Читать онлайн Мои сказки бесплатно

Родился в Таганроге. Окончил судоводительский факультет Дальневосточного высшего инженерного морского училища. Работал в море. Сейчас преподаёт в Морском государственном университете имени Г. И. Невельского на кафедре «Управление судном».

Заметки от первых читателей

Эту книгу написал очень достойный и талантливый человек. Нам всем есть чему у него поучиться. Он много пережил, многого в жизни достиг, но и много страдал. Он записывал мысли о жизни – просто для себя. День за днём, год за годом. И мы, его читатели и поклонники на блогах LiveInternet, однажды сказали: – Вот и Книга! Автор долго отнекивался, и тогда мы, поклонники, начали сами верстать эту книгу. К счастью, Автор согласился и сам завершил вёрстку.

Вот перед вами Писатель, каких в наше время мало. Вернее, он один такой – яркий, сильный, точный. Его язык великолепен и современен, темы – неисчерпаемы. Тексты полны любви к жизни, к людям, к каждому из нас.

Все сюжеты написаны в моём любимом формате: коротко и ёмко, чтобы читатель обалдел от первых строчек и захотел не отрываясь читать дальше.

Наталья Коноплева,Член Московского Союза литераторов,Московского Союза журналистов.

Возможности, тайны и слова

У каждого есть предел возможностей. Кто-то может запросто забеременеть, а мужики, как ни старайся – никогда. Кто-то прыгает хорошо, но выше головы – никак. Некоторые Гайдна часами могут слушать, а есть такие, что секретами горлового пения владеют. Почёт им и уважуха. Оно, конечно, так себе секрет, до государственных не дотягивает, но всё же: сидит себе бурят или нанаец какой, ноги под себя подоткнёт, уставится в одну точку и орёт медведем часами. Завораживает. Талантливо, ничего не скажешь.

Говорят, что у жирафов нет голосовых связок, а свинья не может смотреть в небо. Ну, за жирафов я особо не беспокоюсь: жирафам виднее, нужны ли им секреты горлового пения и умение орать дурниной на свежем воздухе. А вот за свинью я испереживался просто. Как же так? Живёт скотинка и не знает, что чуть повыше кончиков её ушей начинается прекрасное, голубое и необъятное небо! И именно оттуда идёт дождь, падает снег, а иногда даже самолёты. Столько прекрасного, а свиньи не в курсе… Радуга – и та в небе!

И я подумал: а что если свинью перевернуть вверх ногами, на спину? Поступить по армейскому принципу: не может – научим, не хочет – заставим. А? Насильно. Надо же ей хотя бы раз за всю её свинячью жизнь показать, что небо есть, что чудеса иногда гораздо ближе, чем можно себе вообразить, нужно только знать, куда смотреть.

Мне кажется, у каждой свиньи должен быть шанс увидеть небо. Я уверен, это жестоко: состариться и не знать в своей жизни ничего, кроме грязи.

А ещё я подумал, что, возможно, когда-нибудь найдётся некто и покажет нам, людям, что кроме обыденной грязи существуют и ангелы. Подойдёт и шепнёт на ухо несколько слов. И простые слова его перевернут наш мир вверх ногами. Может быть, он скажет: «Посмотри внутрь себя», – и, услышав это, наш ангел шумно захлопает крыльями. А, может быть, эти слова будут признанием в любви. Как знать?

Полоска

В этот день, 7 марта, вот только пятьдесят с лишним лет назад, шестнадцатилетним пацаном я в последний раз приехал во Владивосток. Чтобы жить здесь. До этого тоже были переезды то сюда, то обратно в Таганрог. Этот пока – последний.

Пятьдесят лет – немалый срок, как оказалось: столько событий заполнило эти годы! Событий много, факт. Но ведь это уже прошедший снег. Кому он интересен? В моём представлении, чем продолжительней жизнь, тем короче автобиография.

Посудите сами: окончив школу и поступая в мореходку, чего только не писал я про свою «богатую и яркую» жизнь: и про то, где родился, и в каком году в школу пошёл, и когда меня в пионеры приняли, а когда – в комсомол, и когда – свершилось! – я эту школу закончил. И ещё чего-нибудь, вроде награждения меня, любимого, значком «Ворошиловский стрелок» или про грамоту за громкое пение вспоминал… Мало ли было у меня, как казалось, значимых событий!

Дальше – проще. Уже писал примерно так: родился, окончил энский институт, и, получив энскую специальность самого необходимого работника, пошёл работать по выбранной специальности.

А жизнь всё стирала и стирала шелуху, просеивала события. Осталось: родился, образование высшее, последнее место работы – тыгдымское предприятие. Больше ничего и не нужно. Про все «цацки» вроде «Ворошиловского стрелка», степеней и званий уже просто делал пометки в соответствующих графах.

Но и этого, как мне кажется, неразумно много. Проще надо писать: про то, что родился, можно и не упоминать. Лишнее это. Раз живу, значит, – когда-то рождался. Элементарная логика. Необходимо лишь отметить: работоспособен. Вот и всё. Простая констатация. Всё остальное – пурга.

Мне кажется, дай срок и вся биография, все мысли, переживания, надежды и помыслы превратятся в тоненькую чёрточку между двумя числами. И так будет честнее.

О нас останутся воспоминания у тех, кому мы дороги или у тех, кому насолили. Зарубка на память. Борозда, которую мы прошли. Тонюсенькая ниточка среди невспаханного поля того, что смогли бы, да не удалось. Как белая полоска от реактивного самолёта в голубом небе.

Со временем растает и она.

Колокольчики

Рождаемся и уходим. Всё правильно. Всё невечно. Раз уж не смогли отсидеться тихохонько, взвалили на себя бремя рождения, то… Правильно. Всё. Это верно. Рождаемся с мамкиной помощью, её потугам благодаря. А уходим? Сами. Но – не совсем. В компании с одной Дамой. Ей можно. Она не чужая: стояла за спинами акушеров, знакомилась с вами в момент рождения. Запоминала, грустно улыбаясь, обещала придти. Она обязательная, эта Дама. Раз обещала – придёт. Она придёт посидеть с вами перед единственно важной для вас дорогой. Она придёт. И тихо-тихо запоют колокольчики.

Устало присядет рядом. Вздохнёт. Нужно ж не только символом посидеть, косой шевеля, надо и посочувствовать. Посопереживать, знаючи, что произошло: у кого сыночка, только что рожденный, жить перестал, кто навек друга потерял, кто сам вздохнул, и, пугаясь, уже не сам выдохнул…

Кого пошлёшь, такое сказать? Её же. Женщину. Видавшую. Старушку. Рожавшую. Знающую. Кого ж ещё? Больше некого. Она сама кричала, плакала, расставаясь. Она нутром печалилась, волчицей выла.

Обычно она молчит. Она мало когда снисходит. А уж если, то да. Она никому не нужна, страшна, непонятна, и – желанна. Всё вместе. Молчалива и всепонимающа. Старуха, женщина, девчонка… Снизойдёт – побеседуете. Вот тогда-то и посидишь, голенький душой, с ней, девчонкой, разговаривая.

Ты, взахлёб матерясь, она – молча соглашаясь. Такой вот разговор. Ничего для неё нового, в общем. Потому и не хочет она снисходить.

Рождаемся с криком. Уходим молча: всё сказано.

В очередной раз посидел с ней, вспоминая общих знакомых. Лену, которую хоронили сегодня, Жору Ильина, захотевшего перед смертью подойти ко мне и сказать: «я тебя уважаю», многих, кто уже не «кто», а «что». Или нечто. Невообразимое «что», бывшее банальным кем.

Я сижу со старушкой. Она иногда снисходит до ответов. Чаще просто шевелит черенком косы в траве. Плетёт венки. Почти как вы, из одуванчиков. Только у неё другие венки. Массивнее. Не на голову, а на память. Не для тебя, а от кого.

Она печально улыбается, слушая твою жаркую, страстную речь. Ничего нового. Для неё – ничего нового. Курочку? На базаре? Сушёные абрикосы? Маме в больничку? Просили, чтоб получше? Да, вы почти не соврали, это всё больным. Все больны. Все хотим. Вот только надо ли?

И, знаете, она молодая. Только очень печальная. Потому, что никто не хочет с ней говорить. И любить её никто не смеет.

Она проклята самой жизнью. Куда уж Иуде.

Симметрия

Мир не терпит перекосов. Он – не белый, он и не чёрный. Белый цвет рассыпается в спектр, чернота в пыль рассеивается светом. Мир – он и не добрый и не злой. Есть Бог, значит, есть и Дьявол. У Бога есть сын? Значит, сын есть и у Дьявола.

И вот, внутренне отягощённый плодами древа познания Добра и Зла, стоит в раздумьях человек. Стоит чурбан чурбаном. В центре, как то дерево. Балансирует на поверхности Зеркала жизни. Слева от него – Дьявол, справа, в Зазеркалье, – Бог. Вырваться влево – Зеркало не пускает, уйти в глубь – тем паче. А улететь – тяжко.

Смотрит Бог на человека – видит Дьявола.

