Читать онлайн Пепел от её души бесплатно

Глава

«Чти отца твоего и матерь твою,

да благо тебе будет,

да долголетен будешь на земле»

пятая заповедь Закона Божия

.

Грех неуважения родных родителе

называется хамством. Дети – не

судьи своим родителям.

Даже в тех ситуациях, когда

отец или мать полностью

неправы. Ребенку не дана власть их судить…

Пролог

Как темно за окном. Нудный дождь все льет и льет. Через потёки на стекле невозможно разглядеть в темноте, что происходит на улице. Только фары одинокой машины осветили ненадолго пустынный двор. Бесполезно смотреть из этого о окна, все равно ничего не увидишь. Потому что дом этот стоит самым-самым последним в микрорайоне, в ряду одинаковых пятиэтажек. Из окон открывается вид на степь и на железную дорогу. В какую сторону ни посмотри – виден горизонт. Вдалеке картину с горизонтом украшают производственные трубы, из которых постоянно валит дым. Это городская ТЭЦ. Совсем не богат на краски, открывающийся пейзаж за окном. Зимой он нарисован унылой грязно-серой палитрой. Ненадолго появляются зеленые оттенки весной, но, они быстро блекнут и переходят в соломенно-серые. Обидно, что лето тоже ярко не раскрашено. Как будто у художника заканчиваются тюбики с яркими цветами, и он, для того, что бы дописать картину, разбавляет их чем придётся. И так до самой зимы. Осенняя пестрота – очей очарованье – обходит это место стороной. Потому что деревьев особо нет, а трава очень быстро становится жухлой и безжизненной. Радуют здесь только лишь редкие сосны, высаженные когда то рабочими, строившими этот дом. Это не большая посадка находится в метрах в десяти от жилья. Сосны стройные, уже довольно высокие, хотя бы немного украшают унылую картину вокруг. Раньше, когда Ирка была маленькой, они с подружками любили лазить и измерять глубину котлованов, в которых посажены эти сосенки. Мелюзгу очень затягивало это развлечение. Они могли часами сидеть в этих ямах. Глубиной многие из них по колено, иные по пояс, а некоторые по детские макушки. Когда-то, давным-давно, когда Ира только-только родилась, в одной из этих ям нашли мешок, а в нем расчленённое женское тело. Конечно дети обнаружили эту жуткую находку, кому же еще вздумается там таскаться. Иркины старшие сестры – Тоня и Лиза – до сих пор помнят выкатившуюся из мешка кудрявую голову с ярко-красной помадой на губах.

Иришка, честно говоря, терпеть не может это место, где находится ее дом. До продуктового магазина идти далеко. А у неё ведь есть святая обязанность – она должна каждый день покупать домой три литра молока, потому что отец выпивает его за вечер. Каждый день она таскается с бидоном через весь микрорайон, что бы в доме постоянно был любимый отцовский напиток. Этот вопрос ни кем даже не обсуждается – молоко должно быть в холодильнике – и точка! Магазин далеко, а до остановки основного транспорта, на котором можно уехать в любой район города – еще дальше. Во дворе у Иры нет ни детских горок, ни качелей. Иногда привозят песок и сгружают его в большую гору, впереди дома. Разделившись на кучки, все дети начинают резаться в ножички. Кто-нибудь выносит из дома по-тихому холодное оружие, что бы родители не засекли. Но, какой попало нож для игры не подходит, он должен быть с легкой рукоятью. Дети садятся в круг, в центр нагребают кучку песка, ровняют ее поверхность, как торт, и каждый, по очереди, начинает выполнять комплекс бросков. Надо, что бы нож всегда входил в песок лезвием. Бросок с носа, со лба, с локтя и так далее – множество замысловатых приемов, все дети наизусть знают полный комплект и очередность упражнений. Если нож падает на бок или рукояткой – значит ты заронился. Свои броски начинает выполнять следующий по кругу. Когда твоя очередь снова доходит – начинать надо с того места, на котором споткнулся. Побеждает тот, кто выполнит весь комплекс, быстрее всех. Поэтому эта гора песка быстро становится плоской, а потом и вовсе исчезает. Но, не взирая на отсутствие площадок, дети целыми днями находятся на улице, и всегда находят себе развлечения. С раннего утра и до позднего вечера, большой дружной командой они шляются где ни попадя. Очень притягательное место для игр – большая свалка металлолома на сопке у дома. Каких только конструкций там не найдешь. Огромные, в рост человека, куски труб, недоделанные вышки – вот они-то и являются и турниками и качелями. Когда у старшаков хорошее настроение, они предлагают малышне сыграть в игру Казаки-Разбойники. Мелюзга с великой радостью соглашается. Это самая вожделенная и всеми обожаемая командное развлечение. Старшие придумывают такие места что бы спрятаться, что поиски иногда затягиваются на целый вечер. А еще – перекати поле, камушки, лапта, классики, резиночка, скакалки, выбивалы – детский гомон постоянно стоит во дворе. Все боятся только одного – что родители не вовремя начнут загонять домой.

Но самая-самая манящая и запретная затея, для всех детей этого района – это пробраться на завод. Он расположен недалеко от Ириного дома – сразу через дорогу. Проходная – в пяти минутах ходьбы. А территория у него – огромная. Всех детей прельщают высокие горы ярко-желтого песка, которые находятся там и хорошо видны поверх заводского забора. Этот мягкий и очень мелкий песок получается при производстве какой-то продукции из чугуна, толи батарей, толи ванн. Все ребята знают – пойти на золотой песок – значит пойти на завод. Родители под страхом смерти запрещают свои отпрыскам лазить туда. Потому-что это очень опасно. Вот недавно, как всегда, собравшись большой ватагой, пацаны ушли на золотой песок. Примерно через час, прибегают назад трое из компании и орут:

–Витьке ноги отрезало!

Витька – это соседский мальчишка, из последнего подъезда, лет десяти. Оказывается, вдоволь накувыркавшись на горе, пацанва решила с нее прыгать. Надо сказать, что горы песка очень высокие, с отвесными склонами, и одной стороной смотрят на железнодорожные заводские пути. Прыгали они, прыгали, а в это время из цеха выехал тепловоз с вагонами. Мальчишки попрятались с другой стороны горы, что бы машинист их не заметил. Когда состав проходил мимо, Витька решил выпендриться – и прыгнул с горы. Скатился, и угодил прям под колеса вагона. Естественно – машинист не успел среагировать. Секунда – и пацану отрезало обе ступни. Потом были разбирательства. В школе во всех классах проводили собрания. Всех поголовно детей ругали, наставляли и запугивали:

–Кто еще пойдет на завод – того поставим на учет в детскую комнату милиции, а родителям выпишут большой штраф. – Наставляли учителя.

Но, кто же будет их слушаться. Как ходили, так и продолжают ходить. Назад пришить ступни Витьке не получилось – нет в городе таких хирургов. Так он теперь ходит на золотой песок на двух протезах. Но, это ему еще повезло – только ступни отрезало. Взрослый парень из соседнего дома тоже, в свое время, порезвился там, когда помоложе был. Так ему обе ноги отрезало полностью. Ездит он теперь на низком ящике на колесиках, отталкиваясь двумя деревянными колодками.

Сейчас Иринка уже понимает, что место у них отстойное. Не красиво, не уютно, не ухожено. Вот что ей нравятся, так это звуки железной дороги, которые сопровождают их всю жизнь, постоянно – и утром и вечером и ночью. Это потому что недалеко находится техническая станция. Не громко, но разборчиво до жителей доносятся переговоры диспетчеров. А железнодорожные пути проходят вдоль всех домов микрорайона, примерно в пятистах метрах. Ночью любимое занятие Иры – засыпая, наблюдать за бегущими вагонами, которые в свете прожекторов, отражаются в комнате на стене. Лежит она, смотрит на эту мелькающую картинку, и глаза ее закрываются сами собой.

Ириной мамы до сих пор нет. Она стоит и ждет ее у окна просто по привычке, хотя мать должна прийти совсем с другой стороны, и отсюда она ее не увидит. Это раньше мама приезжала на автобусе, который останавливался на всегда безлюдной остановке, как раз позади дома.

Город, в котором живет Ира – шахтерский. Шахт очень много. Из-за подземных выработок город раскидан во все стороны. Если посмотреть сверху, кажется, что он напоминает большую кляксу. Районы расположены очень далеко друг от друга. Между ними самое меньшее – километров двадцать пять, тридцать. Поэтому, добираться из одного района города в другой, очень долго и трудно. Редкие автобусы, курсирующие между районами, вечно забиты как консервы. Люди берут на абордаж подходящий транспорт. Кое-как пробравшись внутрь, всю дорогу, а это полтора или два часа приходится ехать им как акробатам. Вот именно акробатическими можно называть те позы, которые приходится принимать в переполненном салоне. На остановках в безлюдной степи никто не выходит, за редким исключением, все едут до населённого пункта. Раньше Ирина мама работала в другом районе. Туда ходили лишь два маршрута, и те в час по чайной ложке. Вот они то, эти два нерегулярных автобуса, и останавливались недалеко за домом.

