть и была уже возрасте, на момент развода, но не настолько, чтобы полностью утратить способность к деторождению. Но допустим, вина была на ней.

Эдвард молчал, лишь его пальцы сильнее сжали печатку.

– Затем вы женились на нынешней королеве-матери, юной и, по всем свидетельствам, здоровой. Но наследник появился на свет лишь через… шесть лет брака. Шесть лет, ваше величество. И после него – больше никого. Не странно ли, что две столь разные женщины, сменившие друг друга, дали один и тот же результат? Одна – ноль детей за десятилетие. Другая – один ребёнок за много лет, и затем – снова тишина.

В воздухе повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только потрескиванием углей.

– Наука, которую я изучаю, – продолжал Хэлл, понизив голос до почти конфиденциального шёпота, – говорит, что в таких случаях вопрос редко бывает исключительно в женщинах. Чаще… корень проблемы ищут в другом. Я не врач, ваше величество, и не смею ставить диагнозы. Но, сопоставив факты, я не могу отбросить версию, что шанс зачать ребёнка от вас… был крайне, исчезающе мал. Настолько мал, что это граничило с чудом.

Король закрыл глаза. Его лицо стало похоже на посмертную маску.

– Желая сохранить положение, родить наследника и укрепить династию, – Хэлл говорил теперь мягко, но неумолимо, как падающий нож, – отчаявшаяся королева могла бы… найти иное решение. Найти мужчину, чья внешность не вызовет вопросов. Блондина. Желательно – незнатного. Такого, чьё молчание можно было бы купить или гарантировать иным способом.

Он сделал театральную паузу, словно перелистывая невидимые страницы досье.

– В архивах конюшен до рождения принца Марселя числился один конюх. Сын лесника с северных окраин. Описан как высокий, крепкий, со светлыми, почти белыми волосами. Он пользовался благосклонностью некоторых придворных дам… а затем внезапно, когда ваша жена была на втором месяце беременности, покинул двор. Не был изгнан, не умер на службе – просто ушёл. И, согласно записям деревенского лекаря, скончался семь лет назад от… той же болезни, что страдает ваш сын. Болезни редкой, почти неизвестной. Но которая была в роду вашей жены, которую тщательно пытались скрыть.

Хэлл посмотрел прямо в потухшие глаза короля.

– У вашего сына, принца Марселя, как мне стало известно от некоторых… обеспокоенных его поведением придворных, в последние год-два наблюдаются схожие симптомы. Лёгкие подрагивания пальцев, внезапная слабость, перепады настроения, граничащие с неконтролируемой яростью, магическое истощение. Совпадение, ваше величество? Возможно. Но цепочка совпадений выстраивается в очень неуютную картину.

Король Эдвард долго молчал. Казалось, он не дышит. Потом из его груди вырвался не звук, а нечто вроде стонущего выдоха.

– Я… всегда подозревал, – прошептал он, и его голос был поломанным, лишённым всякой власти. – Слишком похож… и слишком непохож. В нём нет ничего от меня. Ни в характере, ни в… – Он не договорил, махнув рукой. – Лекари шептались о «редкой хвори», переданной по материнской линии. Но её род был здоров, как скалы…

Он открыл глаза, и в них была бездонная, старческая печаль.

– Ты принёс мне не доказательство, Годхэлл. Ты принёс мне… подтверждение. Подтверждение моей самой чёрной, самой постыдной догадки, которую я гнал от себя все эти годы. – Он горько усмехнулся. – «Могла бы»… «скорее всего»… Не обманывай. Для меня в твоих словах нет сослагательного наклонения. Ты сказал мне, что мой «наследник» – плод измены и обмана, и что природа накажет его за эту ложь болезнью его настоящего отца. Я слышу не то, что ты говоришь, мальчик. Я слышу то, что знал в глубине души.

Всё это время, тончайшим, едва уловимым шевелением воздуха на краю восприятия Хэлл почувствовал его. Присутствие. Чужая мана, замершая и затаившаяся за тяжёлым гобеленом в дальнем углу покоев. Тот самый шпион. Он был здесь четыре года назад. Он здесь и сейчас. Хэлл не дрогнул, не изменил выражения лица. Пусть слушает. Пусть бежит к своему юному хозяину с вестью о том, что старый король теперь услышал и что думает.

– Что же мне теперь делать, герцог? – вдруг спросил король, и в его вопросе была беспомощность, непозволительная для монарха. – Объявить всему миру, что династия пресеклась? Что трон унаследует выродок, рождённый от конюха? Это будет конец Вифанции. Гражданская война, в которой сожгут всё, что строили я и мои предки. Революционеры дождались того, что я не смог сделать, но при этом поспособствовал этому.

– Возможно, не мне решать, – тихо, но твёрдо ответил Хэлл. Он поднялся с кресла, его тень заплясала на стене от огня камина. – Я – ваш вассал, ваше величество. Я принёс вам информацию. Как распорядиться ею – прерогатива короны. Моя же прерогатива – выполнить то, о чём вы просили меня четыре года назад. Завершить исследования. Найти способ отделить правду от вымысла наверняка. Пока я могу предложить лишь догадки и цепочки странных совпадений.

Он сделал паузу, давая своим словам, этой тонкой паутине полуправды и намёков, осесть в сознании короля и в ушах невидимого свидетеля.

– Но позвольте дать один совет, не как герцог, а как человек, который тоже строит нечто, во что верит, – продолжил Хэлл, и в его голосе впервые за всю беседу прозвучала искренняя, пусть и холодная, убеждённость. – Вифанция – это не только трон в Берселе. Это города, поля, дороги и люди. Даже если… даже если династия дала трещину, фундамент королевства ещё крепок. Его можно укрепить дальше. Реформами, справедливыми законами, развитием земель. Взгляните на Иллион. Пять лет назад это были проклятые руины. Сегодня – это процветающее герцогство с тысячами верных подданных. Сила государства – не только в чистоте крови его правителя, но и в благополучии его народа.

Король Эдвард смотрел на него с каким-то новым, горьким пониманием.

– Ты говоришь как… республиканец. Или как утопист. Или как самый опасный человек в моём королевстве. Возможно, всё вместе. – Он тяжело вздохнул. – Ты прав в одном. Ты сделал, что мог. И сделал больше, чем я ожидал. Спасибо за… честность.

Это была благодарность за то, чего не было. Хэлл принял её с почтительным кивком.

– Ступай, Хэлл фон Годхэлл. Возвращайся в свои земли. Строй своё чудо. И будь готов. Буря, которую мы с тобой сегодня… накликали, – король бросил беглый, полный ненависти взгляд в сторону гобелена, – она грядёт. И первой её жертвой паду не я, и не мой «сын». Падёт всё то, что стоит между вами. Ты понимаешь?

Хэлл понял. Понял прекрасно. Король давал ему последнее напутствие и предупреждение: наследник, узнав о подозрениях, ударит первым. И его удар будет направлен на самого опасного, самого успешного вассала – на него. Чтобы сплотить страну войной, чтобы уничтожить альтернативу, чтобы доказать свою силу.

– Я понимаю, ваше величество, – Хэлл склонил голову в последнем поклоне. – Да хранят вас боги.

– Боги уже давно отвернулись от этого дома, – пробормотал король, отворачиваясь к огню. – Ступай.

Хэлл развернулся и вышел из покоев, не оглядываясь. Его шаги по каменным плитам коридора звучали отмеренным, неспешным ритмом. Внутри же всё сжалось в ледяной, готовый к удару ком. Игра началась. И первая фигура – старый, сломленный король – была уже практически сметена с доски. Теперь очередь была за ним.

^{Тэний 24, 1128 год IV эры (II новая эра)}

^{Город Кавайград, герцогство Иллион,}

^{что в Королевстве Вифанция}

Дорога на юг, в Кавайград, заняла десять долгих дней. Хэлл ехал в своей закрытой карете, позволяя себе роскошь размышлений и созерцания пейзажей, умиравшего в золоте и багрянце лета. Он не торопился. Он знал, что быстрее него летит лишь две вещи: панический страх и приказ, подкреплённый ненавистью.

Курьерская служба Вифанции, та самая, что связывала города свежими лошадьми и выспавшимися гонцами на сменных пунктах, работала, как хорошо отлаженный механизм. Весть, ради которой не жалели ни коней, ни людей, обогнала его карету на третий день пути.

Когда башни Кавайграда, увенчанные легким паром от работающих где-то в глубине города магических теплогенераторов, показались на горизонте, к карете уже скакал всадник в цветах герцогства Иллион – чёрно-золотом. Лицо гонца было бледным, глаза выпученными от усталости и ужаса.

Хэлл приказал кучеру остановиться и высунулся в окошко, уже зная, что услышит.

– Ваша светлость! – выдохнул гонец, едва не падая с седла. – Экстренная весть из столицы! Король… король Эдвард Второй… скончался! Объявлен траур! И… – гонец проглотил комок в горле, – к нам уже летит королевский герольд с официальным уведомлением… и с чем-то ещё. Говорят, с личным письмом от нового короля. От Марселя Первого.

Хэлл лишь кивнул, его лицо оставалось спокойным, как поверхность горного озера перед бурей.

– Я знал, что он не станет ждать, – тихо произнёс он, больше для себя. Затем взглянул на гонца. – В город. Собери в зале совета Амелию, Ао, коменданта гарнизона и всех старших управляющих. Через час.

Зал заседаний в герцогском дворце Кавайграда не походил на мрачные покои берсельского замка. Он был просторным, светлым, с высокими окнами, через которые лился мягкий свет предвечернего солнца. Стол из тёмного полированного дерева отражал лица собравшихся. В воздухе витало напряжение, густое, как смола.

За столом сидели: Амелия, её поза была подобна сжатой пружине, глаза – два куска янтаря, в которых плясали отблески грядущей бури. Ао в строгом платье секретаря, с карандашом и свитком перед собой, но её пальцы были белы от того, как сильно она сжимала карандаш. Комендант городского гарнизона, бывший авантюрист Карстен, грузный и покрытый шрамами ветеран. Несколько старших управляющих – лица городской администрации, люди дела, а не войны. Их выражения колебались между страхом и решимостью.

Хэлл стоял во главе стола, опираясь ладонями о его полированную поверхность. Перед ним лежал два свитка. Один – официальное извещение о кончине короля, скреплённое большой чёрной печатью. Второй – меньше, нагрудного пергамента, с личной королевской печатью Марселя I.

– Итак, ситуация кристально ясна, – начал Хэлл, его голос был холоден и ровен, без единой ноты паники. – Старый король умер. От яда, от болезни, от разбитого сердца – не суть. Новому королю Марселю Первого Аквилуа тринадцать лет. До совершеннолетия – два года. Но он уже правит, окружив себя теми, кого мы бы назвали отбросами, паразитами и подхалимами. Теперь, – он коснулся пальцем второго свитка, – у нас есть его «личное» обращение.