Видит ли Дьявол Бога, вот в чём вопрос?

Точка зрения

Жилетка

Дневники – та же Стена Плача. Мы бьёмся в них головами, лихорадочно ощупывая пальцами шершавую поверхность камней-букв стены, ищем поддержку и, утвердившись, а может, отчаявшись, вкладываем в наметившиеся трещины отношений свои молитвы.

Они разные, эти молитвы. У одних – простые и бесхитростные, как чириканье воробьёв перед рассветом, у других – сложнее, у некоторых – сам рассвет. У кого как получится высказать. Как Бог дал.

Но буквально все, слагающие Слово, творят надежду и время, когда Стена вновь возродится Храмом.

To those who concerned

Бывает, что тебя макает. Бывает, что до такой степени, что ни вздохнуть, ни охнуть. И блекнут цвета, и всё становится чёрным. И валяешься ты, как жалкая гусеница, как раздавленная каблуком лягушка, как собака с перебитым хребтом. В собственном дерьме и блевоте. В луже плевков. Один. В безвременьи. Отупевший, обезумевший и безразличный ко всему. Закрытый наглухо, как раковина. Окуклившийся. Нет больше смысла жить. Иметь сам смысл бессмысленно. Всё кончилось. Всё прошло. Жизни нет. Только мрак.

И тут, в этом мраке, бабочка вспорхнёт крылом, распарывая темень. Неясно, откуда она взялась. Ясно, что всё только начинается. И то, что эта бабочка – ты.

Пусть тупое, невесомое создание. Пусть. Но теперь у тебя есть пара крыльев. И какое-то время до следующего вала, накрывающего с головой.

Былое и думы

Детство, сандалики, незамутнённый взгляд… «Я буду умненьким, благоразумненьким».

Эх, Буратино, любимый мой герой! Наверно, все думали так, как ты. В своё время, конечно. Думали правильно. А получалось вовсе даже и несказочно, а коряво и кривобоко, как буквы в школьной тетрадке. Получалось так, как сказал абсолютно другой, похожий на Карабаса Барабаса реальный персонаж, Виктор Степанович.

Вот и детство, оказывается, кончилось. Лет эдак пятьдесят назад. Но так же, как и тогда, снова и снова после серьёзной передряги, в момент, когда тянет на очередную авантюру, твердишь: «Я буду умненьким, благоразумненьким»… и карабкаешься, и карабкаешься, стараясь покинуть болото.

Чтоб с утра – чистить зубы и зарядку приседать, чтоб в тетрадках без клякс и калоши мыть до блеска. И чтоб всё по плану, по зафиксированному распорядку дня с пионером-трубачом, энергично вздымающим горн на листочке, к стенке прикнопленном. Чтоб тебе: «Будь готов!», – а ты: «Уже!», – доедая последнюю ложку каши за маму. Чтоб «Пионерская зорька» во всём организме и «Марш юных нахимовцев» по радио.

И что? Да ничего. Ну, правда, калоши мыл, в тетрадках – с переменным успехом старался. И зубы чистил. Вот и всё, что для себя успел. Остальное как-то не вытанцовывалось, вырываясь в мир диким экспромтом: на работу придёшь, вот прям с самого понедельника придёшь, ещё и день не начался, а ты уже пришёл и думаешь, тихо радуясь: «Ну, с сегодняшнего дня-то – уж точно всё по плану, по распорядку, по задуманному. Щас я кааааааак…» – и тут – хренась! – Профиль местности изменён вручную, поступила вводная: «Отставить теребить, приступить к окучиванию! Трубка пятнадцать, прицел – сто двадцать!» И так ежедневно. Делаешь не то, что запланировал, а латаешь бреши от вводных. Ну, разве что ещё калоши моешь, зубы, опять же, полощешь, да в тетрадках – шрайб, шрибен, унтершрифт – это святое, без этого не моги.

В выходные, обессилев от повседневных экспромтов и случившихся пятничных возлияний, пытаешься заняться чисто мужским делом: лёжа на топчане с закрытыми очами, прислушиваешься к шумам бытового фона. Интересно же, как там жена отчаянно пылесосит и со стиральной машинкой играется, как на улице собаки бибикают и машины лают. И истома, и пустота в голове… «двадцать пять минут, полёт нормальный»… проваливаешься не совсем в параллельный мир, а так, чуть вбок и, затаясь, наблюдаешь оттуда: как они тут, без меня? Справляются ли? Хватает ли им пылесоса и прочих чудес?

Кошка придёт, ткнётся в губы, деликатно приудобится на руке, добавляя тишине звону своим урчанием…. Хорошо. Лениво-уютно.

Когда ж, если не в выходные помечтать ни о чём? Встрепенёшься: вот, и в выходные не по плану, а на самотёк! Без приседаний и «Марша юных нахимовцев»… Модель СУ-27 который год в шкафу пылится, так и не склеенная, диски не разобраны, а домашняя работа – не… фффу… какая домашняя работа? Меня же, почитай, пятьдесят лет назад из школы вытурили, сунув в руки аттестат! Ну и ладно. Хоть это. Аттестатов и дипломов у меня – как у породистой собаки. Целый ящик. Как в детстве, только тот – с игрушками был. А этот – с бумажками. Так что домашняя работа отменяется. А раз отменяется, значит и не надо гвозди забивать куда попало и лампочки, матерясь, ввинчивать. С электродрелью, опять же, непонятные экзерсисы можно отложить. А мусорное ведро – вообще анахронизм. В космический-то век и время нанотехнологий! «Это нам не задавали!»

Так и проходят выходные, так и будни протискиваются сквозь калитку времени.

Хорошая же эпитафия в итоге может получиться: «Он мыл калоши и ел кашу за маму. Спи спокойно, теперь всё будет по плану».

Жизнь – она не сказка на ночь. Она короче. Прости, мама, не успел.

Упорно карабкаясь по смолистым веткам на вершину сосны, Буратино размышлял:

– А всё-таки сказка не удалась, если до сих пор спрашивают моё мнение, какого цвета закат.

Он лез, поспешая и боясь упустить самый главный момент дня. То время, когда солнце, устав за сутки творить добро, напоследок ласково погладит верхушки деревьев. И, наконец, добравшись до верхотуры, где не было никого, кроме расшалившегося ветра, Буратино уселся на тоненькую ветку, ничуть не заботясь о том, что станет с его бумажными штанишками. Всем тельцем прижавшись к сосне, уцепившись своими липкими ладошками за качающийся зелёный хлыстик макушки, он затих, оглядывая панораму сказочного леса.

Буратино смотрел на закат, туда, где солнце уже давно облюбовало себе место для сна, и улыбался. Мир, осеняемый тёплым светом нисходящего светила, казался таким прекрасным и совершенным, что даже мысль о никчёмном существовании Дуремара и Барабаса ничуть не портила его.

– Каждый рассвет прекрасен. Каждый закат неповторим. «Помнят ли об этом Папа Карло и Мальвина?» – сонно подумал он, заворожённо следя за тем, как пылающий шар уходит за горизонт.

Нет, брат. Признай: упорство – это фатально. Это не лечится.

Хотя вера в хорошего себя – сама достойна похвалы.

Звуки и время

Детство – это чистые эмоции, брызжущие через край. Это смех колокольчиками и плач хрустальными слёзами. Детство – паутинка в летнем небе и гудение шмеля над подсолнухом, мокрые от росы сандалики и солнечный зайчик на стенке. Детство – открытия и открытость, суждения, высказанные откровенно и в глаза. Такой незамутнённости, как в детстве, уже никогда не будет. Угловатая и хамоватая юность со временем выбьет не только незамутнённость, но и намёки на неё, набьёт шишки, разукрасит лицо фингалами, впервые плюнет в душу и добавит сажи к солнечному свету. Но всё это будет потом. Обязательно будет, но не сейчас.

В детстве мы издаём чистый звук, наполняя им небо. Как камертон: динннь… Звук летит ввысь, вольно и свободно, невидимым жаворонком он звенит из голубой бездны неба, падает вниз и сплетается со стрёкотом кузнечиков и запахом луговых трав. Воздух дрожит детским смехом. Пропитанный солнцем, он вибрирует, как от щекотки, и будь его воля, блаженно щурился бы от искрящегося смеха, как от неземного удовольствия.

С возрастом смех глуше, эмоции суше, да и запрятаны дальше. Так, чтобы не отсвечивали. На поверхности не радость, а отблеск радости, не грусть, а тень грусти. Правда, густая и переходящая в печаль. Паутинки нет, а тараканы есть. А рядом не угловатая юность, а обволакивающая старость. Хамов, правда, константа.

Утро

Я проснусь, но глаза открывать не стану. Полежу тихо, не шевелясь, уткнувшись лбом в стену. Даже затаю дыхание, чтобы не спугнуть ангела, присевшего в изголовье.

Я знаю, он здесь, в комнате. Тихохонько сидит на табуретке, изредка пошевеливая и невзначай шурша уставшими крыльями. Ему надо отдохнуть, собраться с силами перед новым днём. Потому что со мной непросто, а день – длинный. И кто знает, что я вытворю в следующее мгновение.

