Читать онлайн Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия бесплатно

«В Тихом Омуте»

Роман

Мелодрама

Между двумя берегами

Угра протекает веками:

Летом спокойная, тихая;

Зимою льдами покрытая;

Весной, берега подмывая,

Бунтует, шумит, озорная.

МАЛ.

Всякую революцию задумывают романтики,

осуществляют фанатики,

а пользуются её плодами отпетые негодяи. – То́мас Ка́рлейль

Республика, о которой в романе пойдёт речь, могла быть, а может быть существует и по сию пору, не имеет чётких границ, рамок, поскольку она или они могут быть всюду. Такие республики можно обнаружить как на периферии страны, так и в столице, у Кремля под боком. Конечно, они разного профиля, уровня, занимаемых площадей и народонаселения. Особенно там, где располагались и располагаются ведомства с неограниченной и ограниченной ответственностью. И где не всегда работают общегосударственные законы, уставы, а свои, местные кодексы, где свой устав, микроклимат.

В таких закрытых анклавах микроклимат, несомненно, создаётся вокруг руководящего органа, деятельность которого накладывает свой отпечаток на коллектив в моральном и психологическом плане.

Если это объединение, ячейку возглавляет грамотная и порядочная личность, то складывается один морально-психологический климат и, следовательно, отношение к труду и отдыху. Но в таком сообществе может показаться жизнь скучной, неинтересной.

Если анклав возглавляет неординарная личность, то и жизнь в нём бурная, амплитуда которой колеблется от крайности до крайности. Но, зато тут жизнь веселей, эмоциональней.

В данном романе не будет вестись речь о конкретной личности и о конкретном сообществе. В нём взято место методом научного тыка. Извините, метод научного попадания, при закрытых глазах, не очень далёкий от центра, но и не в самой столице нашей Родины. Небольшой анклав, величину которого можно было бы найти на карте района, как точку или едва заметный кружочек. Однако мы привяжем его к определённому району и области, чтобы ориентироваться на местности. И назовём его по фамилии руководителя этого «удела», – как говáривали в старину. И правильно. Ибо любой анклав, отгороженный какими-либо условными границами, являлся ранее удельным княжеством.

Ну, а поскольку есть определённый объект нашего исследования, то в нём могут быть и лица вам, читатель, чем-то знакомые. Однако, прошу вас ни с кем их не отождествлять. Совпадения, схожесть в поступках и характеры – чистая случайность. И в большинстве своём – собирательные образы. Ибо в данном изложении основная идея – это исследование самой жизни в отдельно взятом мирке, или уделе, и народность его населяющая. Исследовать всю, конечно, пятнадцати тысячную народность не берёмся, но с тремя-четырьмя десятками людей познакомить постараемся.

Чтобы не теряться во времени, начнём наше исследование с прошлого столетия, близкого к его пику, когда одна социально политическая система подходила к краху своего существования и вскоре свалилась в бездну нового удивительного, никем не предсказуемого государственного образования, которое большинство населения обновлённой страны назовут и обзовут непотребными словами. Хотя по содержанию, чем-то схожее с вышеназванными средами. Но исследование данного положения в романе тоже не будет являться самоцелью. Наша цель – жизнеописание людей небольшого анклава, который мы и назовём – Республикой Татаркова, как и прозывали её жители. И раскатаем мы эту Республику аж на страницах трёх книг. Бумага ведь всё терпит. Главное – чтобы читатель вытерпел. И есть надежда, коли он вытерпел такие нашествия, как Перестройка, реставрация Капитализма, то, надеемся, пройдёт и эти испытания от первой страницы первой книги, до последней страницы третьей книги.

Почему мы присвоили ему именно название – Татаркова, будет понятно из повествования и в одной из ближайшей главы.

И начнём с любви… Поскольку это явление – неотъемлемая часть любого сообщества.

1

Без Шилина Маша Константинова затосковала, работа стала в тягость. Павел Павлович для неё на смене был и как старший товарищ, который всегда поможет в работе, и для той же моральной поддержки. И теперь она как будто бы осиротела. Даже Нина стала чужой, отстранённой. А о Васе Васильеве и говорить нечего – сонная сова, или панда. Хоть этот кошмар начался ещё при Шилине, однако, рядом с ним она чувствовала себя всё же более уверенной, защищённой. Но с первого апреля Павел Павлович ушёл на пенсию.

…За неделю до его увольнения, в устоявшиеся тёплые весенние деньки Маша пришла с транспортёрных галерей в пультовую. В ней находился и мастер смены. Маша обрадовалась ему.

– Филипп, отпусти меня на часик раньше, – попросила она.

– Куда это намылилась?

Молодая женщина двадцати двух лет, невысокая, миниатюрная. Её фигуру даже рабочая спецовка не искажала. Глаза голубые, задорные, ещё с полудетской искренностью. Волосы русые прямые, подстриженные под причёску «карэ». От вопроса мастера смутилась.

– Ребёнок приболел, дома один будет. Саша во вторую смену уходит.

– Ну, так пусть Сашка и отпрашивается на этот час. Он у тебя, где работает?

– Так на "Кирпиче", на фасовочной машине машинистом.

– Ну, вот, у своего мастера пусть и отпрашивается.

– Его заменить некому.

– А тебя, значит, есть кому? – усмехнулся Филипп. – Ты это какой раз отпрашиваешься? И каждый месяц по два-три раза.

– У нас с ним так смены совпадают…

В пультовой третьего цеха они находились втроём: оператор пульта, она же и кочегар газовой печи Нина Притворина, мастер и Маша. Чувствуя, что Филипп серьёзно настроен отказать ей, Маша посмотрела на Нину, ожидая от неё поддержку. Раньше она даже заступалась за неё. Но сейчас помалкивала.

– Не-е, Машенька не могу. Каково вон Нинке, за себя и за тебя работать, – отрицательно покрутил он головой с упругой короткой причёской, доставая очередную сигаретку.

– Да Нине и не надо будет ничего там делать. Я уберусь, подмету в галереях.

Мастер дёрнул тёмной бровью, словно подмигнул, и ответил:

– Нет, Машенька, не могу. Я и так тебя часто отпускаю с риском для себя. Надо работать.

Филипп, прикуривая, встал и направился из пультовой к уличному выходу.

Маша растерянно посмотрела на Нину. Та пожала плечами.

– Не в духе чего-то… Может после обеда отойдёт? Потерпи.

Время было десять часов. Может, действительно, у мастера изменится настроение после обеда?

Вторую половину смены Маша посвятила тщательной уборке. Вооружившись лопатой и метлой, начала убираться в помещении бункеров, площадка которой была, по её прикидкам, квадратов пятьдесят. Здесь более-менее следили за порядком, хотя и подметали не каждую смену. Пыль на полу оседала постоянно от отсева, ссыпающегося с концевого транспортёра в бункер. Даже если произведена уборка за час до окончания работы, при сдаче смены на полу снова оседала пыльца. Только по её толщине можно судить, как давно она сметалась. Машенька и сама порой придавалась ленце, не всякий раз убиралась в бункерной. И не только она, все транспортёрщицы, и это расхолаживало их, невзирая на возраст.

Но сегодня Маша старалась. Везде убиралась с удвоенной тщательностью. Под транспортёрами лопатой убрала просыпи, и кучки на пересыпном узле, забрасывая их на ленту. Подмела в обеих галереях. Всё проделала так, чтобы и комар носа не подточил, то есть мастер. А с Ниной она договорится. Или с Палычем, в него она верила, не подведёт.

Притомившись, она вернулась на бункерную площадку, придирчиво осмотрела её. Потом зашла в будку транспортёрщиц передохнуть. Посмотрела на маленькие часики на руке – 14.45. Надо опять звонить Филиппу… Ведь отпускает Нину. Сам даже за неё остаётся. Никогда ей в упрёк ничего не говорит. А тут… Так, вроде бы мужик не вредный, но порой упрётся, как бык, ничем не своротишь и не уговоришь.

Маша, не торопясь, сняла с головы платок, выставила его за двери будки и несколько раз встряхнула. При уборке пыль оседала на одежду, попадала и в рот, и в нос, лицо слегка бурело от серой пудры, о респираторах как-то не задумывались, и потому после уборки женщины откашливались, высмаркивались, освобождая органы дыхания. Глядясь в маленькое зеркальце на стенке возле двери будки, Маша платком стряхивала с лица пыльцу. Единственное, что ей нравилось после уборки – это ресницы. Реснички становились бархатистыми, объёмными, и глаза выразительными. И заметнее становились усики. Но это уже явный перебор. Если до уборки их не было, даже пушок не заметен, то тут он как будто бы отрастал, улавливая пыльцу на себя.

Маша пришла в пультовую. В ней находились Нина и Павел Павлович, машинист молотковой мельницы. Отработав на шаровых мельницах более двадцати лет, потом на молотковых мельницах, от их шума и гула он стал слегка глуховат и от этого немного забавным. Всегда выглядел серым от въевшейся пыли в его одежду, как, впрочем, все работники ДСЗ. Но у него эта особенность ещё подчёркивалась и головным убором, белой хлопчатобумажной кепкой давно ставшей серой. Он никогда не снимал кепочку ни на работе, ни за её пределами. Казалось, она приросла к нему, как и его лысина, которую он заботливо ею прикрывал.

Кепка так же служила и рушником, и платком. От частого пользования ею, особенно в горячие часы работы, она, намокая от пота, становилась ещё темнее, потом твердела, улавливая пыль в машинном зале, в приямке пневмонасосов, где приходилось молотком или кувалдочкой обстукивать трубы пневмолиний, чтобы встряхнут внутри, застрявшую пробку из муки. Приходилось подниматься и на бункера, особенно в ненастную сырую погоду. Часто по весне и осенью. Отсев шёл сырым, налипал на стенки бункера, иногда виброустройства не помогали, не стряхивали, и тогда тоже не обходилось без универсального прибора – кувалдочки. При обстукивание стенок бункера, пыль плавно слетала со всех внешних уступов, уголков и швеллеров. Естественно, не пролетая мимо этого головного убора.

Бывал Павел Павлович и на транспортёрных галереях. Если стояла сухая погода, то воздух, проходя снизу-вверх, как по тоннелям, поднимал и пыль, кружил её, пусть не всегда приметную глазу, но хорошо улавливаемую материалом.

Если через неделю-другую Шилин не стирал кепочку, то она становилась жёсткой и цветом под стать той породе, что дробила и молола его мельница. После стирки, которую он производил во время купания в душевой, головной убор, высыхая на его же голове, белел, приобретал естественный цвет, хотя внешний вид её при этом не улучшался. Она старела быстрее хозяина. Слишком сложные задачи выпадали на её долю.

И ещё одна особенность наблюдалась за хозяином этого головного убора. Когда кепочка была на голове, Павел Павлович был спокойным и рассудительным. Когда же она по какой-либо причине отсутствовала, Шилин впадал или в меланхолию, или в возбуждение. Словно, вместе с ней, с него снимали и череп. Единственное время, когда он с ней ненадолго расставался – это на зиму. На два-три месяца её место занимала старая солдатская шапка, которая от многолетней службы от пыли и пота, стала напоминать каску, если не внешне, то по содержанию и по весу.

Шилин был простоват и наивен, хотя всегда хотел казаться серьёзным, разумным. Бывал он вспыльчивым, но отходчивым. Через час-другой, это уже прежний человек – если кепочка была на месте, на голове. Ему шёл пятьдесят шестой год, и он с тоской поговаривал о пенсии. Раньше надеялся, что в пятьдесят пять лет уйдёт на неё по льготному списку. Как два или три года назад ушёл его товарищ Федор Борисов, машинист шаровых мельниц. И Шилин хотел переквалифицироваться в пастухи к своим козочкам. На даче держал двух ярок, и четырёх ягнят. И уж когда выйдет на пенсию – развернётся, увеличит поголовье. Сельскохозяйственную программу будет выполнять за себя и за тех, кому она не под силу. Но… не получилось. Администрация что-то тянет, не отпускает его на заслуженный отдых.

Павел Павлович сам не курил, и неодобрительно относился к курящим, особенно к женщинам. Принимал это за их распущенность.

– Не бабы пошли – шалашовки.

В смене хоть и держался особнячком, но Пал Палычу всегда были рады, и чтобы не создавать ему дискомфорт, старались при нём не курить. Опять же – женщины.

Мария не курила, и уж по одному этому Шилин к ней благоговел, и при необходимости всегда шёл ей на помощь, иногда и подменял её, если Машу отпускал мастер с работы раньше.

У Маши как раз выдался тот самый случай – нужно было обязательно уйти с работы. И тут помощь Палыча, выручка его, опять была очень кстати. Она ещё до обеда с ним на эту тему разговор заводила. И он с той же готовностью согласился.

– Но, – предупредил, – без разрешения Филиппа, я не могу тебя отпустить. Я хоть и хороший начальник, но, как видишь, маленький.

Застав в пультовой Нину и Шилина, Маша им обрадовалась. Присутствие единомышленников всегда окрыляет.

Маша спросила:

– Филипп не приходил?

– Нет ещё, – ответила Нина. – Через пол часика нарисуется.

– Вы-то, Нина, Палыч, меня отпустите?

– Беги хоть счаз. Но сама понимаешь… – развёл Шилин в стороны ладони, лежащие на столе.

– А если к Хлопотушкину подойти, отпустит?

– Михалыч отпустит. Это человек. Он завсегда идёт людя́м навстречу. Только он, это, опять же без мастера не сможет решить этот вопрос. Опять всё сомкнётся на Филе. Так что, Филька на смене и начальник, и добрый деятель.

– Добродетель, – поправила Нина, хмыкнув в усмешке.

– Вот-вот. Иногда добрый, иногда одиозный, – (слышал где-то это словцо – одиозный – и понял его как ругательное или порицательное, но культурное.) – Так что, как расположишь его к себе. Вон, у Нинки спроси, как енто делается? – с усмешкой кивнул он на женщину.

Нина вскинула на него настороженный взгляд.

– Чего ты мелешь, мельник?

– Чего? Знам чего, не проболтамся.

– Вот и помалкивай.

– Маш, я чё-нить сказал?

Маша, улавливая намёк, усмехнулась. Дёрнула плечиком, дескать, о чём вы?

Нина достала из нагрудного кармана куртки-спецовки припрятанную сигаретку, сунула её между губ, а из бокового кармана – спички.

– Ты ладно тут, курить. Иди вон, на улицу, – кивнув на уличный выход, сказал Шилин с едва уловимой виноватинкой.

– А у меня как раз здесь курилка. Видишь, и пепельница на столе, – она взяла с небольшого окошечка со стороны мельницы, с подоконника пепельницу из жестяной консервной баночки из-под шпрот и выставила на середину стола. В ней было несколько окурков и пепел.

Чувствовалось, Нина завелась.

– Ну ладно. Коли так, пошёл я.

– Иди. Там шнек стонет, по смазке плачет. Не то оба скрипите, чего непоподя.