Он развернул пергамент. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Карстена.

– «Хэллу, именующему себя фон Годхэллом, бывшему герцогу, – начал читать Хэлл, и в его голосе зазвучала ледяная, издевательская интонация, пародирующая высокомерие автора. – Ты, презренный изменник, отравивший моего отца и совративший умы глупцов своими еретическими бреднями, слушай и трепещи. Твой самозванный титул и твои земли, выпрошенные у моего слабоумного отца, отныне – ничто. Я, законный король Вифанции Марсель I, лишаю тебя всех прав, титулов и владений. Твоё имущество конфискуется в пользу короны. Твои города будут стёрты с лица земли, дабы не осталось и камня на камне от твоего гнезда ереси и разврата…»

Хэлл читал дальше, и с каждым словом воздух в зале становился ледянее. Угрозы касались всего: населения («будет предано мечу или обращено в рабство»), инфраструктуры («ваши акведуки будут разобраны, а ваши канализации засыпаны вашими же костями»), семьи.

– «…Твоих жён и наложниц, – голос Хэлла на миг стал ещё тише, отчего слова прозвучали зловеще, – я отдам в развлечение своим солдатам, которые войдут в твои земли, а покинут его с триумфом. Твоих детей я прикажу затравить псами на площади Берселя на потеху моим верным вассалам. Твоё имя будет вычеркнуто из истории, а память о том, что ты построил, сгинет в огне…»

Амелия встала. Медленно. Её движение было настолько плавным и тихим, что было страшнее любого крика. В её глазах горел адский, нечеловеческий огонь.

– «Если же, – продолжал Хэлл, словно не замечая этого, – ты проявишь мнимую «мудрость» и сдашься сам, преклонив колени перед моими посланниками, я милостиво разрешу тебе не наблюдать за всем вышеописанным, прежде чем тебя четвертуют и скормят свиньям. Сроку на раздумье у тебя нет, мои войска уже движутся в сторону твоих бывших владений. Дано в нашей столице, в год вступления нашего на престол. Король Марсель Первый».

Хэлл опустил свиток. Звук пергамента, ударившего о стол, прозвучал как выстрел.

– Я РАЗОРВУ ЕМУ ГОРЛО! – рёв Амелии был низким, исходящим из самой глубины её существа. Её когти вонзились в дерево стола, оставляя глубокие борозды. – Я ВЫПЬЮ ИЗ НЕГО ВСЮ КРОВЬ ПО КАПЛЕ И ЗАСТАВЛЮ СГЛОТНУТЬ ЕГО СОБСТВЕННЫЕ ГЛАЗА!

– Успокойся, Амелия, – сказал Хэлл, но не приказывая. – Его горло разорвут. Но не ты. И не сейчас.

– Он сумасшедший щенок! – выкрикнул один из управляющих, бледный как полотно. – Мы… мы должны искать мира! Может, одумается… может, это просто юношеская бравада…

Хэлл посмотрел на него, и его взгляд был подобен взгляду хищника, оценивающего добычу.

– В одну руку сри, а в другую – мечтай. Посмотрим, какая из них быстрее заполнится, – произнёс он с ледяной усмешкой. – Надеяться на благоразумие того, кто только что пообещал изнасиловать наших жён и затравить наших детей псами, – это не осторожность. Это идиотизм. Идиот даже не догадывается, что он идиот, потому что он идиот. Марсель – не злой гений. Он глупый, жестокий мальчишка, которого держат за марионетку ещё более циничные твари. И его письмо – не бравада. Это объявление войны. Войны на уничтожение.

Он обвёл взглядом стол.

– Какую бы хрень он не нёс, всегда найдутся единомышленники. Его хрень о «справедливом гневе» и «возвращении порядка» найдут отклик у тех, кто завидует нашему процветанию, кто ненавидит нашу свободу, кто боится нашего примера. У него есть армия. И у него есть титул короля. Это серьёзно.

– Значит, война, – хрипло констатировал Карстен, потирая ладонью лицо. – Гарнизон – две тысячи. Хорошо обученная стража, но не солдаты. Ополчение из горожан можно собрать… тысяч пять. Но против регулярной армии королевства…

– Нам нужен козырь, – перебил другой, более молодой управляющий, бывший инженер. – То, чего у них нет. У нас есть проекты… выращенные магзвери. Драконы и виверны. В представлении чертежей вы сами говорили, ваша светлость: дракон – бомбардировщик, виверна – истребитель. Один пролёт над их строем – и паника!

– Да, добрым словом и драконом за спиной можно добиться куда большего, чем просто добрым словом…, – кивнул Хэлл. – Идея верна. Но сейчас она – пустой звук. Мы только вырастили этих зверей. Всадники не обучены, тактика не отработана, связь не налажена. Отправить их сейчас – всё равно что подарить врагу самое страшное оружие. Нет. Авиация – это наш последний, сокрушительный удар. Не сейчас.

Он откинулся в кресле, его взгляд стал отстранённым, будто смотрел сквозь стены.

– Нам не дано выбирать ни страну, ни язык, ни время рождения. У нас один выбор – быть людьми. Но порой, чтобы не потерять человечность окончательно, нужно лишиться её на мгновение. Мы не хотели этой войны. Мы строили дома, а не казармы. Проводили воду, а не копали рвы. Но они выбрали за нас. Теперь наш выбор – как отвечать.

– Отвечать так, чтобы они никогда больше не решились, – прошипела Амелия.

– Все большое складывается из мелочей, – сказал Хэлл. – И наша сила тоже. Она не в одной армии. Она – в каждом кирпиче наших домов, в каждой капле чистой воды, в каждом свободном взгляде нашего жителя. Они думают, что нападают на герцогство. Они ошибаются. Они нападают на идею. А идею убить сложнее, чем солдата.

Совещание длилось часами. Обсуждали запасы, мобилизацию, укрепление стен Хэллграда и порта. Но с каждым часом разговор смещался от обороны к чему-то большему.

– Он не остановится на нас, – сказала вдруг Ао, её голос был тих, но ясен. – Он уничтожит нас, и пойдёт дальше. На других вассалов, которые не поклонятся достаточно низко. Он сожжёт всё королевство в горниле своей паранойи.

– Любой дурак может родиться с властью в руках, а вот захватить её – нет, – пробормотал Карстен, глядя на карту. – Он её не захватывал. Она упала ему на колени. И он ею подавится.

– Подавится, если ему помочь, – кто-то сказал вполголоса.

Наступило молчание. Мысль, которая витала в воздухе с момента чтения письма, наконец, была высказана вслух. Не защищаться. Не просить мира. А… устранить причину.

Хэлл смотрел на лица вокруг стола. Он видел страх, ярость, расчёт. Он манипулировал ими не словами, а самой ситуацией, подводя их к единственно возможному, по их мнению, выводу.

– Свет тёплый, а тепло – это жизнь. Тьма холодная, а холод – смерть, – неожиданно произнёс он, вспоминая слова золотого дракона Аурума о готовности принести жертву богине Тьмы. – Но иногда, чтобы спасти свет для своих, нужно на миг шагнуть в самую густую тьму и заключить с ней сделку.

Он встал, и все взгляды притянулись к нему.

– Все утверждают, что насилие порождает насилие. Я же убежден, что только насилием можно его искоренить. Они принесли нам насилие. Абсолютное, немыслимое. Мирными просьбами его не остановить.

Он обвёл взглядом зал, встречаясь глазами с каждым.

– Убьешь одного – убийца, убьешь с десяток – серийный убийца, убьешь несколько сотен – герой страны, убьешь несколько тысяч – военачальник, убьешь десятки тысяч – король. – Он сделал паузу, дав цифрам осесть в сознании. – Но порой, чтобы стать королём, хватает всего лишь смерти короля. Но не в нашем случае. Я принял решение. Я стану Князем Тьмы. Пойду один и принесу в жертву богине все войско, которое решит пересечь границу моих владений. Если же не удастся, то бразды правления перейдут к вам. Если не удастся, то мы уже проиграли. Главное заставить Алису Аркхолд не сражаться со мной, а ещё лучше – принять мою сторону.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Это было уже не обсуждение обороны. Это был заговор. И Хэлл, наконец, озвучил его цель.

– Они объявили войну не мне. Они объявили войну будущему, которое мы здесь строим. Будущему, в котором скоро живые будут завидовать мертвым. Население планеты растет, а людей становится все меньше из-за таких, как он. Мы не можем позволить этому будущему умереть. Значит… мы должны сместить того, кто его уничтожает.

Решение было принято. Не голосованием, а молчаливым, леденящим согласием. Отдавались приказы уже другого рода: тайные гонцы к единомышленникам в других герцогствах, активация сети недовольных аристократов и капиталистов, подготовка диверсий и пропаганды. «Гениальные мысли преследовали его, но он оказался быстрее», – с горькой иронией подумал Хэлл о Марселе, не ведавшем, какую бурю накликал своим пером.

Совет расходился, лица озабоченные, но решительные. Остались только Хэлл и Амелия. Она подошла к окну, её силуэт вырисовывался на фоне заката.

– Быть сильнейшим – страшнейшее проклятье, – тихо сказал Хэлл, глядя на её спину. – Если строишь что-то стоящее – это захотят отобрать. Так было и так будет.

Амелия обернулась. В её глазах не было бешенства, только холодная, абсолютная ясность.

– Так что теперь? Ты станешь королём?

Хэлл вздохнул и подошёл к ней, обняв за плечи. Он смотрел на свой город, на огни, что начинали зажигаться в окнах, на пар от МЭГ, на мирную жизнь, которой оставались считанные дни.

– Мне не нужна война, мне нужен мир. Желательно весь… Но ради благополучия моей семьи, я откажусь от этого мира. Пусть меня считаю тираном и ненавидят, но если я нужен тебе и остальным, то мне на это будет плевать, – прошептал он так тихо, что только её вампирский слух мог уловить.

Она прижалась к нему, и её ответ был таким же тихим и безжалостным.

– Хороший враг – это мёртвый враг.

– Да, согласен. К сожалению, всякое добро наказуемо, – произнес он. – И наше добро – этому городу, этим людям – теперь будут судить по страшной мере. Но выбора нет. Такова природа. Если я больше и сильнее, то сожру тебя, – Хэлл прошёлся глазами по телу Амелии, – либо сначала трахну, а потом сожру. – добавил он, улыбнувшись. Они хотят сожрать нас. Значит, мы должны быть теми, кто сделает это первым. Готовься, Амелия. Мы начинаем брать то, что нам нужно. Не только ради нас, а ради них всех. Ради наших подданых…

Он указал рукой на залитый сумеречным светом Кавайград. И в его глазах, отражавших первые звёзды, горела уже не ярость строителя, а холодная решимость завоевателя, принявшего свою судьбу.