Женщины сейчас – все рукодельницы. Нарядов в магазинах днем с огнем не найдешь. А, ткани есть – вот все модницы и стараются, выкручиваются, кто как может. В основном, придумывают они себе не хитрые фасоны и несут ткань в салон, где работает мать Иришки. Там закройщицы раскраивают материю. Сшить платье легко – остается только застрочить швы и сделать отделку. Ирину маму клиентки любят – стараются попасть к ней на раскрой. Она никогда не отказывает заказчице. Она не скажет, что задуманное не получится, потому что ткани мало, а обязательно предложит изменить что-нибудь, или «покумекает», как она говорит, и так хитро разложит ткань, что ее хватает на задуманное с минимальными корректировками. Это шикарный вид услуг для таких простых людей – для малоимущего населения. Раскрой стоит копейки. И поэтому работы у Ириной мамы всегда много. Все двенадцать часов смены она на ногах. А рабочий график – два через два позволяет ей работать дома – на себя. Было время, Ира частенько самостоятельно ездила к маме на работу, что бы не сидеть одной до ночи. Страх ездить одной, не перевешивал другой её страх – оставаться наедине с отцом. Маршрут, слава Богу, не сложный – садись у дома, а выходи на конечной. Салон «Шейте сами» находился совсем близко – в соседнем, от остановки, доме.

В такой салон мама Иры – Анна, пошла работать после того, как закончила курсы закройщиц. А до этого – много лет поработала в ателье простой швеей. Расставалась она со своим родным швейным коллективом очень тяжело. Одно ее успокаивало, что Мария Ивановна – заведующая ателье – перешла в другое – в люкс – директором. Звала она Анну с собой, но та решила найти более свободный график, что бы оставалось время на работу дома. Сейчас с наработанным опытом, она берет заказы на пошив женской легкой одежды на дому. Заказчиц у Анны много. В основном это работницы торговли. Вот кто-кто, а они-то могут себе позволить индивидуальный пошив из самой дорогой материи. Но, дамочки они все очень прижимистые. Они не скупятся на ткань, зато потом, все это замечают, стараются придумать самый не сложный фасон, что бы за работу швея не дорого рассчитала. А вот уже в процессе – хитренькие – начинают вносить изменения, усложняя платье. И потом, при расчете, канючат и бьются за каждую копейку. Недавно вот, тетя Валя – соседка с четвертого этажа – работает в столовой шахты. Заказала платье: «Да, что тут шить, Аня? Два шва прострочить. Мне побыстрее надо, поэтому не буду ничего придумывать.» – Так она говорила в начале. Потом: «А, давай, Аня, кокеточки сделаем и на них вафли добавим.» Хотя вафли – это очень сложно. Анна сначала долго высчитывает сколько ткани должно быть отрезано, потом расчерчивает ее на мелкие ровные квадратики. Потом сшивает тонкой шелковой нитью вручную уголки квадратиков между собой в шахматном порядке. И это вот называлось – сшить два шва. Неприятно смотреть на то, как богатые заказчицы пытаются схитрить и выгадать в свою пользу. Рассчитываются за работу в основном продуктами. Ирина мама не возражает, так как это им тоже очень на руку. Ведь в свободной продаже почти ничего нет. В магазинных холодильниках, в огромных металлических тазиках лежит килька в рассоле да коричневые маслянистые противные ягоды, заморские маслины. Противные на вкус – их никто не покупает и не ест. А на полках – высокие пирамиды, составленные из консервных банок – килька в томате. Еще полки завалены расфасованными кульками с ирисками и леденцами. Чего-чего, а леденцов большой выбор. Все их называют стекляшками. А вот у Иры в холодильнике, благодаря знакомству с «торгашками», временами есть что поесть. Опять же Ириному отцу пропивать нечего в этом случае. «Торгашки» – это Ирин отец так маминых клиенток называет. Они частенько стали рассчитываться за работу деликатесами. Сами они их не купили бы никогда, зачем деньги тратить, если обычные продукты нужны. Но, мама Ирина никогда, ни от чего не отказывается, и не требует живых денег, даже если очень рассчитывала на них. А, так, они попробовали и миндаль жаренный, и дефицитные шоколадные конфеты «Песни Кольцова» , и даже сосиски частенько у них в доме бывают. Вот, сосиски – это Иркина особенная и самая большая любовь. Они бывают красные – плотные и ароматные – говяжьи. Бывают розовые – когда варишь, распухают и наливаются соком -свиные. Она обожает и те и другие, но больше розовые. Однажды, чуть пожар не наделала. Поставила на газ вариться любимые сосиски, и тут подружка звонит в дверь – зовет её гулять. Сорвалась она и убежала – совсем забыла про еду. Хорошо, что гулянье у них с подружкой не задалось, поссорились почти сразу же. Возвращается она домой, а там ужас – дымище. На газовой плите стоит кастрюлька вся черная, а в ней два продолговатых уголька. Как же Ира перепугалась. Тогда их Бог уберег. Только кастрюльку пришлось выбросить и очень долго проветривать квартиру от запаха гари.

Так и крутится Ирина мама, практически в одиночку обеспечивает всю семью. Два дня в салоне, два дня дома – с утра и до вечера не вставая из-за швейной машинки. Все, что зарабатывает отец – это его деньги. На житье-бытье у него обычно ничего не остается. Все проваливается в бездонную бочку со спиртным, которую он опустошает с приятелями. Недавно он кому то хвастался, что если посчитать, сколько он пропил, то точно по деньгам выйдет две «Волги». Все знают сколько это примерно в деньгах, ведь «Волга» – это самая дорогая машина. Удивительно, что он гордится таким своим достижением, ведь это сомнительный повод для бахвальства. Хотя, в его окружении считается, что это очень круто. Так грустно думать об этом.

Из-за монотонного звука дождя, который скребется по стеклу, на душе у девочки становится ещё тревожней и тоскливей. «Скорее бы мама уже пришла.» – думает она. – «Но, как только придет, сразу расстроится, увидев отца». Вечером он опять еле-еле вошёл в дверь. Вернее сказать – не вошел, а вполз. Грязный и растрёпанный. Рубашка распахнута, выбилась из штанов, и почти до самого пояса пуговицы оторваны с корнем. Преодолел дверной проем еле-еле, что то попытался сказать матом и рухнул на пол, вниз лицом. Она ничего не поняла. Разобрала только слова, что кто-то получил пилюлей. Когда то красавчик – он на фотографиях в молодости был очень похож на известного артиста – превратился в свои сорок с небольшим, в запитого, обрюзгшего, лысеющего мужика.

Лысина – это отдельная тема для девчачьего обсуждения. Эта большая плешь образовалась в красивой, черной шевелюре отца не очень давно. Ира с сестрами – а их у мамы трое – частенько подтрунивают над отцовской лысиной. Длинный локон волос, отращённый на одной стороне, он зачесывает на другую сторону поперек лба. Все выглядит пристойно, пока не подует ветер или пока он трезвый. А так как безветренных дней практически нет – дуют постоянно, а трезвым он бывает очень редко, то этот свободолюбивый локон, наперекор хозяину, откидывается в обратную сторону и стоит рогом. Такой неопрятный рог из жидких, черных волос. Вот что-что, а цвет волос их отца, со временем не меняется, такой же насыщенный, черный. Ну может немножко кое-где стали появляться редкие сединки, но их совсем не заметно. Так вот, этот рог для девочек – хоть какое-то моральное утешение и тема для подтрунивания. В открытую они не смеются. Так, просто переглядываются и прыскают незаметно. Попробуй в открытую посмеяться. Трудно представить, что будет. Хотя, нет, представить как раз очень легко.

Все три сестры никогда не называли своего отца «папой». Это от того, что если это «папа», то он обычно добрый, ласковый, а главное – заботливый. А у девчонок – не «папа», у них – отец – он их только родил. Хотя не он родил, но он принимал непосредственное участие в деле, от которого сестры появились на свет. Так вот, если вдруг отец услышит, что дети подшучивают над ним, очень им не поздоровится. Его нельзя ни в коем случае в уничижительной форме обсуждать, и задевать его самолюбие. Ире, как младшей, может и сойдёт с рук, а старшие сестры точно получат по полной программе. Пока ты маленькая, тебе простится твоя глупость. Взрослые должны отвечать за свои слова и проступки. Раньше одна Анна была его жертвой – держала ответ за мнимые преступления, а как Лиза и Тоня подросли – он и на них начал отрываться. Сколько Ирка себя помнила, столько у неё в голове и звучала молитва: «Господи, помоги нам! Хоть бы отец сегодня никого не трогал, не бил, не убил!»