Пал Павлович поправил на голове кепочку, и чему-то добродушно усмехаясь, вышел. Выходов из пультовой два. Первый – в цех, к печи, и состоял из тамбура с двумя дверями. Тамбур был построен тоже недавно, в целях гашения шума от мельницы и печи. Второй выход – через пультовую на улицу – аварийный, уже пробитый в стене после ввода цеха в эксплуатацию.

2

Нина Притворина пришла на дробильно-сортировочный завод (ДСЗ) почти сразу после школы. Лето "поошивалась" в областном городе, в попытках куда-нибудь поступить, даже сдавала экзамены. Но баллов не добрала. И не то, чтобы хуже всех сдавала вступительные экзамены, а вот одного балла не хватило. И что удивляло, вместе с ней поступали абитуриентки и с худшей подготовкой. Не заглядывая в аттестат, видишь, какая зафиксирована в нём зрелость. Однако ж, вот. Не она, а эти подружки как-то умудрялись проходить и учиться. Если, конечно, учатся.

Раздосадованная, Нина вернулась обратно домой, с упрямым намерением попытать счастье на следующий год. Но, увы, вместо зубрёжки увлеклась другими занятиями, в результате которых пришлось выходить замуж. Гришка оказался парнем заводным и покладистым. Вернулся в посёлок после горного техникума, и на ДСЗ уже год отработал мастером. К нему она и попала в смену транспортёрщицей. Когда дружили, влюблялись, встречались, казалось, была влюблена. Оттого и не устояла перед ним. Буквально через две недели он сломал её сопротивление, правда, вялого при первых атаках, и горячих при ответных порывах. А там и беременность.

На вид Нину красавицей не назовёшь, но в ней с годами развился женский шарм, который проступал в улыбке, во взгляде. После родов она округлилась, но не до явной полноты, а в формах, которые сглаживали угловатость. И ещё она почувствовала в себе острую сексуальную потребность. Эта чувственность заводила её даже при кормлении ребёнка. Когда он брал сосок в ротик, сосал молоко – это были адовы муки, особенно мучительны, когда не было дома Григория. Порой ей становилось жалко мужа при гашении этих приступов. И даже после кормления ребёнка, груди оставались самыми чувствительными эрогенными зонами.

И однажды, уезжая со второй смены раньше, но поздно по времени суток, не ожидая даже от себя такого, вдруг согласилась прокатиться с водителем автобуса на берег Угры. Вечер, перетекающий в ночь, был тёплым, ласковым и как будто бы наэлектризованным какими-то молекулами, атомами ли, которые будоражили сознание, щекотали тело, особенно груди, растекаясь чувственностью по телу. До возвращения мужа со смены оставалось больше двух часов, и почему бы за это время не искупаться. О цели, ради которой отпустил её муж с работы домой, забылось. А причина – приезд её матери, та вернулась из Жиздры от старшей дочери, у которой провела остаток отпуска. Она позвонила зятю на работу под вечер и попросила отпустить дочь пораньше.

После этого купания тот парень ещё не раз вывозил её на природу, и пружина, которая когда-то притянула её к мужу, понемногу ослабла, стала податливой и к другим, при определённом подходе к ней.

Перешла работать в цех "Муки", где работала её мама. И тут нашла дополнительный допинг. Тут её слабость совпадала с наклонностями Филиппа. Научились проделывать эти мероприятия незаметно, по-тихому и на удовольствие. Позже Филипп увлекался и другими, но про неё не забывал. И это тоже совпадало с её интересами и запросами. И хоть проводились эти мероприятия скрытно, однако Шилин каким-то образом их всё-таки вычислил…

Вениамин Филиппов хоть и не считал себя большим специалистом в той области, в которой отработал уже пять лет, однако кое-какие специфические тонкости усвоил. Придя в цех слесарем в механическую бригаду, он вскоре перевёлся машинистом помольного оборудования. В то время ввели такую должность. До этого в смене было шесть рабочих должностей: машинист шаровых мельниц, машинист помольного оборудования, кочегар газовых печей, транспортёрщик(ца), сменный слесарь и мастер смены. Конечно, самих рабочих было втрое больше, в каждой смене по шесть человек. Мех группа, слесаря и электрики работали отдельными бригадами.

О том, что означает новая должность (машинист помольного оборудования) никто никому не объяснял, и что она за собой влечёт, относительно вредности, и что даёт такая должность рабочему при выходе на пенсию. Главное, оклады сохранены. А тем более, на предприятии, относящееся к Среднему Машиностроению, то есть полузакрытому, а в отдельных регионах – секретному, тут не больно-то станешь проявлять интерес. Ведь любопытство не порок, но если его будет слишком много, то такому человеку помогут охладить его в местах прохладных, или подсушить в местах слишком жарких. И потому с давних времён люди полагались на образованность и компетентность соответствующих органов, в том числе и на инспекторов отдела кадров.

На подобного рода предприятиях, ОК имел при себе Особый отдел, где велась своя картотека на каждого работника – от уборщицы до Генерального директора. Или наоборот. И если последний и пара-тройка ответственных лиц имели к ней доступ, то для всех прочих – это был ларчик за семью печатями, и за белой металлической, как сейф, дверью. И, как представлялось, здесь могли работать только компетентные, только серьёзные люди, как и все работники Отдела кадров. Поэтому все кадровые и должностные изменения рабочими принимались за чистую монету.

Вениамин Филиппов, имя почему-то не прижилось в коллективе, и о нём как будто даже забыли, то есть Филипп – из слесарей перешёл в машинисты помольного оборудования по двум причинам. Первая – относительно спокойная работа и на одном месте. А с введением в строй второй очереди цеха "муки" и вовсе показалась комфортной. Следи за подачей масла на вал молотковой мельницы, за температурой на выходе из мельницы, кочегару печи делай указание – повысить или понизить температуру. В принципе, на смене машинист, что бригадир. И тут хоть маленькая, но власть, и работа полегче, чем у слесарей. Тем более в механической бригаде перспектив роста нет. А со среднетехническим образование, пусть даже не по родственной специальности, болты крутить как-то…

Это была вторая причина. Филиппов два года назад закончил заочно техникум по специальности – электрооборудование сельскохозяйственных предприятий. Диплом получил, а вот знания… И потому не слишком-то рвался на данную профессию, в это электрооборудование. Даже преддипломную практику проходил, не покидая цех, а дипломную работу ему написали за две сотни рублей. Но честолюбие диплом повысил. Тем более что двое выпускников из этого заведения, и почти одногодки, окончившие его ранее, работают механиком цеха и мастером смены – Ананьин и Холодцов. А слух прошёл, что с введением в строй третьей очереди цеха "муки", будет введены ещё три штатные единицы мастеров. Однако ввели лишь одну, старшего мастера, и та какое-то время была вакантной. Позже её занял Дончак, переведённый из начальников Горного цеха, потом Авдеев.

И будучи машинистом, а позже мастером Филипп уловил ещё одну возможность, которой можно пользоваться по-тихому и себе на удовольствие…

3

Спускаясь по металлическому трапу вниз на первый этаж, Шилин увидел мастера. Тот подходил к лестнице. Но, заметив машиниста, Филипп подождал, когда тот спустится.

Сойдя с трапа, Шилин сказал мастеру:

– Ты, это, отпусти девку-то. Я присмотрю за транспортёрами и бункерами.

– Посмотрим, – неопределённо ответил Филипп и спросил: – Как тут дела?

– В порядке.

В пультовую Филипп вошёл не торопливо, с деловым видом оглядел пульты.

На двух ящиках напротив входа, стоявшие большими тумбами под уличными широкими окнами помещения, на крышках, служащие панелями и пультами управления, горели зелёные огоньки. На них же находились во включённом положении чёрные рычаги-переключатели и пара тумблеров. Что указывало на то, что процесс подачи отсева в бункера идёт нормально и транспортёры включены. Затем оглядел вертикальный щит, возвышающийся от пола почти до потолка, и стоящий во всю стену от уличного окна, до окна печи. На нём вмонтированы приборы, отслеживающие работу мельницы, печи, бункеров. На диаграмме ровной синей ленточкой ложилась запись температуры в камере сгорания печи. Ровной чертой шла запись на другом приборе – температура на выходе из мельницы. Загрузку на неё показывал ещё один прибор, напоминающий циферблат часов, только значительно больше, и стрелка на нём колебалась с большой амплитудой. Приборы меньших размеров, казавшиеся не основными, его не интересовали.

Все приборы указывали на спокойный процесс. Собственно, когда постоянно есть сырьё и нормальная загрузка, то и цех работает стабильно. Но ДСЗ и его второй поток вот-вот остановятся – кончился камень. Машин нет.

Автобаза работает на пределе, и стоит одному БЕЛазу выйти из строя начинаются проблемы. Вначале на заводе, затем и в цехах "муки". А если два БЕЛАЗа встали – туши печи. И оставшиеся на линии машины поворачивают на первый поток. Хотя бы его обеспечить работой, менее производительный, но с запуском старых цехов больше мороки. Поэтому из двух зол приходится выбирать наименьший, хоть и малопродуктивный – останавливать второй поток ДСЗ и третий цех муки, но его мельница будет крутиться вхолостую в ожидании пуска второго потока.

Иногда останавливали и мельницу, поскольку в цехе какая никакая, а автоматика. И её легче запускать.

С этим известием мастер и пришёл, – предупредить об остановке цеха. Но не успел выложить эту новость первым.

Защёлкал селектор и из него послышался голос Дуни Кузякиной.

– Нин! Нина-а!

Нина нажала на чёрную кнопку переговорного устройства, представляющий собой небольшой ящичек, прикреплённый к столу металлическими уголками, как ножками. В селекторе щёлкнуло, и Нина ответила:

– Толкуй!

– Шабаш девонька, приехали.

– Ну, у вас вечно – то приплываете, то приезжаете.

– Так организма такая, – хохотнула Дуняша. – Машин нет, ни везут, ни едут.

– И надолго?

Из круглого зарешеченного динамика отвечали:

– Похоже, до конца смены.

– Спасибо, обрадовала.

Нина отпустила кнопку и посмотрела на мастера.

– Ты с этим пришёл?

Тот кивнул и сел за стол.

– Эх, господя-а… – вздохнула она и достала из ящика стола дежурный журнал. Записала в нём изменения по режиму.

Маша выжидающе смотрела на мастера. Тот курил, не отводя от пепельницы взгляда. Поскольку цех останавливался, она была уверена, что нет особых причин удерживать её на работе. Можно уйти не в ущерб производству.

Но Филипп молчал.

– О, господя-а, – вновь произнесла Нина, отодвигая от себя журнал. – Вот и поработали. Ты не звонил в гараж?

– Звонил, – ответил Филипп. – У одного БЕЛАЗа ступица колёса полетала. Другой – на дороге разулся, баллон лопнул. Пока притащат в гараж, пока отремонтируют…

– А время-то… уж три часа доходит.

Упоминание о времени Машу подстегнуло. Она не выдержала молчание мастера.

– Филипп, ну как, отпустишь меня? Цех-то всё равно стоит.

– Я сейчас был на галереях. На первом наклонном, почему просыпи не убраны?

– Как не убраны? – удивилась Маша. – Я всё там убирала.

– Пойдём, покажу.

Филипп поднялся. Маша, недоумённо пожав плечиками, поднялась вслед за ним.

Нина дёрнула бровью, провожая обоих. Её интриговала развязка. Сюжет этот ей был знаком, уже проходили такую сценку… Она хорошо понимала поведение Филиппа, его куражливость, задумчивую деловитость.

Они спустились по уличному трапу, обогнув здание цеха, пошли по дорожке, выложенной под окнами, как парапет, из тротуарных плит. Она заканчивалась на углу здания, далее тропка, на которой в дождь – грязь по щиколотку. В вёдра – рассохшаяся из отсева и пыли почва, как на солончаках.

Сейчас перед ними лежала натоптанная дорожка к первому транспортёру, который поднимался от пересыпного узла галереи ДСЗ.

Маша беспокоилась. Ведь и часа не прошло, как она прошла везде с метлой и лопатой. Что он мог там найти?.. Может лента соскользнула с роликов?.. Как некстати!

Зайдя за здание цеха, где было тише, не так шумно, от доносившегося монотонного гула мельницы и воздушного приточного вентилятора, что стоит на входе в цех, Филипп приостановился.

– Маша, у меня к тебе… просьба…

– Какая? – приостановилась и Мария, глянув в ожидании на него.

Вместо ответа, мастер секунду-другую помедлил.

– Ладно, пойдём. Там… – и вновь пошёл по тротуарной плитке.

Но повёл не к наклонной галереи, а в цех, к его парадному входу, где стоял приточный вентилятор с большим диффузором. Он громко шумел, нагнетая по воздуховодам воздух с улицы в газовую печь.

Филипп первым вошёл в дверь, придержал её, и, как только Маша вошла, отпустил, – дверь под действием упругой резиновой накладки от транспортёрной ленты со стуком захлопнулась.

Они оказались в полутёмном коридоре, который слева освещался днём лишь одним окном со стороны маршевой лестницы, ведущей на второй этаж, далее сумрак метров тридцать вглубь коридора до самой стены. Эта административная часть здания почти всегда пустовала. Изредка сюда заселялись временные рабочие из смежных организаций, киповец, который большей частью рабочего времени проводил в своей каморке-мастерской. Но в целом – необжитое, пустующие строение на два этажа.

Маша поначалу, когда пришла работать в цех, боялась этого коридора, этого шумного входа. Заходила в цех через широкие открытые ворота машинного зала, или через их калитку. Но если и входила в этот коридор, то с кем-нибудь из работников. И то для того, чтобы под лестницей под краном обмыть обувь от грязи, особенно в межсезонную распутицу и дожди, при переходе территории ДСЗ. А ночью вообще боялась этого необжитого здания, пристроенного к производственному цеху.

Поскольку коридор был бесхозным, в нём набирались пыль, тополиный пух, окурки. Войдя в него, Маша поняла: мастер прикажет прибраться здесь. Уже в мыслях собиралась бежать наверх к бункерам за инструментом. Чем быстрее уберётся, тем быстрей сможет освободиться. И на автобус она успеет.

И она на него успела…

Филипп, пройдя по коридору вглубь, стукнул по предпоследней двери рукой с левой стороны коридора, по одной из пяти, та открылась. Кивком головы показал – входи. Правая сторона коридора была глухой.

Маша вошла в комнату, небольшую, квадратную, некогда бывшая бытовкой для смежных строителей, после которых остались старые фуфайки, кирзовые сапоги с обрезанными на треть голенищами. Тут же на полу валялись ветки от берёзовых мётел, окурки. И подумала: придётся и тут заняться уборкой…

В комнате было тускло. Свет, падающий от окна, загораживали серая плотная бумага на нём и наклонная галерея транспортёра, восходящая наверх на здание.

Ещё секундой ранее в Машиной голове шевельнулось что-то тревожное, и будь рядом с ней кто-то другой, а не мастер, она поддалась бы инстинкту самосохранения, и была бы уже где-нибудь в машинном зале возле Палыча, или в пультовой у Нины. А то и на третьем этаже за бункерами с черенком от метлы или лопаты. Тут же был непосредственный начальник, и любая дикая мысль могла стать абсурдной, так как мастер имел право работницу приставить к любой работе на территории цеха.