Пусть посидит, с укоризной и любовью глядя на меня. Он добрый, мой Ангел, я знаю, и поэтому улыбка дрожит на моих губах, выдавая меня, показывая, что я проснулся. Захлопали крылья за окном…

Да, конечно, это голубь. А пух, белый птичий пух на полу… что ж, просто прохудилась подушка.

Спринтер

Всё тороплюсь куда-то, всё чего-то жду или предвкушаю. Скорей, скорей бы завтра! Бегом, бегом!

Стоп. А чем плох день сегодняшний? Чем он обидел? Неужели утро не было тихим, а день солнечным? Или хотя бы этот вечер. Чем он не в радость? Ни ветерка, тепло. Золотой закат и редкие перистые облака над сопками. Под окном стоит парусник «Надежда». Море лишь слегка подёрнуто рябью ласкового вечернего бриза…

Погляди, вот незаметно стемнело, и огоньки окон зажглись, засверкали по сопкам, словно мириады светлячков. Все цвета в этом мире – твои. Все звуки и запахи, все нежные прикосновения и мысли, которые вот-вот сорвутся чарующей мелодией с губ любимого человека. Время незаметно обвалакивает и убаюкивает…

Сказка только начинается, выбрось мрачные мысли!

Стук палочки по пюпитру… стихает шум и редкий кашель в зале, медленно и торжественно гаснет свет…

Смычки застыли над деками скрипок, музыканты не дыша смотрят на дирижёра… кажется, дрогнул занавес?

Это очень важно – уметь рассмотреть и услышать сказку навсегда уходящего доброго дня.

Грамота

Буквы – они такие смешные: «Ё» с нахлобучкой, «Ж» врастопырку. А складываются – на бумаге получается слово ЁЖ, а в голове – образ. И ещё многие всякие слова получаются из букв. Забавные и сердитые, грустные и жизнерадостные, озорные и матерные. Вот, к примеру, слово «СУМЕРКИ». Сумерки и сумерки. Чего забавного? А ежели представить, что это два брата, два Сумерка? Весёлые такие. С крылышками. И они дню уходить не дают, мерцают, а ночь их прихлопывает и ест? И они, Сумерки, растворяются в бездонной черноте прожорливой ночи. Но ненадолго. Не навсегда. До утра.

А? То-то и оно.

А может и ЛЮБОВЬ из букв выйти. И словом, и замуж, и с очень мягким знаком на конце. С пушистым-пушистым. И розовым. Может выйти. Как Афродита из пены невесомой. Легко. Внезапно. Неожиданно. Слова – они такие затейники! Хотя любовь и бессловесной бывает…

А когда слова вместе выстраиваются, то получается связно. Конечно, если их перемешать, то абракадабра выходит или белиберда вылезает, а иногда даже псевдонаучная хренология появляется. Гладкая такая, прилизанная, но охренительно непонятная, как ни пучь глаза и лоб ни морщи. Одно слово: хренология!

Бывает, что пишешь, а выходит не предложение, а фраза. Фраза – она ничего не предлагает. Она напыщенная, надменная и во фраке. Плюётся презрительно: фффраза! Фразами о войне говорят и о прочих гадостях. Фразами оскорбляют.

Есть много слов. Тёплых и холодных. Душевных и последних. И многие – из букв. Некоторые, для красоты, – вязью. А некоторые – из иероглифов. Но это иностранцы, поэтому и одеваются не по-нашему, а вычурно, согласно своему фасону.

Рассеянное

Я думал о том, как бы мы, русские, думали, будь у нас иероглифическое письмо? Было бы больше символизма или чего? Как бы мы изъяснялись? И как выглядела бы поэма «Евгений Онегин», написанная русскими иероглифами?

Я думал о том, что полная Луна похожа на рысий глаз. Я гулял с собакой и, задрав голову, смотрел на звёзды. И мне показалось, что все звёзды – глаза, пристально разглядывающие, как мы живём. Тогда я подумал, что надо почаще смотреть наверх и хорошо бы соответствовать. А собака в это время, задрав голову, смотрела на меня. И сияла. Я подумал: наверно, она хотела соответствовать мне. И что я – звезда для неё. Мне так хотелось думать. Ведь могу же я быть для кого-то звездой, правда? Наверно, могу.

Но почему сиял не я, а собака?

Я думал о том, что время и память – сплошной обман: с начала года успело пройти три месяца, а ёлка и уют новогоднего стола помнятся ярче, чем вторник этой недели. Я думал о том, что эти три прошедших месяца текущего года – почти полжизни моего внука. И каждый день его жизни кажется полнее, чем месяц моей. И тогда я подумал, что нужно жить каждою отмерянной минутой.

Если разобраться, я думал о разных пустяках. И я подумал, что в сущности вся моя жизнь состоит из них, что она наполнена разными пустяками, на которые я мало обращаю внимания. А зря. Потому что это – моя жизнь. И она – не пустяк. И об этом надо помнить и думать.

Про любовь

Жил-был мальчик. Он любил маму, клоуна Олега Попова и чебуреки. По-крайней мере, он так говорил взрослым. Есть же такие взрослые, которых хлебом не корми, дай поспрашивать мальчиков: «А как тебя зовут? А сколько тебе лет? А кого ты больше любишь: папу или маму? А кем ты будешь, когда вырастешь?» – маньяки просто, а не взрослые. Они б ещё спросили: «А где штаб?» или: «А сколько в твоём полку штыков?» – и можно было бы им в гестаповцы записываться, потому что там таких ждут с распростёртыми объятиями, – это мальчику одна девочка говорила. А она знает, потому что фамилия у неё – Мюллер.

Вот мальчик и говорил, что любит маму, клоуна Олега Попова и чебуреки. А на самом деле, если разобраться, больше всего он любил себя. Даже больше чебуреков и клоуна Олега Попова. Мама… он любил маму. Она была рядом с мальчиком с момента его рождения. Мальчик привык, что она всегда рядом с ним, поэтому часто даже не замечал её. Вот так видят небо, но не ощущают воздух.

Мальчик был хороший. Казалось, его все любили. И он любил себя. Это так естественно для детства. Мальчик считал, что он самый-самый хороший и рождён только для того, чтобы дарить счастье другим. Как бы он удивился, если бы узнал, что вон та мордастая тётка с золотыми зубами, продающая из бочки квас, тоже так думала про себя в детстве. Так же думал и вечно пьяный грузчик дядя Серёжа, когда был маленьким, и продавец чебуреков Ашот, которого все за глаза называли чуркой. И клоун Олег Попов так думал.

Так в детстве думали все. Сколько бы счастья было на земле, если бы исполнилось то, для чего мы были рождены! Мы выросли и забыли, зачем нас показали свету. Мамы куда-то исчезли, и дышать стало труднее. Небо осталось, а мамы… а мамы – нет.

И сейчас продавщица кваса уже ни о чём не думала, отпускала квас, считала мокрую мелочь сдачи и широко улыбалась золотыми коронками. Дядя Серёжа всё время думал, как бы опохмелиться, а клоун Олег Попов состарился, стал беспомощным стариком, и то и дело вспоминал, как радовались ему дети.

Лишь продавца Ашота утешало то, что чебуреки всегда были рядом с ним на расстоянии вытянутой руки. И даже ближе.

Песок

Бежишь, задыхаешься:

– Постой, время! Не спеши, не убегай так скоро от меня! Постоим, а? Отдышимся? Посмотри, оглянись: облака, птички…

Оглядывается:

– Что ты, разве я убегаю? Облака бегут и бежали, а я всегда было в твоём распоряжении, как колодец, наполненный до предела. Меня было так много, что ты разбрасывался мной, безнаказанно и безразлично убивая меня. Ты даже хотел провести меня. Я так и не поняло: как это – провести? Наверно, как дурочку, вокруг пальца.

Нет, это не я убегаю от тебя. Это ты не ловишь меня. Даже не пытаешься. Видишь, как я услужливо растягиваюсь в твой последний момент?

Я лопнуло, растягиваясь. Колодец пуст, предел исчерпан. Ты так не вовремя вспомнил обо мне.

Жаль, что ты вошёл в своё положение, когда я уже вышло. Впрочем, о чём это я? Мне некогда, прости. Побудь в безвременье.

Не ощущать меня – тоже счастье. По крайней мере, время от времени так говорят.

Житие мое

Писать можно про что хочешь. Или, что видишь. Как акын-саксаул. В крайнем случае, как грузинский тамада. Много, красиво и ни о чём. Но вся поэзия рано или поздно скатывается к прозе, а проза, в свою очередь, тонет в быту.

В перерывах между больницей и поиском лекарств (спасибо друзьям из Ливинтернета, помогают) бываю дома и на работе. Желание пойти в оперу или ещё куда, где культурно завлекают, как-то само собой сошло на нет. Читаю книжки, чтоб с хорошим концом обязательно. Свадьба там, окончательное покорение Вселенной или, на худой конец, покупка велосипеда – приветствуются в сюжете. Смотрю мультики и телеканал «Wild Nature». В основном.