Девочке очень страшно, ещё немного времени и ее очередь на вспышки отцовской злости тоже подойдет. Настанет и для неё время его безумных обвинений и гневных матов. А, уж каков отец в пьяном гневе, это сложно словами описать, это надо видеть. Белки глаз наливаются красным цветом. Пальцы на руках собираются особенным образом – крайние в стороны, а три пальца в середине, крепко прижаты друг к другу, кисть становится похожей на истребитель. Начинается все резко, мгновенно. Маты изрыгаются с таким зверским видом, с такой силой, и подкрепляются рубящими движениями рук. Слюна брызжет во все стороны. Становится не просто страшно, а невыносимо страшно. Причем, его гнев возникает не от случая к случаю, а всегда, когда алкоголь попадает в его организм. И причинная доза – всегда разная. Никогда и ни кто не знает, в какой момент, у него сорвет крышу и начнется светопреставление. То, что сейчас он спит почти в бессознательном состоянии, лицом в пол – это ничего не значит. Лежит большим грязным, вонючим тюком, и так громко выводит рулады, что наверное все соседи слышат этот могучий храп. Час, полтора сна и организм отца восстановится, для того, что бы он смог обрушится на семью всей своей громадной силой. А, сила у Иркиного отца – неимоверная…

Часть первая

Глава 2

Первое время, после свадьбы, семейная жизнь шла спокойно и даже хорошо. Молодые стали жить в доме свекрови. Там же уже жил старший брат Александра с женой. Они в прошлом году сыграли свадьбу, и у них недавно родился сын. Анне было не очень уютно в доме мужа, хоть она и была привыкшая к большой семье. Их, братьев и сестер, в Анютиной семье – шестеро. Четверо мальчиков и две девочки. Аня по очередности четвертая. У них, как ни странно, и в отличии от других, в семье выжили все.

Все мальчики пошли в отца – невзрачные шатены – высокие, долговязые. Все они – не пьют, не курят, спокойные и рассудительные – тоже в тятю. Так уж повелось в их семье, что все дети называли своего отца «тятей». Так просто, наивно, по-старинному. В деревне их семейство Озеровых уважают. В доме у них всегда царили дружба и спокойствие. Характеры у всех в семье, включая родителей – добродушные. Три старших брата уже уехали, каждый в свое время. В доме оставались только младшие – брат Артем, сама Анна и самая младшенькая сестра – Марина. Марина еще совсем ребенок. Все над ней трясутся. Брат Артем – уже скоро должен закончить школу и тоже собирался покинуть родительский дом – поступать в архитектурный институт. Город, для поступления он выбрал тот, где располагался гарнизон старшего брата – Андрея. Родители люди спокойные. Тятю все знают как хорошего семьянина и доброго человека. Он никогда не откажет любой вдове подсобить по хозяйству, если требовалась мужская сила. Деревенские женщины и сами наловчились справляться, но все же, иногда, и им помощь мужская требовалась. Тятя один из немногих мужиков, оставшийся живым после войны. Причина тому – бронь, которую он получил от железной дороги. Все военные годы он дневал и ночевал на ней. Он и сейчас на ней трудится. Мама – тихая добрая женщина. Никогда и никому слова поперек не скажет. Если ей что то не нравится – молча уходит, отношений выяснять не будет. Никто и никогда не слышал от нее грубого слова или крика. Она молчаливая женщина, которую некоторые соседки считают даже скрытной. Хотя скрывать ей абсолютно нечего – вся жизнь на виду. Просто сплетничать она не любит, поэтому и пустых разговоров с соседушками не ведет. Да и некогда ей разговоры разговаривать – знай поспевать управляться с хозяйством.

С детьми своими родители всегда были ласковы, любили их сильно и всех одинаково. Нежностей разводить было особо некогда, но каждый из детей чувствовал родительскую заботу. Придет с работы отец уставший, но малышей по голове погладит, старшим вопрос задаст, как день прошел, учебой поинтересуется. Для всех найдет доброе слово и чуть-чуть времени. Вот времени-то совсем не было. После работы – хозяйство свое не хитрое надо обиходить. Тут дом подправить, там скотину накормить, сена заготовить. Круговерть постоянная, на сон оставалось немного часов. Даже при такой загруженности, добрых слов для всех детей у отца с матерью всегда хватало.

Анна родилась в год начала самой страшной войны. Четвертый ребенок в семье появился зимой 1941 года. Не жившие никогда богато их крестьянское домохозяйство, как и вся страна, пережили за четыре тяжелейших года и голод и холод и потери. Два родных брата тяти сложили свои головы за Родину. Женщины и дети работали на износ, до последних сил. Однажды, уже после войны, дело было когда Аннушке было семь лет, а младшему Артёму четыре – отправили их в лес лыко драть. Понятно, что дело послевоенное, в деревне люд чем мог перебивался. Впроголодь жили все. Летом то полегче было – крапиву варили, лебеду, сныть, жёлуди, грибы-ягоды собирали. Вот и снарядили мелочь пузатую в лес – за добычей. Артемке, как мужчине, топорик дали. Он ими насечки на дереве должен делать, а Аннушка пальчиками подцеплять и отдирать кору. На одном из деревьев и случилась беда.

–Подожди, говорит Аня брату, -Я сейчас этот кусочек рукой поддену, и протянула руку к стволу.

А Артёмка уже замахнулся, не успел среагировать, и рубанул топором по руке.

–Аааа! – завизжал Артем, увидев, как хлынула кровища.

–Не кричи, Темка. Давай замотаем чем ни будь руку, больно очень.

Кровь хлещет – смотреть на рану страшно. Сняла Аня кое-как нижнюю юбку – замотали, как смогли кисть. Побежали назад в деревню. Аннушка домой, а Артем к тяте понесся. Бежит и орет:

–Тятя, тятя, я Аньку залубил! – Пацан еще даже букву «р» не научился выговаривать.

Издалека увидел его отец, ноги ватными стали:

–Как зарубил? Что ты несёшь?

Схватил сына в охапку, обнял, на колени усадил, а у самого руки трясутся.

–Говори внятно, что случилось? – а сам боится всю историю услышать. Неужели беда приключилась? Неужели и в мой дом смерть пожаловала? – с ужасом пронеслась мысль в голове. – Уж как тяжело в войну было! Но, пережили и живы остались все.

Немного успокоившись на руках отца, Артем сбивчиво, но рассказал, как дело было. Отец, выслушав сына, спросил:

–Руку не отрубил, рука у Ани на месте?

–Нет, не отлубил вроде, в ужасе вытаращив глаза, выдохнул Тема. – Там дылка, в луке – оооогломная! – снова залился слезами пацан.

–Все! Успокаивайся! «Перестань реветь!» —сказал отец и быстро снял сына с колен. – Бежать надо, в больницу надо!

Спотыкаясь, отец помчался в железнодорожную мастерскую. Там стояла запряженной лошадь, Кузьма Иванович как раз вернулся из района.

–Потом я объясню Иванычу, – крикнул он мужикам, – Некогда мне его искать, бегать – дочка кровью истечет! – Взлетел он на телегу и помчался домой.

Когда подъехал к дому, во дворе никого не было. Он вбежал в сени и услышал плач. Плакали и жена, и Аня и что-то быстро-быстро говорили друг-другу. Влетев в комнату, он увидел, что дочка сидит на стуле и держит, замотанную в кровавую тряпку руку наперевес. Под стулом деревянные половицы были забрызганы каплями крови. Не говоря ни слова, отец схватил дочку в охапку и выбежал с ней на улицу. Жена побежала следом за ними и едва успела заскочить на телегу. До районной больницы кое-как доехали, отец как мог, быстро гнал лошадь. В больнице врачи, осмотрев руку, успокоили родителей:

–Рана не обширная, но задет крупный сосуд, сейчас зашьем и все должно быть хорошо. Только пока не известно задеты ли сухожилия, если все же задеты, то вполне возможно, что пальцы перестанут работать как раньше.

После пережитого, слова врача сразу успокоили всех. Даже если пальцы перестанут действовать по-прежнему, но рука то на месте и Анечка жива, а это самое главное. Повезло Ане – сухожилия остались целы, но остался на память ей кривой шов поперек всей кисти.

Глава 3

Жили молодые, как все – работали. Даже затеяли строительство. Решили они пристроить к избе свекрови вторую половину, чтобы отдельно жить. Строил Александр новую половину энергично и с энтузиазмом, очень хотелось зажить своей семьёй, самостоятельно.

Строительство шло бойко. Друзья Санька тоже не остались равнодушными, и каждый, как мог, выкраивал время, отрываясь от собственного хозяйства, помогали возводить стены, крыть крышу. Анна, забеременела сразу же после свадьбы. Пока строили дом, вынашивание шло ровно, без каких-либо недомоганий и неприятностей. К концу срока живот стал резко расти и достиг размеров, гораздо больших, чем при обычной беременности. Очень странно, но только перед самыми родами районный врач стал догадываться, прослушав два сердцебиения, что внутри два плода. К моменту, когда Анна должна была разрешиться, все черные строительные работы были закончены. Оставалось законопатить щели и начать внутреннее обустройство.

Схватки у Ани начались прямо на стройке. Она, помогала паклить отверстия в досках. Взгромоздившись на стул, она почувствовала сильную боль в животе. Что бы случайно не упасть, осторожно и неуклюже слезла с высоты. Боль повторилась. А потом еще и еще.

–Саша, по-моему, началось. – Сквозь зубы, превозмогая боль, громко позвала она мужа.

Александр бегом слез с крыши по колченогой старой лестнице, едва не поехав на ней в сторону. Вовремя ухватился сильными руками за край и остановил себя в воздухе. Осторожнее он стал спускаться к жене.

–Потерпи, Аня. Сейчас я тебя отвезу в больницу. Ты только потерпи. – Бегом он побежал к соседям за лошадью. -Эх, говорил я, что коляску к мотоциклу покупать надо, сейчас бы враз до больницы домчались. Придется теперь на телеге трястись.