– Кто бы мог подумать?.. Еще четырнадцать лет назад тут ничего не было, а теперь в этих землях три города. Долина Мечты стала Кавайградом с более двадцатью тысячами жителей, город-призрак отреставрирован и несет моё имя – Хэллград. Ещё и портовый город развивается. Если добавить их пятитысячное и почти трехтысячное население, то цифра почти в тридцать тысяч жителей кажется немыслимой. Четырнадцать лет мечты, которые привели к такому положению дел…

Глава XXXIX. Обратная сторона войны

^{Трудий 8, 1128 год IV эры (II новая эра)}

^{Cтолица Вифанции, город Берсель,}

^{что в Королевстве Вифанция}

«Я, Мила Огивара, и я…» – мысли девушки, которая лежала голой на кровати в почти полностью разрушенном доме.

Комната, в которой оказалась Мила, была настоящим адом на земле. Воздух был густым от запаха крови, пота и разложения. Стены, когда-то белые, теперь были испачканы темными пятнами, а пол усеян обрывками одежды и осколками мебели. Луна, пробиваясь через разрушенную крышу, освещала жуткую картину: трупы девочек, разбросанные по комнате, их тела были изуродованы до неузнаваемости. Ожоги, порезы, отсутствие конечностей – все это говорило о нечеловеческой жестокости, которая царила здесь. Кровати, на которых они лежали, были покрыты запекшейся кровью, а в углу комнаты валялись инструменты пыток: кочерга, ножи, веревки. Это было место, где умирали не только тела, но и души.

Берсель горел. Но это было не то ровное, хищное пламя войны, что пожирает города в битвах. Это был хаос, вывернутый наизнанку, гнойник, лопнувший под давлением всеобщего ужаса. Воздух, всегда пропитанный запахом камня, конского навоза и человеческих страстей, теперь вонял дымом, испражнениями страха и сладковатой, приторной нотой горелого мяса.

С того дня, как герольды прокричали на площадях о разгроме двадцатитысячной королевской армии у границ Иллиона, столица перестала дышать. Она агонизировала. А когда над дворцом вспыхнул багровый купол магического барьера – непроницаемый, неумолимый, как крышка гроба, – отчаяние переродилось в безумие.

Король Марсель I, затворившись в своей последней крепости, отдал свой народ на растерзание. Не врагу – самим себе. Он знал, что Хэлл фон Годхэлл идет. И что прорвать барьер, не обратив половину столицы в пыль, тот не сможет. А значит, пока узурпатор будет пробивать себе путь через магические щиты, его, Марселя, будут ненавидеть меньше, чем того, кто принесет с собой грохот обрушающихся домов и рев пламени. Это был расчет обезумевшего ребенка: если уж погибать, то устроить так, чтобы мир сгорел вместе с ним.

На улицах царил закон зверя, выпущенного из клетки. Все, что сдерживалось веками условностей, страхом перед стражей, ленью и надеждой на завтрашний день, выплеснулось наружу. Завтра не будет. Это знали все. И если нельзя спастись, можно хотя бы успеть взять свое.

Они вытаскивали на свет ненависть, копившуюся к соседу, который когда-то насмехался; похоть, которую вызывала жена того самого купца, что всегда заламывал цены; жгучую зависть к красоте, которой сам не обладал. Теперь не было ни закона, ни бога, ни короля. Был только огонь костров, хриплый смех и вопли тех, кто еще пытался цепляться за призраки былой человечности.

Именно в этот ад, на третий день после возведения барьера, попала тринадцатилетняя Мила Огивара.

Ее волокли по брусчатке, вымощенной вековым камнем, который теперь был скользким от крови и нечистот. Двое мужчин, лица которых слились в одно безликое, залитое потом и сажей пятно, тащили ее за руки. Она не сопротивлялась. Шок и голод сделали свое дело – ее тело стало вялым, мысли мутными. Она лишь смутно понимала, что ведут ее к чему-то ужасному, но детали не складывались в картину. Ее сознание, защищаясь, цеплялось за обрывки прошлого.

«Меня зовут Мила Огивара. Мой дед, Кенси Огивара, был самураем из Небесного Сёгуната, из древнего, но обедневшего клана. Он говорил, что продал всё имущество клана, чтобы расплатиться с долгами и увидеть мир за морем. В Вифанции он встретил бабушку – зеленоглазую дочь лесника с огненными волосами. Так появился мой отец… Солдат. Простой стражник. Мечтавший увести нас подальше от этой столицы, в тихую деревню… или в те сказочные земли на юге, о которых шептались все бедняки. Земли, где правит герцог, который не смотрит на твою кровь, а смотрит на твои руки…

Ее вырвали из воспоминаний крики. Не просто крики – визг, смешанный с похабным хохотом и треском горящего дерева. Они проходили мимо небольшой площади, где когда-то торговали цветами. Теперь здесь пылал костер, сложенный из обломков лавок и домашней утвари. Вокруг него металась, привязанная к столбу, девушка лет двадцати. Она была невероятно красива: длинные светлые волосы, тонкие черты лица, изящная фигура в порванном дорогом платье. Ее красота в этом аду казалась кощунством, вызовом.

У костра толпилась пьяная, возбужденная толпа. Мужик в разорванной рубахе, бывший мясник, судя по залитому кровью фартуку, размахивал горящей головней.

– На костер ведьму! – орал он, слюнявя бороду. – Гляньте на нее! Шельма барская! Глазки строит! Наверняка порчу наводила, пока мы в говне копошились!

– Но она же красивая… – проворчал кто-то сзади, молодой голос, полный смутной жалости и не менее смутного желания.

Мясник обернулся, его глаза блестели в свете пламени диким, животным огнем. Он окинул взглядом привязанную девушку, и по его лицу проползла хитрая, отвратительная ухмылка.

– Красивая… ага… – он плюнул в огонь. – Ну что ж… Хорошо. Но потом – на костёр! Пусть перед смертью послужит народу! Кто первый? А? Кто хочет попробовать, каково это – трахнуть бывшую госпожу?

Толпа загудела, смешанно – с одобрением, со страхом, с похотью. Несколько человек шагнули вперед. Красивая девушка, поняв, что ее ждет не мгновенная смерть в огне, а нечто более долгое и мерзкое, забилась в истерике, заливаясь безумным, пронзительным визгом. Ее платье рвали уже не церемонясь.

Мила отвернулась. Ее желудок свело судорогой. Она не хотела этого видеть. Но мир вокруг настаивал. Он вливался в нее через уши, нос, кожу. Запах гари, вони, спермы и страха. Звуки: хруст костей где-то в переулке, пьяное пение, рыдания, похабные шутки. И этот визг… этот бесконечный, раздирающий душу визг, который вдруг оборвался, превратившись в хриплое, беззвучное всхлипывание.

Ее повели дальше. И все, о чем она могла думать, пока ноги волочились по камням, так это о том, что ее дед, самурай Кенси, продавший всё ради свободы, наверное, перевернулся в своей могиле. Он искал лучшей доли для своего рода. А нашел он для своей внучки вот это. Ад, сделанный людьми для самих себя.

Через несколько минут они остановились у полуразрушенного особняка на окраине района зажиточных ремесленников. Окна были выбиты, дверь сорвана с петель. Изнутри доносился смех – жирный, довольный, бесстыдный. И еще один звук – тихий, едва уловимый стон, похожий на писк раненого зверька.

– Хозяин, – хрипло сказал один из мужчин, втаскивая Милу в темный холл, – новую принесли. Молоденькую. Восточную, вы ведь хотели разнообразия.

Из глубины дома, из комнаты, откуда лился тусклый свет масляной лампы, послышался довольный протяжный вздох.

– А-а-а… Приводите. Покажите товар лицом.

Милу толкнули вперед, в дверной проем. То, что она увидела, заставило ее разум, и так висящий на тонкой нити, окончательно оборваться.

Комната была скотобойней для людей. Воздух здесь был густым, тяжелым, сладковато-гнилостным от смеси крови, мочи и разложения. Лунный свет, пробиваясь сквозь окна, выхватывал из мрака жуткие детали: обрывки дорогой, но изорванной в клочья одежды, опрокинутую мебель, темные, вязкие лужи на полу. И тела. Десятки тел девочек, разбросанных, как тряпичные куклы. У одной не было руки. У другой лицо было сплошным кровавым месивом. Третья лежала, скрючившись, с неестественно вывернутыми ногами. Все они были раздеты. Их детские, не успевшие сформироваться тела хранили на себе следы нечеловеческой жестокости: порезы, синяки, ожоги от раскаленного металла. В углу валялась кочерга, ее кончик был черным от нагара и рыжеватым от запекшейся крови.

Посреди этого ада, в глубоком кресле, похожем на трон, восседал Он. Толстый, обрюзгший мужчина с лоснящимся от жира лицом. На нем был богатый, но заляпанный пятнами халат. В одной руке он держал кубок с вином, в другой – короткий, остро отточенный нож. Его маленькие, свиные глазки блестели в полумраке живым, ненасытным интересом, когда они упали на Милу.

– О-хо-хо… – просипел он, и его голос звучал как шелест гнилых листьев. – Восточная кровь… Действительно. Подведите ближе. Дайте рассмотреть товар.

Мужчины, почтительно склонившись, подтолкнули Милу вперед. Она стояла, не чувствуя ног, ее взгляд скользил по трупам, по кочерге, по довольной физиономии чудовища в кресле. Ее разум, отказываясь верить, медленно, как в густом сиропе, соображал: это – конец. Ее конец. Таким же, как эти девочки на полу. Она не закричала. Воздух словно застыл у нее в груди ледяным комом.

– Бледненькая… Худенькая… – толстяк облизнул губы. – Но глаза… глаза хорошие. Полные страха. Самые вкусные. Разденьте.

Руки мужчин грубо рванули ее поношенную, грязную блузу. Ткань с треском разошлась по швам. Холодный, вонючий воздух ласково коснулся ее кожи, и от этого прикосновения Милу затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она была голая, хрупкая, как птенец, выпавший из гнезда прямо в пасть кошке.

– Привяжите к той кровати. Аккуратно, не порвите. Хочу попробовать все прелести… неторопливо.

Ее отволокли к массивной, когда-то резной кровати, покрытой смятой, запятнанной тканью. Веревки, жесткие и грубые, впились ей в запястья и лодыжки. Древесина под спиной пахла плесенью и чем-то еще, чем-то металлическим и ужасным. Мила зажмурилась. Внутри у нее что-то оборвалось, и наступила пустота. Тихая, ледяная, всепоглощающая пустота. Она слышала, как тяжело дышит толстяк, как скрипит пол под его весом, как он что-то бормочет себе под нос, восхищаясь «экзотическим товаром».