А жена детективами увлеклась. Теледетективами, уточняю. Я их терпеть не могу: там уже после пяти минут просмотра совершенно ясно: кто дворецкий, а кто убийца. Так что, если иду на кухню вкусить даров, сразу огорчаю супругу тем, что канал с детективом переключаю.

Но однажды случилось невероятное: пришёл поужинать. В телевизоре, естественно, детектив неистовствует. Благородные кровя, девятнадцатый век. Все в сюртуках и кринолинах, с напомаженными усами и в рабочей позе за фортепьяной. Ну, вы понимаете. Рука тянется к пультику, чтобы «с глаз долой», и тут слышу, как та, что за фортепьяной, спрашивает у того, кто в добротный сюртук одет:

– Серёжа, а где Фёдор Модестович? – и что же я слышу от Серёжи? А вот что: «Нахуй-те. Нахуй-те, Лизочка».

«Опа, – думаю я сам себе, – а сюжет-то перестаёт быть томным. Интересные детективы, оказывается, стали показывать. С огоньком. Зря я их манкировал». Пробрало любопытство:

– Жена, – спрашиваю, а куда это Серёжа сейчас Лизочку послал?

Недоумённые глаза супруги: «Никуда он её не посылал. Просто сказал, что Фёдор Модестович на охоте».

Давно я не испытывал такого разочарования. Канал, естественно, тут же был переключён.

Об чём поговорить

Вообще-то есть две темы:

1. О смысле жизни.

2. О бессмысленности жизни.

Всё остальное укладывается в них, как бельё командированного в баул. И ещё место для курицы из привокзального буфета остаётся.

Мариванна:

– А сегодня, дети, мы будем писать сочинение о смысле жизни «Как я провёл лето». Пишите вдумчиво, не то получится, как у третьего «Б», сочинение о бессмысленности жизни «Как я провёл лето». Соберитесь. Будьте внимательны хотя бы к себе.

Февраль

Я вот тут по городу ходил. Было дело. Так-то я редко хожу, и вдруг сподобился. И показался мне город наш совершенно незнакомым. Вроде и люди кругом, а мне одиноко. Такое чувство, что потерялся я. Тут не отнять, не умножить. Только добавить: чужим стал город, безликим. Вот такой конфуз. Владик до остервенения грустный. Серый. Неприветливый, озлобленно-недоверчивый.

Вездесущие работяги из бывших «братских» республик непонятным, но громким инопланетным говором отчуждение к городу множат, китайцев в нём уже больше, чем военных в советское время, во всех подземных переходах нищие нахохлились… Наблюдая этот содомский вавилон, жалею, что когда-то власти страны открыли военную базу Владивосток для всего белого света.

Чебуреки и пян-се своё последнее тепло в уличный холод отдают. Те же, неизменные со времён «дорогого Леонида Ильича», но подзамёрзшие и цинично-уставшие уличные торговки собачатся с «понаехавшими» в плотном, нескончаемом потоке машин, металлической рекой разлившимся на всю ширину припортовых улиц… Так и хочется переиначить известное выражение, расставив в нём акценты по-своему: «Владивосток далеко, но: это город нашенский?»

Улицы сбегают с сопок, дотягиваются до моря и обрываются. Дальше – причалы и корабли. Над морем, у кромки воды, на площади – памятник: будённовец с дудкой. Красноармеец явно в недоумении. Выражение его лица красноречиво: «Опа! – это чо, Океан? Фига се!» Видно, что хлопец, как в той песне, «шёл на Одессу, а вышел к Херсону» и теперь не знает, что делать дальше и кто виноват. А ты сыграй на дудке, мальчик. Какое-никакое, а развлечение. А может, ты и не будённовец вовсе, а тот самый Крысолов из сказки? Знаешь, было бы кстати. Крыс в этом городе… и необязательно хвостатых. Играй же скорее, мальчик. Играй свою мелодию и шагай в море.

Устал от зимы

Южная летняя ночь нежна, как бархат. И так же, как чёрный бархат, темна. Ни ветерка, ни дуновения. Воздух застыл, плотным покрывалом заглушив все звуки. Приятно в такую ночь сесть в палисаднике, увитом виноградной лозой, на старый, невесомый от времени венский стул, ссутулиться над самодельным столом, покрытым потрескавшейся клеёнкой с полустёршимся орнаментом и, слепыми от темноты глазами, посмотреть внутрь себя. А куда ж ещё? Вокруг темень, так может на душе малость посветлее?

Задумчиво и степенно провести рукой по клеёнке, как бы разглаживая и без того гладкую, слегка влажную поверхность, поднести руку к щеке, улыбаясь прохладе ладони. Сама собой уходит скопившаяся за день усталость. Покой и уверенность разливаются по телу. Хорошо.

На столе всё просто: початая, в оплётке, пузатая бутыль молодого красного вина, несколько веточек базилика, сыр, ломоть хлеба и тёплые, только что с грядки, огурцы. Знаете, что ощущаешь в такие мгновения? Монументализм момента ощущаешь. Ощущаешь, что вокруг – Вечность. Можно ли суетиться, если каждая пупырка твоего тела внимает Вечности? Смешно, право слово. Нет, не о чем беспокоиться. Движения скупы и неторопливы.

Сиди, любуйся своей, не совсем чёрной душой и молча пей вино.

Немного о счастье

Жизнь без желаний – всё равно, что деревня без дурака.

«Хочу купить дом, но не имею возможности. Могу купить козу, но не имею желания».

Может ли быть счастлив человек с таким раздраем в голове? Нет, отвечу я вам. Такой человек не может быть счастлив. Тут или-или: или желания усмиряй, или возможности наращивай.

К примеру, я не знаю, что такое Куршавель, но мне туда уже хочется. Почему? Ну, наверно, потому, что говорят: Куршавель – это круто. Это какава в шыкаладе. Кто, спрашиваете, говорит? Да Москва говорит, а все радиостанции бывшего Советского Союза работают.

Будет ли мне счастье в Куршавеле? Нет, не будет мне счастья в Куршавеле: я и на лыжах-то не умею, и вообще. Да и зиму не люблю. Какое ж мне счастье с таким отношением к деталям и подробностям быта швейцарской глубинки?

А вот выспаться с запасом – счастье? Счастье. Просыпаешься и не беспокоишься, что куда-то опаздываешь. Не спешить, не нервничать – счастье? А как же! Глаза открываешь, а первая мысль: вот, сейчас куздрёнок ножонками затопочет, подбежит к твоей комнате, зашлёпает потными ладошками по двери и тоненьким голоском: «Дидя!». Откроешь, а он ручки тянет. Потом лежишь с ним рядышком на топчане. Он мультики смотрит, а ты – на него. И кто больше улыбается – ещё неизвестно. Счастье.

А кто помнит, как суп из плавленого сырка готовится? Сейчас все с умными рожами рецептами делятся про марципаны с ромштексами. Как их, значит, ловчее готовить в соусе бешамель. А вы супчик вспомните. Из сырка. Тот супчик, из вашей студенческой юности голодной. Ну? А если ещё и с тоненькими тостами из вчерашнего бородинского хлебушка, а? Да под сто пятьдесят? Эх, счастье!

Счастье – это тепло, разливающееся по телу, от осознания любви близких, это время, когда услышишь тихое тиканье часов в ночи. Так-то их не слышно, а вот раз – и затикали. Темно, лишь приглушённый шторами свет луны пробивается в комнату, небрежными абрисами вырисовывая интерьер. Темно, тихо, а они – тикают. И спокойно так становится. Счастье.

Счастье – это, вконец продрогнув, лежать на прохладном песке летнего пляжа и ждать рассвет. Это, глупо улыбаясь, следить за беспомощными колыханиями полёта бабочки и знать, что в сущности, остальное тебя мало волнует. Ты, бабочка, небо. А весь мир – за твоей спиной.

Счастье – воспринимать каждый день с радостью.

А Куршавель… дался вам этот Куршавель! Может, и нет никакого Куршавеля? Есть только ты, бабочка… ну, вы поняли.

Таланты и печаль

Я могу вправлять карму и легко диагностирую асимметрию подмышек у выхухолей. Умело посылаю в Муладхару и вывожу из равновесия. Никто лучше меня не сможет определить вывих пупка у представителей негроидной расы. Со стопроцентной гарантией угадываю гендерную принадлежность. По отчеству назову имя родителя, по прописке – российское гражданство, по закручиванию воронки воды – полушарие. Легко захожу в магазин и без инструктора езжу в трамвае. Знаю названия многих языков, владею одним из них. Умею географию и мыльные пузыри. Многократный участник первомайских демонстраций. Видел зелёный луч и паровоз. Обладаю способностью слышать в темноте. Автоматически дышу. Имею рост и жену. Летаю во сне.

Жаль, что всё это не приносит дохода.

