Читать онлайн Сновидения бесплатно

Сад

Я вошла в сад. Прохладный воздух был свеж, слегка напоенный ароматом цветущих яблонь и вишен. Белые лепестки которых медленно кружились в невесомом танце, опускаясь на сочную зелёную траву. Посередине, между деревьями стоял длинный стол, застеленный белоснежной скатертью. У края стола, в нарядном платье по фигуре, с прической, стоит моя молодая бабушка и готовит. На столе стояли уже приготовленные ею разнообразные блюда, чтобы удовлетворить вкус каждого в большой семье: маринованные баклажаны с чесноком, помидоры с сыром и зеленью, пышные горки «оливье» и «селедка под шубой», вареная картошка, и румяное запеченное мясо. «Когда они все были живы, мы собирались всей семьёй на каждый праздник» – промелькнуло у меня в голове. Бабушка резала на тонкие дольки колбасу, и укладывала её по кругу в белую тарелочку, когда пришёл дед с гармонью в руках. И хотел что-то съесть.

– Ну подожди, еще не все пришли – сказала бабушка

– Как не все, вот Наталка пришла – и он кивнул на меня головой.

Бабушка подняла голову и тоже посмотрела на меня и улыбнулась теплой улыбкой, как она это делала при жизни.

– Ну и хорошо, присаживайся.

И будто по этому приглашению, по этому взгляду, из воздуха, из света, из шепота листвы стали появляться они. Все мои родственники. Они обнимались, усаживались за стол, наполняли бокалы, их голоса сливались в тот самый, ни с чем не сравнимый гул семейного праздника, наполненный уютом, весельем и жизнью. Они смеялись, погружались в воспоминания, и казалось, это длится вечность. А потом так же тихо, как и появились, они начали исчезать. Один за другим. Их силуэты становились прозрачнее, голоса тише, пока от веселого гама не осталась лишь звенящая тишина, и стол опустел.

– И тебе пора – проговорила бабушка, глядя на меня

– Но я хочу остаться

– Тебе надо идти сейчас или потом будет поздно

Бабушка вывела меня к странной двери, которая была похожа на окно. Я проснулась счастливая.

Ловушка

Я одна шла по пустой дороге. Вдоль неё как будто стоял высокий забор. Не давая свернуть. И заставляя идти только вперёд. Я наконец подошла к странному зданию и вошла внутрь. Дверь захлопнулась, и я как будто оказываюсь на ступенях лестницы, и мне сначала показалось что она ведет вниз. Я сделала шаг, другой. Лестница уходила вниз по спирали и мне начинает казаться что она бесконечно. Ось, во круг которой петляет лестница, кажется гигантским механизмом, шестерёнки которого тикают, напоминая часы. Лестница не кончалась, я развернулась и стала подниматься вверх. В надежде найти ту самую дверь, в которую я вошла. Но её не было. Сколько бы времени я не шла наверх пейзаж не менялся, лестница не кончалась. Я оказалась в ловушке. Я начинаю задыхаться не от нехватки воздуха, а от осознания того, что выхода нет. Есть только бесконечные ступени, и уже непонятно ты наверху или внизу. Я нахожусь в промежутке. Нет цели. Нет прогресса. Только движение ради движения. Нет направления. И вот я становлюсь частью гигантских часов, шестерёнкой, и на всегда застываю в вечном однообразном движении…

В загробном мире

Туман. Прохладная невесомая пелена. Необыкновенная, обволакивающая тишина. Здесь нет ни ветра, ни запахов, ни ощущения тяжести в собственных ногах. Он обволакивает всё, как сама вечность, поглощая звук, свет и время. Сквозь эту дымку проступают образы, легкое движение вдоль дороги. Вот прорисовываются четкие контуры: старуха в платье забытого фасона, на миг поворачивается к вам, и в её глазах мелькает неуловимое узнавание, прежде чем она растворяется в сияющем мареве. Мальчишка с деревянной саблей, его беззвучный смех вибрирует в тишине, словно упавший в воду камень. Они появляются и исчезают. Как ожившая фотография, выхваченная из потока времени. Солдат в запыленной гимнастерке, балерина в застывшем па, женщина с коромыслом – все они здесь, на обочине вечности. Они часть дороги. Мимолетные, как мысль, и вечные, как сама память. Мы так боимся небытия, тишины, пустоты. Мы молимся о свете, о покое, о вечной награде. Но что, если наша вечность будет зеркалом, отражающим не наши лучшие моменты, а самые навязчивые? Вдруг наша душа – эта квинтэссенция всего? И тогда один обречен вечно биться на ринге, где нет ни побед, ни поражений, только изматывающий танец с собственной тенью. Аплодисменты – сухой стук костей, а крики «давай!» – не поддержка, а вечное напоминание, о том, что, если остановишься – исчезнешь. Другой будет до скончания веков травить одни и те же байки, вглядываясь в пустые глазницы своей аудитории, в этом аду, где нет ни новой шутки, ни живого смеха. Его ад – не в огне, а в невозможности замолчать. В этом и состоит весь ужас ада. Не в расправах демонов и не в ледяном холоде. А в том, что мы сами, своими привязанностями, своими амбициями, своей жаждой любви и признания, строим себе личный, идеальный ад. Или рай? Кто знает. Для боксера – ринг и есть его небеса. Для юмориста – сцена и есть его блаженство. Возможно, безразличные законы мироздания просто дают нам то, о чем мы так отчаянно кричали при жизни. Не то, что заслужили, а то, чего хотели всем нутром. А в конце оказывается, что наша страсть, доведенная до абсолюта, до вечности, и есть самая изощренная пытка. Жизнь после смерти… Быть может, это не награда и не кара. Это – последняя и самая честная проекция нашего «Я». Зал, полный скелетов. И твоя вечная роль на сцене, с которой нет ухода. И самый главный вопрос, который стоит задать себе сейчас, пока мы ещё живы: а на какую пьесу я обрекаю себя в вечности?