Анну увезли в роддом. Для первых родов, да ещё и двойных, все прошло довольно быстро и гладко. После появления первого ребенка, родовая деятельность продолжилась и через минут пятнадцать родился еще один. На свет появились две девочки – близняшки, малехонькие – малехонькие. Выписывать Анну с детьми долго не хотели. Новорожденные крохи очень плохо набирали вес. Медики боялись отпустить их домой, без врачебного присмотра.

Вот в это самое время, и наступил переломный момент в семейной жизни Ани и Саши. В один из дней под окна роддома, пришел новоиспеченный отец со слезами на глазах.

–Что случилось, Саша?

– Анечка, представляешь, у нас не будет своего дома! – Плача, кричал он ей в окно. – Старший братан сказал, что в отдельной половине будет жить он со своей семьёй.

–Как же так, Саша? – До Ани плохо доходил смысл сказанного мужем. – Это же мы строили вторую половину. Это же тебе на работе выписывали дерево. Кто принял такое решение? Разве такое возможно? – Ничего не понимала она.

– Вот так, Анечка, Валька – сноха – пришла, села на табурет посреди пустой комнаты и заорала благим матом: "Я со свекровью жить не буду! Хоть убивайте меня, а я из новой половины никуда не уйду! Это мы здесь жить будем с Петром! Имеем право – он тоже участие в строительстве принимал!" – Что нам делать, Анечка? Я ума не приложу. Все наши с тобой планы зажить отдельно, своей семьей, крахом пошли! Не могу я со старшим братом воевать. Вот увидишь – будет теперь по ихниму. И ведь мать моя братана поддержала. Понятно, что она рада избавиться от этой змеюки Вальки. Валька то, как ты, не молчит, всегда ответит матери так, что та и не рада, что связалась, хоть характер у нее тоже не сахарный.

Вдовой Анина свекровь осталась рано. Летом 1941 года, ее мужа в первые же дни войны забрали на фронт. Сыновьям, Сашке и Петьке, одному было четыре года, а другому шесть лет. Летом пришло от него несколько писем, а затем молодая женщина получила сухое – «пропал без вести». Так и остался он где-то, никто не знает где, толи на полях войны, толи в плену сгинул. Все время она ждала от него хоть еще какую-нибудь весточку. Осталась она одна с двумя пацанами. После войны и потом – замуж больше не вышла – очень любила она мужа и ждала его до конца жизни. Несколько этих бумажных конвертиков хранила женщина глубоко в сундуке и никому не показывала. Речи об отце и своем горе – никогда не заводила – переживала глубоко в душе – одна. Спустя много лет, уже после ее смерти, нашла сноха Валька те несколько писем, спрятанных ото всех. Вместо того, чтобы передать документы детям, черная сердцем, нашла она в себе наглость – посмеяться над памятью семьи, да и сожгла бесценные конвертики, не сказав ни одному из сыновей ни слова.

Выживала, молодая вдова одна, как могла, но пацанов своих подняла, не хуже других. Поэтому и закалился у нее характер, может быть, поэтому зачерствела душа. Сыновья, зная ее крутой нрав, уважали ее и даже оба побаивались. Против воли матери старались не идти и не перечить попусту. Вот и получилось, что скандал, затеянный старшей снохой Валькой, был матери на руку. Понимала свекровь, что жить с покорной и тихой снохой Анной гораздо лучше, удобнее и спокойнее, чем с гонористой, хабалистой Валькой. Поэтому поддержала она эту несправедливость с пользой для себя. О чувствах молодых людей никто не задумался. Так всё и обернулось, как захотела старшая сноха. Они с Петром переехали в отдельную половину, молодая мама с близняшками вернулась из роддома опять к свекрови.

Глава 4

После произошедшего, Александр сник и руки у него опустились. Забрав жену и детей, сам мало интересовался происходящим в доме. Совсем редко подходил к детям. А на руки, так и вовсе брать их боялся. Ему казалось, что одно неловкое движение, и он своими сильными руками повредит что-нибудь в хрупких тельцах. Когда девочек купали, он боялся даже смотреть на своих голеньких «кутят», поэтому выходил из дома на улицу и пережидал. А потом стал частенько приходить домой после работы позже и навеселе. Когда они с Анной оставались наедине за занавеской, он жаловался жене:

–Не могу я простить своему брату такую подлость. Не лежит у меня душа к этому дому. Вроде и ты здесь и девчонки, но я не хочу сюда идти, ноги не несут. А, как прохожу мимо нашей несбывшейся мечты, как увижу в окне эти морды наглые, так руки и чешутся все керосином облить и сжечь к чертям собачьим!

–Что ты, Саша? Не смей! Не вздумай, смотри! Грех какой – дома жечь! Какой бы ни был, но он твой брат родной! Что бы дальше жить, простить надо всех и забыть. Мне всегда родители говорили: "Ругайся, бранись, дерись, но за своих держись!" Давай, может, начнем с тобой о новом доме мечтать, может и сбудется когда-нибудь наша мечта!

–Какой мечтать? Мне навряд ли еще дерева выпишут на строительство. Не хочу больше я ничего, настроения совсем нет. Да и куда мы от матери денемся? Одну ее жить оставим что ли? Она ж на всю деревню нас ославит, что мы ее бросили. Ты же знаешь, любит она приукрасить и приврать. Нет, все-все прахом пошло! Не такую жизнь я себе придумывал.

–Что ты такое говоришь? С ума ты сошел что ли? Зачем так драматизируешь? Все в наших руках! Захотим и съедем от матери! Она ещё тоже не старуха, сама со всем справится и брат с женой за стенкой. А без нас ей ещё может и легче будет. Она ещё может обрадуется одной то остаться! Вот не думала я, что ты слабак такой. Первая же жизненная неурядица тебя из седла выбила. Ещё хлеще проблему раздуваешь, выпивать начал и дом, и семья тебя не интересует. Ладно – я, а дочки тебе тоже не нужны? Ты бы хоть иногда их на руки взял, потютюшкал немного. Не успеешь ведь оглянуться, как в школу пойдут.

–Ты меня тоже не понимаешь. – Обиженно отворачивался Саня от жены, лежа на кровати. – Давай спать. Вставать завтра рано.

–Конечно я тебя не понимаю! Как так можно? Если руки и ноги целые, есть голова на плечах, с любой неприятностью справиться можно. Было бы желание. Как раз таки желания у тебя и нет. Слабак ты! Спокойной ночи! – Отворачивалась от мужа Аня в ответ. Лежала потом долго, не в силах уснуть. Ком подкатывал к горлу, на глаза наворачивались обидные слезы. Лежала и ругала себя за свою чувствительность. Вон Сашка – через минуту засопел – наговорил обидного и не переживает, а она теперь будет ворочаться, да думать, пока девочки на кормление не проснуться. Днем с детьми, как белка в колесе крутится, ночью с мужем уснуть не может, совсем тощая стала. А силы ей ой как нужны. Хоть бы молоко не пропало от этих тягот.

В первое время Анна тоже очень боялась своих малюток. Как их на руки взять, как пеленать – руки дрожать начинали. Уж очень они маленькие получились, крохотные, слабенькие. Поначалу, после роддома, их на печке держали – выхаживали по бабкиным советам. Свекровь особо не участвовала в присмотре за младенцами, ей некогда было, она работала. А мать Анны стала каждый день приходить – помогать. Приходила пешком. Пять километров туда, а потом обратно, каждый день топала. На внучек она надышаться не могла. Старшие дети с внуками живут далеко, а эти малютки – первые – на ее руках очутились. Невзирая на усталость, с удовольствием с девочками нянчилась. Молодая мама в растерянности была. С одним ребенком то без опыта – тяжело, а здесь – двое. Но, в деревне у всех хоть и не большое, а все же хозяйство – сильно много – не находишься. Поэтому через какое-то время, когда малютки подросли, окрепли и начали сидеть, бабушка предложила девочек разделить. Одну внучку теперь она к себе забирала, а другая дома с матерью оставалась. Проходила неделя и они девочками менялись, что б не привыкать к какой-то одной.

Так прошел год. Близняшки подрастали. Стало видно, что девочки на одно лицо. Различали их только самые близкие. Сестренки все делали вместе. Вместе болели, плакали, ели и играли. На целых пятнадцать минут старшая сестра верховодила над младшей. Одинаковые на лицо, они отличались характерами. Старшая – боевая и смелая, младшая – тихая и покорная. Анна вышла на работу и сестрички стали много времени проводить у бабушки, которая в них души не чаяла. Доходило до того, что девчонки, после проведенных дней с бабушкой, к родителям домой возвращаться не хотели. Деда с бабой баловали по-своему детей, а у родителей – не забалуешь. Анна работала на местной фабрике – посменно. Александр продолжал дуться и злиться на родственников и жаловаться на судьбу. Привычка иногда выпивать во вред семье, очень сильно сказывалась на отношениях между супругами. Анна никак не могла достучаться до сознания мужа и внушить ему, что надо на первое место ставить интересы семьи, а потом уже всех остальных. Саша придерживался другого мнения. У него на первом месте должны быть друзья, которые всегда помогут и поддержат, а семья – никуда не денется, ей внимание должно доставаться по остаточному принципу. Их постоянное обсуждение этой ситуации, никак на него не влияло.