Филиппу было тридцать пять лет, среднего роста, силен от природы и от упражнений, полученных в слесарной бригаде. И недурён собой. Брови густые, почти сходящиеся к переносице, из-под которых глаза срезали в душе женщин тонкий стебелёк устойчивости, и хоть не очень говорлив, однако же, в голосе звучали обволакивающие нотки. И Маша незаметно с интересом наблюдала за ним все эти месяцы. Но это был не более чем, подростковый интерес, или развивающееся бабье любопытство. Тем более тайное, никому неведомое.

Но Машенька ошибалась. Эти взгляды заметили. Нина вначале заревновала Филиппа. Но зная его не зависимый характер, смирилась. И даже стала подыгрывать ему, с интересом наблюдая за развитием событий.

– Чё, Филя, не девочку зуб загорел? – с язвительной усмешкой подначивала она. – Ишь, как напыжился.

– А тебе-то что, ревнуешь?

– Конечно. Боясь, мне не достанется, – натужно усмехнулась.

– Ничего с муженьком доберёшь.

– Ну, муж-то само собой, а любовник тоже человек родной и в энтом деле не лишний.

– Не волнуйся, и тебе хватит.

– Только ничего у тебя не выйдет. Она Сашу любит.

– Ну и пусть любит. Я что, его отнимаю? Ты тоже своего Гришку любишь.

– Люблю.

– И меня?

– И тебя.

– Ох, и сучка ты.

– А ты кто? Кобель! За каждой юбкой вьёшься.

– Не за каждой, а какую хочу. А раз хочу, значит добьюсь.

– А потом что?

– А потом… как и с тобой. Буду помаленьку окучивать вас, по очереди.

– Э-э… Бессердечный ты болван. Сломаешь девчонке жизнь.

– Она у неё уже сломана, не я первый. И отстань, не доставай.

Нина отстала, глуша обиду и досаду. Но с того дня не спускала глаз с обоих. Скорее из спортивного интереса, притапливая ревность и надеясь, что Маша ему не поддастся, или он побоится её мужа Саши.

Филипп не спешил. Поджидал. Надо создать предпосылки. И он знал, на чём молодых мамочек можно подловить – дети, их хвори, простуды. И Машенька не исключение. Через это прошла когда-то Нинка, тогда ещё работая в старом цехе, а он бригадиром на смене. Затем ещё одна, тоже Нинка. Но та быстро уволилась. И лишь одной молодке удалось увернуться, а потом и уволиться, но по другому поводу, семейным обстоятельствам.

Бабёнка казалась разбитной, и, казалось, доступной. Любила покурить, побалагурить. Фривольных тем не избегала. И материлась на уровне слесарей. В перемúгушки играла. Позволяла иной раз прижимать. А на деле… как дала по физиономии – думал, челюсть вышибла. Хорошо, что не оцарапала.

– Ещё раз полезешь ко мне в штаны – на тебя сверху с площадки бункеров какой-нибудь ключ упадёт, или била от мельницы. Посудник.

Филипп от неё тут же отстал, но уж спуску не давал, и когда бригадиром был, и когда мастером смены стал. Нашла коса на камень. И она уволилась.

С тех пор он был расчётлив, терпеливым. Теперь он приручал Машеньку. Давал ей послабления и в работе, и в отгулах, в преждевременных уходах с работы. Оставался сам за неё на смене или Палыча "пристёгивал", слагаясь на срочные административные или организационные мероприятия в старых цехах. Уходил. И Палыч, добрая душа, всегда шёл навстречу Машеньке.

Надо девушку психологически привязать к себе, да так, чтобы она и опомниться не успела. Как в той сказке, где кто-то там и опомниться не успел, как на него или на неё медведь насел. А когда подойдёт тот момент, когда нужда, необходимость ли сильно прижмёт, и девочка будет отпрашиваться, тут он её и сломает. И пока же всё шло хорошо. Он ей потакал, и она его не раз благодарила, правда, устно. Но пора и меру знать. Спасибо не булькает и не шевелится.

Он как-то в шутку сказал ей на её благодарность:

– Спасибом не отбудешь, пока натурой не отбудешь

Машенька зарделась, глазки округлились, но как будто бы не испугалась, приняла за шутку. А он подмигнул ей. Она ещё больше смутилась.

Но пора переходить и к действиям.

…Филипп, закрывая за ними двери в комнатку, ещё раз выглянул в коридор, – на всякий случай. Вдруг кого поднесёт не в урочный час.

Маша, оглядываясь и прикидывая примерное время, что потребуется для приборки в комнатке, успела спросить:

– А что тут надо делать, убраться?..

Но слова её потонули не то в испуге, не то в удивлении, и возглас застрял в жёстком поцелуе. А тело, грудь, казалось, сдавило с такой силой, что спёрло дыхание. Она задохнулась. И если бы он не ослабил губы, то она, наверное, действительно потеряла сознание. Бурная, горячая волна окатила её и оглушила. Но это был первый приступ на грани возмущения, при котором, возможно, она бы и могла справиться с собой, возможно, нашла бы силы оттолкнуть Филиппа. Но вторая, на грани возбуждения намного мощнее, отняла у неё силы, парализовало тело до постыдной слабости, при которой его руки были уже полновластными хозяевами на её теле.

Левая рука, лежавшая на её спине, зашла под подол курточки и почти без усилий спустила с бёдер свободные и широкие рабочие брюки на резинке. Она горячим телом ощутила, как они беспрепятственно сползли по голым ногам. Но падения их не расслышала, так как правая рука, проникшая в плавки, оглушила её. Маша уже не осознавала реальности, словно в неё ввели сумасшедшую долю транквилизатора. А любое её движение упреждала левая рука, прижимая, казалось, с неимоверной силой к груди Филиппа. И поцелуи… но даже они не так были страшны, как рука, её пальцы… они разбойничали в её гениталии. Маша безвольно оседала в его объятьях.

– Да будь ты проклят…

Но она уже не могла понять – откуда этот голос?

4

Филипп пришёл в пультовую, как ни в чём не было. Показатели приборов уже стояли в крайнем правом положении, кроме температурного от печи – его кривая медленно съезжала к наименьшим значениям.

На ящиках у окон горели красные лампочки, и рычаги были повёрнуты в обратную сторону – транспортёры остановлены. Всё это он охватил привычным взглядом.

Ещё, будучи в "комнате свиданий", так он про себя называл этот запущенный до крайности раёк, слышал, как остановились транспортёры, как затихала печь, шум подачи газа в неё. И как Нинка прикрывала жалюзи на приточном вентиляторе, проходя к нему через коридор. Этот момент его немного напряг, ведь могла заглянуть и к ним, местечко для неё "прикормленное". Ему-то её появление не опасно, а вот Машеньку могла вспугнуть. Но всё обошлось.

За столом сидела Нина и от нечего делать, болтала по телефону.

Вскинула на Филиппа взгляд и усмехнулась. Положила трубку.

– Что, крепость пала?

– А то.

Нина осуждающе покачала головой.

– Не сносить тебе головы.

– Почему? – спросил Филипп вроде со свойственным ему спокойствием, но Нина уловила вибрацию в его голосе.

– Сашка тебе её сшибёт.

– Хм. Гришка сшиб?

– Я промолчала. И потом, ты мне давно нравился. Но я не знала, что ты такой бесбашнный. Думала, тебе нас двоих хватит.

– Кого это?

– Ну, жены и меня. Или что, мы все разные?

– Ничего вы не разные. Разные только до первого раза, а там все едины.

Их разговор прервал звонок телефона. Нина подняла трубку.

– Нина, Филипп там? Дай ему трубку, – услышала она голос с небольшой скороговоркой начальника цеха Хлопотушкина.

Нина, сказав: – Тут, – протянула мастеру трубку.

– Слушай, Филя, завтра дай кого-нибудь в бригаду Миши Холодцова на картошку.

– Так кого ж я дам? У меня и так в каждом цехе по одному человеку снято, кто на картошку, кто на пахоту, кто на ремонт скотных дворов, – проговорил Филиппов недовольный таким решением начальника.

– Ну, не знаю. Не могу же последних слесарей отдать в колхоз. Третий стоит?

– Только что остановили.

– Вот и пошли кого-нибудь из него.

– А завтра как? Не, ну Михалыч, это ж грабёж!

– Слушай, Филиппов, ещё слово скажешь, я тебя знаешь, куда направлю?

– Догадываюсь…

– Вот-вот, к нему на собеседование, на осознание насущного момента. Партия сказала, Родион Саныч ответил – есть! Если никого не найдёшь, поедешь сам. Понял?

Разговор уже приобретал серьёзный оборот, и последние слова надо понимать, как приказ. Тут уж не о производстве должна душа болеть, а о колхозе. И Хлопотушкин его выразил жёстко. Сельхоз работы генеральный директор держал под своим непосредственным контролем. Не увильнёшь.

– Понял, Виктор Михайлович. Сейчас подумаю.

– Ну, думай. Чтоб завтра к восьми ноль-ноль человек был на площади перед Поссоветом. Там найдёт Холодцова и пускай вливается в его бригаду. С собой пусть не забудет "тормозок", а то голодным останется, и ведро.

– Понял.

– Я бы так не настаивал и сам ни за что не отдал бы человека, но заболела Валентина Козловская. Сердце прихватило. Подгузин звонит, говорит: с твоего цеха, вот и ищи замену. Так что выручай. Пусть кто-то из твоей смены постоит за честь цеха, – мрачно пошутил Хлопотушкин и отключился.

– Понял… – произнёс Филипп и передал трубку Нине.

– Что, в колхоз? – спросила она, кладя её на аппарат.

Мастер вскинул на неё взгляд. Спросил:

– Поедешь?

– Да хоть счаззз!

Он дёрнул в усмешке головой.

– Ты, как пожарная машина – на любой пожар готова.

– А почему бы нет. Вольный воздух, погода, как на Черноморском курорте… Перебирай картошечку в буртах, сортируй, нарезай… милое дело. Мечта. Может там, какого колхозничка на часок найду…

Филипп опять усмехнулся.

– Не-ет. Ты мне тут нужна. Печь без тебя скучать будет, я.

– Ну, раз так, я остаюсь. Мне без тебя тоже скучно будет.

– Тогда после работы, сходишь к Маше домой и передашь ей распоряжение начальника цеха. В бригаду Холодца. И чтоб с собой прихватила что-нибудь покушать. Кормёжка там за свой счёт.

– А почему я? – с деланным удивлением спросила Нина.

– А кто? Я?

– А почему бы нет? По горячим-то следам, пока муженька дома нет, и заглянул бы.

Филипп, глядя продолжительно на женщину, покачал головой.

– Э, нет. Зачем рисковать и девушку в неловкость вводить? Мы ж с понятием, – подмигнул собеседнице.

– Ладно, схожу, – пообещала Нина, и спросила: – Что мне за это будет?..

Филипп, закинув руки за голову, потянулся. Позевнул с ленцой.

– А что будет? Плата одна: у вас со мной – у меня с вами. Пошли.

И, выходя из пультовой, он сказал ей:

– Когда будешь убираться у печи, уберись в той комнате. А то как-то неуютно в ней с дамой встречаться.

– Ага, счаззз… У тебя теперь есть, кому там прибираться.

– Её не будет и неизвестно сколько. Неужто тебе самой-то непротивно?

– Ланна, уговорил. Ох, умеешь ты нашего брата уговаривать.

Он поправил:

– Сестёр, – и направился к уличному выходу. Она к печному.

Так было безопаснее и менее подозрительно. Вышли порознь, и сбежались за глазами. Тем более в цехе никого, кроме Палыча, да и тот постукивал кувалдочкой где-то в приямке, проверяя пустоту трубопроводов. Опорожнились ли они после остановки цеха?..

5

Маша с работы не шла – бежала. Казалось, её ноги уносили не от грязи и от цеховой и заводской пыли, а от скверны. На территории ДСЗ после дождей даже грязь непролазная безобиднее, поскольку в ней измазывались лишь ноги, и даже не они сами, а обувь, резиновые сапожки. Каким бы слоем она не налипала и как бы глубоко она не засасывала, её тут же смоешь при входе в цех под той же лестницей мрачного коридора, под краном с водой. А пыль, какой бы въедливой и удушливой не была, она стряхивалась, откашливалась. Тут же всё тело, казалось, измазано, оплёвано, поругано. Словно на него накинули вторую кожу в коростах со трупными язвами.

Тело хоть и не чесалось, но его хотелось мыть и мыть, с мылом, с мочалкой, и хоть с порошком. В душевой она уже проделала это, и тщательно. Но та процедура помогла лишь на какие-то минуты. Стоило выйти из душевой, Машу вновь охватывало состояние омерзения. Словно в воздухе витали неосязаемые пылинки и подтравливали сознание. Казалось, вокруг неё создалась обволакивающая плотная аура, и она преследовала, удушала, угнетала. Маше хотелось бежать из этого цеха, завода. Вынырнуть как можно скорее из этой удушающей атмосферы. Но куда убежишь от самой себя? От стыда и унижения? Этого не даст сознание, память…

Она едва успела на служебный автобус. И это к лучшему. Не пришлось болтать с работницами, перетирать чьи-то косточки, когда свои, кажутся, обнажёнными и торчат сквозь одежду. И было не до смеха, не до разговоров. Было вообще не до чего, ни до самой жизни. Если бы не дочь, она бы, наверное, умерла, оставшись в той комнатке одна.

Филипп, проявляя приливы нежности, чувственности, целуя её, на прощание сказал:

– Приводи себя в порядок и чеши домой. В пультовую не заходи.

Она осталась одна, среди старых фуфаек на широкой лавке. Среди всей этой мерзости запустения. Среди разбросанных берёзовых прутьев от мётел на полу. Их привозят в цех для уборки помещения и территории, складируют здесь.

Кроме спавшего в ней жара возбуждения, наступил такой прилив презрения к себе, что, казалось, из такой грязной ямы есть лишь один выход – нырнуть в бункер головой и лететь вместе с отсевом в мельницу под била на измол. Никто не найдёт, и никто не узнает, где она и о тех чувствах, какие переживает её душа и поруганное тело.

И она, охваченная тем чувством, была готова на этот шаг. Но в ней толкнулась… любовь к маленькому существу, толкнулась смехом. Почему-то дочка именно смехом, заливистым, звонким предстала перед ней. И он отозвался в душе малиновым звоном, как поётся в песне. Он и удержал, приклеил к лавке.

Среди сумбура и хаоса мыслей и чувств одна лишь мысль теперь ею владела – бежать! Бежать из этого кошмара.

Этот порыв и двигал. Но слишком след явственный, слишком вязкий. Не-ет, больше она в цех ни ногой…

Автобус был, как всегда переполнен. Машу, когда она протискивалась в него, протолкнули почти в середину салона, где она нашла поручень спаренного сидения и ухватилась за него. Встала, глубоко с облегчением вздохнув. Но тут же ей захотелось от него отдалиться и ввернуться в толпу. У окна на спаренном сидение увидела свекровь! Та смотрела в окно и не заметила Машу.