Дедушка Кенси… Папа… Вы искали лучшую долю. А я нашла эту. Простите меня. Простите, что я слабая. Простите, что не убежала. Простите…

Ей в ноздри ударил тяжелый, кислый запах пота и нечистот. Он навис над ней, заслонив собой лунный свет из окон. Его жирные, липкие пальцы коснулись ее щеки, поползли вниз, к ключицам, к груди. Прикосновение было медленным, изучающим, наслаждающимся каждой дрожью ее тела.

– Первый раз? – прошептал он прямо в ухо, и его дыхание пахло прогорклым вином и гнилыми зубами. – Почти наверняка… Прекрасно. Все первое – самое ценное. Самый чистый страх… самый сладкий крик…

Его рука скользнула ниже. Мила сжала зубы до хруста. Она не хотела давать ему своего крика. Не хотела. Но тело, предательское, живое тело, готовилось к боли, и из ее горла вырвался тонкий, сдавленный стон.

Толстяк захихикал. Он отступил на шаг, и Мила сквозь слипшиеся от слез ресницы увидела, как он роняет халат на пол. Его тучное, отвратительное тело залил лунный свет. Он взял в руки свой нож, лезвие блеснуло холодной сталью.

– Не бойся, не бойся… – он говорил убаюкивающе, как ребенку. – Сначала просто… пометки. Чтобы запомнила, кто был первым. Навсегда.

Он приблизил кончик ножа к ее бедру. Холодок металла заставил ее дернуться. Она увидела, как в его глазах вспыхивает нетерпеливое, садистское оживление. Он был готов. Он собирался не просто взять ее, а расписать, пометить, как собственность, перед этим.

И в этот самый момент, когда отчаяние достигло такого дна, что ниже уже некуда, мир взорвался.

Сверху, прямо в крышу, с оглушительным грохотом обрушившихся балок и клубами пыли, в комнату врезался сгусток чистого, яростного пламени. Огненный шар, размером с телегу, пронесся в метре от её лица, опалив ей ресницы, и пробив стену напротив. Дерево и камень вспыхнули как бумага. Трупы девочек на полу отшвырнуло ударной волной, смешав в чудовищный коктейль из плоти и тряпок.

Толстяк отпрянул с нелепым визгом, потеряв равновесие и тяжело рухнув на пол. Его нож со звоном отлетел в сторону.

А в центре образовавшегося в крыше провала, в клубящемся дыму и падающих искрах, застыла в воздухе фигура. Человек. Молодой мужчина. Темные, почти синие в лунном свете волосы развевались вокруг бледного, как мрамор, лица. Но не это приковало взгляд Милы. А глаза. Глаза цвета свежей крови, в которых горел не просто гнев, а вселенский, леденящий душу ужас. Ужас от увиденного. Он смотрел на комнату, на тела, на связанную на кровати девочку, и его лицо исказила гримаса такого омерзения и боли, что казалось – он сейчас сам рассыплется в прах.

Он что-то сказал. Губы шевельнулись. Звук не долетел сквозь грохот и звон в ушах, но Мила прочла по губам одно-единственное слово, вырвавшееся тихим, разбитым шепотом:

«…ВСЕ…»

Потом его кровавый взгляд упал на толстяка, который, захлебываясь и хрипя, пытался отползти. Незнакомец, не сходя с воздуха, лишь слегка повел рукой.

Толстяк вдруг замер. Не просто перестал двигаться. Его тело скрючилось в неестественной, мучительной судороге. Из его горла вырвался не крик, а булькающий, хлюпающий звук, будто кости ломались изнутри. Он задергался, глаза вылезли из орбит, полные немого, непонимающего ужаса, а потом его просто оторвало от пола и швырнуло, как тряпку вниз, разбив его телом пол, в темноту первого этажа. Раздался глухой, сочный удар, потом тишина.

Незнакомец еще мгновение смотрел в ту сторону, дыша тяжело и прерывисто, будто после невероятного усилия. Потом его взгляд снова нашел Милу. В нем уже не было того первоначального ужаса. Там была пустота. Бездонная, холодная пустота космоса. И бесконечная, всепоглощающая усталость.

Он снова шевельнул губами. На этот раз Мила почти расслышала. Голос был тихим, безжизненным, но он прорезал гул в ушах:

«Прости».

Затем он развернулся. Исчез. Словно его и не было. Лишь горящие стены, дыра в крыше, пронизанная сейчас не адским, а простым ночным небом, и тишина, нарушаемая только треском пламени.

Мила лежала, привязанная к кровати, и смотрела на звезды, которые теперь были видны сквозь дыру. Дрожь не прекращалась. Но теперь это была не дрожь страха перед толстяком. Это была дрожь перед тем, что она только что увидела. Перед этим взглядом. Перед этой пустотой. Перед этим тихим «прости».

Чудовище, которое хотело ее изнасиловать, было мертво. Его убило другое чудовище. Но какое из них было страшнее, Мила в тот момент понять не могла. Она только знала, что ее жизнь, какой она была, закончилась. А новая… новая начиналась с леденящего душу взгляда красных глаз и слова «прости», прозвучавшего как приговор всему миру.

Долгие минуты, а может, и часы, она лежала неподвижно. Дрожь постепенно утихла, сменившись леденящим онемением, которое разливалось изнутри, вымораживая последние следы паники и боли. Пламя вокруг бушевало, но странным образом не подбиралось к кровати, словно невидимая рука ограждала это маленькое пятно ада от полного уничтожения. Сверху, сквозь дыру, на нее смотрели холодные, безразличные звезды. Те же самые, под которыми когда-то поклялся в верности ее дед-самурай. Те же самые, под которыми ее отец мечтал о тихом доме у реки.

И в этой тишине, среди треска огня и запаха смерти, в ней что-то сломалось. Но не для того, чтобы развалиться окончательно. Сломалось, чтобы очиститься. Как ломается лед на реке весной, унося с собой всю грязь и хлам зимы.

Слезы хлынули внезапно. Не истеричные, не детские. Глухие, тяжелые, беззвучные рыдания выворачивали ее изнутри. Она плакала не только за себя. Она плакала за отца, который так и не дошел до своей деревни. За брата, размазанного по турнирной арене в угоду зрелищу. За мать, ушедшую слишком рано. Она плакала за всех тех девочек, чьи бездыханные тела еще не остыли в этом скотобойне. Она плакала за весь этот жестокий, гнилой мир, который сам себя пожирал в предсмертных судорогах.

А потом слезы иссякли. Осталась пустота, но уже не та, ледяная и мертвая. А тихая, выжженная, готовая принять новое семя.

Она повернула голову, веревки все еще впивались в кожу. Ее взгляд упал на обломок того самого ножа, блестевший в свете пламени. Он лежал в полушаге.

«Дедушка Кенси… Ты продал всё, чтобы обрести свободу, включая фамильный меч. У меня нет меча. Но, кажется, мне только что подарили нечто большее. Шанс».

Ей потребовалось неимоверное усилие, но она смогла пошевелить привязанной рукой. Медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая веревку, она смогла дотянуться ногтями до края кровати, где древесина была расщеплена. Острый, как бритва, осколок. Она прижала к нему веревку на запястье и начала водить. Туда-сюда. Туда-сюда. Кожа срезалась, кровь теплой струйкой потекла по руке, смешиваясь с грязью. Боль была острой, чистой, почти приятной после того онемения. Она не останавливалась.

Прости.

Это слово эхом отдавалось в ней. Чье это было «прости»? Ей? Или всем? Или самому себе? Этого она не знала. Но в нем не было слабости. В нем была тяжесть. Гора, которую один человек взвалил на свои плечи.

Веревка на правой руке лопнула. Потом на левой. Освобожденными, дрожащими пальцами она развязала узлы на ногах. Ее движения были неуклюжими, медленными, но неотвратимыми. Она сползла с кровати, ее ноги подкосились, и она рухнула на колени среди пепла и крови. Она подняла глаза на дыру в крыше, на звезды.

– Я… – голос сорвался в хрип. Она откашлялась, выплюнув горечь. – Я, Мила Огивара. Мое второе имя, данное мне дедушкой – Кёко. И я…

Она замолчала, подбирая слова. Простые, честные, как клинок.

– Меня переполнял страх. Я больше не хотела жить. Я была сломлена. Я увидела, насколько мир жесток. Насколько нечеловечными могут быть люди…

Она посмотрела на свои окровавленные, но свободные руки.

– Но судьба… или что-то иное… решило дать мне шанс. Еще один. Не для того, чтобы просто выжить. А чтобы начать все заново. С чистого листа. С пепла.

Она встала. Шатаясь, но твердо. Огонь вокруг уже начинал угасать, съев все, что мог.

– Я даже не представляю, как сложно это будет. Как страшно. Но у меня теперь есть долг. Долг перед этим шансом.

Она повернулась спиной к кошмару комнаты и сделала шаг к выходу, к разоренному, горящему городу, за разрушающимся барьером которого ждала новая, еще более страшная война.

– Я, Мила Огивара. Мне тринадцать лет. И я… благодарна своему спасителю. Кем бы он ни был. Каким бы чудовищем его ни считали. Он спас меня. Он показал мне, что даже в самой густой тьме может промелькнуть искра. Пусть даже искра эта – взгляд, полный ужаса, и слово «прости», сказанное над бездной.

Она шагнула из дома в адскую ночь Берселя, оставляя позади пепелище своей старой жизни. Впереди был только мрак. Но теперь она шла в него не жертвой, а кем-то другим. Еще не зная кем. Но уже не той.

Пылающие развалины особняка освещали лишь небольшой пятачок перед входом. Мила, шатаясь, остановилась на краю света, готовая исчезнуть в темноте переулков. В этот момент воздух перед ней сгустился и задрожал, будто нагретый невидимым пламенем. С легким свистом и выбросом искр из ничего материализовалась фигура.

Мила замерла, едва веря глазам.

С неба, словно тень, отделившаяся от самого мрака, мягко опустилась девушка, выглядевшая на двадцать лет. Ее приземление было бесшумным, как падение пера, но от него веяло неземной, сконцентрированной силой. В свете пожаров ее волосы пылали, как живое пламя, – густые, медные, ниспадающие волнами на плечи и за спину. А глаза… глаза были точной копией глаз ее спасителя: того же пронзительного, почти сверхъестественного огненно-красного оттенка, будто в них застыли капли самой горячей крови.

Мила невольно отшатнулась, охваченная новым витком потрясения. Она молча смотрела на незнакомку, с головы до ног одетую не для бала или охоты, а для стремительного, смертоносного движения.