–Саша, вчера я просила тебя мне помочь на огороде картошку сажать, а ты ушел на целый день. Мне одной пришлось копать, не смогла я всю землю обработать. Последние выходные ведь были для того, чтобы посадить. Потом уже поздно будет. Мы с тобой и так до последнего дотянули. Все люди уже давно высадили. У меня теперь спина не разгибается и руки в волдырях. – Обиженно выговаривала она мужу.

–Ты ведь знаешь, я к Тольке пошел. Ему с баней помочь надо было.

–Тольке то ты помог, а как же я?

–А что ты? Не растаяла ведь. Подумаешь – картошку посадила. Тебе мать ведь помогла.

–Говорю же тебе, не смогли мы весь участок обработать – сил не хватило. Еле живые домой зашли. Ты бы сначала домашние и семейные дела на первое место ставил. Сделай свое, а потом и друзьям помочь можно. К тому же я знаю, как ты помогал. Пришел, шатаясь – хороша помощь!

–Ну выпили мы потом, после работы. Что в этом такого? Сделали дело, потом отметили, расслабились, отдохнули. Это у тебя подруг нет, поэтому ты так говоришь. Если б у тебя подруга помощи попросила, ты бы первая побежала к ней, ни смотря ни на что. Потому что крепкая дружба важнее всего.

–А семья? Жена, дети – не важнее всего?

–Я что ничего не делаю для семьи? Вы бедствуете? Нет? К чему тогда твои придирки? – злился Саня.

–Я к тебе не придираюсь, я тебя прошу не задвигать семью в дальний угол, как ненужную вещь.

–Ну вот! Пошло – поехало! Что ты городишь? Я вас не обделяю и забочусь. Заруби себе на носу – друзья для меня – это всё!

–Странные у тебя взгляды. Мой тятя всегда семью на первое место ставит. У него даже закадычных друзей нет, только приятели. Не помню, чтобы он с кем-то сильно дружил во вред нам.

–Я не тятя тебе, я твой муж. В моей семье будет так, как я сказал.

После ссор, каждый оставался при своем мнении. Непонимание и несогласие все больше расширяло трещину, возникшую между ними с самого начала. Александр не хотел слышать жену, не понимал ее претензий. Анна не могла смириться с тем, что муж в любое время может уйти из дома или не прийти домой, не предупреждая и не советуясь. Так, своим чередом, в заботах и делах пролетели ещё четыре года.

За это время родительский дом Анны, как-то осиротел. Когда постепенно, по одному, как приходили в этот мир дети, так и покидали, родное гнездо друг за другом братья, Анна воспринимала это само собой разумеющимся. Вот когда пришло время самой младшей – Марине – уезжать для поступления в ВУЗ, Аннушка совсем скисла. Понимала она, что расставание может затянуться на долгие-долгие годы. Младшая сестрёнка всегда была для Анны отдушиной и самой большой любовью после мамы. Она часто вспоминала, как в день рождение сестры носилась по деревне, и забегая в каждый двор радостно кричала:

–Сестра! У меня сестрёнка родилась!

Счастью ее и в самом деле не было предела. Одна одинешенька среди пацанов, Аня мечтала о сестре. У мальчишек свои разговоры, свои игры, свои секреты. Хоть и была у нее самая лучшая подруга – двоюродная сестра Татьяна – ровесница, и учились они в одном классе, но, это все же – двоюродная. А ей хотелось родного человечка рядом – девочку. Что бы в одном доме жить, одну еду есть, в одной кровати спать, и делиться всем-всем и радостями, и невзгодами. Провожать Марину было особенно тяжело. На душе поселилась тоска смертная.

Потихоньку, помаленьку деревня съёживалась, уменьшалась. Молодежь старалась перебраться в район поближе к городу. Многие совсем в чужие края уезжали -за лучшей жизнью. Вот и все её братья – все уже взрослые – все уже успели уехать, жениться и потихоньку заводили наследников. В немногочисленных домах, доживать свой век, оставались старики. В каждом дворе наблюдался отток молодежи.

Примерно в это же время, в доме на краю деревни, скончался скоропостижно мужик Василий. Скончался неожиданно, совсем молодым. Три года назад, он вернулся после долгой отлучки и привез с собой молодую жену – молдаванку. Роза была красивой брюнеткой с черными глазами, кудрявыми длинными волосами и с задиристым непростым характером. Женщины в деревне старались с ней не связываться – боялись. Ходили слухи, что приворожила она Васю. Он ведь должен был вернуться домой после армии еще года четыре назад. Но, во время одной недолгой увольнительной, встретил он Розу, и уже не смог от нее уйти. После службы пытался много раз расстаться с черноглазой, но ноги его сами назад к ней несли.

С Розой он жил, как на вулкане. Характер у женщины был отвратительный – злая, вспыльчивая, взбалмошная, несдержанная, самовлюбленная. Ни с того ни с сего, ласковая и нежная Роза, превращалась в злобную фурию. На пустом мест могла закатить скандал с кем угодно, без всяких причин. Васю своего не ставила ни во что. Унижала, оскорбляла и издевалась. То взгляд его ей не понравится, то как он чай громко пьет. В грязном, не уютном доме бесконечно билась посуда, сопровождаясь её криками и орами. Терпел-терпел Василий, а в один день решил – хватит – пора ему на родину, жизнь с Розой какая-то непутевая, да и детей Бог не дает. Но, не тут-то было – Роза не дала ему одному уехать – за ним увязалась – клялась, что исправится.

Привез Вася черноглазую жену в родную деревню. Но, и тут, не смогла она сдержать свой нрав, не сложились у нее отношения с местными бабами. Мужики деревенские стали на нее заглядываться, а она бесстыжая, не смущается, не одергивает, а поощряет их наглое поведение. И сам Василий почти со всеми мужиками перессорился. А, в один день, поздно вечером, просто схватился он за сердце и упал ничком. Оставил он свою Розу вдовой. Совсем не вовремя скончался – женщина только вошла в самую прекрасную бабью пору. Только-только налилась женской силой. Роза была из тех женщин, которые без мужской ласки жизни себе не представляют – даже болеют и вянут. С этого самого дня, можно сказать, жизнь Анны и понеслась под откос с бешеной скоростью. Положила ненасытная Роза глаз на сильного и красивого Александра, который был лидером среди сельских мужиков. Последнее обстоятельство ей особенно импонировало. Нравились и будоражили ее независимые и непокорные вожаки. Она и себя считала королевой. Решила Роза, во что бы это ни стало, заманить Сашку в свои сети. Издалека завидев его, идущего домой нетрезвой походкой, распускала свои блестящие кудри по плечам, специально выходила во двор в нижней рубашке, как будто развесить постиранное белье, чтобы хорошо были видны ее аппетитные прелести, а из-под приспущенных черных ресниц, призывно манила взглядом. Мужчины и так по своей сути слабы и охочи до запретной женской ласки и до чужой теплой постели, а тут мадам сама в руки плывет. Как уж тут было удержаться?

Глава 5

Пришла беда – отворяй ворота! Как гром среди ясного неба для всех прозвучал диагноз Аниной мамы. Узнали родные о ее страшной болезни. Вроде хорошо все было, и явных симптомов почти не было. Заметили они с мамой еще осенью, что та перестала, как прежде помидоры есть, которые обожала всю жизнь. Бывало, весь день могла только на одних помидорах продержаться. Разрежет плод на половинки, посыплет сахаром и с хлебушком уминает. Ничего ей больше и не надо было. А, тут, не хочет она помидоры и все тут. Говорила она Ане:

–Аня, я удивляюсь, почему теперь я даже смотреть на помидоры не могу? Противно мне делается, и тошнота подступает.

–Странно. – отвечала дочь. – Не знаю, почему у тебя такое отвращение к ним появилось. У тебя ничего не болит? – Терялись они в догадках вместе.

–Да вроде нет. Все, как всегда, то спина бывает заболит, то голова.

Прошла зима. Стала мама замечать, что сил у нее совсем нет.

–Ань, просыпаюсь я утром, а вставать не хочется. – Жаловалась она дочери.

Исчезла та прыть, как раньше была, когда заведенной она целый день по хозяйству носилась. Все успевала. И покормить всех и убрать за всеми, и огород прополоть. С утра и до позднего вечера крутилась, как белка в колесе. На лето сыновья своих детей привозили. Собиралась в родительском доме ватага разновозрастных внуков. Иной раз мест на кроватях и печке не хватало – ложились спать на полу. И то все успевала – как кукла заводная – накормить, напоить, обстирать.

–Сейчас я, Аня, встаю – и уже уставшая. Что со мной – не пойму. Ничего не хочется. Еще и схуднула за зиму. И так стройной была, теперь же раздеться стыдно, ножки, ручки как веточки стали. Обнять и плакать.

Пока суть да дело, кое-какие анализы пришлось сдать. Когда начались боли, поехали в ближайший город, в больницу – врачам показаться. Пролежала мама в больнице неделю. Оказалось, вот в чем дело – рак желудка. Установили диагноз и стадию – четвертая – последняя. Лечащий врач сказал, что операцию сделать можно попробовать, но никаких гарантий на успешный исход он не дает. Организм уже очень ослаблен болезнью, наркоза может не выдержать. Метастазы скорее всего уже многочисленные, поэтому удалят не только опухоль, но и сам желудок и близлежащие органы. Восстановление будет очень тяжелым, если оно будет. Мучений избежать не удастся. Добавиться еще боль от многочисленных внутренних и внешних ран. Мама делать операцию наотрез отказалась:

–Не лягу я под нож, даже не уговаривайте меня. Чувствую – конец уже близок. Не хочу я разрезанная лежать. Сейчас у меня хоть живот целый. Поехали домой. – Без апелляционно заявила она.