И Маша тоже поспешила её не заметить. Откуда она? Ведь должна быть на работе, сама же Сашу предупредила, что не сможет с внучкой посидеть до прихода Маши, а тут сидит в автобусе и едет в посёлок. Тут такое пришлось пережить… а она сидит себе преспокойненько, в окошечко поглядывает. Ведь не иначе как к ним едет. Неужто нельзя было позвонить, сообщить! Ни ей, так Саше на работу…

В Маше волной поднялось возмущение, смешанное с обидой.

Отошла она от этого сидения и из-за внутреннего испуга. Побоялась, что Галина Васильевна может по её состоянию, узнать приключившееся с ней несчастье. Казалось, стыд и позор на ней отпечатаны и красной и белой краской. Её, то окатывало горячей волной, то бросало в холод. Поэтому постаралась быть подальше от свекрови, пытаясь затеряться в толпе.

6

Отношения с матерью Саши как-то сразу не заладились. Галина Васильевна работала на базе ОРСа старшим товароведом. Место работы и должность сильно подняло её над обывателями республики Татаркова, как называли остряки посёлок. Она вела весь товар базы, и, следовательно, любителей дефицитов.

Свекровь всегда одевалась хорошо и выглядела модно. Одевала и мужа, он работал на стройке прорабом, двух сыновей и дочку в вещи, которые не всегда были доступны даже в областном городе. За такими товарами в республику приезжали отовсюду. Конечно же, из тех, из нужных людей предприятию и личных приятелей, заранее предупреждённых о новинках и дефицитах. Невестка выпадала из зоны её заботы, но, однако же, не упускала случая бросить неодобрительный взгляд на её вид.

Маша, выйдя из автобуса, тут же нырнула в парковую зону и, скрываясь за рядом акации, тянувшейся вдоль улицы, и деревьев, создающие тень в парке, поспешила по аллейке параллельно с улицей Ленина. Ей хотелось быть первой дома, и выйти навстречу к бабушке, как ни в чём не бывало. Дескать, и без вашей помощи обходимся…

Всё так и получилось. Бабушку они встретили вдвоём с дочкой.

Галина Васильевна с внучкой была всегда ласкова, баловала её сладостями, игрушками. Но при этом с таким видом, как будто мамы девочки нет и бабушка с внучкой вдвоём. Она могла даже не отреагировать на вопросы невестки.

Саша, придя из армии, должен был жениться на подобранной ему девушке. Родители невесты тоже принадлежали к местной элите. Но дети не всегда могут достойно оценить заботу родителей, и, Саша, проявляя характер, уехал в Калугу, где устроился на "Турбинку". Возвращаться в Бауманский институт не захотел. Всё делал как будто бы им назло. И женился вскоре – по их представлениям – тоже им назло на первой подвернувшейся девушке. Молодые и на самом деле познакомились в общежитии, ранее не зная, и не ведая о существовании друг друга.

Маша полюбила мужа искренне, всем своим юношеским порывом, и была очень счастлива. Но возникла жилищная проблема. В городе от завода перспектива получения квартиры светила далёкой призрачной надеждой – дай-то Бог к пенсии. А в ближайшем недалёком – предстояло рождение ребёнка. И поэтому Саша решил возвращаться в Татарково. Там хоть через год-другой, но какое-то жильё получат – дома строятся интенсивно, и бывает, говорят, так, что жилплощадь выделяется даже больше положенной нормы на человека. И к тому же мама с папой, смирившись со своеволием дитя, обещали приютить у себя молодых и поспособствовать в получении временного жилья из обменного фонда.

До получения заветных квадратов разместились в предоставленной им комнате в четырёхкомнатной квартире, предварительно выселив из неё младшую сестру Саши Мариночку. Конечно, первое время хоть и временные неудобства, молодые создали. Но, не возьмёт лихота – не возьмёт и теснота… Средний сын Иван ещё служил в армии.

Маша не работала, и по столь благоприятному совпадению незаметно перешла на роль домработницы. Сама, будучи не обделённой житейской мудростью, хорошо поняла свои обязанности на время проживания в данном сообществе. В течение дня следила за чистотой и порядком в квартире, и на кухне руки находили себе занятия. К возвращению взрослых с работы, на столе был готов ужин, состоящий из борща с мясом, супа ли с вермишелью или гороха, или уха. Из холодных закусок – винегрет, салат. В годы дефицита на мясную и молочную продукцию, холодильник и маленький морозильник "Морозко" не знали пустоты. Маша не была искусницей в поварском деле, но чему обучилась, живя с мамой, и то, что при беззаботной жизни, казалось, проходило мимо её внимания, теперь восстанавливалось в памяти и находило себе место на обеденном столе.

И, как ей казалось, аппетит её блюда не понижали. Особенно свёкор, Николай Иванович, часто нахваливал Машу, выходя из-за стола.

– Спасибо, Машенька, всё было очень вкусно. Замечательно.

Но вскоре ей стал мешать токсикоз. С трудом приготовив еду, она пряталась у себя в комнате. А за месяц до родов просто боялась кухни. Боялась, что вместе с желудком из неё вывернет и плод. Старалась больше бывать на улице, выходя на балкон. И хоть зима была суровой, она на воздухе чувствовала себя лучше.

Но, когда пусто в желудке, тогда становится тесно мыслям в голове, особенно претенциозным. К тому времени Галина Васильевна уже призабыла о сопровождающих беременность недугах, или их тяжесть, и на бездеятельность невестки поглядывала с осуждением. Иногда и высказываясь в её адрес:

– У девочки, похоже, лень вперёд её народилась. – Или: – Да какой там токсикоз?.. Знаем, что это такое, переживали и не раз. Да, Шурик, хлебнёшь ты ещё с ней ушицы по самые ноздри. Не послушал нас, вот и попал, как кур в ощип.

Умонастроения мамы живо отпечатывались на промокашке, и она, Маринка, без стеснения высказывала свои претензии и недовольство по содержанию квартиры, особенно за неприготовленную пищу. Придя со школы и не найдя на кухне готового обеда, она входила бесцеремонно в комнату к молодым, навалясь плечиком на косяк двери и, сложив руки на груди, спрашивала:

– Ну и чем ты тут занималась, что жрачки не приготовила?

Маша вначале пускалась в объяснения, при этом иной раз, преодолевая приступы тошноты даже при упоминании о еде.

– Не могу, Мариша. Всю, до кишок выворачивает… Прости. Посмотри там, в холодильнике что-нибудь сама. Поджарь себе яичницу, колбаску.

Девочка презрительно фыркала и уходила.

Потом Маша отвечала уже с вызовом:

– Читала. Во, смотри – повесть "О настоящем человек"! – бросая на стол томик "граф Монте Кристо".

Но девочка всё равно не понимала, и Маша уже более откровенно, едва ли не со злостью, выражалась.

– Рыгала! А если будешь со жрачкой приставать, то прямо здесь, перед тобой рыгалет устрою. Облюю, как верблюд Хмыря…

Маше нравился кинофильм "Джентльмены удачи", и с досады она ввернула эпизод из фильма, где верблюд оплевал Савелия Крамарова в роли Хмыря.

Маринка делилась своими впечатлениями с мамой. Обе оставались при своём мнении. Мама доводила его до уха сына, а тот, интересуясь состоянием Маши, делал ей замечания, хотя и не грубые, но для болезного болезненные.

– Они не понимают, ты-то должен меня понять! Я сама давно не ем нормально, почти голодаю. За мной бы кто поухаживал, а тут им разносолы подавай. Не обижайся, не могу. Или они хотят, и ты тоже, чтобы я вместе с рыгалетом и ребёнка стошнила?..

Саша понимал. Но те, что за дверью, сочувствия не проявляли.

Маша старалась из комнаты не выходить, не видится с домочадцами, особенно в часы, когда муж находился на работе. За полугодовое совместное проживание новые родственники, особенно из родственного пола, стали первыми же недоброжелателями. И свекровь всё проделала, чтобы побыстрее выселить молодых из своих апартаментов, не бедных по местным меркам.

Проделать выселение молодых опять-таки удалось, благодаря отношениям с начальницей ЖКХа. Предприятие выделило им однокомнатную квартиру в старом доме из обменного фонда на улице Пионерской.

– Через год-два получат в новом доме, – сказала Стародубова. – Дома строятся, посёлок расширяется. Того гляди, скоро статус города получит, население уже за пятнадцать тыщ перевалило. Да и получил бы уже статус, да Родион Саныч не хочет.

– Почему?

– Так пока мы – посёлок, налоги как с сельского поселения. А станем городом?.. Лучше лишнюю тысячу, а то и десятки тысяч пустить на новый дом.

В действительности, в действиях начальника ЖКХа ничего предосудительного не было. Подменный фонд, собственно, для этого и существовал. Его, то расселяли, то вновь заселяли. Для вновь прибывших специалистов из других городов, молодых специалистов по направлению из ВУЗов, из техникумов, которых и по общесоюзному Положению предприятия обязано в течение двух лет обеспечить жильём. Только кто-то чуть раньше в него вселится, кто-то – чуть позже… А тут человек на предприятии проработал полгода, как ему не предоставить жилье?

Рождение дочки и это жильё – как не подарок судьбы! То есть свекрови. Но эти тонкости молодые не знали, да и не положено им знать.

При переезде на новое место жительства, в вещах, быть может, в какой-то из коробок или коробочек, шкатулочке, а, может, за пазухой, перевезли и тень недоброжелательности друг к другу: у Маши – к свекрови, у свекрови – к невестке. Она незримо присутствовала где-то рядом, и нет-нет, да и накладывалась на взаимоотношения Саши и Маши. Муж, он же любящий сын, несмотря на их тонкие отношения, заходил к родителям, а по возращении впадал в задумчивость. Был угрюмым. И Маша, понимая по-своему причину его состояния, спрашивала с участием:

– Саша, всё ли у родителей в порядке? Как учится Маришка?

Он отвечал бесцветным голосом:

– Ничего, всё нормально. Тебе привет передают.

Хм, уж на привет мы никак не рассчитывали…

7

Галина Васильевна, одарив внучку лаской и плиткой шоколада, потрепав её светлую головёнку, украшенную большими бантами и слегка подтолкнув девочку к маме, сказала:

– Ну, раз ты с матерью, то я побежала. Пока, моя хорошая.

Не кивнув на прощание невестке, ушла торопливой походкой. Внучка очень походила на папу. Это и умиляло, привязывало к ней бабушку.

Маша взяла дочь за ручку, и они вернулись домой.

Когда видимые неприятности удалились, Маша облегчённо вздохнула. Но тут вновь стали накатывать внутренние переживания, пережитые ею двадцать-тридцать минут назад.

Однако, после встречи с матерью Саши, эти переживания как будто бы приослабли. Словно, она оказалась между двух зол, которые как бы уравновесили её состояние, и первое зло казалось не таким уж трагичными. А присутствие дочки, как её недавней спасительницы от летальной мысли, приободрило. Да и вечер был хороший. Гулял лёгкий ветерок, играл в вершинах тополей, подгонял на улице прохожих, опахивал свежестью и в квартире. И солнышко тёплое, ясное, на небе – ни облачка.

Как бы не были мысли тяжелы, но на первом месте всё же оставались забота о семье: о дочери и о муже – надо готовить что-то на завтрак, Саша в полночь придёт с работы.

Но за делами нет-нет, да и обжигали мысли о произошедшем. Особенно обжигающими были два вопроса: что делать? как сказать мужу?.. Из рук едва не выпадали продукты, посуда. Ноги подкашивались, и она торопливо приседала. И ещё потому, что всё чаще стали накатывать тактильные ощущения. Если раньше их глушили эмоции, то теперь уже просыпалась чувственность и к стыду своему они становились не столь омерзительными, в сравнении с прежним состоянием. И Филипп стал проявляться в сознании не столь грубым и отвратительным. И даже начали прокрадываться мысли, что эту подлость он сотворил не из похоти и из низменных страстей, а по любви, или хотя бы из сердечных чувств.

Невольно анализируя произошедшее от начала и до конца, наполнялась физическими ощущениями и переживаниями. Испытывала возбуждение, но уже более приятное. Если вначале, растерявшаяся, ошеломлённая и, находившаяся на грани обморока, она не могла ощутить все грани физического наслаждения, то теперь с запозданием они стали наплывать, размягчая организм.

Теперь она не могла избавиться от чувственности, преодолеть её и от этого злилась. Ею начали одолевать желания, страсть, и волна за волной. Уж очень сильным был порыв в то роковое мгновение, приведший её в экстаз. Он и преследовал сейчас. И надо Филиппу отдать должное: он умеет, может возбуждать… "Ох, негодяй!.. Ох, животное!.." И проклятие уже исходило больше от досады. Теперь насилие не представлялось столь унизительным и постыдным. Наоборот – даже желанным. Которому она, наверное, предалась бы сейчас страстно, упоительно. О-о, скорее бы дождаться Сашу!..

Но как быть? Как быть?.. Или не быть?.. Вот в чём вопрос. Рассказать мужу об измене? Ведь насилие – тоже измена. Хотя есть и оправдательный аргумент – близость не пожеланию, но что это принесёт? Какие последствия?..

Маша представила вначале – поножовщину. Филипп, мужик здоровый, Саше его не одолеть. Поэтому он может его или зарезать, или пристрелить. У Николая Ивановича есть охотничье ружьё. Этот ужас будет пострашней того, что она сегодня пережила.

А скандалы, пересуды чего стоят… От взглядов одной только свекрови можно повеситься. Кто поймёт: кто прав, кто виноват? Но виновата всегда женщина. Её Бог наградил слабостями, ей перед ним и людьми страдать. Или скрывать…

Перед Богом только и молиться, замаливать тот грех. Может и простит, если он есть. А нет, так лучше жить с этой отметиной до скончания дней своих и помалкивать. Не заведено в нашем общественном сознании разбираться в этих вопросах, а вот судить и рядить – такое событие становиться притчей во языцех.

"Ладно, не ножом же тебя вспороли… заштопается", – успокоила она себя с сарказмом.

Чтобы сбить жар чувственности, греховных желаний и тяжёлые думы, Маша старалась загрузить себя делами. Приготовила еду, накормила Светланку, сама поела. Поставила в кастрюле мясо вариться. Для будущих щей или супа, – решит по ходу дела. И занялась уборкой в квартире.

Дом состоял из двух этажей, деревянный, построенный лет пятьдесят назад, а может быть и старше, и на вид запущенный, к которому давно не притрагивалась рука маляра. Зелёная краска на вагонке, которой обит дом, почти отшелушилась, побурела и побледнела. Из-под низа от фундамента на него начала наползать плесень. А на крыше шифер посерел, почернел, и кое-где края обкрошились. Через некоторое время Маша узнает и ещё об одном его качестве.