Гильотина

Я проснулась и судорожно взялась за голову. «На месте» – пронеслось у меня в голове. Я облегчённо вздохнула. Встала, сделала зарядку, выпила чашку кофе и отправилась на работу. День, как всегда, прошёл в повседневных делах и суете. Уставшая, я вернулась домой и приготовилась ко сну, легла на свою прекрасную мягкую подушку и закрыла глаза.

Платье из тяжёлого черного бархата не греет. Ничто на свете меня уже не согреет. Ледяной ветер с Темзы пробирается до костей, мелкая дрожь охватила моё тело. Может показаться что я боюсь, но во мне нет больше страха. Моё сердце сковал тихий ужас. Под моими ногами скрипят свежие, пахнущие смолой доски эшафота. Такой маленький помост, чтобы покончить с целой жизнью. Жизнью королевы. На меня устремлены море, жаждущих зрелища, лиц. Их разум затмил приговор: «осуждена за колдовство и измену». Они не видели счастливую, смеющуюся женщину, когда король ухаживал за мной. Они не помнят блеск в моих глазах, великолепие моих нарядов. Моё очарование, что пленило весь двор. Теперь я должна уйти в вечность. А он, мой муж, Генрих, мой король – мой палач. Он не пришел. Видимо не хотел. Не захотел верить мне. Ему удобнее было поверить в ложь, в подстроенные улики, в наговоры о колдовстве. Да! Я околдовала его! Своей молодостью, дерзостью, тем что была непохожа на других. Но главное моё колдовство было в моей жажде жизни. А этого он простить не мог, как и то, что не родила ему сына. А родила прекрасную Елизавету. Моя бедная девочка. Мне сказали последний раз обратится к народу. Мой отчаянный шёпот разносится над многоликой толпой. «Я невиновна! Но пришла сюда умереть, повинуясь закону.» Закону? Чьему закону? Закону человека, чья воля стала законом для всей Англии. Но я всё равно молюсь за моего короля. Пусть Бог простит ему эту казнь. Пусть он будет долго и счастливо править. Горькие слова застыли на губах. Последняя прощальная маска королевы. В руках палача в черной маске, длинный тонкий меч. Его привезли из Франции, говорят, для точности. Как любезно. Как «милостиво» со стороны моего мужа – позаботиться о том, чтобы отсечение моей головы было изящным. На её бледном лице появилась легкая тень улыбки. Помогаю палачу снять с меня жемчужное ожерелье, холодные пальцы дрожат и плохо слушаются. Потом неловкими движениями прячу волосы под чепчик, чтобы открыть шею, и не мешать удару меча. Какая нелепая забота в последний миг жизни. Я опускаюсь на колени. Бархатная юбка безобразно пузырится вокруг. Поднимаю глаза, мне больше не хочется молиться, хочется посмотреть на свидетеля моих взлетов и падений. В ушах раздаётся звук, который я слышала тысячи раз на охоте, это пронзительный свист рассекаемого воздуха. Стремительная острая боль, не от стали, а от самой смерти, врывающейся в плоть. Мир опрокидывается. Я вижу перевернутые лица, окровавленные доски, своё собственное тело, в черном бархате. А потом тьма. И далекий, торжествующий крик: «Да здравствует король!» Последняя мысль, тонкая, как паутина о Генри, и радость от того, что я всё-таки была королевой. До самого конца.

В темном парчовом платье, отороченном мехом, по плечам которого струилась белая пелерина, она достойно шла на казнь. «Король был очень добр ко мне. Из простой девушки он сделал маркизу. Затем превратил в королеву. Теперь он вознесет меня до мученицы», – писала Анна Болейн незадолго до казни.

Встреча

Я стою в стороне. Передо мной маленькая девочка, которая из подручных материалов что-то строит. Вдруг до меня доходит что этот, увлечённый конструированием ребенок– я. Это я! Что-то там сосредоточенно скрепляю из того, что нашла: лоскутки, фольга, ветки. Возможно, для других это хлам, а для меня тогда – элементы великой конструкции. Я не просто играю, а разговариваю с материей, уговариваю её принять новую форму.

– Этот твой дар! – сказала я. – самый ценный. Не дай ему затеряться среди учебников и чужих мнений. Не бросай этот разговор с миром. Продолжи его на языке формул и чертежей. Поступай на инженерный. Стань тем, кто дает идеям прочный каркас и точный расчет. И тогда, возможно, твоя детская мечта, – девочка смотрела на меня широко открытыми глазами, – перестанет быть фантазией. Ты, которая с детства умела создавать миры из ничего, однажды возьмешь и создашь дверь. Дверь в другое место. Потому что ты смотришь на мир как инженер, и видишь точки будущего маршрута.