По правде говоря, после беседы с доктором, никто и не собирался уговаривать ее на операцию. Понимали все, что жизнь продлить не удастся, а вот страдания добавятся.

Весна была в самом разгаре. Природа проснулась резко и наполнила своими жизнерадостными ароматами все вокруг. Все живое ликовало и нежилось на солнышке, которое начинало вступать в свою полную силу. От нежного запаха свежей листвы дурманило голову. Голубой цвет неба был не естественно ярким. Белые кудрявые облака на нем напоминали огромные клубы ваты. Приглядевшись, в каждом мягком сгустке можно было найти сходство с каким-нибудь существом. В детстве Анна любила фантазировать, глядя на плывущие облака, и представляя сказочных персонажей. Птичий гомон заглушал все остальные звуки. Каждая птаха пыталась показать свой голос во всей красе. Образовавшиеся пары курлыкали и ворковали. Все живое торопилось выполнить свое главное предназначение – дать потомство.

Родительский дом оставался таким же чистым и уютным, каким был даже в самые тяжёлые времена, только запах недуга – сильный и безжалостный, бьющий в нос каждый раз при входе, говорил о том, что здесь поселилась страшная беда. Болезнь стала протекать жутко. Раковые клетки буквально каждый день захватывали все новые органы, молниеносно распространяясь по организму. Если ещё пару месяцев назад, мама была просто уставшей от работы женщиной. Сейчас она стала совсем прозрачной и немощной тенью. Резко слегла, перестала обслуживать себя. Безжалостное хитиновое членистоногое превратило ещё очень симпатичную стройную женщину в тщедушную старушку, которой и не видно было на кровати, в подушках.

Долгими вечерами, чтобы унять хоть немного боль и отвлечься, разговаривали они о житье бытье. Сокрушалась мама:

–Ох, Аня! Как я жалею, что не настояла тогда на своем, отдала тебя замуж. Сердце мое разрывается и душа болит – как я оставлю тебя одну? Кто поможет тебе, кто утешит? Слишком мягкие мы с отцом, в дела ваши никогда не лезли, а надо было бы. Глядишь, и судьба у тебя была бы другой. Ты девонька моя, подумай, чтобы уйти от Сашки. Не будет жизни нормальной у вас. Если повадился он с бутылкой обниматься – добра не жди. Беда в том, что он сам меняться не хочет. Считает себя во всем правым, еще и злится на замечания. Не хочу я прошлое ворошить, но все же какой вы парой с Панкратом были – не срослось. Охо-хо! Тоска тоскучая.

–Мам, я уже, и сама не помню о Панкрате, а ты все вспоминаешь. Не надо мама. Не береди старые раны.

–Не буду доченька. Просто так, вспомнилось что-то. Вот ведь интересно как у нас в селе повелось. Обычно девки своих женихов не дожидаются. А у нас, все невесты – кинутые. Как напасть какая на деревню нашу. Тебя – твой Панкрат обманул. Что далеко ходить, два сына моих тоже своих невест бросили. Уехали, что один, что другой – и забыли про все обещания своим девкам. Дуся то по Лёше не сильно долго тосковала, а вот Ольга по Артёму – до сих пор сохнет. Видно много чего он ей наплел, пока встречались, а может быть даже и не просто наплел, с них, с мужиков, станется – дело молодое.

– Да, мам, мне тоже Олю жаль до слез. Любит она его до сих пор. Страдает, как я по Панкрату своему страдала. Права ты – Артём не только красивые слова говорил. Поэтому и обидно ей втройне. Дуся то Лешку на расстоянии держала, не подпускала так близко. Молодец – гордость надо иметь, нечего расстилаться перед ними.

Не оконченный разговор прерывался мамиными стонами:

–Ох! Больно как! – Накрывала боль маму. – Аня! Не могу я! Не выдержу! Огнем внутри все горит! – Скручивала в жгуты внутренности невыносимая боль. После приступа, получив укол, обессиленная откидывалась она на подушки, и уходила ненадолго в забытье.

Умирала она страшно. Анна сначала постоянно ходила к родителям, а потом пришлось совсем переехать – ухаживать. Мучительные и невыносимые боли все сильнее и сильнее скручивали женщину. Постоянная рвота. Холодные ступни очень мерзли. На ногах образовались кровавые, незаживающие болячки они постоянно сочились сукровицей. На ноги мамы Аня одевала теплые носки, пара которых постоянно грелась на печи, не взирая на теплую погоду за окном. А кровавые повязки, не успевала менять – они моментально пропитывались. С каждым днем мама становилась все меньше и меньше, как будто растворялась.

Как бы тяжело не было Анне, но она с ужасом ждала неотвратимого и просила:

– Мамочка, ты хоть снись мне, пожалуйста, почаще. – Умоляла она, плача, присаживалась на краешек постели, брала в свои руки холодную, сухую родную кисть матери, утыкалась в нее лицом, и начинала тихонько качаться.

Ожидаемый конец пришел все равно застал Аню врасплох. Это было, как удар, со всей дури, под дых. Два дня до этого, мама подолгу находилась в беспамятстве. Большую часть времени лежала, не реагируя ни на что. Аня в это время тоже немного успокоилась, видя, что страдания отпустили родное тело и не разрывают его на части. И в последнюю ночь спали все спокойно. Тишина после напряжения и стонов погрузила всех в глубокий сон. В то утро проснулась Анна поздно. Открыла глаза, в окно светило ласковое солнышко. Петухи давно пропели свои арии. Аня зажмурилась, и моментально вспомнила сон. Как будто фильм посмотрела. Шли они с мамой по полю, как будто на сенокос собрались. Вокруг была просто идеальная полянка, ярко-ярко зеленая с сиреневыми всполохами цветущих колокольчиков. Мама начала кружиться в танце по полянке – такой Аня ее ни разу в жизни не видела. Движения были красивыми, ритмичными, даже откуда-то музыка звучала нежная, едва различимая. Так, танцуя, и смеясь, оказалась мама на краю полянки. А там взмахнула легко рукой и крикнула:

–Прощай, доченька! Прощай, любимая! – И исчезла.

Вскочила Анна с постели – бросилась к матери. Та, безмятежно – расправились скорбные, страдальческие складки лица, лежала повернув голову набок. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови, пропитав уже всю подушку…

Анна забылась, ушла от действительности, страдая от душевной боли и тоски. Плохо помнила она, и потом, как ни силилась, не могла досконально вспомнить дни похорон. Мозг отказывался запечатлеть все события. Обрывки картинок – деревянные лавки, разрытая земля, красный гроб – а в нем – кто-то, едва похожий на маму. В памяти стояли только люди, люди, почему-то очень много людей. Все братья с семьями и сестра приехали проститься с мамой. В доме некуда было ни встать, ни сесть. И взрослые, и дети – все что-то говорили, все что-то делали. Ничего вокруг себя не замечала Аня. Родственники в этот момент ей были как чужие. Не хотела она видеть и слышать никого и ничего. Хотелось только, чтобы чьи-нибудь большие мягкие и теплые руки обняли ее и успокоили, погладили по голове, как в детстве. Но, не было рядом ни теплых рук, не надежного плеча. Муж отстранился, как чужой, скорбно ходил где-то неподалеку, не замечая ни страданий жены, ни ее нужды в утешении.

Стояло начало лета. Но ни чего – ни тепла, ни солнца – ничего не видели ее заплаканные глаза. Все стало не в радость. Померкла без мамы жизнь. Она никогда раньше не задумывалась о том, что родители могут куда-то деться. Мама и тятя были постоянными величинами в ее жизни. Лишившись самого близкого человека, Аня попала в другой мир. В мир, где ты уже не ребенок. В нем никогда больше не приласкают тебя мамины руки. Никогда больше не скажут ласково: «Я тебя люблю, доченька». Рухнул для нее незыблемый оплот – нет больше маминой заботы и любви. Это было не выносимо. В каждом шевелении занавесок, в каждом шорохе, она искала подтверждение тому, что мама ее не бросила, не ушла бесследно. Горячо верила Анна, что мама с ней, как прежде, только по-другому…

Маленькие Тоня и Лиза не понимали, что происходит. Последнее время они были предоставлены сами себе. Иногда дед, уставший и расстроенный, сажал их на колени и ласково гладил по головкам, приговаривая:

–Лопотули, вы наши Лопотули, не станет скоро у нас бабушки. Как мы жить-то без нее будем? – Спрашивал он сам у себя.

После похорон, девочки постоянно донимали Анну:

–Мама, где бабушка? Мы хотим к бабушке! – Начинали капризничать они. У Анны не было сил объяснять что-то детям. Она ласково обнимала дочек и говорила, плача:

–Нет больше, и не будет никогда нашей бабушки! Бабушка сейчас на небе. Сейчас вам этого не понять. Подрастете – поймете.