Поскольку республика Татарково быстро развивалась, застраивалась пятиэтажными кирпичными домами и уже приобретала очертания солидного промышленного городка, то всё внимание было сосредоточенно на его новом фонде. И эти три дома, стоящие с левой стороны Пионерской улицы, потеряли свою привлекательность. На их месте в перспективе планируется поставить такие же дома, как и в новом массиве или такие, как дома-колонки четырёхэтажные, напротив, через улицу. С правой стороны улицы уже стояли такие дома – Набережный микрорайон. За его корпусами крутой спуск к Угре. Прекрасное, можно сказать, место отдыха – курортный вид из окон.

А в тех домах, в частности в том, в котором они живут, полы деревянные, "музыкальные", скрипели летом, зимой немного меняли тон с мажора на минор. И двери имели свойства, то разбухать, то ссыхаться. Фрамуги на окнах тоже хоть привязывай. Если открыл, то того гляди отделяться от оконных переплётов. Открывались они по старинке – наружу, и очень даже могло статься – что унесёт их однажды ветром, как крылья бабочки.

Но всё равно квартира радовала, поскольку отдельная, поскольку своя. Живи она сейчас с родителями мужа, как бы она переживала эти муки в их окружении? А так одна, где со слезами, где со стонами.

– Мамоська, тебе боля, да? – спрашивала из сочувствия дочка, подходя к ней и стараясь обхватить маму своим ручонками. Или: – Тебе чё, чикотно, да? – уже смеясь.

Маша, как в том, так и в другом случае, обнимала её, прижимала к себе, и они вместе качались из стороны в сторону, переживая каждая своё со смехом или плачем.

В девять часов вечера пришла Нина Притворина. Она не позвонила, а постучала, видимо, помня из прошлых посещений, что звонок не работает. Маша открыла дверь и с удивлением, и отчего-то с тайным испугом, уставилась на неё, отступая в сторону.

По первому же взгляду поняла – в курсе! "Ну, Филипп! – одиозная ты личность", – вспомнила присказку Шилина.

– Привет!..

– Привет. Давно не виделись.

Нина почти по-хозяйски вошла в маленькую прихожую. Сняла у порога туфли-лодочки и ступила босыми ногами на вымытые половицы. Ступни ног приятно обожгло прохладцей.

Светланка стояла возле матери, смотрела на тётю с интересом, та изредка бывала у них в гостях, приносила с собой конфетку, а то и две. В чём она и на этот раз не ошиблась. Погладив девочку по головке, поиграв её бантиками, вынула из кармана платья, больше похожее на сарафан, пару карамелек в цветной обёртке и подала девочке.

– Нá-ка, зайка тебе прислал.

Девочка приняла конфетки. И сказала:

– А моей бабушке зайка передаёт мне всегда соколадные конфетки.

– Ух ты! – засмеялась Нина: – Так у него, наверное, сегодня шоколадные конфетки закончились, – и пощекотала ребёнку бочок.

Светланка довольная заверещала.

Выполнив обязанности внимательной гостьи, Нина, не глядя на взрослую хозяйку, пошла по квартире.

– Ну, что у вас новенького? – спрашивала она, проходя в комнату. Оглядела её. – Что ж вы, без мебели до сих пор? Свекровь могла бы и поспособствовать.

– Обойдёмся.

В комнате стояли диван, разложенный тахтой и застеленный покрывалом. Детская кроватка и старый двух тумбовый шкаф. Перед окном у балконной двери – обеденный стол и четыре стула вокруг него. На потолке матовый плафон, а на стене какие-то картинки без рамочек, прикреплённые к обоям иголочками.

Кухня тоже не произвела впечатление. Маленькая, квадратов пяти-шести, как определила гостья. Посудный шкафчик на стене, холодильничек "Бирюза", столик с тремя табуретками, мойка и газовая двух конфорочная печь, на огне которой стояла кастрюля с чем-то булькающим.

В кухоньке, да и во всей однокомнатной квартире прибрано, чисто и уютно, что несколько скрадывало скудость обстановки.

– Можно присесть? – спросила Нина, выдвигая из-под столика табурет.

– Садись. Чай будешь?

– Нет, я дома только что нахлебалась. Да я на две минуточки. Тебе завтра в колхоз, – сообщила. – Хлопотушкин приказал. С собой брать прежний набор – ведро, харчи и энтузиазм. Помогать надо вечно отстающему сельскому хозяйству. – И усмехнулась: – Мы ж ему всегда должны, как земля колхозу. Филя просил дойти до тебя.

Маша кивнула, выражая этим не то согласие с поездкой в колхоз, не то благодарность за предупреждение.

Нина была в ситцевом лёгком платьице с глубоким декольте, приоткрывающим впадинку между упругими полушариями. Платье чётко облегало и обрисовывало её фигуру.

Похоже, Нина ещё хотела что-то сказать, по глазам видно было, но медлила. Однако, уже по молчанию Маша понимала тему разговора, его смысл.

А смысл этот она поняла ещё в пультовой, его озвучил Шилин. Они – соперницы. Только она в этой связке, скорее, жертва.

– Ну, ладно. Это я сказала, об этом предупредила… – проговорила гостья, – пойду, однако.

Маша незаметно с облегчением вздохнула.

– Спасибо.

– Не за шта. Да, завтра к восьми часам будь на площади у поссовета. Найдёшь там Холодца, Фросю Разину и, кажется, Зина там, Угарова.

– Ладно, найду. Вот с ведром хуже – нет.

– Да и без него примут. Припаришься к кому-нибудь.

Нина побарабанила по крышке стола коготками и поднялась. На прощание она ещё раз потрепала за бантики девочку и, глянув искоса на мать её, вдруг подмигнула.

– Не переживай. На то мы, бабы, и созданы, – и решительно прошла к выходу.

Маша закрыла за ней дверь и так, как будто бы спряталась за нею. Прижалась спиной.

8

Утро выдалось солнечное, тёплое.

Над лиственным парком шум грачей, ворон, галок.

Перед Поссоветом и Управлением предприятия, стоящие рядом, толпа народа. Люди стоят и сидят по периметру парка под деревьями, образуя большой полукруг. Одеты по-походному, с "тормозками", – то есть с сумками, в которых обеды, термоса. И с вёдрами, как и полагается перед поездкой в подшефный колхоз на переборку картофеля в буртах. Каждый цех своей группой, поджидают автобусы. Слышны разговоры, смех.

На площадь от здания Управления комбината выходит Генеральный директор предприятия Татарков Родион Александрович. Такое явление случается нечасто, и потому появление директора настораживает и вдохновляет одновременно.

Площадь притихла.

Татарков высок, грузноват, в шляпе, в коричневом повседневном костюме, в сорочке и галстуке. Идёт не спеша.

За ним сопровождающие лица – Подгузин и Тишкин. На период сельхоз работ они ответственные за проведение этих работ, на производстве же: Подгузин – зам генерального директора по кадрам и быту, Тишкин – парторг предприятия.

Изредка вполоборота директор делает своим помощникам указания. Те по-птичьи кивают. На голове одного – короткополая шляпа, второй – в трикотажной шапочке с полосатым высоким "гребешком" на макушке.

Вот Татарков останавливается у одной из групп рабочих. Кто сидел – встаёт. Директор о чём-то спрашивает. Получает, как видно, нужный ответ, кивает одобрительно и идёт дальше.

Останавливается у другой группы. Спрашивает. Ему отвечают.

Шествие продолжается под любопытные взгляды.

Говорит Татарков по-хозяйски громко, и его голос доносится во все уголки площади.

Вот Татарков останавливается у небольшой группы, состоящей из одного мужчины средних лет: Холодцов – мастер цеха "муки", директор узнал его, – трёх женщин средних лет и двух молодых. Пожилую тоже директор хорошо знает, давно работает на комбинате, на ДСЗ в цехе "Муки".

Не здороваясь, Родион Александрович, взявшись за борта расстёгнутого костюма, спрашивает, ни к кому не обращаясь:

– Вы, почему вчера не работали?

Рабочие молчат, как бы соображая: о чём речь?..

– Не поняли, о чём я спрашиваю?

Молодые женщины и мужчина растерянно переминаются.

С перевёрнутого ведра поднимается женщина средних лет, она в пёстром платке и в зелёной фуфайке, похожая на черепаху.

– Где не работали, Родион Саныч? – переспрашивает Разина с заметной елейностью в голосе.

Видимо, в этом маленьком коллективе она за старшую, но не по приказу, а по возрасту и по сознанию: ум, честь и совесть бригады.

– Ты что, Фроська, дурочкой прикидываешься, или русского языка не понимаешь? О чём я спрашиваю?

– Поди, про колхоз, Родион Саныч? Так как не работали? Работали, Родион Саныч…

– Х-ма!.. – усмехается Родион Саныч. – Она мне что тут, театры устраивает? Дурочку разыгрывает?..

Все: и сопровождающие директора лица, и площадь, – с интересом смотрят на женщину. Кроме Татаркова. Его тяжёлый взгляд застыл где-то поверх Разиной, словно выжидая момент, чтобы упасть с ветвей деревьев на голову собеседнице, как кирпич с крыши.

Маша, как загипнотизированная, наблюдает за директором и за его взглядами. Её охватывает внутренний испуг за тётю Фросю.

– Да-а работали мы, Родион Саныч! – настаивает женщина вполне искренне.

– Ты что?!. Теперь из меня дурака делаешь?

Разина простодушно хохотнула.

– Ой! Да что вы, Родион Саныч. Да разве я позволю?..

Взгляд Татаркова спрыгнул с дерев на Разину, и, как показалось, под его тяжестью женщина втянула в воротник голову, словно в панцирь.

– Родион Саныч, я и говорю… Родион Саныч, правду говорю, – забеспокоилась женщина, поняв неуместность своего смешка и, стараясь, как видно, и своей говорливостью, и мимикой, смягчить директорское раздражение. – Работали мы. Работали, истинный крест…

– Ха! – восклицает Татарков вновь, и оборачивается к своим замам по сельхоз работам. – Ха! Они работали! Вы слышали?..

Сопровождающие его лица слышали и издали неопределённое: мха…

У Маши Константиновой горели мочки ушей. Генерального она видела. Был он на собрании в цехе в предмайские праздники. С трибуны поздравлял рабочих, как победителей в социалистическом соревновании среди цехов комбината. Энергично выступал. Порой даже с шутками. Его голос гремел по актовому залу, как грохота на ЦПД – за версту, поди, был слышан. И сейчас, наверное, не ближе. Вон, даже вороны, галки притихли.

Маша смотрела на большого человека и так же от неловкости, как тётя Фрося внутренне горбилась.

– Ра-бо-та-ли, – передразнил Татарков. – А сколько вёдер нарезала картошки?

– Я не считала, Родион Саныч. Некогда было. Работали мы…

На круглом лице Родиона Саныча вдруг обозначилось страдание.

– Фроська, брось врать, а?

– Да ей Богу! Зачем мне врать-то?..

– Нет, вы только посмотрите, что за баба? – вдруг восторгается Татарков, хлопая себя по бедру. – Я ей – стрижено, а она мне – брито! Фроська, у тебя совесть есть? Вы мне что тут, а?.. Ну и ну… Вот народ пошёл, а? Раньше: виноват, Родион Саныч, прости, Родион Саныч – и дело с концом, а теперь?.. Ты ей слово, она тебе десять. – Руки Родиона Саныча по бортам костюма зашли за спину под полы его, оголив живот, обтянутый белой сорочкой. Галстук длинным языком овально облегал грудь и живот до поясного ремня. – Та-ак. Ты с кем разговариваешь? Нет, ты с кем говоришь, я тебя спрашиваю?! Ты что думаешь, что ты находишься там, – кивает в бок в сторону колхоза, – у Колупанова? Это вы с ним там можете… – растопыренной пятерней прокрутил возле головы по спирали вверх. – А мне не надо. Поняла? Поняла, я тебя спрашиваю?..

– П-поняла, – Разина беспокойно поправляет без всякой нужды волосы под платком. – Вы нам не верите?

– Кому это вам? – теперь Татарков удивляется вполне искренне. Пошатнулся, как бы в удивлении, и галстук на животе. – Тебе, что ли? Ну, ты, Фроська, даёшь! Ха!.. Вы поглядите на неё!.. Да ты кто такая? Нет, ты кто такая, чтоб я тебе верил?..

Оторопелое молчание. Рабочие подавлены, отводят взгляды в стороны. Им совестно перед людьми за этот уличный скандал. Татарков же наоборот, твёрд и напорист, слегка покачивается вперёд-назад.

Маша смотрела на него и на Разину, и ей показалась, что тёте Фросе хочется провалиться сквозь землю. А ей самой – расплакаться.

– Вот им я верю, – кивает директор на своих помощников. – И тому парню верю, – ткнул большим пальцем в сторону колхоза. – А тебе… Ишь ты! – вскидывает бровь в снисходительной усмешке.

– Нет, ты поняла, о чём я говорю?.. – вновь наседает директор, но уже слабее. – Ты понимаешь, что ты и твои забастовщики мне посадку сорвали?

Разина горбится и убито кивает: поняла, дескать… Похоже, такое обвинение её шокирует. Она не находит слов.

– Ну, так, отвечай. Почему вчера в три часа картошку бросили резать?

Тут в мозгу женщины происходит какое-то переключение. Она оживляется. На её лице, только что унылом и униженном сверкнула улыбка. Её товарищи тоже несколько приоживились, кроме Маши. Она вчера не было на переборке, и потому не знала сути дела. Но по оживлению коллег поняла, что что-то положительное повернулось в их сторону, оправдывающее.

– Так мы, почему бросили в три-то часа, Родион Саныч? Колупанов зажал наряды, вот люди и осерчали, – приободрённо заговорила Разина. – Кто ж ему задарма картошку перебирать будет, в гнилье копаться? И так копейки платит. На рубле экономит, а буртами добро гноит. Гнать такого председателя надо, а мы ему сколькой год подряд помогаем, время убиваем. В цеху что, работы нет? Вон, свой завод на ладан дышит… – и осеклась, глянув на округлившиеся глаза директора.

Родион Саныч покраснел, наполнился воздухом. Бородавка, чёрной горошиной вызревшая почти симметрично меж щетинистых бровей, поползла на лоб вместе с бровями. Шляпа, словно оживя, сдвинулась на затылок.

Ты посмотри-ка, что делается!.. Она ещё критикует!..

За спиной директора Тишкин подавал незаметно знаки Разиной. Вначале он раза-два мотнул головой, дескать, не то говоришь, женщина. Потом страдальчески сморщился; мол, кто тебя за язык тянет. Помолчи, и он успокоится… Теперь же закатил глаза: дура баба!..

– Та-ак, – выдохнул Татарков. – Та-ак. Подгузин, ты понял, о чём тут речь?

Подгузин конечно же понял. Кивнул, едва не сронив шляпу.

– А ты, Тишкин, понимаешь, что тут происходит? – повернулся к парторгу. Дескать, твоя недоработачка…

Тишкин тоже дёрнул головой. "Красный гребешок", так горделиво и нарядно красовавшийся на его голове, упал на бок.

Маша, не смотря на напряжённую ситуацию, едва не рассмеялась над парторгом, отвернулась.