На девушке был облегающий корсет-брасьер из матовой черной кожи, не стягивающий, а лишь изящно подчеркивавший линию талии и поддерживавший грудь. Ниже – короткие, по бедро, шорты-бермуды из той же мягкой кожи. Сверху была накинута практичная пелерина с удлиненными рукавами, сшитая из плотной, потертой на сгибах шерстяной ткани, скрывавшая очертания фигуры, но не мешавшая свободе движений. Ноги по бедро обтягивали высокие сапоги-ботфорты на толстой, устойчивой платформе, идеальные для долгой ходьбы, бега или удара. Руки почти до локтей защищали перчатки без пальцев из тонкой, но прочной кожи, с четко видными темными вставками на костяшках, готовыми усиливать удар.

Весь ее облик дышал холодной, отточенной эффективностью и силой, которой не нужны были доспехи для защиты.

Девушка окинула Милу быстрым, оценивающим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на усталую снисходительность, и тонкие губы тронула легкая, почти невидимая улыбка.

– Ой, – произнесла она, с улыбкой и уверенно, перекрывая далекий грохот рушащихся зданий. – Кажется, это тебя мне нужно было забрать.

Мила только молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сравнение было неизбежным: перед ней стояло еще одно существо из того же ряда, что и ее спаситель. Та же огненная мощь в глазах, та же аура неподвластная обычным людям этого мира.

– Меня зовут Амелия, – представилась девушка, делая шаг вперед. Ее движения были плавными и бесшумными, как у кошки. – Мой муж велел мне тебя спрятать, а потом и забрать в безопасное место.

Она протянула руку в перчатке. Жест был простым и прямым, без лишней суеты. В ее взгляде не было ни жалости, ни любопытства – лишь искренность помочь и готовность действовать.

Мила медленно, будто сквозь воду, подняла свою окровавленную, дрожащую ладонь и положила ее в протянутую руку. Прикосновение кожи к её коже было твердым и реальным, якорем в бушующем хаосе ночи.

Безопасное место. После всего, что она увидела сегодня, эти слова звучали как самая невероятная сказка на свете. Но глядя в эти знакомые огненные глаза, она – впервые за долгие часы – позволила себе слабую, почти неуловимую надежду.

Глава XXXX. …да здравствует Царь!

^{Тэний 26, 1128 год IV эры (II новая эра)}

^{Граница герцогства Иллион,}

^{что в Королевстве Вифанция}

Рассвет не принес света. Небо было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами, словно само небо скорбело о том, что должно было произойти. Воздух был неподвижен, влажен и густ от предчувствия.

Граница герцогства Иллион проходила по широкой реке. Через нее был перекинут монументальный каменный мост – творение краснолюдов, чья надежная кладка должна была служить столетиями, связывая зачищенные земли Хэлла с прогнившим королевством. С востока, из чащи, к мосту вела широкая, укатанная дорога – начало пути, который убегал на запад, через возрожденный Хэллград (некогда город-призрак), через процветающую столицу Кавайград, что выросла из скромной Долины Мечты, и дальше, вглубь гор, к поселению союзных краснолюдов. Расстояние было огромным. Целый мир, отвоеванный у скверны и бесплодия.

По левую сторону реки, в тени вековых деревьев, стояли двое. По правую – простиралось вырубленное, обезображенное поле. Лес был сведен под корень на много километров вокруг, чтобы расчистить место для армии. Теперь тут царил муравейник из земляных валов, частоколов, осадных башен и бесчисленных палаток. Лагерь королевских сил, двадцати тысяч солдат, дымил утренними кострами, и металлический лязг, и приглушенные крики командиров долетали через воду. Солдаты были уже готовы к вторжению и стояли за спинами своих командиров в нескольких десятках метров от них.

На этом фоне, у самого края леса, фигуры Хэлла и Амелии казались призрачными, почти нереальными.

Хэлл фон Годхэлл оперся на ствол дерева. Время и недуг оставили на нем следы. Его волосы ниспадали тяжелой волной до пояса, цвета воронова крыла с редкими, тревожными серебряными прядями у висков. На переносице покоились очки в тонкой оправе – без них мир за пределами вытянутой руки расплывался в бесформенные, цветные пятна. Его одежда напоминала мрачный гибрид доспехов самурая и владетельного лорда темного мира: черный, многослойный камзол и хакама из плотной, матовой ткани, по краям отороченные тусклым серебром. На груди едва заметный герб нового дома – двуглавый золотой дракон на черном фоне. На поясе, кроме ножен для главного клинка, висели свитки и маленькие мешочки с магическими компонентами. Он выглядел не как воин перед битвой, а как усталый ученый или судья, прибывший вынести окончательный приговор.

Рядом, вплотную к нему, стояла Амелия. Ее собственные изменения были тоньше, но не менее значимы: окончательно человеческая внешность, лишенная демонических черт, лишь глаза хранили ту же глубину и остроту. Она смотрела не на лагерь, а на его профиль, на напряженную линию скулы под очками.

– Ты ведь понимаешь, что мне придется ей предложить? – голос Хэлла был низким, ровным, без колебаний, но и без былой самоуверенности. В нем звучала лишь усталая констатация факта.

Амелия отвела взгляд, уставившись в темную воду.

– Понимаю, – она чуть слышно вздохнула. – Ведь на другое она не согласится… – В ее голосе, впервые за все годы, прозвучала сдержанная, горькая ревность, которую она не смогла полностью подавить.

Хэлл наконец повернул к ней голову. Линзы очков на мгновение отразили свинцовое небо.

– Как бы я сам не желал быть с ней, – сказал он с внезапной, редкой искренностью, – но то, что это может ранить тебя… Мне действительно это не нравится. Совсем.

– Но ведь другого выхода нет, – Амелия снова посмотрела на него, и ее глаза были тверды. – Иначе сил не хватит воплотить то, что ты задумал. Не только на эту… жатву. Но и на то, что будет после. Ты и так на пределе.

– К сожалению, – он кивнул, смирившись. – Ладно… Жди тут. Если все пойдет прахом… – Он сделал паузу, подбирая слова, которые были хуже любого заклинания. – …беги в столицу. В Хэллграде обозы уже готовы. Твоя задача – сопроводить их в Кавайград, он более укреплённый. Но… – он сжал рукоять меча. – Это лишь отсрочка неизбежного. Тебе придется взять моих детей, жен… и бежать. Как можно дальше. Только ты сможешь их защитить. И только тебе я могу это доверить.

Амелия шагнула вперед и положила ладонь ему на грудь, поверх ткани, под которой билось уставшее, отравленное сердце.

– Я знаю. Но я верю, что у тебя все получится. Что ты не только станешь сильнее… но и перестанешь, наконец, страдать.

– Страдать я перестану в любом случае…

Он накрыл ее руку своей, на мгновение закрыв глаза. Потом кивнул – коротко, резко. Без слов. Время дискуссий истекло.

Она посмотрела на мост, на дальнюю фигуру у лагеря, и беззвучно растворилась среди деревьев, став тенью среди теней.

Хэлл вздохнул, поправил очки и твердым шагом направился к каменной арке моста.

По ту сторону реки, стояла генерал Алиса Аркхолд. Она не сводила глаз с приближающейся одинокой фигуры. Рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, находился капитан Эммануэль Мигуна. Его некогда надменное лицо было бледно, взгляд метался от спины генерала к мосту и обратно. Семена сомнения, посеянные когда-то в академии, давно проросли в нем буйными, ядовитыми побегами. Он видел отчеты. Он знал, что творилось в Иллионе: не рабство и страх, а странный, немыслимый порядок. Уничтожение Туман смерти, расчистка земель, города, где работали бок о бок люди, каны, зверолюды и, по слухам, даже демоны. Общество, которое не просто выживало, а процветало, и чей правитель, этот герцог, был силой, перед которой меркли старые титулы. Эммануэль чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он не хотел умирать здесь, за короля-самодура и королевство, которое гнило изнутри. Мысль о переходе на сторону Хэлла, дикая и предательская, все настойчивее стучалась в его сознание. Но над ним, как ледяная гора, нависала Алиса. Он боялся ее больше, чем армии по ту сторону реки. Он все еще видел в ней ту же непоколебимую, бесчувственную «Снежную королеву», не подозревая, что ее холод – теперь лишь тщательно поддерживаемая маска, скрывающая бурю иных, куда более сложных чувств.

Когда Хэлл ступил на середину моста и остановился, Алиса сделала шаг вперед.

– Генерал… – голос Эммануэля сорвался, полный непрошеной тревоги.

– Замолкни! – отрезала Алиса, даже не оборачиваясь. Ее голос был ровным, но в нем вибрировала сталь.

– Но, генерал, он…

– Я сказала, завали свою вонючую пасть! – она резко повернула к нему голову через плечо. В ее синих глазах не было ни привычного безразличия, ни гнева. Там пылало нечто иное – нетерпение, граничащее с яростью, и болезненная, живая напряженность, которую Эммануэль никогда раньше не видел. Он отпрянул, словно его ударили.

Алиса отвернулась от него, как от назойливой мухи, и твердым, звучным шагом пошла навстречу мосту, навстречу своей судьбе, оставив позади растерянного капитана и застывшую в ожидании двадцатитысячную армию.

Камень моста был холодным под ногами, хоть и погода была теплой. Хэлл остановился точно в центре, где сходились тени от обеих опор. Со стороны леса ветра не было, но здесь, над водой, гулял низкий, тоскливый сквозняк, трепал его длинные волосы и одежду.

Алиса приближалась. Ее шаги отдавались четким, размеренным эхом по камню. Никакой спешки, никакой суеты. Она была воплощением ледяной выдержки. За ее спиной, у края лагеря, замерла фигура Эммануэля, а дальше – затихшая, притаившаяся масса солдат. Двадцать тысяч пар глаз, устремленных на них.

Она остановилась в пяти метрах от него. Дистанция, достаточная для атаки, но недостаточная для внезапности. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его фигуре, задержался на очках, на посеребренных висках, на глубокой усталости, которую не могла скрыть никакая осанка.

И тогда он заговорил. Его голос прозвучал неожиданно мягко, почти задушевно, нарушив гнетущее молчание.

– Ты все так же прекрасна, как и пять лет назад. Твоя страсть так и рвется наружу. Видимо, ты умеешь не только замедлять время, но и свое старение. Что пять лет назад ты выглядела немного моложе своих лет, что сейчас – тебе сложно дать больше двадцати.

Слова повисли в воздухе, странные и неуместные для поля будущей бойни. Алиса не дрогнула, лишь чуть сузила глаза.

– И ты это отверг, – констатировала она. Голос был ровным, но в нем, как тончайшая трещина во льду, проступила давняя, незаживающая обида.