Времена года

Лучшее время для пьянки – осень. Осень на дальнем хуторе. С утра как следоват дубовыми чурбаками баньку протопить, полюбоваться дымом, что неспешным столбом вверх уходит. Тишину послушать, да треску поленьев порадоваться. Хороша банька! Из столетнего бруса сибирской лиственницы. Ладно скроена, крепко сбита. На самом бережку речки стоит, к мосткам, что в воду идут, пристроена. Дух распаренных веников и кваса уже в предбаннике ощущаешь, а в парилке от жара горло перехватывает, да волосы на голове трещат, если ненароком шапку надеть забыл. Сядешь в сумраке тесной парилки с краешку лавочки, сам собой от жара закутываясь, да время от времени шкодливые взгляды на малиновую каменку бросаешь: руки так и чешутся плеснуть на камни ковшик воды! Терпишь, терпишь… Эх, не утерпел: хвать ковшик – ннна водой на камни! И с рёвом, уворачиваясь от обжигающей струи пара, – бегом к мосткам, да махом – в речку, в холодную воду головой!

Ух! Вынырнешь, кожа красная, как у сварившегося рака, над головой – облако пара. Лепота… Быстро, быстро, по деловому, прикрыв ладошкой естество, семенишь в предбанник. Там на столе в глиняных тарелках огурцы солёные с черносмородиновым листом и пучками укропа в рассоле разлеглись, капустка тонкорезанная с ягодами брусники, шматки сала розовеют, да грузди скромничают. Плеснёшь в стакан первача и – господи, прости – одним глотком его внутрь, чтоб огнём по жилам. Нюхнёшь краюшку бородинского… Хорошо… Упрёшься туманным взглядом в стол, лениво похрустишь закусью, запьёшь морсом, отяжелевшими руками поднимешь своё тело из-за стола, выйдешь босиком во двор, чтобы ступни побаловать прикосновениями опавших листьев, запрокинешь голову в небо, да так и застынешь, глазами журавлиный косяк провожая.

Зимой тоже хорошо в бане пить: лежишь себе на полке, лениво пот смахивая. Тепло в парилке, жарко. В печи дрова потрескивают. А за стенами баньки – мороз в ответку трещит, да ветер от одиночества воет, в предбанник просится. Нет, ветер, уж лучше я к тебе выйду. Обними меня, чтоб дух от холода занялся. Давай пробежимся вдвоём вокруг бани до проруби, а от неё на онемевших ногах, назад, в тепло предбанника, к столу с закуской. Ну, господи, благослови! Неспешно, стоя, будто в почётном карауле, только из формы – пупок и валенки, выпить самогона и, выдыхая, чинно присесть на лавку, взглядом закусь выбирая. Мочёное яблочко – нет лучше закуски зимой. Сидишь, гравитацию ощущаешь, да звон в голове слушаешь.

Весной выпить в бане – краше нет: снаружи промозгло, а в баньке тепло, уютно. Греешься, закусываешь, а на улицу выйти – никакого желания не ощущаешь. Так и сидишь весь день внутри, сонно ухмыляясь тому, что из окошка видно.

Летом не выпить в бане – грех. Распаришься до невозможности и – марш от жара печного на улицу! Всё познаётся в сравнении: оказывается, на дворе прохладно! Ну, а раз прохладно, как не погреться стаканом-другим?

В общем, была бы баня, выпивка и здоровье – кто сможет воспрепятствовать?

Уронили мишку на пол

Детство наше – Рай. Если даже Адом было.

А потом нас из него изгоняют. Так заведено.

И дальше – у кого как. Кто становится Человеком, а кто гадом ползучим. Возможны комбинации, как при размене жилплощади. Везение приветствуется, но и о душе не надо забывать.

Пыхтит наш паровозик жизни, идёт неведомым маршрутом по круглой планете Земля. Едем мы. Кто в общем вагоне, кто в купе. Кто бельё взял, кто чай, кто просто в уголочек забился. Едем. Куда – неведомо, но уверенно, хоть и боязно. Едем. И все – в одном направлении. Не свернуть. Паровоз всё же. Рельсов не видно, но они есть, как тот суслик. Или как черепаха, на которой слоны стоят.

Едем. Кто на станциях сходит, кто на полустанках, а кто и на ходу выпрыгивает. Бывает, находятся потерявшие себя и дёргают за ручку тормоза Вестингауза. Тогда всё, заботливо уложенное на полки, с грохотом рушится, и поезд, вздрогнув, останавливается. Но ненадолго. Машинист не дремлет. Да и бригада опытная.

Но это всё жизнь, жизнь: гарь, копоть и молоко на полустанках. Всё пятью чувствами не раз опробовано, всё знакомо, но иногда…

Иногда в забытой кем-то игрушке, в улыбке ребёнка, во взмахе руки провожающих пригрезится что-то до боли знакомое, казалось, почти напрочь забытое, и замрёшь, уткнувшись лбом в прохладное стекло вагона, боясь спугнуть нечаянные воспоминания.

Воспоминания о том времени, когда ты был Ангелом в Раю. Когда никуда не надо было ехать. А мишка из старого вытертого плюша с пятном киселя на боку и полуоторванной лапой – твой. Он лежал и терпеливо ждал, когда же ты вернёшься. Хотя бы в воспоминания о нём.

Дорожное

Пришли Ученики к Учителю и, постучав в его дверь, спросили:

– Учитель, скажи: почему мы носим одежду оранжевого цвета?

Учитель, открыв перед ними дверь своего купе поезда «Москва – Владивосток», отвечал:

– Вся наша жизнь проходит в поиске Счастья. Случайно найдя его на забытом полустанке, мы порой пугаемся, ибо до этой встречи не догадывались, что Счастье – оно такое. К примеру, в России Счастьем может быть что угодно. Даже чебурек.

Поэтому, чтобы не смутить Счастье проявлением своих чувств, мы и носим одежды, максимально приближённые своим цветом к неожиданно открывшимся обстоятельствам.

Не пугайтесь, встретив своё Счастье.

Может быть, про музыку

Жизнь – что музыка. Кому какая досталась. Всякая есть: и фуги, и плясовые, и кантаты с ораториями, и цыганочка с выходом, и албанская народная песнь про Скандербега. У кого музыка короткая случается: только сумел одним пальцем чижика-пыжика на инструменте подобрать – а уже крантата, а кто долгую музыку выводит. Нудную, без особых всплесков и переживаний. И заорать бы слушателям, и зашикать, но в оперу не босяки ходят. Да и в буфете там не очень, я проверял. Вот и сидят в зале скучные, полусонные. Делают вид, что наслаждаются и на сцену смотрят. А там – ни шатко, ни валко – водят себе смычком слева направо и в обратную сторону, зато стараются. Всеми десятью пальцами, ртом, и чем только полагается, работают. С претензией на классику. А что ж? Случается и классика. Чего только не бывает. В музыке всякое есть: и классика, и анал, и орал. Особенно крантат много. Да и ораторий на каждого хватает. Бывает, такую ораторию закатят прямо с утра, что потом весь день в ушах звенит и сердце бухает.

Симфоний мало, это правда. Они все наперечёт, под номерами и названиями, как «героическая» №3 Бетховена. Застолбили, суки, авторским правом. Бетховен – и точка. Хотя нот-то всего семь. Ну, или что-то около. И говорят, есть какая-то вероятность, что если дать обезьяне ручку, бумагу и скрепки, то рано или поздно она напишет «Трёх мушкетёров». Или первый концерт Чайковского. И меня в первую очередь будет интересовать не то, зачем это ей скрепки дали, а чей в этом случае концерт будет? Обезьяна ж читать не умеет, ни о каком плагиате поэтому и речи быть не может.

И как-то так само собой вот какая петрушка выходит: чтобы сыграть свою мелодию, нужно не только одной рукой по струнам со всей дури бренькнуть, нужно ещё в этот миг другой рукой эти самые струны, где надо как следует зажать. И хорошо бы, чтобы обе руки твоими были. Для верности. И чтобы не все левыми оказались, а так, по очереди. Но главное – чтоб рук всё-таки две в нужный момент оказалось. И одна из них кое-что зажать успела, когда вторая бренькает. Некоторые для этого умения женятся, остальные – замуж выходят. Мало кто по знакомству зажать пытается. Для этого знакомств не напасёшься. Да и скользкое это дело, ребята.

Ух, сколько всего надо, чтоб стоящую музыку сыграть! И акустика подходящая, и зритель понимающий, и инструмент любимый: сколько балалаечнику саксофон не предлагай, толку мало. Едва ли кто оценит такой музыкальный авангардизм. А балалаечник расстроится. И саксофон – тоже.

Да, совсем забыл: ещё слух нужен. А как же. Слух и талант, который почти целиком состоит из каждодневного упорного труда и крошечной божьей искорки.

Не стреляйте в музыканта. Он лабает так, как может.

Сказочные мелочи

Я всё больше о суете и мелочах пишу. Как ни странно, именно из них, а не из нескончаемой череды побед над драконами и миссий по спасению мира состоит теперь моя жизнь. Да-да. Кто-то может поделиться феерией дней, кто-то – похвалиться, как буквально вчера оседлал радугу или же целый год жил, как в сказке. Мало ли чудес вокруг? Много. Но недостаточно.

Вот поэтому я и стараюсь найти необычное в малом, обыденном.