Парторг развёл руками; дескать, он-то понимает, да вот ведь какой народ бестолковый!

– Та-ак, понятно, – резюмирует итоги опроса Родион Саныч, и толстым указательным пальцем, выдернув его из-за борта костюма, как стволом пистолета, гневно затряс перед женщиной, что в равной степени относилось ко всем рабочим и не только перед ним стоящим. – Но я вас научу! – сделал паузу, подбирая, как видно строгое наказание.

Площадь затихла, казалось, даже птицы на лету замерли.

Скомандовал:

– Вон отсюда! Я вас отстраняю от колхоза! И чтобы духу вашего здесь не было! Саботажники!

И грозный, с закинутыми руками за спину, последовал дальше. Подгузин за ним. Тишкин виновато пожал плечами, видимо, его партийное сознание всё же было на их стороне, сочувствует, но....

Рабочие, которых только что осчастливил своим вниманием директор, какое-то время стоят, обалдело провожают взглядами процессию.

Но вот Холодцов ожил.

– Бабы, чего стоим? – придушено воскликнул он. – Бежим!

И он, вдохновлённый строгим распоряжением директора, подхватив свой "тормозок", ведро, запетлял среди деревьев старого парка, заросшего бурьяном и кустарником – воздушные лёгкие рабочего посёлка.

За ним поспешили и женщины. Отойдя немного от "прикольного" места, Маша оглянулась.

Тётя Фрося, подняв ведро, горбясь, в коротких чёрных сапожках семенила за ними. И вскоре её согбенная зелёная спина скрылась за кустами акации от обзора "колхозников".

Выйдя к поселковой достопримечательности, стоящей одиноко на широкой асфальтированной площадке напротив спорткомплекса, как мавзолей на Красной площади, к кирпичному красному зданию – к туалету, к которому с самой постройки нет доступа, – Холодцов остановился.

– Фу-у… Вот это врезал, так врезал – весь дрожу! Вот это наказание. Ха-ха-ха! – его простоватое лицо удлинилось от смеха. На глазах проступила влага.

Женщины тоже смеялись, в том числе и Разина. Константинова смотрела на неё с недоумением – только что едва не плакала, тут смеётся.

– В общем так, бабоньки, – заговорил мастер, переждав смех коллег, – поскольку так всё не удачно сложилось, идите каждая по своим сменам. Ты, Маша, иди на перевоспитание к Филиппу. (Машу передёрнуло.) Ты, Зина, во вторую смену – к Авдееву. А мы с тобой, Ефросинья Степановна, в ночную. Хватит, будем сельскому хозяйству помогать минеральными удобрениями.

На площадь у поссовета въезжали автобусы. Тем, кому ещё не было отказано в доверии, потянулись к ним, с ленцой, нехотя. Они с завистью смотрели саботажникам вслед.

А над площадью раздавались команды, вдохновляющие "колхозников". Их слышно было за версту, поскольку даже у "мавзолея" отлучённые от колхоза работники, слышали голос гендиректора отчётливо.

– Вы чего тянетесь?! Чего тянетесь? Живей! Подгузин, Тишкин, смотрите за ними там. За каждым смотрите. Не-ет, так дело не пойдёт! Но я научу!..

А время и впрямь было хлопотное. В колхозе "Мир" опять беда с посадочным материалом – в который раз картошка погнила. И зима в этот год была вроде бы не морозная. Беда, напасть прямо-таки какая-то…

Провинившаяся бригада расходилась по заданным мастером направлениям: кто – домой, кто – в цех.

Константинова и Разина некоторое время шли вместе, им было по пути. Маша не могла отделаться от встречи, только что удивившая её: как Ефросинье Степановне так быстро удаётся перестраиваться? Только что едва не плакала, а теперь смеётся?..

– Э-э, девонька, – говорила Разина, сплёвывая с губ невесть что, – это ещё цветики. Бывало так отстирает, что на неделю, а то и на месяц его внушения хватает. Гребёт и старого и малого. Привыкай. Тут они сплошь да рядом такие, крикливые и бедовые, на него, видимо, глядя. Кроме парторга. Но тому, видать, положение не позволяет нашего брата окучивать. Так что, привыкай, если думаешь тут жить и работать.

На Машу, нашла оторопь.

"Буду увольняться! Посоветуемся с Сашей, и бежать отсюда, из райского уголка! Или?.."

Когда она приехала сюда, ей посёлок очень понравился. Чистый, по сравнению с областным центром, раскинувшийся на живописнейших просторах среднерусской равнины, на легендарных местах российской истории, знававшая и половцев, и татар, и поляков, и фашистов. Овеянные славой и доблестью предков и в сочетании с современными постройками, лесопарковой зоной, расположенной внутри населённого пункта, превзошли все её ожидания.

До приезда, она представляла посёлок ничуть не лучше её колхоза, где улицы в жидком асфальте, особенно после дождей. И где самым красивым домом был – одноэтажный деревянный местный клуб, с утоптанной возле него не одним поколением молодёжи земляной танцплощадкой, да школа, тоже приземистая, широкая, тихая из-за всё редеющих учащихся.

Посёлок же распахнулся перед ней сказочным мирком. О чём она не раз говорила Саше и благодарила его, что он привёз её именно сюда. И Крыма не надо – Угра под боком и дикий пляж кругом, где хочу, там и лежу, загораю.

Но ко всему хорошему быстро привыкаешь, будни приземляют. А тут отношения со свекровью не заладились. Но и они не столь подавляли. Всё выравнивалось, или почти всё, с получением отдельной квартиры, пусть не в одном из кирпичных, красивых и светлых домов посёлка, но жильё несколько смягчило напряжение, и скрасила молодым существование. И душа успокоилась.

И вдруг! – вчерашний кошмар, который надломил душевный баланс.

А сегодня – дурость. Что-то об этом она слышала. Мол, у директора на всё ума хватает: и на самодурство, и на благоразумие. И вот она убедилась в одном из этих качеств, и напугалась…

"Или смириться?.." – и этот вопрос отозвался в сознании набатом, предвещающий что-то мрачное и захватывающее дух. И название посёлка – Республика Татаркова – начало ассоциироваться с древним монголо-татарским нашествием, которое осталось в истории Руси, как "великое противостояние". А может и не только в истории. Корни явно где-то здесь прорастают.

В цех идти не хотелось. И стыдно, и страшно.

Вина в нём начала проявляться на следующий день, когда Маша вместо колхоза неожиданно появилась в цеху. Нина позвонила ему из третьего цеха и сообщила о появлении транспортёрщицы. Он тут же, едва ли не бежал по территории завода из второго цеха. Но Маши в пультовой не оказалось.

– Где она? – спросил Нину. – Почему не в колхозе?

– А я почём знаю? У неё и спроси, – не очень любезно ответила та.

– Ладно тебе фыркать. Где она?

– Да не знаю. Убирается, наверно?

Филипп по печному маршу сбежал вниз в машинный зал, к мельнице, и увидел Машу возле Палыча. Тот что-то делал у верстака и она, как маленькая, с любопытством смотрела на его занятие.

Чтобы успокоиться, волнение при её виде охватило его сильнее, он достал сигаретку и с силой во все лёгкие затянулся её дымом. Постоял немного, сделал ещё несколько затяжек и, напустив на себя вид делового и озадаченного руководителя, подошёл к верстаку. Из-за шума мельницы и печи его приближение и присутствие они не сразу услышали. Лишь когда он встал по другую сторону Шилина, она вскинула на него испуганный взгляд, и лицо её побледнело, потом начало розоветь, а глаза наполняться влагой.

Он не вынес её беспомощного взгляда, сам опустил глаза. И, глядя на обгоревший кончик сигаретки, поздоровался:

– Привет, Маша. – И спросил: – Ты почему не в колхозе?

Она кивнула на приветствие и дёрнула плечиком, выразив этим замешательство.

Ответил Шилин:

– Татарков их прогнал. Наказал злостных раздолбаев. Так им и надо, саботажникам!

Филипп вновь поднял глаза на Машу.

– Как это? За что?

Та вновь пожала плечиком, дескать, не знаю…

– Так за картошку. Колупанов платить не схотел, – продолжил Палыч. – Хоть и платит с гулькин нос, но при наших-то заработках и то – давай сюда. Вот Фрося и вся бригада Холодцова перестали после обеда перебирать картошку и резать. Родион Саныч их сёдня, на площади у поссовета, и оттянул. А потом и наказал самым страшным наказанием – прогнал с колхоза. Они все с рыданиями так и бросились врассыпную по цехам. Вот несчастье, – вздохнул мельник. – И как они теперь без колхоза жить будут? Ить, не переживут. Ха! – усмехнувшись, покрутил он головой, прикрытой серой кепочкой. – Как генеральным стал, так чё-нидь да учудит… Хотя и до етого бывало веселил.

Филиппу такое объяснение показалось неправдоподобным, но настаивать на деталях происшествия не стал. Видел, что Маша не в состоянии с ним разговаривать. И он ушёл.

И в этот день, и в следующий, и на протяжении недели, когда бы он не появлялся, Маша тут же убегала к Шилину и не отходила от него, пока Филипп не покидал цех. С этого момента в нём стало вселяться чувство похожее на вину, но не сожаления. Наоборот, теперь им начали одолевать желания ещё сильнее, страсть. И чувство ущемлённого самолюбия – его призирают, его ненавидят. Но он, наученный прошлыми опытами, не спешил. Надо ждать. И ждал.

9

Перед праздниками Крючков преподнёс сюрприз – фельетон в областной газете под рубрикой "Фельетон наших читателей". И назван он был "С шоколадным отливом". Народ анклава он развеселил, порадовал и обнадёжил.

А в сознании Татаркова Родиона Александровича как будто бы что-то стронулось. Как понял Хлопотушкин из беседы с ним.

Одной строчки в газете было достаточно, чтобы сдвинуть с мёртвой точки едва ли не трёхлетнюю проблему. И вообще (быть может?), в этом году этот вопрос закроется. Если получится, то всем жителям Республики надо поклониться Крючкову. И сам Татарков как будто приосёкся, насторожился. Ведь о его анклаве писать никто не осмеливался, ни районные, ни областные газеты – кроме положительных отзывов. Даже появление их сотрудников задолго обговаривалось, и обсуждалась тема или темы их посещения заранее. Это же касалось и представителей центральной прессы. И если вдруг в заявке упоминалось нечто предосудительное, критическое, то тут же подключались отделы по контролю за информацией по закрытым ведомствам. Поэтому журналисты с неохотой брались за подобные материалы. Но изредка приезжали всё же, и уезжали, душевно удовлетворёнными и затаренными под крышку багажника автомобиля дефицитами, особенно во времена перестройки, и после неё.

В последние годы в стране Советов стала наблюдаться нехватка продовольствия, также хорошей одежде и обуви, да и в книгах тоже. Республика Татаркова, благодаря централизованным поставкам из складов Средмаша, на обеспечение пожаловаться не могла. Да и в собственных складах, на базе ОРСа1[1], на всякий случай, генеральный директор придерживал что-нибудь из остродефицитных товаров. А такие случаи время от времени набегали. Особенно дефициты сослýживали хорошую службу, если такие наезды оказывались всё же неожиданными. Из центральной прессы, газет, журналов, или из каких-нибудь органов по расследованию жалоб.

Разбор жалобы начинался с кабинета генерального, а через час-другой с выездом на территорию посёлка, комбината и с непременным заездом на базу ОРСа. Там уже происходил другой разбор, в результате которого, всё что, мог вместить в себя багажник "Волги", погружалось в него, и обе стороны оставались удовлетворёнными. Гости уезжали с уверенностью, что сигнал будет рассмотрен со всех сторон, и будут по ним приняты самые серьёзные меры. Хозяин – с самыми искренними уверениями, что так оно и произойдёт.

Так, или почти так и происходило. Статья о секретном анклаве не появлялась, а жалобщик, и даже коллектив таковых, если не увольнялся с предприятия, то ущемлялся в каких-либо льготах, негласно. Или же находились у них, помимо этих жалоб (а жалоба, одна из тяжких грехов) какие-нибудь ещё грешки, за которые его (или их) можно было наказать, обделив материальными благами, и тем самым осадить, подчинить, приручить.

Каким образом в областной газете оказался фельетон Крючкова, было непонятно. И поэтому, можно было предположить, что у него, видимо, есть некто в областных структурах власти, кто помог прошить заградительную полосу, и опубликовать этот материал. Конечно, о художественных достоинствах тут речи не могло идти, но с тактической точки зрения – ход смелый и важный.

Вначале стали поджидать "громы и молнии". Увольнение Крючкова или какое-либо наказание. Какого-то воздействия на него за его своевольный поступок. Но время шло, проходило и напряжение, и постепенно укрепились во мнении, что Родиона Александровича не всякая критика приводит в негодование, он тоже один из тех, кто понимает её, и принимает. Ему также присущи элементы демократии, разливающейся по стране пенистой волной.

Но Родион Александрович не такой уж и шелковистый, кто знал его ближе. Однако вопрос с водоочисткой назрел давно, и тут хочешь, не хочешь, а "телись", – как он сам выражался, – то есть принимай меры. А эта статейка ему в некотором смысле даже помогла протолкнуть вопрос с финансированием.

В Главке, прочитав её, посмеялись и дополнительно выделили необходимую сумму. Как же, пресса – четвёртая власть. А раз эту стряпню пропустили в области, значит, обком партии этот вопрос будут держать на контроле. И тут будет не до шуток. И может так статься, что и Средмаш не поможет. К самому прилипнет шоколадный загар.

Крючков, сочиняя статью, опирался на действительный факт – вода из кранов на кухни, в ванные текла крайне непригодной. Для приготовления пищи и питья жители её фильтровали через вату, через активированный уголь, через всякие хитро мудрые устройства, такие как керамические насадки, появившиеся в продаже в магазинах Калуги. Словом, выходили из положения каждый по-своему, и для приёма в пищу "шоколадную" воду старались очищать. Но для ванн – таких приспособлений по очистке воды отыскать было сложно. А те, что применялись на кухнях, явно не справлялись. Тут на стирку, на купание детей и взрослых она шла напрямую без очистки. Порой на балкон вывешивалось бельё, на котором просматривались следы напоминающие узоры "детской неожиданности". Ещё, знающие люди, называли такую воду в ваннах – грязелечебницей. И в том заложен был ироничный подтекст, поскольку от лечения в этих ваннах почему-то наступала весёлая жизнь, нападал зуд, и люди проводили на теле массаж, а у некоторых жителей появлялась и аллергия.

Летом люди выходили из положения: отмывались от бытовой воды в водах Угры. Зимой – в банях у себя на даче, у кого столь завидные сооружение имелось, или ездили за три-пять километров в соседний посёлок – в общественную баню.

За зиму Крючковы и другие жители намучились с грязелечением.

10

Поселковая котельная находилась за три километра, на производственной площадке, в окружении ДСЗ и его цехов. И вода из неё поступала равно как на бытовые нужды жителей республики Татаркова, так и в производственные цеха комбината.