– Да, – согласился он просто, без оправданий. – Но мы вновь встретились по разные стороны. Мы так и будем каждые пять лет встречаться? Может, хоть место встречи на следующий раз выберем? К тому же, тогда мы выясняли свои отношения, скрестив клинки. А теперь стоим по разные стороны в чужой игре. Только вот, когда игра окончена, король и пешки отправляются в одну коробку. Ты долго держала свое слово… Возможно, увидела тонкую щель, с помощью которой можно обойти правила.

Она улыбнулась, но улыбка не добралась до глаз, скрытых линзами.

– Возможно… – она позволила себе этот туманный ответ. – И что ты предложишь на этот раз? Попробуешь вновь торговаться? Очередная сделка, где ставкам придется быть еще выше?

– Верно! – он кивнул, и его тон внезапно стал деловым, жестким. – Ты и я. Больше никто.

Алиса выдержала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание не только её, но и, как ей казалось, всех, кто мог слышать.

– Я так и думала… Проиграю – проиграет и королевство. Ибо эти пешки за моей спиной ничего не смогут сделать против тебя. Победишь ты… Значит, победишь.

– Ты не поняла, – он покачал головой, и в его голосе снова появилась та странная, усталая мягкость. – Зачем мне с тобой сражаться? Ты ничего плохого мне не сделала и держала свое слово достаточно долго, чтобы довериться вновь. Поэтому и я сдержу свое.

Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Алиса не отступила. Он видел, как в ее глазах вспыхнуло что-то – недоверие, горечь, азарт.

– Если ты уйдешь и не будешь мешать, то на один день… – Хэлл запнулся, словно пересчитывая что-то в уме, и улыбка на его лице стала иной, менее расчетливой, более… человечной. – Нет. На один месяц я буду твоим, а ты будешь моей. Я дам тебе то, чего никто не сможет – любовь. Не ту, о которой ты мечтаешь со мной. Да, мы можем насладиться не только друг другом, но и временем, которое будем вместе. Только ты и я. Там, где нас никто не потревожит. Там, где нет ни политики, ни войн, ни всего остального… А затем… – он выдохнул, и его голос стал тише, почти шепотом, но оттого не менее весомым. – Ты получишь хотя бы крупицу любви. По крайней мере, я на это надеюсь… Ты получишь дитя, которое полюбишь как мать. От того, кого так желала все эти годы.

На лице Алисы вспыхнуло не просто недоверие, а яростное, обжигающее презрение. Она засмеялась – коротко, сухо, без капли веселья.

– Ты во мне идиотку увидел? Думаешь, я поверю в то, что ты будешь изменять на стороне своей Амелии? – ее голос зазвенел, как лед под давлением. – Которую так сильно любишь, что готов был пожертвовать собой, лишь бы она была в безопасности!

Его лицо не дрогнуло. Он лишь медленно кивнул, принимая этот удар.

– Ну, во-первых, я тогда говорил про все то, что мне дорого, а это не только Амелия. То, что ты не вслушивалась в мои слова, про «все что мне дорого», про «мои труды»… это не мои проблемы. Но и не твоя вина. Тогда тобой двигала ревность и злоба. – Он сделал паузу, давая этим словам осесть. – А во-вторых… это та цена, которую ты сможешь принять. И которую я могу дать. Ничего не поменялось, я все так же дорожу безопасностью тех, кто мне дорог. Мои владения, его жители, жены, дети… – Он выпрямился, и в его уставшем голосе зазвучала непоколебимая сталь. – Если ты сможешь от этого жалкого короля защитить все это, то я готов сложить оружие. Ведь я верю, что ты сдержишь то обещание, которое дашь. Ты это уже доказала… Выбор за тобой.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Казалось, даже река под мостом замедлила течение. Алиса смотрела на него широко раскрытыми глазами. Маска холодного командира треснула, обнажив под ней израненную, одинокую женщину. И тут же – ярость.

Именно после этих слов, после этого вызова и признания в одном флаконе, Алиса и совершила свой стремительный бросок вперед, стремительно и плавно. Она обнажила клинок окутанный чистым, сияющим льдом, с легким шипением рассекающий влажный воздух. Она не нападала. Она подошла вплотную и приставила ледяное острие к его горлу. Холодное лезвие коснулось кожи, оставив тонкую, алую царапину. Капля крови скатилась по лезвию клинка и застыла, превратившись в крошечный рубин.

Хэлл не дрогнул. Не отпрянул. Он даже не изменился в лице, лишь смотрел на нее сквозь линзы очков с бесконечной, изматывающей усталостью и… принятием. Он поставил на кон все, что у него оставалось: не силу, не магию, а эту жалкую, отчаянную надежду на сделку.

– Твои слова заставляют переосмыслить то, что является силой, – прошептала она, и ее дыхание, которое должно было быть холодным, как горный ветер, но оказалось очень тёплым, коснулось его лица.

Он молчал. Ждал.

Долгие секунды тянулись в немом противостоянии. Она вглядывалась в его глаза, ища обман, насмешку, слабость. Но находила лишь решимость и ту самую усталость, которая была страшнее любого вызова.

Наконец, она отвела клинок.

– Хорошо.

Это слово прозвучало тихо, но было громче раската грома. Оно повисло между ними, меняя все.

– Как только закончишь со всей этой ерундой и вытекающими от этого последствиями… – она говорила отрывисто, снова отстраняясь. – Буду ждать тебя в моих родных краях. У «Ледяных врат». Надеюсь, ждать долго не придется. Я, итак, уже ждала этого десять лет…

Она замолчала, отвернувшись, но ее плечи были напряжены. И тогда, почти неслышно, словно боясь, что само небо подслушает, добавила:

– Хотя… Я ждала не такого… А большего, чем ты мне предлагаешь…

И она совершила поступок, который был красноречивее любых слов. Алиса резко шагнула к нему, схватила за отвороты одежды и, притянув к себе, поцеловала. Сначала это было просто прикосновение губ – жесткий, почти злой поцелуй. Но через пару секунд в нем вспыхнула невиданная страсть. Это был танец, сражение, взаимное поглощение – яростное пламя его воли сталкивалось со сковывающим, всепоглощающим холодом ее тоски. Мир вокруг перестал существовать. Этот поцелуй превратился в танец хаоса пламени и сковывающего льда – в столкновение! В котором не было ни победителя, ни проигравшего, лишь взаимное поглощение.

Когда она наконец оторвалась, ее лицо было неузнаваемо. Холодная сдержанность растаяла, уступив место яркому румянцу. Глаза, широко раскрытые, выражали смущение, растерянность и потрясение от собственной дерзости. Она молча, будто в трансе, прикоснулась кончиком языка к своим губам – легкое, почти неуловимое движение, ловя остатки его вкуса.

Затем, резко развернувшись, она уставилась в небо.

– Вот я тебя и переиграла, – вдруг сказала она, и в ее голосе зазвучала странная смесь торжества и горечи. – В твоей же игре. Я и не планировала сражаться с тобой. Мешать тебе. Просто появился повод посмотреть… Посмотреть на то, чем ты дорожишь, что ты тут строишь. Посмотреть… на тебя. Ты сам себе чего-то там напридумывал и сделал то, чего я хотела. Мне не пришлось ни врать, ни сражаться. Просто ждать и подыгрывать.

Она улыбнулась, но это не была улыбка победительницы. Скорее, усталое удовлетворение от завершенного долгого пути.

– Так сказать, училась у лучших, – повернув голову в его сторону, добавила она. И, не дожидаясь ответа, снова отвернулась, медленно начиная движение прочь, к своему лагерю, чтобы он наверняка услышал ее последние слова. – Только мне даже не пришлось для этого ни придумывать план, ни каких-либо усилий вообще применять. После того, как еще тогда ты заставил меня играть по твоим же правилам, я думала, ты не поведешься на такую уловку. Твоя хватка мыслителя ослабла.

Она удалялась, и лишь развевающийся чёрный камзол мелькал воздухе. Она уходила с поля, которое должно было стать жатвой, оставляя его одного перед лицом двадцатитысячной армии.

– Алиса! – его оклик заставил ее вздрогнуть. Она замедлила шаг, затем, нехотя, почти против своей воли, развернулась наполовину, словно даже этот жест давался ей с трудом.

Хэлл стоял все там же, посреди моста. Ветер трепал его длинные черные волосы. Он снял очки, протер линзы краем одежды и снова надел, глядя на нее.

– И все же ты победила!.. – крикнул он, и в его голосе прозвучало что-то вроде горького восхищения. – Лучше поздно, чем никогда, верно?

Алиса ничего не ответила. Лишь легкая, едва уловимая улыбка тронула ее губы – улыбка, в которой была и печаль, и обретенный покой, и прощание. Потом она резко отвернулась и пошла прочь, уже не оглядываясь, растворяясь в серой массе лагеря, покидая его навсегда.

Алиса Аркхолд шла через лагерь, не снижая шага, не глядя по сторонам. Солдаты расступались перед ней, как вода перед ледяным торосом, но на их лицах было не почтение, а полная, оглушительная растерянность. Шепот, похожий на шелест сухой травы, пронесся по рядам: «Что происходит?..», «Она уходит?..», «Они договорились?..», «Где битва?..»

Эммануэль Мигуна застыл на своем месте, будто врос в землю. Его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Он видел поцелуй. Он видел, как генерал, символ непоколебимой мощи и холодного долга, прижалась к тому, кого они пришли уничтожить. Видел, как она ушла без единого приказа, без объяснений, бросив их здесь, на краю этого поля жатвы. В его груди бушевала дикая смесь чувств: облегчение (он не умрет сегодня), унижение (его снова проигнорировали, использовали как статиста), и нарастающая, леденящая паника. Если Алиса ушла… значит, она знает. Знает, что здесь, на этом мосту, стоит не просто мятежный герцог, а нечто, против чего ее лед бессилен. Страх, который он испытывал перед ней, мгновенно переключился, устремившись к одинокой фигуре на мосту, и удесятерился.

– Генерал! Генерал Аркхолд! – его голос, хриплый от напряжения, сорвался на крик.

Алиса даже не обернулась. Она просто шагнула за линию укреплений и растворилась в серой дымке утра, направляясь на север, к «Ледяным вратам». Она выполнила свою часть сделки.

Над двадцатитысячной армией воцарилась гробовая, недоуменная тишина. Дисциплина держала их в строях, но души были вывернуты наизнанку. Они остались без своего ледяного сердца, лицом к лицу с тишиной по ту сторону реки.

Хэлл наблюдал за её уходом, пока последний проблеск чёрного камзола не исчез вдали. Тяжесть на душе не ушла, но она сменилась иной, более мрачной решимостью. Сделка заключена. Теперь – его часть.