Помню, когда на ступенях замка Золушка чинила кружевной воротник сказочного Короля, тот сказал ей про Кота в Сапогах и Мальчика-с-Пальчика: «Их сказка уже закончилась, а твоя только-только начинается». Я был неподалёку и случайно услышал их разговор.

От произнесённых старым Королём слов стало немного грустно на душе: неужели сказка только там, где юные герои и молоденькие нимфы? Почему же она должна заканчиваться в самый ответственный момент, когда жизнь начинает испытывать тебя изощрённее, чем козни отвратительно-злых волшебников, неужели сказка исчезает именно тогда, когда она так нужна?

Да, очень не хочется, чтобы сказка про героев так рано заканчивалась. Практически, одновременно с комсомольским возрастом. Но и на драконов, знаете, сил больше нет.

Впрочем, сказки, они же, как и люди, разные. Вы знаете. Конечно, есть и про драконов. Много сказок про драконов, прекрасных принцесс на горошинах и бесстрашных принцев на першеронах. Но вспомните: есть и другие сказки: про Стойкого оловянного солдатика, Гадкого утёнка, Тень, Скверного мальчишку, про цветы маленькой Иды… огромное количество сказок про бытовые безделицы и никчёмные, на первый взгляд, вещи.

А если не хватит существующих сказок, всегда ведь можно написать свою, став Сказочником, правда?

Эпистолярное

Оно, конечно, романьтизьма в прежние времена больше было. А пестицидов – меньше. И даже воздух пьянил своей чистотой.

Да… помню, выпьешь махом рюмку анисовой, хряпнешь огурчик и ну давай при свете подслеповатой, потрескивающей свечки, гусиным пером строчить: «Я помню чудное мгновенье»… и адрес напишешь: «К А. П. Керн». Или же: «Милый дедушка, Константин Макарович»… ну, тут адрес многие знают.

И завяжется переписка. И когда-нибудь, если ты, конечно, Пушкин, то обязательно (как бы невзначай) черкнёшь, бахвалясь, пером по бумаге: ««Безалаберный! Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе одолженных, а пишешь о M-me Керн, которую с помощью Божией я на днях уёб», а в ответ, предварительно с укоризной потрепав твою морду за брыли, скажут: «Ну, и сукин же ты сын, а ещё в шляпе поэт!» – или нечто подобное, но не менее оскорбительное.

В общем, сплошная движуха, аллюр три креста, ямщики, баранки с чаем и прибыль владельцам магазинов канцелярских товаров.

Рано или поздно, все твои письма с милыми пустячками отыщут, бережно сохранят и, любовно спрыснув духами «Красная Москва», издадут к столетию твоей до сих пор преждевременной смерти многомиллионным тиражом. Если, повторяюсь, ты Пушкин. Александр Сергеевич. В крайнем случае, если Лермонтов.

А если нет, то нет.

Мне очень хочется перечитать те письма, которые я писал в курсантские годы. Или те, что слал друзьям детства, уехав навсегда на другой конец страны. Страны, которая «широка», и которая «родная». Тогда от письма до письма умирало две недели жизни. Электронной переписке такая цена не ведома.

Думаю, такое чтение было бы для меня и интересным и познавательным. Мы меняемся. В этом каждый из нас чем-то похож на дерево. Кто из саженца в баобаб вымахал, кто-то зачах в чужой тени, кто-то ясень, кто-то – кедр, кто-то – инжир. А кто-то давно и с рождения полено.

Мне хотелось бы от самого себя узнать, насколько, как и в какую сторону, я изменился. Сильно ли видны наплывы на коре, много ли обломано веток, какие надписи, вырезанные ножом, достали до сердцевины?

Письма помогли бы разобраться. Верю.

Дневник свой перечитывать никогда не тянуло, разве что иногда открывал в нём записи той или иной даты, чтобы вспомнить настроение дня и освежить в памяти прошедшие события. А письма – письма это другое. В них всё важно: и почерк, и цвет чернил, и бумага, на которой они написаны. Мне даже кажется, что письма хранят запах времени.

Письма – как дети. Их хочется подержать в руках, погладить, баюкая, а потом, когда чувства уснут, бережно уложить покоиться в отведённое только для них место.

Тех писем больше нет. Есть слабая надежда, что они хранятся у адресатов. Но, почти уверен, что за давностью лет исписанные торопливым, угловатым почерком листки бумаги закончили свой путь в печке, сгорели, истлели, исчезли, и молекулы того, что раньше было письмами, растворились в атмосфере планеты. Говорят, с каждым вдохом нам перепадает две-три молекулы воздуха, которым дышал Кай Юлий Цезарь. Или Великий инка Атауальпа. Или Христос. Хочется верить, что в каждом вашем вздохе есть по атому от тех, написанных когда-то мной писем. Наивно, но, значит, я писал их и для вас.

Сашка

– Эх, милай, да не рви ты сердце, вернётся мамка, погодь… – успокаивал сторож детского сада зарёванного, сопливого мальчишку с опухшим от плача лицом. Тот же, в мокрой от компота и в каше клетчатой рубашке, в коротких штанишках на помочах, голоногий и беспомощный, размазывал грязной маленькой ручкой, похожей на птичью лапку, слёзы по лицу и неотрывно смотрел на входную дверь, хрипло и устало подвывая: «Уууу… ыы… мааа…»

Молодая, ни разу не рожавшая воспитательница, уходя час назад домой, зло материлась и так хрястнула этой самой дверью об косяк, что стены вздрогнули. Теперь дверь, точно боясь подобных ударов или пинка, плотно прижалась к стене и замерла, никого не впуская в комнатку с детскими обшарпанными кабинками. Кабинки когда-то были покрашены краской из разряда «что подешевле». На дверцах – вырезанные из картона грибочки, треугольники, звёзды… Убого и узнаваемо, как и сам запах яслей: пахло потными сандаликами, линолеумом и кашей.

Воспитательнице надоело сидеть с этой безотцовщиной, Санькой. Вечно его мамаша последней приходит. Да сколько же можно её ждать? Она, небось, где-нибудь развлекается, кино смотрит, а ей горшки за детьми таскать, да носы соплякам вытирать… ещё и ссытся эта малышня непрестанно. Ничего, походят часа два в мокром, научатся на горшок проситься! Да пропади пропадом такая работа! Сто раз уже пожалела, что в ясли устроилась. Хотя, чего лукавить? Куда ещё? С этой безработицей хорошо, что хоть сюда взяли, а то – прямая дорога на панель. Да и пошла бы, дьявол всё побери, будь чуток посимпатичней и не такой неприлично рыжей: даже зубы в ржавую крапинку, не говоря уж о лице и теле. Вот и таскает теперь горшки, да кашу за этими засранцами подъедает.

Сашка стоял, хлюпал носом и, не отрываясь, заворожённо смотрел на дверь, боясь упустить момент, когда она, скрипнув, откроется, пропустив его маму.

Я не знаю, пришла или нет Сашкина мама. Додумайте сами.

Пятница, вечер

Э-хе-хе… вчера понедельник, сегодня пятница, а завтра опять зима? Куды ж мы котимся, гражданы?

Жизнь проходит с постоянным ускорением. Время сначала стоит, потом ползёт-идёт-бежит-летит-свистит….

Вот любопытно, если всё мчится только в одну сторону и никогда назад, то можно ли сделать так, чтобы пусть себе мчится, если ему нравится, а самому шагнуть в сторону? На манюсенький шажочек влево или вправо? На мааааааахонький…. Лучше, конечно, влево: привычней. Но в данном случае особой разницы нет. Главное, чтобы в сторону. Шагнуть и замереть, как партизан в кустах. А оно пусть себе несётся, сломя голову, куда положено. Ты ж, выпав из потока, знай, стой себе и смотри: есть ли что вокруг?

Б-р-р-р… не, на смерть похоже. Другая ассоциация не приходит. А с этой девчонкой с косой, но без бантика мы потом наиграемся. Когда-нибудь. Не сейчас.

Конечно, заманчиво было бы шагнуть в сторону, посмотреть на сверкающий поток времени, неудержимо рвущийся в только ему известном направлении, полюбоваться его мощью и напором. Потом, вдоволь налюбовавшись, огорчённо вздохнуть, ощутив собственную ничтожность, и тихо сделать шажок в обратную сторону. Туда, где всё ревёт и переливается.

Интересно, выпав из потока, а потом вернувшись, попадёшь в будущее или прошлое? Наверно, в прошлое. Время ведь бежало без тебя.

И всё-таки, что, интересно, увидишь там, в безвременье: радугу или тьму над бездною? Может быть, сумеешь на выдохе, зябко дыша на замёрзшие во тьме пальцы, нечаянно создать новую Вселенную?

Вспомнишь, что вначале было слово, грустно усмехнёшься и скажешь: «Да будет Свет!»

Про цаплю

Май месяц. Утром около нуля, пар изо рта: сказывается наша магаданская долгота при сочинской широте. Зарядили нудные дожди. Земля чёрная, травы нет. Небо белесо-грязное, как сиротская простыня. Ощущение такое, будто смотришь хронику сороковых годов. И гравитация явно повышенная.