На Керамическом заводе, при приготовлении раствора "шликер", применялась обычная холодная вода из подземной скважины, как летом, так и зимой.

В чаны-ванны из трёхсоткилограммовых мешков засыпался серо-голубой порошок. После определённого процесса подготовки, – нагрева до высоких температур, с выдержкой по времени, – глиняная масса через магнитно-электронные сита перегружалась в ёмкость – пропеллерную глинобалтушку. Туда же добавлялось стекловидное тело, обычный силикатный (канцелярский) клей в достаточном количестве и подавалась вода.

Зимой холодную воду из скважины, находящуюся за несколько сот метров от завода, перехватило морозом, и мало того – разморозило трубопровод, – он не был заизолирован, не утеплён пароводяными змеевиками.

Процесс приготовления шликера стал на грани остановки. Но на этот случай на заводе нашлась в запасе «палочка-выручалочка» в виде изворотливости и изобретательности.

А всё гениальное решается просто.

По предложению технолога завода Плохина, к штуцеру трубопровода горячей воды, идущей на отопление цехов Керамического завода, был присоединён резиновый шланг, а другой его конец – к штуцеру глинобалтушке. И – процесс пошёл. Сменный оператор подходил к вентилю, открывал его, и вода на полное сечение патрубка устремлялась в аппарат.

О том, что на керамике разморозили трубу на подаче воды в глинобалтушку, знали все, от рядового оператора, до генерального директора, за что директор завода «керамики» попал Генеральному на «крючок» – тому на стол легла смета на проведение ремонтных работ. И как всегда не вовремя – тут каждый рубль экономишь на строительство домов, а они с какой-то там трубой… Время шло, смета не подписывалась, а потом и вовсе махнули рукой на этот вопрос: ему не надо, а нам и подавно, пусть думает…

Обратный клапан (запорный механизм) в этой технологической схеме не предусматривался. И если бы был, то он не позволил продукту, шликеру, обратным ходом из ёмкости попасть в трубопровод горячей воды – клапан перекрыл бы патрубок. Да и схема эта, предполагалась быть временной, на день-два, на сутки, трое. Но прошли трое суток, неделя, месяц, а там уже дотянули бы и до весны… По теплу удобнее заниматься размороженным трубопроводом и достать глубинный насос.

Но всякую идею может погубить непредвиденный случай, поскольку "абы как" и "как-нибудь" не всегда срабатывает, на практике они всегда голые, беспомощные пред непредвиденными обстоятельствами. На «авось» и «как-нибудь» всегда приходит неожиданно «аллес капут». И если НИИ, создававшее это производство, всё учло, потому и начертила чёрным по белому данный прибор на трубе в схеме проектной документации, а строители поставили его на этот трубопровод. То местному рационализатору было невдомёк, что время от времени отопительная система может внезапно останавливаться, как и всякое хронически больное производство.

Что и произошло – котельная вдруг аварийно остановилась в конце зимы. И для ремонта потребовалось опорожнить трубопроводы от воды из-за опасения их размораживания. Вода из системы водоснабжения завода пошла обратным ходом на котельную, в дренажную систему, отчего в самой трубе горячего водоснабжения создался вакуум. А в таком состоянии всякий аппарат старается его заполнить, всосать в себя всё, что легко всасывается – от воздуха до шликера.

Разумеется, остановка котельной проводилась в глубокой тайне, как и всякий стратегический манёвр местного значения – на час, на полдня, на сутки народ и производства оповещать не обязательно.

И потому, когда операторы "керамики" спохватились, что в глинобалтушке шликер удивительным образом куда-то исчез и почти весь из ёмкости, то были крайне удивлены. Как, куда и почему?.. Стали искать в днище дырочку. Но она оказалась в другом месте.

На котельной, проведя соответствующие мероприятия по ремонту оборудования, запустили котлы и подали в магистрали воду. И вода привычными маршрутами из бойлеров, резервуаров и котлов пошла по периметрам, по двум направлениям – на промышленную зону и на жилой комплекс.

Долго люди не могли понять: как и откуда из их кранов на кухнях и в ваннах появилась вначале с голубым оттенком водица, которой страшно умыться? Позже, тёмная с неприятным болотным запахом.

Раствор, попавший в систему отопления, можно было бы ещё вымыть из трубопроводов, но на тот момент не последовало общей авральной команды – открыть кингстоны! – то есть краны. Промыть, продуть системы водой! Да и кто мог предположить, что шликер, разведённый сотнями тонн воды, пойдёт не по назначению?..

В данный момент не все жители были в своих квартирах. Кто-то на работе, кто-то в отпуске, кто-то смиренно спал после ночной смены. И потому раствор растёкся по всей системе и отопления и на бытовые нужды, и производственные объекты, оседая на стенках труб, закоксовывая их, и так плотно, что сквозь него в отдельных трубах едва прошла бы швейная иголка. Отчего в квартирах снизилась температура, почти до ноля градусов, поскольку зима ещё продолжалась и, как назло, с крепкими морозами.

Конечно, это не была блокада в прямом смысле, как в Ленинграде в годы Великой Отечественной войны, до смерти никто не околел, кроме цветов. Однако время и средств положены такие и столько на замену трубопроводов и батарей в квартирах, кабинетах того же управления предприятия и заводов, что на эти затраты можно было бы изготовить два-три бойлера2[1] на котельной и отремонтировать на керамическом заводе не один десяток трубопроводов с обратными клапанами и глубинными насосами вкупе.

Даже заменив в жилом массиве часть труб и трубочек в квартирах, это не помогало – вода была ржавой, с примесями и запах по-прежнему, напоминающий туалетное амбре. Очистные сооружения и бойлеры оказались тоже заполнены шликером. В них вода застаивалась, не очищалась, тухла, отчего на самой котельной распространился не совсем приятный туалетный дух. И заменив стояки горячей воды в одном-двух подъездах жилого дома, они через месяц-полтора вновь забивались той же дрянью, поскольку в других подъездах и домах она продолжала циркулировать по трубам мутной струйкой. Силикатный клей, находящийся в шликере и известняковые взвеси в воде, создавали плотные отложения на стенках труб и трубочек – они просто закоксовывали их.

С промплощадкой поступили проще – её отключили от отопительной системы совсем. Отчего в цехах и заводах увеличился расход электроэнергии, так как во всех кабинетах, мастерских и складах были включены электрообогреватели, и большей частью – собственного изготовления. Что привело ещё к дополнительным финансовым расходам по замене проводки в помещениях и оборудования в электрощитовых, и на подстанциях – они сгорали из-за перегрузки электроэнергии.

Для того чтобы заменить оборудование на котельной, нужны были средства во много раз превышающие те, что уже потрачены. А накапливать их не было возможности – надо строить новые дома, производственные объекты. И вопрос с восстановлением отопления жилого массива и нормального водоснабжения завис на годы.

Таким образом, рационализаторство, разгильдяйство и экономия на малом привели к колоссальным убыткам в большом.

Но Средмаш выручил, правда, несколько поздновато, после статьи в газете.

11

О всех перипетиях данного происшествия Геннадий Крючков не знал. И не вник в сложность "насущного момента", и потому, прожив в посёлке год, натерпевшись, помёрзнув сам и дети, помывшись в воде, от которой день-другой чешешься, как "шелудивый поросёнок", он сел за статью.

В какую из газет её послать? – он долго раздумывал. Но наполненный до предела возмущением, и сочувствием к посельчанам писал её не без доли иронии и сарказма. И отвёз в областную газету "Знамя". Почему-то решил, что именно в неё следует, в партийную и главную газету области. Видимо, предполагал, что Татарков является членом бюро райкома, поэтому в районке её не пропустят.

И ему повезло. В субботу дежурным по редакции был Шапкин Василий Иванович. Как потом выяснил – заведующий общим и литературным отделами.

Василий Иванович, читая статейку, вначале хмурился, потом не выдержал и рассмеялся.

Гена, украдкой следивший за редактором, встревожено напрягся – сейчас просмеёт и выгонит! Это же его первый опыт, и, наверное, корявый. Почему бы и не посмеяться? И он насупился, опустил голову.

Однако нет, редактор дочитал до конца его три тетрадных листочка. Платком вытер глаза и обратился к писателю:

– Геннадий Миронович, вы где-нибудь обучались письменному ремеслу, или это у вас экспромт? – голос Шапкина был спокойный, глаза, хоть и поблескивали, но были внимательными.

– Да нет… Так, стишками баловался иногда в школе да в армии в стенгазетах. Да иногда жалобы людям помогаю составлять....

Василий Иванович покачал головой с чёрной седеющей шевелюрой.

– Да… Ну, что же. Давайте так поступим. Первое – вы распишитесь под своим опусом. И второе – я предлагаю юмореску переименовать. У вас она "С африканским загаром". А это, знаете ли, никак не вяжется с нашими климатическими условиями. Если озаглавить, скажем, "С шоколадным отливом"?

Гена несколько приободрился – неужто примут? И с готовностью тряхнул головой.

– Поясню. Шоколад всё-таки более доступен, во всех магазинах. И вы пишите, вода у вас с кранов течёт и цветом напоминает жидкий шоколад, кофе. Или вам не нравиться?

– Да нет, почему же?.. По-моему, тоже хорошо.

– Так будет более приземлённо.

Василий Иванович ещё раз внимательно посмотрел на собеседника.

– А попробуйте написать рассказ. На любую тему и любой жанр. Можете мне прислать по почте, или вот так привезти, как сейчас, когда поедите в Калугу.

Крючков пожал плечом.

– Не знаю, получится ли?

– Ну, если захотите, то должно. Тут же у вас получилось, и неплохо.

– А что, эта статья… она годится?

– Годится. Небольшие правки, конечно, требует, но это уже наша забота. Грамматику подтянем, препинаки проставим.

И опытный журналист Шапкин потратил на беседу с писателем ещё полчаса, стараясь выяснить подробности проживания в процветающей республике Татаркова. Хоть и секретный объект, скрытый, но слухи о нём широкие.

Геннадий отвечал:

– Посёлок неплохой, в смысле его расположения. Дома растут быстро, думаю, через год-другой я тоже получу квартиру.

– А сейчас, где живёте?

– В однокомнатной подменного фонда. Нас четверо, я, жена, мальчик и девочка. Стою на расширении. Боюсь только, вот за эту вот статейку не лишили бы. Но и жить в таких грязных условиях уже невмоготу. Две конференции было, одна в прошлом году, профсоюзная и вот, по весне, колдоговорная, – люди спрашивают:

– Родион Саныч, когда же у нас вода нормальная из кранов пойдёт? Невыносимо так жить!

Он отвечает:

– Вы об этом Плохина спросите. Он знает, – шутит Татарков так. – А если серьёзно, то – думаем. Дело серьёзное, я понимаю, и с кондачка его не возьмёшь. Вот поднакопим деньжат, возьмёмся и за воду. Слово даю – решим вопрос.

– …А на деле – всё по-прежнему. Вот и не выдержал, написал крамолу.

Шапкин улыбнулся.

– Тут на фельетон похоже. С юморком, остро. Вы не возражаете, если мы его фельетоном пропустим?

– Да нет, почему же. Хоть как, лишь бы помогло. А точно пойдёт в газету?

– Пойдёт, не сомневайтесь. К нам на вашего директора ещё немало писем поступает. В том числе и по шоколадной воде. И ваша статья как раз вовремя. Ждите, может быть, в субботний номер и вставим.

И, уже прощаясь, редактор вновь вернулся к предложению:

– Так что, Геннадий Миронович, попробуете себя в литературном жанре, в рассказах, в юморесках, в стихах?

Крючков смущённо пожал плечами.

– Да какой из меня писатель.

– Ну, не скромничайте, не скромничайте. Мне виднее – есть в человеке данные или нет. А в вас они скрыты. Развивать надо. Жили бы в Калуге, походили бы к нам, у нас при редакции есть литобъединение "Вега". Его ведёт Валя Волков, писатель и поэт.

– Хорошо бы, конечно. Да живу далековато, не наездишься. Это уж тут подпёрло – настрочил.

Василий Иванович засмеялся.

– Тогда надо, чтобы почаще вас подпирало.

Крючков только дёрнул плечами, выражая не согласие.

12

Геннадий ездил в редакцию в субботу, и потому с волнением пережидал дни до следующей субботы. И вдруг, в четверг после обеда, ему позвонил начальник цеха Хлопотушкин.

– Гена, это твой фельетон в "Знамёнке"? "С шоколадным отливом"? – голос был с задоринкой, которая, видимо, осталась ещё от прочитанного текста.

Крючков от неожиданности даже подрастерялся.

– Что молчишь? Или статус писателя не позволяет вступать в разговоры с нами, грешными.

– Скажите тоже… А газета у вас?

– Да, вот передо мной.

– Я сейчас подойду.

– Давай.

Крючков не шёл, он бежал, и, наверное, так, как бегут на первое свидание влюблённые. Взволновано и быстро, перепрыгивая лужицы грязи на территории ДСЗ. По-молодецки вскарабкавшись на сцепку вагонов, стоящих под погрузкой щебня, спрыгнул, попав на край лужи кирзовым сапогом. Поскользнулся, но чудом устоял и продолжил свой путь.

Каждый, кто начинает заниматься литературным творчеством, испытывает благоговейное чувство перед своим напечатанным первым произведением. И по-своему проявляют эмоции: одни улыбаются едва ли не идиотской улыбкой; другие улыбаются, но со скромностью невесты на выданье; третьи улыбаются со значимостью народившегося гения; четвёртые… Словом, тут можно приводить с десяток типичных и не типичных образов, поскольку как бы там не судить, а дело не ординарное. Складно писать, а тем более для областной газеты, не всякому дано. Избранным. Тут гордость по неволи охватит. И Крючков не исключение. Он улыбался, обозначим так – вторым и третьим способами, застенчиво-значимо.

– Слушай, как тебе удалось её опубликовать? – был задан первый вопрос начальником цеха.

– Да как? Как и всем, наверное, – и слукавил, – через чёрный вход.

– Это ж удивительное рядом!

– А что, не по делу?

– Да почему же! По делу. Я думаю, не найдётся в республике ни одного человека, кто не оценил бы её по достоинству. Великое дело, ничего не скажешь. Только одному товарищу, мне кажется, она будет не по нраву.

– Родиону Санычу?

– Да. И, полагаю, тебя могут ждать кое-какие неприятности.

– Какие?

Виктор Михайлович пожал плечами.

– Тут товарищ Татарков не предсказуем. А рычагов у него столько, как у клоуна, играющим с Арлекино.

– Ну, что ж… Будем считать, что пострадал за народное дело, – криво усмехнулся Геннадий.

– Ну, ты раньше времени не паникуй. Татарков тоже не без понятия. Есть в нём дурь, но до определённых пределов. С областной газетой он в конфликт вступать не станет. Если бы из неё корреспондент приехал, то тут бы он заиграл его, свозил бы на базу ОРСа – и весь инцидент исчерпан. И статьи бы никакой не появилось. А тут… не увернёшься. Словом, будь повнимательней и только.

– Хорошо, Виктор Михайлович, приму к сведению. И вопрос можно?