Он глубоко вдохнул, и воздух вокруг него зашевелился. Слабый ветерок, гулявший над рекой, вдруг стих, а потом сменился контролируемым вихрем, закрутившимся у его ног. Пыль и мелкие камешки с моста пришли в движение. Магия Воздуха, не самая сильная его сторона, но более чем достаточная для простой левитации.

Его ноги мягко оторвались от каменной кладки. Он медленно, почти невесомо, поплыл вверх, словно темный призрак, возносящийся на эшафот. Десять метров. Двадцать. Он завис высоко над центром моста, так что мог видеть все вырубленное поле, усеянное палатками, орудиями и крошечными, смутно различимыми фигурками людей. С этой высоты армия казалась огромным, беспокойным муравейником, раскинувшимся у подножия леса.

Он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в складки одежды. Мир вокруг расплылся в мутные пятна, но ему уже не нужны были детали. Ему нужен был масштаб. Он видел достаточно: море жизней, которое должно было стать топливом.

Пришло время творить тьму.

Он поднял правую руку, ладонью вниз, к армии. Левую прижал к груди. Губы Хэлла дрогнули, и он заговорил. Но это не был человеческий язык. Звуки, рождавшиеся в его горле, были низкими, скрежещущими, словно гранитные плиты, двигающиеся в глубине вековой гробницы. Они вибрировали в воздухе, заставляя камень моста под ним мелко дрожать.

– «Ак’равал дуум. Шеол на-харат. Велендор фен-мортис!» (Врата бездны, откройтесь. Царство теней, прими дар. Живая плоть – вкуси угасание!)

Последнее слово, «мортис», повисло в воздухе не звуком, а ледяным выдохом самой смерти. Заклинание тёмной магии «Теневые Узы Аваддона» было активировано. И в тот же миг мана, сочившаяся с его ладони, вспыхнула чёрным сиянием, и руна под ним завершила своё формирование, испуская пульсирующую волну неслышимого, но ощутимого всеми живыми существами призыва

Мана не хлынула из него потоком – она сочилась, как черная смола, начиная капать с его поднятой ладони, но вместо того, чтобы упасть, капли зависали в воздухе, формируя сложную, пульсирующую руну прямо под ним.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Тени под ногами солдат – от палаток, орудий, друг друга – вдруг ожили. Они сгустились, приобретя маслянистую, почти жидкостную плотность, и потянулись вверх, словно чёрные щупальца из бездны. Это был не просто мрак. Это была анти-жизнь, магия чистого угасания, принявшая форму.

Сначала это вызвало лишь испуганные крики. Но через мгновение крики стали переходить в хрипы.

Щупальца теней, холодные и неосязаемые как дым, но смертельно реальные в своём действии, находили свои цели. Они вливались в открытые от ужаса рты, просачивались в ноздри, втискивались в слуховые проходы, обволакивали глазные яблоки. Солдаты хватались за горло, давились невидимой сажей, их глаза заволакивались мглой изнутри. Они падали, корчась в беззвучных конвульсиях, как рыбы, выброшенные на берег. Не было крови, не было ран – лишь быстрое, неуклонное угасание жизненного огня, поглощаемого жаждущей тьмой. Заклинание работало не на физическом, а на витальном уровне, высасывая саму жизненную силу, минуя плоть.

Лагерь превратился в немой ад. Тишину нарушали лишь звуки падающих тел, глухие удары о землю и предсмертные хрипы. Эммануэль Мигуна, увидев, как тень от его собственного знамени обвивается вокруг шеи его ординарца, вскрикнул и бросился бежать, но тени были повсюду. Одна из них, скользнув из-под колеса катапульты, рванулась ему навстречу. Он успел выхватить меч и бессмысленно махнуть им, но сталь прошла сквозь дым без помех. Холодная, липкая пустота влилась ему в открытый от крика рот. Его глаза, полные последнего осознания – не страха перед Хэллом, а горькой иронии за то, что он так и не сделал выбор, – помутнели. Он рухнул на вытоптанную грязную землю, в сотне шагов от своего командного шатра.

Прошло не больше минуты. Двадцать тысяч человек лежали бездыханными. Море плоти, из которого еще секунду назад бил ключом шум жизни. Теперь над полем стояла неестественная, давящая тишина и запах остывающего металла, пота и внезапной пустоты.

Эффект «Теневых Уз» рассеялся так же внезапно, как и возник. Последние щупальца тьмы растворились, оставив после себя лишь море безмолвных тел. Над полем воцарилась тишина, настолько абсолютная, что в ушах звенело от её гнетущей тяжести.

Хэлл на миг закачался в воздухе. Колоссальный расход маны – почти треть его чудовищного запаса, выжженная в едином порыве, – ударила по нему физически. В глазах потемнело, в висках застучала тупая, нарастающая боль. Он сжал зубы, чувствуя, как дрожь пробегает по рукам, державшим невидимые нити заклинания. Слишком много. Слишком быстро. Но останавливаться было нельзя.

Он медленно, с усилием, словно противодействуя невидимому давлению, начал снижаться. Вихрь воздуха под ним стал неровным, порывистым, но всё же удерживал его. Он не упал, а тяжело, как потревоженная хищная птица, спланировал вниз, за пределы моста, на самое краповое поле.

Его сапоги с глухим стуком коснулись земли, пропитанной страхом и смертью. Он едва удержал равновесие, воткнув меч перед собой в грунт как костыль. Передышка длилась несколько секунд. Он дышал рвано, через силу, и каждая молекула воздуха пахла пылью, холодным потом и пустотой. Он вновь надел очки. Нужно было видеть. Видеть то, что он натворил. И то, что предстояло сделать.

Он выпрямился, отпустив опору. Его фигура, одинокая среди моря павших, казалась одновременно жалкой и величественной. Он не смотрел на лица, не вглядывался в застывшие гримасы ужаса. Его взгляд был обращён внутрь – к той цели, что оправдывала этот ужас.

Он поднял руки к небу, ладонями вверх, в жесте одновременно и мольбы, и приношения.

И начал говорить. Голос его был тихим, лишённым прежней магической мощи, хриплым от усталости, но каждое слово падало на мёртвое поле с весом высеченной на камне клятвы.

– Владычица Тьмы. Та, что пребывает меж мирами. Та, что внемлет не крикам, а тишине после них.

Он сделал шаг вперёд.

– Я не жрец Твой. Не фанатик, пьяный от поклонения. Я – проситель. Грешник, пришедший с одной лишь монетой для переправы.

Ещё шаг. Вокруг него, в грудах тел, начало происходить нечто. Слабые, разноцветные огоньки – крошечные, как светлячки, – начали пробиваться сквозь ткань мундиров и кожу прямо в области груди. Это были магкристаллы, очаги жизни, теперь освобождаемые от плоти. Они пульсировали, переливаясь всеми оттенками, какие только бывают у души: тёплым янтарём, холодной лазурью, нежной зеленью, яростным багрянцем.

– Я принёс Тебе жатву, которую Ты не сеяла. Двадцать тысяч искр, вырванных из ночи этого мира. Возьми их. Не как дань – как… задаток.

Огни набирали силу. Из каждой груди теперь бил тонкий, прозрачный луч света, цветной и живой, устремляясь в одну точку – в пространство на десять метров выше Хэлла. Там, в воздухе, начинал формироваться ослепительный, белый шар. Он вбирал в себя все цвета лучей, очищая и преобразуя их в сияющую, почти слепящую пульсацию чистой энергии душ. Шар рос, питаемый непрекращающимся потоком, и с каждой секундой его пульсация становилась мощнее, отдаваясь в землю низким гулом.

– Мне не нужна власть над тенями. Не нужны секреты вечной ночи. Голос Хэлла окреп, в нём зазвучала сталь отчаяния и надежды. Мне нужно время! Я не прошу даровать мне твой дар бессмертия. Год. Два. Пять. Достаточно, чтобы закончить то, что начал. Чтобы защитить тех, кто поверил в мою химеру «дома». Чтобы спасти их от голода, от войн, от этой… юной, ущербной планеты, что обречена на гибель.

Белый шар был уже размером с дом. Он висел, как второе, недоброе солнце, заливая мертвенным светом всю округу. Энергия в нём клокотала, рвалась наружу.

– Я знаю цену. Я уже плачу её. Моё тело – развалины. Мой разум перегружен воспоминаниями чужих эпох. Я – ходячее проклятие для самого себя. Но я прошу… дай мне закончить! Дай мне увидеть, как стены города выдержат зиму. Как дети, рождённые в моём герцогстве, увидят свою первую весну без страха. Дай мне возможность оставить после себя не груду костей, а семя нового мира. И тогда… тогда моя душа, мои воспоминания, всё, что я есть и что я поглотил, – всё будет Твоим. Без остатка. По окончании отсрочки.

Он опустил руки, сжав кулаки. Ритуал достиг апогея. Белый шар перестал расти. Он сжался, стал плотным, как нейтронная звезда, а затем…

ВЗРЫВА СВЕТА НЕ БЫЛО.

Был тихий, звенящий звук, словно лопнула струна вселенной. Из шара вырвался тончайший, ослепительно-белый луч. Он устремился вверх, пронзил свинцовые тучи, пробил в них идеально круглую дыру, и на мгновение в ней блеснули холодные, чуждые звёзды. Луч иссяк. Шар исчез. Огни в грудах тел погасли, оставив лишь потухшие, мёртвые магкристаллы – пустые сосуды.

Жатва была завершена. Жертва принята. Воззвание к Той, Что Внемлет Тишине, было окончено.

Хэлл стоял на коленях, головой уткнувшись в холодную землю. Он не молился больше. Он просто ждал. Ждал знака, ответа, хоть какого-нибудь ощущения в своей опустошённой душе, что его услышали.

Тишина после луча была ещё страшнее, чем тишина после заклинания смерти. Казалось, сам мир затаил дыхание. Ни ветра, ни щебета птиц, ни даже привычного гула леса. Лишь тяжёлое, прерывистое дыхание Хэлла, стоявшего на коленях в центре немого круга ада.

Ответа не было. Ни голоса в голове, ни знака на небе, ни внезапного прилива сил. Была только пустота. Та же пустота, что и в его собственной груди, где магкристалл теперь жалко поскрипывал, опустошённый до дна. Он проиграл? Его жертва была напрасна? Или… Богиня Тьмы просто взяла своё, не удостоив его даже взглядом? О чём уже давно предупреждал Аурум когда-то давно.

Мысли путались, сползая в тёмную, липкую трясину отчаяния. Физическая боль от перерасхода маны накрыла его с новой силой. Голова раскалывалась, в глазах поплыли кровавые пятна, даже сквозь линзы очков. Он попытался встать, опереться на меч, но тело не слушалось. Ноги подкосились.