Голова, словно лейденская банка, брызжет злобными искрами. Хочется уронить шкаф, обрушить балкон, насрать под ближайший памятник и написать пакостный стишок. А ведь милейший человек.

В соседней Японии людей на квадратный метр явно больше, чем у нас. Даже больше, чем в час пик в метро имени Лазаря Кагановича. Нормальное имя. Прекрасное метро.

У них, в Японии, небось, и позаковыристей фамилии встречаются. Есть и пассажиры с фамилией Херовато. К гадалке не ходи. А как же! Древний род. Тонкие ценители нюансов чайных церемоний. Виртуозы игры на кото. Ветераны сеппуку.

Сядет такой Херовато под коряжистой сакурой, сложит ноги бубликом, помолчит многозначительно, глотку прочистит и произнесёт:

Ну, или заковыристей, с национальным орнаментом:

Полюбуется радужной вибрацией воздуха, почешет чего чешется, кряхтя поднимется на затекшие ноги, зевнёт и пойдёт себе по росной траве в тень горы Фудзияма, думать о прожитом. Или саке пить. В тени трудно разобрать: думает он или пьёт.

А в далёкой Украине живёт человек по фамилии Мерзко. Но это уже другая сказка.

Сколько отмеряно

Хотите узнать, как дожить до ста лет?

Что, действительно, хотите? Хотите знать и хотите дожить?

Ладно. Тогда слушайте: чтобы дожить до ста лет, нужно прожить каждый из отмерянных девяносто девяти, сурово желающих встать преградой перед праздником. Прожить их и запомнить. Запомнить каждый из девяносто девяти.

Что, скажете, 99 мало кому отмеряно? Нет, каждому. Мы их просто не помним. Помним, но не все. Не в том смысле, что не все из нас помнят прожитое. Нет. Дело в том, что все мы не помним определённые годы.

Ну-ка, вспомните: что было, когда вам стукнуло одиннадцать? Помню, какой был длинный год… Комаров погиб, а Битлз выпустили «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band». Серёжка Кабарухин готовился провести ещё один год в четвёртом классе, а мы всем классом съездили в Волгоград. Вот так. Или Волгоград – это 1966-й? Путаюсь.

Так вот. Если мы путаемся в прожитом, то зачем нам были даны 99 лет? Ладно, пусть меньше, мы же их всё равно не помним. Какая разница, в каком году я ездил в Волгоград? У меня после общения с некоторыми возникает такое чувство, что они умерли, ещё не родившись.

Хотите знать, как дожить до ста лет? Это просто: попробуйте прожить каждый год так, чтобы он был незабываем. Иначе жить до ста лет бессмысленно.

(так что вы делали восьмого июня в тот год, когда вам УЖЕ исполнилось пять лет?)

Летний полдень

Где-то далеко-далеко, на почти забытом мной юге, помидоры уродились. Крупные, как яйца у быка, мясистые, как груди ударницы машинного доения. Надкусишь помидорину, потянешь зубами за кожуру, а под ней мякоть алая белыми кристалликами сахара сверкает. Щепоть серой соли крупного помола, ломоть хлеба – что ещё нужно для маленькой радости? Разве что солнца добавить. Да степь, им разогретую. Эх, хорошо! Вольготно. От бесконечного раздолья дух захватывает и в животе щекотно становится, словно после катания на качелях. Разнотравье степное пахнет терпко, жарко, как подмышки любовницы. Время замерло.

Ни облачка, ни ветерка. Воздух невесом, прозрачен и стоит без движения, лишь марево остатков влаги тонкой кисеёй уходит от земли в небо. А там, в бездонной голубой дали, невидимый глазу, жаворонок звенит, со степными кузнечиками о чём-то своём переговариваясь. А может, это они тебя в прятки зовут играть? Кабы знать…

Задерёшь голову вверх, раззявишь напряжённо рот и ищешь, ищешь махонькую чёрную точку птицы, напрочь про помидор забыв.

Да Бог с ним, с помидором! Птица-то где? Как тут не вспомнить:

– Ты суслика видишь?

– Нет.

– И я не вижу… а он есть.

Очнись, сдалась тебе эта птица! Вот он, помидор. В руке. Ешь!

Нет, птичку ищешь.

И так всю жизнь.

Грустно о смешном

Под холодным осенним дождём бок о бок сидели и мокли Ангел-С-Грыжей и Чёртик-С-Нимбом. Перед ними в луже, жалко и неестественно разметав в стороны руки, навзничь лежал Рыжий Клоун. Широко раскрытые глаза его были распахнуты в небо и совсем не реагировали на капли, которые разбивались о зрачки и скатывались по застывшему лицу, как слёзы. Размалёванный яркой помадой рот привычно улыбался неизвестно чему.

– Надорвался, – вздохнул Ангел-С-Грыжей.

– Притворяется, – ухмыльнулся Чёртик-С-Нимбом.

– Столбик! – решила Пробегавшая Собачка о длинном ботинке Клоуна и интимно задрала заднюю лапку.

Клоуны нужны и после смерти. Чтобы было кого судить. Чтобы было о ком судить. И для облегчения.

Клоуны полезные. Как витамины и рыбий жир. И ещё они умеют улыбаться.

А Ангелы и Черти не умирают. В этом вся разница.

Клоунам всё равно. А Ангелам?

Подробности

Бармалей – это фамилия. Вероятно, венгерская. А зовут его – Митя. Митя Бармалей. Он симпатичный, добрый и застенчивый. И закомплексованный на мужской брутальности очень. Поэтому и хочет казаться злым. Ну, бзик у человека такой. Он и лечиться пробовал, да не повезло парню: в то самое время в больнице медики практику проходили. Будущие светила неврологии и психиатрии. И так себе в настоящем. Не светила, нет. Свечки. От геморроя. После встречи с наноэскулапами и квазигиппократами Бармалей стал заикой. И узами Гименея ослаб. Поэтому в дальнейшем Митя врачей невзлюбил и мстил им при первой же возможности.

А баба Яга обязательно Наливайко. Украинка. Из-под Ивана-Франковска. Шустрая и гостеприимная бабёнка: накормить, спать уложить, или там клубочек напрокат – это к ней. Подслеповатая, правда, маненько. Может сослепу вместо пирога гостя в печь заправить. Но это редко. Обычно, когда контактные линзы забудет надеть. Или по рассеянности. Склероз, знаете ли. А что вы хотели? Годы, да и экология в последнее время тоже не особо радует.

Колобок – это вообще кличка. Верёвкин он. Марат Захарович. Так в паспорте и записано. Солидный мужчина. Председатель колхоза «Рассвет». Ветеран движения «Агрономы за». Не за кого-то, не за что-то. Просто «за». Для позитива. И чтобы знали, что агрономы – они не посрамят. Агрономы – они вообще ого-го! Крепкие парни. Как и Марат Захарович Верёвкин. Лысоват он. Что правда, то правда. А где не «Правда», там «Известия». Но это к делу не относится.

Некоторые солидные мужчины кто как: кто пузо отращивает, кто лысину. А кто от жадности и то, и другое. Но это мелочи. Штрихи нашей суетной жизни. Вот вы лучше спросите его: «Марат Захарович, ну, как, ежли по стописят и огурчик?» И Марат Захарович не откажет. Он хороший агроном. Грамотный. И всегда «за». Да и урожай огурцов в этом году отменный.

Кличка Колобок его тоже не особо напрягает. Ну, Колобок и Колобок, что такого? Вот меня в детстве, да и не только в детстве, Сливой звали. Что ж тут попишешь: фамилия соответствующая. Да и если честно, всё лучше, чем лысым быть.

А Прасковья Гавриловна, учительница моя первая, называла меня ласково: Улыбинкой.

А снег идёт…

У нас в аккурат под день святой Клары Цеткин снег случается. То ли традиция, то ли примета такая, не знаю. Но с точностью швейцарского хронометра. И раз снег пошёл, знать, восьмое марта на подходе. Про это весеннее погодное излишество былины сочиняют и от отца к деду передают. Ну, и внукам маленько, если останется.

Жила, говорят, во Владивостоке девка. Справная. Стань да глянь. Грудь спереди, голова сверху. Всё остальное прочее тоже на своих местах. А как же. Красивые у нас в Приморье девки. Про Голливуд и Самару напраслину бают. Из зависти к нам: нет у них и близко таких красивых. Вот в Таганроге – возможно. В Таганроге – да, были девки в прошлом веке. Лично видел. Симпатичные. Но это ж когда было! В ту пору конфеты-подушечки в лабазах топором рубили и куском продавали. На развес. А сейчас не то. Ни конфет с подушечками, ни девок. Разве на Греческой…

Так вот. Жила такая симпатичная и, что примечательно, девка, во Владивостоке. И случилась у неё любовь к кочегару судовому, Афанасию. Вы же знаете, как это случается, любовь-то. Практически мгновенно. Вот только ты, значит, поженихаться легко надумал, и, допустим, огляделся случайно – а здесь вокруг уже четверо детей разного полу. Обычное дело. Бедному жениться – ночь коротка. Да и недосуг. То, сё… а вдруг последствия? Так и жили. Душа в душу, без отметок бюрократических. Легко жили. Между морем и землёй. Под одними небесами. Всё хозяйство – в узелок можно сложить. А что не поместится – на себя надеть. Ну, и маленько у Афанасия на пароходе было. Ключи там, гаечные. От счастья, видать. Маслёнка, ветоши кусок… Да… обычное ж, говорю, дело.