В Детских головках не укладывалась мысль, как могла их бабушка, взять и улететь – оказаться на небе? Скучали они по ней сильно и обижались на мать, за то, что та говорит им неправду. Не бывает этого, не живут люди на небе. Понять не могли, зачем их обманывают.

Зато мама, отмучавшись и успокоившись, выполнила мольбу дочери. Ровно год, со дня смерти, снилась она Анне каждую ночь, как та ее и просила. И Анна разговаривала с ней и плакалась ей, и жаловалась, и советовалась. Как с живой, говорила с ней Аннушка. Поговорит, поплачет и легче ей становилось. Просыпаясь каждое утро в слезах, Аня долго смаковала воспоминания о прошедшей ночи, проведенной рядом с мамой. Не хотелось ей, чтобы сон заканчивался, не хотелось возвращаться в действительность. Явь и сон поменялись для нее местами. Во сне ей было хорошо, а наяву – мученье.

Появилась у Ани веская причина поплакаться. Саша, пока она была погружена в заботы об самом дорогом умирающем человеке, повадился ходить на край деревни к молодой вдовице – Розе. Да так расходился, что совсем стыд потерял, и скрываться перестал. Что там скрываться, даже бравада появилась. И та – наглая, добилась своего – тоже не скрывается, от соседей не прячется. Теперь он в открытую, посреди белого дня, не стесняясь никого, приходил к ней. Роза, в свою очередь, на крыльце его встречала, даже голоса не понижала – разговаривала, что бы все слышали. Все в поселке уже знали – Сашка живет с этой гулёной. Жалели Анну и осуждали бесстыдников. Обманутая жена понятия не имела, как ей быть и что делать. А, в последний раз, когда началась свора между мужиками – кому достанется Роза – Сашка в открытую, в наглую дрался при всей деревне за нее и орал:

–Моя Роза, никому ее не отдам!

Анна едва со стыда не умерла. Собрала девочек – пошли к тяте. По дороге, пока Лиза и Тоня за бабочками бегали – тайком выплакалась. Половину пути – шла и представляла себя незамужней. Как хорошо бы было, если б совсем Сашки на свете не было. Жила бы она себе спокойно с дочками и работала – никто бы не оскорблял, не угрожал, не буянил. Вокруг красота такая и она еще молодая, но не видит всего этого. Все глаза свои она проплакала – не жизнь, а сплошные беды. Так в грустных мыслях дошла она до дома тяти. В доме никого не было. Вошла она в незапертые двери – двери и не запирали, если не уезжали надолго. Бояться некого – все свои, да и брать то нечего. Если какой чугунок кто утащит – не разоришься. Вошла Анна в тихую комнату. Солнечный луч сквозь окно стоял стеной посреди комнаты. Медленно-медленно кружилась мельчайшая пыль в свете этого луча. Родительский дом пах знакомым, родным запахом. К нему примешивался аромат нестиранных портянок и давно не мытого пола.

–Идите, девочки, погуляйте во дворе. Я сейчас приберусь и есть будем. – Отослала Аня девчат из дома. Сама переоделась в мамин халат, который не дала выбросить, спрятала подальше, чтобы тятя не наткнулся. Набрала студеной воды и стала самозабвенно чистить дом. Эта работа была ей в радость. Пока руки заняты, мысли тяжелые голову не распирают. Легче на душе становится. Как будто вместе с пылью и грязью, свое горе тряпкой смахиваешь. Как свежий воздух в доме появляется, так же свежо на душе делается.

Сашка, после драки, пришел домой злым. Покоя ему не давало одно обстоятельство. Раньше привечала Роза не только Сашку. Почитай вся деревня – из числа непутевых мужиков, отдыхали на ее перинах. Не стеснялась женщина и подпускала к себе кого ни попадя. «Я вдовая», – говорила она деревенским бабам, когда они крысились на нее при встрече, – «Никому ничем не обязана, что хочу, то и делаю. Смотрите лучше за своими мужиками. Я их не под автоматом веду, сами приходят, по собственной воле».

–Так, коль сучка не захочет, у кобеля не вскочит! – Огрызались женщины. – Какой самец откажется, если ему предлагают? Тварь ты – Розка! Уж сколько ты дерьма всем нам сделала, все мало тебе. Сколько семей от тебя пострадало, а ты все по-доброму не уймешься. Скорее бы кто-нибудь тебя по злому унял.

–Не дождетесь, чтобы меня не стало. Назло вам – жить буду и вашими мужиками вертеть. А будете меня доставать и обзывать – сделаю вам на смерть! Смотрите – договоритесь вы у меня! Вы в курсе, что я умею?

Бабы молча отходили от нее подальше, быстро крестясь. «Колдунья проклятая, -думали про себя, – Что б тебя забрал тот, кому ты душу продала».

Спустя время, как добилась она Сашку, стала Роза опасаться быть пойманной на измене. Поэтому закрыла свои двери для остальных ухажеров. А, Сашку, при каждой встрече ублажала и старалась каждый раз напоить. В любое время предоставляла ему то, ради чего он к ней шастал, и наливала без ограничений ему каждую встречу. Наливала-наливала и боясь его потерять, что-то злое, темное и заговоренное ему подсунула. Стало Сашке после их встреч крышу сносить. Начались скандалы в семье с боем, с драками. Он стал страшным, беспощадным, не управляемым. Как выпьет, вселялась в него сущность черная, с которой никто совладать не мог. Анне приходилось с двумя дочками по разным углам по всей деревне прятаться, только б не попасться ему на глаза, когда он в раж входил. И в доме отца теперь спрятаться не могла, нигде она не была защищена. Отец бессилен был оградить ее от жестокости мужа. Человек он был миролюбивый, добрый и ласковый. На трезвую – разговоры с зятем вел, вразумлял, совестил. А, на пьяную голову, не связывался с зятем, даже не пытался – силы не равные были, и видел он дурные, бессмысленные глаза Александра и отшатывался от увиденной жути. В пьяном виде это был не человек.

Мать родная Сашку ругала беспрерывно:

– Отец твой, был положительным, уравновешенным, спокойным, работящим. Очень переживал за вас и просил меня, перед уходом на фронт, сберечь всех. «Не знаю, как все сложится, Маша. Береги пацанов наших! Обязательно береги, и себя тоже – обязательно! Вы – моё всё, вы самое дорогое, что у меня есть» – говорил он мне.

– А ты что творишь? Отца своего позоришь! И в кого ты уродился таким хулиганом? – Удивлялась мать, – Хотя, не удивительно, догадываюсь я, в кого ты такой – в двоюродного дядьку своего. Тот, так же, семье своей покоя и жизни не давал, пока Господь его не покарал. Мало того, что каждый день этот матершинник буянил и скандалил, так еще и в Бога не верил – смеялся ирод. Всё случилось в великий праздник – Благовещенье.

В этот великий праздник все стараются никаких больших дел не делать. Многие стараются на утреннюю службу попасть в соседнюю деревню. Там, единственно, сохранилась часовенка, и батюшка вел службы по великим праздникам. Потом люди всей деревней по дворам ходили, поздравлялись. Жена ему с утра в этот день говорила:

–Коля, нельзя работать сегодня – большой грех. Великий праздник – Благовещенье – птица гнезда не вьет, девка косу не плетет! Не вредничай! Сегодня все сельчане отдыхать будут – праздновать. Не ходи работать! Успеешь еще.

Да, разве он послушает. Взъерепенился, мат-перемат:

–И-тить, твою колотить! Все у вас праздники, каждый день праздновать можно. Пошли вы все козе в трещину! – Оттолкнул жену в сторону и выскочил из дома.

–Не бери грех на душу! – кричала она ему вслед – Завтра все переделаешь!

–Пошла ты, я сказал уже – куда – и ты и праздники твои!

Так он и уехал на телеге со двора, матерясь. Поехал за бревнами для хозяйства. Нагрузил полную телегу. На обратном пути, немного не доехав до дома, телега на выбоине накренилась. И, толи он плохо закрепил бревна, толи еще что, но кругляки покатились, перевернули телегу и завалили твоего дядьку насмерть.

– Вот! Так и ты – нехристь окаянный, если не остепенишься – хорошего не жди. – Кричала мать. – Анька твоя – святая, я бы уже давно паршивца тебя или утюгом или колуном оприходовала. Ирод ты проклятый – семью завел, а жить нормально не хочешь. Зачем ты таскаешься к паскуде этой? Ты разве не чуешь – опоила она тебя!

Сашка и сам знал, что что-то не то с ним происходит. На трезвую голову любовь и нежность к жене и детям – прежние. Только трезвым быть не хочется. Стоит же выпить рюмочку, и как будто другой человек в нем просыпается – ненавидит всех и видеть не может никого, кроме Розы. С похмелья потом мается – даже жить ему не хочется. И ему не просто физически плохо, а в глубине его души – маята и темь.