Он рухнул лицом в холодную, пахнущую железом и тленом землю. Очки слетели с переносицы и разбились о камень. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поплыло прочь, – это крошечный, чахлый стебелёк травы, пробившийся между двумя мёртвыми пальцами солдата. Жизнь, упрямая и бессмысленная.

Тьма нахлынула мгновенно и безжалостно.

…

Прошла минута. Может, две. Из тени выскочила фигура. Амелия мчалась, не скрываясь, её лицо было искажено страхом, который она не испытывала даже в самой отчаянной схватке. Она увидела луч. Увидела, как он погас. И с тех пор её сердце замерло.

Она нашла его лежащим ничком, бездыханным на вид, одиноким среди моря смерти. Сдавленный стон вырвался из её груди. Она упала рядом на колени, лихорадочно перевернула его, прижала ухо к его груди. Сердце билось – слабо, неровно, но билось. Дыхание было поверхностным, едва уловимым.

– Нет… Нет, нет, нет… – шептала она, тряся его за плечи. – Хэлл! Проснись! Слышишь меня?

Он не отзывался. Его тело было тяжёлым и безвольным, как у куклы с перерезанными нитями. Лицо под слоем пыли и крови было бледным, почти прозрачным, а из носа тонкой струйкой сочилась алая кровь, смешиваясь с грязью.

Амелия сжала зубы, загнав панику куда-то глубоко, в самый тёмный угол сознания. Работа. Нужно работать. Она быстрыми, точными движениями проверила пульс на шее, зрачки (они не реагировали на свет), наложила руки ему на грудь и лоб, пытаясь прочувствовать малейшие признаки магического шока, разрыва каналов, повреждения души… Ничего. Не было ни ран, ни порчи. Была лишь… глубокая, беспробудная пустота. Его разум ушёл. Свернулся. Отключился, чтобы не сломаться окончательно.

Она глубоко, с усилием вдохнула, собираясь с мыслями. Надо верить.

С лёгкость, используя всю свою вампирскую силу, она взвалила его безвольное тело на плечи в пожарном захвате. Его длинные волосы свисали, касаясь земли. Она бросила последний взгляд на поле, на двадцать тысяч пустых оболочек, ставших ценой их будущего. В её глазах не было ни триумфа, ни сожаления. Только холодная, стальная решимость.

– Держись, – прошептала она ему в бесконечно далёкое ухо. – Я тебя отнесу. Я всё сделаю…

И, тяжело ступая под неподъёмной ношей, она потащила его прочь от моста, от поля смерти, обратно в спасительную чащу леса, к дороге, что вела домой. В Кавайград.

А Хэлл фон Годхэлл погрузился во тьму. Не во тьму магии, а во тьму небытия. Ни звуков. Ни образов. Ни ощущения тела. Только бесконечная, всепоглощающая, абсолютная пустота. И тишина, от которой можно сойти с ума.

Не было ни верха, ни низа. Не было ни света, ни тьмы в привычном понимании. Было Ничто. Абсолютное, всепоглощающее, лишённое даже намёка на форму или длительность. Пустота.

В этом Ничто парило смутное свечение – призрачный контур человека. Хэлл. Вернее, проекция его сознания, его «Я», вырванное из спящего тела и помещённое сюда. Он не имел формы, лишь ощущал себя точкой осознания в бесконечном вакууме.

И за ним – Она.

Богиня Тьмы не была тенью. Она была источником тени, её квинтэссенцией, принявшей чарующе-смертоносную форму. Её силуэт принадлежал женщине в расцвете лет – с плавными, соблазнительными изгибами бёдер и талии, с округлостью груди, угадывавшейся под струящимися одеяниями. Но эти одеяния были сотканы из самой чёрной ночи, рваные края которых растворялись в окружающей пустоте, словно дым. Из-под них не было видно ног – Она парила, плавно и беспорядочно перемещаясь за спиной его светящегося призрака, то приближаясь, то отдаляясь, метаясь из стороны в сторону с беспокойной, почти игривой энергией. Единственным источником света в этом небытии было его собственное сознание, и этот блеклый, мерцающий отсвет выхватывал лишь контуры Её фигуры, подчёркивая совершенство линий и одновременно – полную, бездонную пустоту, что была Её сутью. Лица разглядеть было невозможно, лишь ощущение пристального, всевидящего взгляда, исходящего из тёмного овала.

И в этой тишине, которая была громче любого грома, прозвучал Голос. Он рождался не в ушах, а прямо в центре его «Я», вибрируя каждой частицей его существа. Голос был низким, бархатным, полным древнего, циничного любопытства.

– Я удивлена. Что уж там… Я даже восхищена.

Она метнулась вправо, обогнув его, как хищница добычу.

– Никто ещё, мало того, что не приносил такую жертву душ Мне, так ещё и так отчаянно не просил… Не молил…

В его сознании, ещё до оформления, возник импульс вопроса, недоумения, попытка сосредоточиться на Ней.

– Ой, можешь даже не пытаться, – мгновенно отозвался Голос, полный лёгкого презрения. – Я в твоём сознании. Тебе даже думать не надо. Твои мысли доходят раньше, чем ты о них подумаешь.

Он попытался – силой воли этого призрачного «Я» – разглядеть Её, протянуть к Ней луч внимания.

– А-ха-ха, даже не пытайся. Ты не сможешь ни разглядеть Меня, ни дотронуться.

Мысль-протест, мысль-вопрос о том, где он и что происходит, уже родилась и была немедленно уловлена.

– Нет смысла даже пытаться. Ты не сможешь сказать ни слова. Не издать ни звука. Ты слышишь Меня, потому что Я в твоём сознании, пока ты в коме. Пока ты трансформируешься в Моего слугу.

Слугу? Цена? Его внутренний ужас, смешанный с принятием, был как на ладони.

– Знаю. Я редко даю такой шанс. – Её силуэт замер на мгновение. – Свет не может озарить тьму, если нет тьмы. Я и Мой брат можем даровать свои силы, но они разные. А вот их мощь равная. Только Мой братец не дарует бессмертия.

Истинного бессмертия не существует, промелькнула в нём логическая цепочка.

– А-ха-ха. Да, ты прав, истинного бессмертия нет, ведь убить тебя всё равно будет можно. – Она вновь закружилась вокруг него. – Какой догадливый… Да, Я старшая сестра и появилась в этом мире раньше всех. Я первая из разумных.

Её тон внезапно сменился на заинтересованный, почти учёный.

– Мне. Забавно, но твоё сознание старше Меня в два раза. Что очень и очень необычно. Ты тут появился всего двадцать лет назад, но твоя личность древнее любой другой личности в этом мире.

Вселенная. Источник всего этого. Мысль о ней возникла сама собой.

– Даже не знаю, что и сказать. Вселенная. Эта сучка будет в ярости. – В Голосе прозвучало злорадство. – Она не имеет, в привычном для человека понимания, личности. Но она разумна.

Пауза. Она давала ему усвоить.

– Это забавно. Я хоть и младше тебя, и появилась первой, но мир имеет историю старше Меня. Дело в том, что она создала мир по шаблону, а уже потом добавила историю его появления. Так что космос, звёзды, Я, ваша жалкая планета… Всё это не старше двух с половиной миллиардов лет. Всё появилось в один миг, после того как был уничтожен твой мир, со всеми его мультивселенными и её альтернативами.

Её движения стали плавнее, почти ласковыми.

– Возрадуйся, ибо Я впервые посещаю своего подданного. Это даже… Возбуждает, что ли… – Голос стал томным, игривым. – Обычно Мне не интересно беседовать с Князьями Тьмы, но ты… Ты другое дело. Твой разум, он интересен. Пять миллиардов лет, из них больше половины желать смерти, но, когда ты её получаешь, ты отказываешься от этого дара. А-ха-ха. Лицемерно, не правда ли?

В нём не было сожаления. Только холодная решимость и цена, которую он готов был платить.

– Нет, Мне на это плевать.

– Возможно. – Она отдалилась, превратившись в едва заметное тёмное пятно. – Но Я не могу попасть в мир людей просто так. Хотя, это был бы интересный опыт… Ощутить ветерок, вкус еды и выпивки. Возможно даже близость. Я лишена этого и не знаю, не понимаю, каково это. Это очень мутное желание, которое подпитывается лишь интересом, а не жаждой ощутить.

Его следующая мысль была о душе, о вечном рабстве.

– На счёт этого можешь не переживать. – Голос вернулся, став деловым. – Мне не нужна твоя душа, и она не будет в плену Моих оков. Я просто дарую силу из интереса. И только. Это Мой братец всё время ищет достойных, даруя титул героя. А нынешний герой уже труп, ведь ты вновь встретишь того, кто питает к тебе ненависть.

Пророчество? Ветви будущего?

– Да, и Я, и Мой брат, и высшие драконы можем видеть обрывки ветвей будущего. Только твоё появление полностью их «срубило». Ты не поддаёшься законам этой истории, ты вне времени. Вселенной это очень не нравится. Мир всё равно падёт, ты ничего не сможешь сделать.

– А-ха-ха. Да-да. Она та ещё стерва. Даёт шанс, пытается закрыть свой план, но ты вновь вставляешь палки в её колеса. – Её смех звучал как падение кристаллов в бездну. – Может, ещё века три этот мир просуществует и вновь будет перезапуск. А может, всего одно столетие, это сложно предсказать. Но то, что ты помешал или помешаешь перерождению всех иномирцев – это стопроцентный факт. Она не успеет этого сделать… Ей придётся перезапустить мир и перерождать всех тех, кто исчезнет в этом мире, и всех, кто ещё не реинкарнировал из прошлого мира.

Время.

– Нет, мы можем тут болтать хоть вечность. Тут нет времени. Хотя, сложно сказать, оно есть, но его можно держать нелинейно. Наш диалог может продлиться миг, а может – вечность. Так что не волнуйся, твоё тело не умрёт, ведь в мире людей ты просто лежишь в коме, и о нём заботятся.

Её силуэт вдруг материализовался прямо перед ним, огромный и подавляющий. От Неё исходило чувство невероятной, древней скуки и внезапно вспыхнувшего любопытства.

– О, какой. Ладно. Поболтаем, Мне самой в радость…

Её силуэт, до этого метавшийся в отдалении, внезапно стёр дистанцию. Не было движения – было мгновенное изменение в самой геометрии Пустоты. Она оказалась сзади него, её тёмный, бесформенно-соблазнительный контур вплотную прильнул к его призрачному свечению.

Хэлл не почувствовал прикосновения – нечем было чувствовать. Но он ощутил присутствие. Всепоглощающее, бездонное, как падение в чёрную дыру. Её руки – или то, что их имитировало, длинные, изящные тени, медленно обвили его сзади. Одна легла на его плечо, вторая скользнула ниже, чтобы положить ладонь плашмя на область, где в реальном мире находилась его грудь, где тускло мерцал магкристалл.