А тут пароход возьми да и утони по весне. Без предисловий. Аккурат в марте. Жизнь, она штука неожиданная. Вот пароход и утонул скоропостижно. И маслёнка с ним, и ветоши кусок. И Афанасий. А четверо детей остались. И жизнь идёт курьерской скоростью, только поспевай. А кругом, как ни щупай, – одна беда и другого счастья не предвидится. Детей от нужды в приют определили. Чтоб с голоду не преставились.

С горя бросилась та девка в море и превратилась в русалку. У нас это обычно. Пароходов много, на всех русалки нужны: где прибрать, а где на камбуз. Или в ресторан. Это у кого какие руки. А ноги настоящим русалкам больше не надобны. Потому как и сказка, и принц сказочный у них уже случились. Сказка кончилась, а жизнь идёт, продолжается.

Плакала русалка за Афанасием. Сильно. А по весне, накануне того страшного дня, – особо. Жизнь коротка, а любовь вечна. И когда в этот день снег ли, дождь с небес сыплет, говорят, то Полина плачет.

Бабку мою Полиной звали.

А мать – Валентиной. Афанасьевной, по отцу.

Ёмкости и осколки

В дальнем углу кухни стояли запылённые пустые бутылки. На дне одной, зелёного стекла, лежал гном Иннокентий. Гном – это всё, что осталось от огромной души хозяина квартиры. Раньше этой душе было мало не то что душной квартиры, но и целого мира. Она вмещала его в себя весь, без остатка. И в то далёкое, светлое время торжественное и длинное имя Иннокентий как нельзя лучше подходило душе. А сейчас она мелким осколком, Кешкой, сиротливо теплилась в тельце гнома. Бутылка и та была больше её. Да к тому же, бутылка пылилась пусть и пустой, но целой, чего никак нельзя сказать про душу.

Так вышло, что душа сначала надломилась, а потом окончательно сломалась. Тихо и незаметно для окружающих.

Ветер. Наверно, во всем виноват ветер вчерашнего дня. Конечно, это он порвал душу на мелкие кусочки, подбросил их вверх и закружил, словно осенние листья. Красиво и печально. Да, всё произошло из-за ветра. Только он один может так безжалостно трепать и выстужать души. Особенно, если они нараспашку. Проклятый ветер!

Плотно исписанные нервным женским почерком листочки и осколки души выдуло в форточку. Они полетели по миру, неся на себе бисерные буквы имени той, которая совсем недавно занимала душу целиком. Улетели все клочки, кроме одного. Этот последний, совсем маленький кусочек, легко преодолев узкое горлышко бутылки, упал на её дно и превратился в гнома. Гном получился ни добрым, ни злым. Скорее, безразличным и одиноким. Ведь он, как мог, соответствовал хозяину. Уж такова участь и предназначение всех осколков душ: соответствовать телу. Когда душа целая, всё выходит наоборот. Но это уже никому не нужные детали.

Гном почти всё время валялся на дне бутылки. Он жил в ней. Ведь даже гному надо где-то жить. Тем более душе. Иногда гном вставал и бесцельно брёл по кругу, тихо бормоча две буквы женского имени, чудом сохранившиеся в памяти. Кажется, это были буквы «Н» и «А». Последние буквы имени. Или первые? Что уж теперь гадать… Буквы со временем становились всё тоньше и неразборчивей. Всё реже выстукивало их маленькое сердце мелкого человечка. Гном знал, что скоро исчезнут и эти, последние буквы, и тогда он умрёт. Гном хотел жить, поэтому шептал их непрерывно, жарко, как молитву. Его шатало от слабости, и поэтому он непроизвольно касался стенки рукой. Точь-в-точь, как и хозяин квартиры. Стекло бутылки было мутным, из-за него мир казался таким же.

Через сорок дней, придя в себя, хозяин квартиры сволок бутылки к мусорному баку. Чего там только не покоилось! Если внимательно присмотреться, мусорные баки – кладбище бытовых трагедий и изломанных, мёртвых душ. Да и мусора в них предостаточно. Если, конечно, присмотреться. Где-то там, среди мусора, можно увидеть и мёртвую душу по имени Кешка. Наверное.

Да, совсем забыл.… Не надо ухмылок: бутылки были из-под масла. Из-под душистого южного подсолнечного масла. Согласитесь, какого только хлама нет на кухне одинокого человека.

Сон за минуту до пробуждения, навеянный полЁтом шмеля вокруг граната

В сказках добрых молодцев злые бабушки заколдовывают. Был Принц – стал болваном деревянным. Щелкунчиком. Обидно, конечно. Во-первых, образина у Щелкунчика – чисто Муссолини, да ещё и работа вредная. Это во-вторых. Вообще принцам, если вспомнить, в сказках больше других достаётся: то чудищем поганым обратят, чтоб на твоём, значит, принцевом фоне цветочек выгодно смотрелся, то пожалте бриться, ваше высочество, шагайте на войну с супостатом. А супостат – такой же принц зачарованный. Тоже Щелкунчик, только Горыныч.

В реальной жизни принцев не бывает. Не завели такой надобности. Они, наверно, есть, но не у нас. За морем. Далеко-далеко. Или в душе. Глубоко-глубоко. Да и бабушек, ежели рассудить, на всех не напасёшься. Мрут они, бабушки-то. Так что в жизни всё само собой получается. Без старушек и проволочек. Своим ходом. Постепенно. Вчера ты, допустим, инженером в КБ ракеты делал, или ещё где героически на благо Родины шабашил, а сегодня уже – пень пнём. Сидишь, щёлкаешь. Даже не удивляешься. А чего удивляться? Удивляться раньше надо было, когда удивлялка работала.

Я вот раньше жил, факт. А со временем фанерным стал. Незаметно. Шкаф не шкаф, так, лист спрессованный. Нет, не тонкой организации. Скорее, широкой. Впрочем, это откуда на меня смотреть. Да и не главное это, смотреть, когда смотреть не на что. Я лично всё больше сны смотрю. Ещё снятся. Какие в руку, какие – в сердце. Некоторые навылет. А детство приснится, те дни, когда душа чище чаячьих лапок была… как тут не пригорюниться? Ведь совсем другим мир был. В то время Дед Мороз жил, а Снегуркой у него – Пеппи Длинныйчулок работала. Штаны тогда были короче, волосы – длиннее, мечты – кучерявее. Куда только девалось всё…

Пресно мне, прессованному. Не жалуюсь, лишнее это. Скромнее стал в желаньях. Дышу, ем, всё остальное. Запоминаю. Стараюсь молчать. Пожалуй, всё. Что с фанерного листа взять? Хотя, говорят, в войну из фанеры крылья делали. Брешут, наверно. Или сказки рассказывают.

Шербургские зонтики

Сначала я прогуливал дождь дома, как нашкодивший школьник, решивший не пойти в школу. Мне было лениво, а дождю монотонно. Разводами на стекле он искажал мир, искушая меня выйти к нему. И я прогулял его по улицам. Дождь обрадовался компании, развеселился и ударился в воспоминания.

– Помнишь, – шумел он, – ты стоял в подъезде, ожидая девушку, опаздывающую на свидание? В парадном было тихо и одиноко. Я видел: время от времени мои капли залетали внутрь подъезда через разбитое мячом окно. Ну и место же ты нашёл для ожидания! Ряды почтовых ящиков, как надгробия могил, выстроились вдоль стен. Очень похоже, правда. Только числа на ящиках написаны не на кладбищенский манер, не через чёрточку. Впрочем, всё правильно: какая разница, где ждать?

Широкие деревянные лестничные перила, зачем-то крашеные отвратительного цвета краской… Ты не знаешь, зачем красят дерево? Ведь вся красота пропадает! Странные вы, всё же, люди. Вот и вчера… ну, зачем вы побелили деревья? Это же так казённо! При виде такого я могу шуметь лишь о казарме, портянках и мыльном довольствии. Ты не будешь возражать, если я смою известь? Нет? Вот и хорошо.

А в том подъезде казармой не пахло. Пахло так, как, наверно, пахнет в каморке у старого Карло: нуждой и счастьем. Всем понемножку. Подъезд хранил звуки шагов, запахи вчерашних обедов и годовой пыли, вечное напряжение ссор и сиюминутную соседскую глухоту. В нём, словно в маленьком мирке, было понапихано больше, чем могло уместиться. Не хватало, пожалуй, лишь тепла нарисованного очага. А оно было бы очень кстати в зябкой сырости весеннего вечера. Да, точно. Не хватало тепла очага и девушки. Она так и не пришла, помнишь? Забыл? А что помнишь?