Глава 6

Анна с дочками теперь старалась почаще находиться в доме тяти. Очень неудобно ей было на работу добираться, но зато поспокойнее. Сашка не каждый вечер заглядывал. Ему тоже не хотелось лишний раз пешкодрапом километры наматывать. Уж лучше с Розкой побыть. Но, тут, отец Анны неожиданно тоже выкинул интересный фортель. После смерти жены, горевал не долго, некогда ему было горевать. Он посчитал, что хозяйство не может обходиться без женских рук. Не дождавшись сорока дней, привел в дом новую жену. Не ждал никто, не гадал – нате здрасьте, познакомьтесь. Взрослые дети, все как один, опешили от поступка тяти. Даже свадебку – застолье решил небольшое организовать – отпраздновать. В этот день свадьбы с мачехой, естественно, никого из детей за праздничным столом не было. Аннушка же, весь день горько плакала, обняв своих девчонок, а ночью, во сне, жаловалась умершей маме:

–Мама, ты знаешь, что тятя новую женщину привел – женился сегодня. Как он мог так поступить? Сорок дней мы ещё не справили.

–Знаю, доченька, – отвечала ей мама, – я все знаю, только глазами не вижу. Не держи зла на отца – пусть будет, так как он хочет. – И как всегда, обняла она Аню, как в теплое одеяло завернула, стала баюкать, как в детстве. Так утром Аня и проснулась вся в слезах и с ощущением теплых объятий.

Родители Анны поженились очень молодыми. В начале лета узнали родственники тяти, что в соседней деревне есть девушка – добрая, спокойная, хозяйственная. С покладистым, мягким характером. Девушка молчаливая, скромная и застенчивая. И внешностью – ладная – статная, стройная. Белокожая брюнетка с чистым открытым лбом и голубыми глазами, в обрамлении черных длинных ресниц с тонкими, выразительными бровями. Решили, недолго думая, поехать свататься. Родители девушки – люди простые, из крестьян, сватов приняли хорошо. Парень, они слышали – тоже положительный, ничего худого за ним не числилось. Хоть и не красавчик – невыразительный шатен, но высокий, с широкими плечами. Зато не бабник, не лентяй, такой же спокойный и работящий. Что еще нужно? Поэтому сговорились сваты быстро и в конце лета сыграли свадьбу.

Молодые без сопротивления родителям, расписались в сельсовете и зажили своей новой семьей. Жили в доме родителей молодого мужа. Скоро свёкр помер, осталась одна свекровь. Долго она испытывала нервы своей невестки, но ни разу грубость от нее в свой адрес не услышала. Через равные промежутки времени, как положено – рождались дети – всего шестеро. Жили, как все, работали, работали, работали. Жили дружно, не ругались. Спорил иногда хозяин с женой, но та не огрызалась – молчала и соглашалась. Вырастили они и вывели в люди всех шестерых. Каждый ребенок заимел высшее образование и нашел свое место, как специалист в своей области. Одна Аня осталась без института – замужество изменило все ее планы. Односельчане по-хорошему завидовали этой семье. Каждый говорил: «Какие дети у вас хорошие удались». Так оно и было на самом деле – родители очень гордились своими детьми и собирались наслаждаться спокойной старостью. Но как говориться: «Мы предполагаем, а Бог располагает!», внесла судьба в их планы свои коррективы…

Вторая жена пришла в дом новой хозяйкой без стеснения и неловкости. Сразу взяла все бразды правления в свои руки и стала помыкать мужем. Хотя, женщина она была не плохая. Без двойного дна, без ехидства, без лицемерия. Она была одинокая, бездетная, хозяйственная и домовитая. Плохо, что не душевная, не ласковая. Говорила резко и все что думает, без разбора – сразу в глаза. Доброго слова от нее не дождешься. По сравнению с мягкой и лёгкой первой женой, Прасковья даже выглядела, как гренадер в юбке. Стал тятя ночами иногда плакать. Аня слышала это пару раз, неожиданно проснувшись ночью в доме отца, когда спасалась у него от Александра. Ей и жалко было тятю и одновременно она злорадствовала.

–Так тебе и надо! Не терпелось ему! Выждал хотя бы положенный срок траура. Где это видано, что б жениться с застольем, не дождавшись сорока дней? Душа мамы ещё не успела расстаться с земной оболочкой, ещё кружила над нами. Одним словом – не хорошо это. Спешил, как будто малые дети по лавкам заботы требовали. Все мы взрослые уже, все помощники. Разве ж мы не помогаем? И картошку накопали бы и за скотиной помогаем присмотреть. Вот теперь радуйся – слова поперек сказать новой жене не можешь. По-всякому под нее прогибаешься. Скоро в собственном доме перестанешь быть хозяином. Сам виноват – так тебе и надо!

После смерти мамы, расстроились доверительные отношения между ними, как будто черная кошка пробежала. Анне и жалко отца было и злилась она на него очень сильно, ничего не могла с собой поделать. Умом понимала, что тятя, привыкший к маминой заботе, просто не мог находиться один. А, в душе, все равно гневалась – не маленький, чай! Мог бы и не торопиться!

Понимала Анна, что мир ее разрушился окончательно – умер самый родной человечек, в отчем доме – новая женщина, муж – сошел с ума и день то дня все сильнее звереет. Долгими бессонными ночами она размышляла и решала, что ей делать, как ей дальше жить. Не видно ей было выхода из этой ситуации. Понимала она, что надо рубить этот узел. Доведённая до отчаянья, она приняла решение сначала развестись, а потом по-тихому бежать с детьми. Сбежать – куда глаза глядят. Так она и сделала. Когда предложила развод, Александр согласился без пререканий, даже обрадовался. Совместно нажитого имущества у них не было и делить им было нечего. На алименты Анна решила не подавать, что бы в будущем избежать любых обвинений и попреков с его стороны. Может быть, и их новое место жительства останется для него неизвестностью, если не надо ему будет деньги детям перечислять. Сашка и не заметил, как их с Анной развели, упиваясь своей новой страстью – Розой. На суд пришел под мухой и соглашался со всем, что бубнила судья. Скомканное заседание прошло очень быстро. И Аня и Александр были рады такому быстрому рассмотрению их дела. Как только они получили вожделенное свидетельство о разводе, Аня тут же решила исчезнуть.

В это время страна находилась в процессе грандиозных строек, поднятия целины, развития новых молодых городов. Решилась Анна бежать в далёкий Казахстан. Туда, ещё раньше, начала стягиваться многочисленная близкая и дальняя родня. Сначала старший брат – уже подполковник – с гарнизоном своим служил в тех местах. Затем, родного дядьку, послали по путевке – развивать почтовую связь. Ещё несколько родственников переехали и обосновались там же. Среди них, была ее родная тетя – мамина сестра, со своей дочерью Таней. С Татьяной Анна в свое время, очень была дружна, они ровесницы. Все детство и юность они провели вместе, учились в одном классе. Хоть тетка и была суровой по характеру, но такой же сердечной, и приветливой, как сестра. Решила Анна поехать с дочками на свой страх и риск.

–Даст, Бог – не пропадем, – думала Анна, – тетка с сестрой не бросят нас в случае чего, и на улице не оставят. Хуже, чем есть сейчас, наверное, уже некуда.

Доверилась Анна об отъезде только тяте, строго наказав, не рассказывать даже новой жене, и вообще никому не рассказывать, куда она уедет, и особенно не выдавать ее местонахождение теперь уже бывшему мужу. Собрала она одним днем нехитрую одёжку девочек, свои кое-какие тряпочки и исчезла из деревни. Стоя на перроне, дожидаясь поезда, впервые за много, много месяцев Анна вздохнула полной грудью воздух свободы. Несмотря на пугающую неизвестность, на чужое непривычное место, в котором ей предстояло обосновываться, сердце ее ликовало. Осознавая, что никто сейчас не подойдет и не ударит ее, что не услышит она больше ненавистного, пьяного мата, приводило ее в ликование. На вокзале стояла худенькая изможденная молодая девушка с двумя одинаковыми девочками и мечтательно улыбалась, погруженная в собственные мысли. Вокруг народ бестолково и быстро шнырял. Кто-то встречал, кто-то провожал. Пыхтя и надрываясь, люди волокли свои многочисленные свертки, чемоданы, мешки, задевая и косясь на зазевавшуюся молодую разиню. Анна не злилась, не огрызалась, наслаждаясь своим одиночеством. Тревожный гудок подходящего поезда неожиданно вызвал в груди жгучую тоску по покидаемым местам. Чувство ждущей впереди неопределенности, холодком прошлось по сердцу и остановилось вибрирующей внизу живота тревогой.

Народ начал толпиться и протискиваться к своим вагонам, подтаскивая за собою свои тюки. Анна с дочками встала в очередь. Дородная женщина в железнодорожной униформе пристально вглядывалась в лица заходящих пассажиров, ревностно наблюдала и удивленно покачивала головой, как те пыхтя, втаскивают свой багаж в вагон. Выражение ее лица было недоуменно строгим. Когда Анна протянула билеты проводнице, та смерила ее цепким взглядом, взглянула на двух детей:

– Это все? – удивленно покосилась она на Анины узелки.

–Да. – Тихо ответила та.

–Ну, проходите. – недоуменно отступила проводница в сторону, пропуская их.

Анина поклажа не была большой и никому не мешалась в вагоне. В дальнюю дорогу взяла она из всего имущества – только несколько маминых тарелок на память о ней. Пока ехали два дня, те в дороге все разбились. Сошла она на Казахстанскую землю со всем своим драгоценным имуществом – с двумя дочками и узелком одежды.

Часть вторая