– Какой? Давай.

– Газету не подарите?

– Э, нет. Пусть побудет она в цеховой подшивке. Это же для нас – знамя, – засмеялся. – А ты, когда поедешь домой, зайди на почту и купи. Она до семи работает, успеешь.

– Ладно. Могу идти?

– Давай.

Но не удалось Крючкову купить газету на почте – до него все экземпляры были распроданы, и "на удивление", как подчеркнули работницы почты, посмеиваясь.

Пришлось через соседей доставать, у тех, у кого была подписка на областную газету, и кто успел её прочитать.

А через час Хлопотушкина нашёл звонок Нины Михайловны. Начальник цеха находился в пультовой второго цеха, где проходило обсуждение фельетона.

Трубку взяла Антонина Серёгина.

– Да… – и тут же передала её Хлопотушкину.

– Михалыч, тебя Родион Саныч кличет, – услышал он голос секретаря генерального директора. – Будь ласка.

– Когда?

– Да в любой час, кроме ночи. Но чем быстрее, тем лучше.

– Понял. Еду.

«Из-за статьи Крючкова!», – подумал Хлопотушкин, готовясь к выговору.

У начальника цеха была личная машина "ВАЗ-2101" – "Копейка", у единственного человека в цеху, которую он получил досрочно за выдающиеся производственные показатели цеха. Все остальные работники – стояли на автомобили в очередях: цеха, завода и комбината. Хлопотушкин использовал машину и по служебным и по домашним делам. На ней он и выехал в управление комбината.

Но, к удивлению Хлопотушкина, директор не был раздражён. Даже как будто бы снисходительно добродушным, и за своевольный поступок Крючкова не высказал недовольство. Единственное, похожее на упрёк, прозвучало замечание:

– Ну, что, говоришь, таланты у себя взращиваешь? Похвально. Похвально, ничего не скажешь.

А дальше повёл разговор в деловом тоне.

– Как, Витя, если я на тебя Керамику взвалю, – потянешь?

– !?..

– Что, удивил? – усмехнулся генеральный.

– А… а куда же Быхана, директора керамики?

– Выгоню к чёртовой матери. Мне такой руководитель не нужен. Это благодаря его творческому руководству, мы дожили до весёлой жизни. Вон как весело о нас пишут.

– Так тут, как я слышал, Плохин руку приложил…

– Плохин?.. Плохин кто? – исполнитель, а Быхан – руководитель. Завод совсем завалил, да ещё это… – Татарков потряс газетой. – Пусть убирается в своё Подмосковье, там устраивает грязелечение. Словом, Витя, готовься.

Хлопотушкин был в смятении. Он хорошо знал о делах на Керамике, в которую входили два цеха – Кирпичный и Керамический, по производству облицовочной плитки. Самые трудоёмкие производства, где мало того, что всё построено на мышечной силе, так ещё и всякие ущемления, как финансовые (как, впрочем, и на всех производствах), так немало и моральных. На каждой планёрке язык Татаркова не забывал поддеть Быхана.

– Где кирпич, где плитка, я тебя спрашиваю?

– Воруют, Родион Саныч, – отвечал директор завода с партийной прямотой.

– А ты у меня там на кой?.. Организуй охрану.

– Давайте штатное расписание и фонды под неё – и хоть сегодня.

– Вы поглядите, какой он умный, а! Сам выкручивайся, сам сторожи. Начальников цехов и мастеров заставляй. Добровольные дружины создавай.

– Создавал.

– И что?

Быхан усмехнулся.

– Так почему-то не хотят они бесплатно сторожить.

– Вот вам и ответ, – резюмировал генеральный. И обращался к аудитории: – Вы что-нибудь понимаете? Нет, вы понимаете, что это за руководитель? Организовать у себя не может элементарных вещей. Не-ет, так дальше жить нельзя. Но я тебя научу. Помогу решить этот вопрос. Вот, при всех обещаю.

И, похоже, угроза теперь воплощается в дела. Видимо, последней каплей терпения Татаркова стала вот эта статья в газете "Знамя".

Виктор Михайлович призадумался. Это куда же он попадает?.. Прощай спокойная жизнь. Цех "Муки" ему будет сниться благодатью.

– Что, Витёк, призадумался? – спросил по-отечески генеральный. – Не печалься, всё будет у нас с тобой там нормально. Ты молодой ещё мужик, справишься, я в тебя верю. Вон, цех какой у тебя – всем на зависть. И тут людей подтянешь, воспитаешь из них передовиков и энтузиастов.

"Чтобы быть энтузиастом, руки не надо этим энтузиастам оббивать!" – пронеслось в голове новоявленного директора. Но сказал о другом:

– Честно говоря, я это производство слабо представляю. Да и образование среднетехническое, не высшее.

– А у меня что, высшее специальное? Высшая парт школа да автодорожный техникум. А ничего – управляюсь. Главное в нашем деле настрой, энтузиазм, напор. Программа Партии под рукой на ближайшую пятилетку? – под рукой. В ней все направления. Да мои коррективы к ним – по ним и рули. Так что справишься. Я верю. Ты ж партийный человек. А партия сказала, ты, что должен ответить?..

Виктор Михайлович покачал головой.

– Так что – вперёд! И с той же деловой хваткой, как и в цехе.

– И потом, с охраной, как-то вопрос решать надо? – задумчиво проговорил Хлопотушкин.

– Решим эту проблему, Витя. Я тебе помогу.

Хотел спросить: "Как Быхану?.." А спросил о приёмнике:

– Кого вместо меня на цех?

– Хм, найдём кого, не переживай, – усмехнулся Татарков. – Есть у меня один кадр на примете, тебе он понравится.

Уходил Хлопотушкин от генерального директора в расстроенных чувствах. Отказаться от столь завидной перспективы было невозможно. Или увольняться. И он начал проигрывать варианты увольнения и варианты трудоустройства. Можно устроиться где-нибудь на соседних родственных предприятиях. Многих из руководителей он знал, ездил не раз к ним по производственным делам. Но вот так вот, сразу, от налаженного производства, спокойной работы уходить… было обидно и досадно. Какая-то роковая несправедливость как будто бы нависла над ним.

Эх, ай-я-яй, что же ты натворил наш писатель, Крючков Геннадий Миронович…

13

Павлу Павловичу Шилину на дом пришло письмо из райсобеса.

Он только что вернулся с дачи, где почти сутками проживал и по хозяйственной необходимости, и по охране своих животных. Чем глубже углублялась Перестройка в стране, тем беднее становилось в магазинах, а отсюда, как следствие, воровство, грабежи на дачах.

Ещё не распечатывая письмо, он запотирал ладонями. Ага, сработало!

Павел Павлович, растягивая удовольствие и в предвкушении доброго известия, расположился за кухонным столом, где жена ему готовила ужин. Приладив к глазам тяжёлые очки в роговой оправе, стал вскрывать конверт с красным ведомственным штемпелем.

На листе писчей бумаги скреплённой печатью были всего лишь три строчки.

"Уважаемый Шилин Павел Павлович, просим вас прибыть в райсобес к 14.00 часам, в кабинет № 13.

При себе иметь документы: паспорт, трудовую книжку.

Дата. Подпись".

– Та-ак, ёлки-моталки, – заулыбался довольный этим сообщением Шилин.

– Что там, Паш? – спросила Вера Семёновна.

– Та-ак. Ишь, змеи. Не на того нарвались. – Последнее относилось к администрации комбината, к сотрудникам отдела кадров и лично к его начальнику Подгузину. – Думаете на вас нельзя найти управу?.. Найдё-ом.

И передал содержание письма жене.

– Прибыть тринадцатого – это, значит, на следующей неделе. То есть во вторник, – подытожила она.

– Поеду!

Конечно, поедет. Всё оставит, хозяйство, своих коз, и поедет.

– Тебе, Семёновна, придётся пасти коз, пока я буду ездить в собес.

– Надо подсчитать, как я буду работать. Не то отпрашиваться придётся.

– Отпросиссся.

Выйдя на пенсию, Шилин взялся за подсобное хозяйство, за личное подворье. Пенсия была небольшая, жёстко установленная правительством – сто двадцать рублей, и потому, пока есть силы, решил увеличить её за счёт прибыли на личном подворье. Решил разводить коз и овец – себе на жизнь и детям-внукам на гостинцы.

У Шилиных были три дочери: старшая была замужем, родили уже двух внуков-погодков, и жили в Подмосковье. Средняя – после железнодорожного училища работала проводницей поездов. Младшая – в Туле, учится на кондитершу, на пряности потянуло.

В свои пятьдесят шесть лет Павел Павлович не чувствовал себя выболевшим. К косе, к топору смолоду обучен, от молотка руки тоже не отвыкли, – работа на шаровых и молотковых мельницах ловко их приладила к этому инструменту. На таких аппаратах без универсальных инструментов просто нельзя обойтись. Гаечки на них такие, что ударный ключик на "тридцать шесть" и "сорок один", игрушкой кажутся. Кувалдочкой, бывало, так их обзвонишь, что руки по самые плечи радуются. Особенно, после ремонта по ночам.

А ремонтировать приходилось частенько, особенно на шаровых мельницах, поскольку оборудование, наверное, старее его самого, и запчастей нет. И хоть руки постанывают, но по гвоздику и сейчас бьют, не промахиваются. На даче перестроил сарай, огородил загон досками и горбылём – выписал на комбинате, то, что «подешевше», – и в итоге сарай (все это на дачном участке в пять соток) был удобный, помещение тёплым, и от нынешних обитателей жалоб не поступало.

Ноги тоже ещё не истоптал, пасти коз годятся. По буеракам старого карьера, оставшегося от разработок известнякового камня, заросшего буйной молодой зеленью, ещё могут прыгать. Так что не во вред своему здоровью поработать даже нужно. В труде и заботе на старости лет жизнь не так ломотной покажется. Некоторые, выходя на пенсию, глядишь, через год-два в больницы и аптеки дорожки набивают едва ли не через день. Да разве ж это жизнь на заслуженном отдыхе? Надо прилаживать себя к делу, к чему-то полезному. А так…

Павел Павлович, по его мнению, поздно ушёл на пенсию. В пятьдесят бы пять, как и положено ему было по вредности – в самый раз. А в пятьдесят шесть с полтинником – поздновато. Это бы что он мог за этот год поделать? Как бы мог жить?.. Так нет, отдел кадров комбината протянул. А проще сказать – украл этот годочек с хвостиком.

Вначале, за год до пенсии, сходил к начальнику Отдела Кадров, к Подгузнику. Доказывал ему, что, мол, есть у него вредность. Но Подгузин (в народе – Подгузник) ни в какую.

– Нет у тебя вредности. Не идёт цех Муки по второму списку.

– Как не идёт? Федя Борисов пошёл в пятьдесят пять? – пошёл. А на соседнем карьере по выработке известняка идут? – идут. А я чё, из другого замеса?

Андрей Андронович глянул на него с усмешкой. Хотел ответить: "Из дерьмового!" Не любил он работать с жалобами, особенно если они связанны с упущениями в его работе, в его отделе. А "прокол" отдела он понял, но поздно уже его исправлять – на глазах обнажать свою некомпетентность. Обойдётся.

– Вот и иди туда работать.

– Ага, спасибо. Вовремя, однако, подсказали.

– Ладно. Иди. Думать будем.

Это было первое посещение. Потом, когда до пенсии оставалось полгода, ещё зашёл – думают. Потом за месяц до пятидесяти пяти.

– Ну, как? Придумали что-нибудь, Андрей Андроныч?

– Нет ещё. Что думаешь, так просто что ли? – ответил вопросом на вопрос Подгузин.

В канун юбилея зашёл – тот же ответ. Вся голова в думах, как в ракушках. Опять доказывать принялся, а тому хоть кол на голове теши. Словом: словом пó слову, ладонями пó столу – и послал он Шилина из ОКа по накатанной дорожке.

Обиделся Павел Павлович на Подгузника. Очень осерчал. И решил сходить к Татаркову.

Генерального директора Шилин знал давно, как и тот его. Татарков ещё механиком в авто гараже бегал. Потом парторгом стал – вначале гаража, потом – Карьера. Не раз на ДСЗ партийные и профсоюзные собрания организовывал. Тогда свой голосище отрабатывал. Проводил в массы политику партии и правительства. Ну и, естественно, особо говорливых примечал. Вроде бы спрашиваешь о наболевшем, о зарплате, что-нибудь по улучшению условий труда, о быте, о жилье, а в ответ – ответ с партийной прямотой:

– Ты, Шилин, в каком веке живёшь? Ты посмотри, чем страна живёт, что нового в ней происходит? Какие цели, какие планы! А ты, только и знаешь – зарплата, переработки… Не по-советски, не сознательно. Работай лучше, планы делай, муку на удобрение, чтобы в колхозах и совхозах поля обеззараживать было чем, от проволочника избавляться. А когда урожаи поднимутся, тогда страна богаче будет, вот тогда и тебе жить веселее будет. И нам всем. Работай, Пашка! От всех и каждого наше благосостояние зависит. Понял? Вот так-то. Думать надо… Работай лучше.

Тогда и заприметил он Шилина. И вроде бы без обид и зла.

14

Татарков приём по личным вопросам граждан проводил скопом. В коридоре второго этажа и приёмной, в отведённый день, обычно субботний, народа всегда собиралось много – предприятие развивающееся, строящееся, – и генеральный директор вызывал по десять-пятнадцать человек сразу.

Директор жал на кнопку у себя под столом – в приёмной оживлялась Нина Михайловна.

Она выходила из-за секретарского стола, становилась возле двери кабинета и отсчитывала группу, как животных, по головам. Запускала отобранный коллектив, закрывала за ними двери и тут же садилась за свой рабочий пульт со стрекочущей пишущей машинкой "Ятрань". Иногда она включалась в собеседования, отвечая на предварительные вопросы. И эти минуты становились облегчением для ушей, находящихся в замкнутом пространстве, то есть от трескота пишущей механической машинки с электрическим приводом.

Шилин бывал не раз на приёме у Татаркова. Когда квартиру получал, когда получал дачный участок, когда хлопотал стиральную машинку, когда выписывал навоз с подсобного хозяйства. Если по первым трём бессчётное количество, то по последнему вопросу – только дважды.

– Пашка, я не готов тебе сейчас ответить. Зайди где-нибудь через недельку-другую. Договорились?

Такое панибратское обращение, вызвало у Павла Павловича горделивое чувство. А директора в глазах присутствующих делало демократичнее, и вызывало к нему уважение.

В следующее посещение:

– Паша, думаем. Ты задал мне хорошую задачу. Ведь дерьма у нас там, озёра. А почему бы и не на огороды, а? Жди.

От этой встречи Павел Павлович даже возгордился, – как же, стал невольным генератором идей.

Через неделю, боясь упустить весеннюю подкормку земли перед вспашкой, Павел Павлович съездил на велосипеде на подсобное хозяйство, и решил вопрос без всяких головоломок. Без большой зауми и заявлений. Переложил из своей сумки в сумку тракториста две бутылки самогонки, "жидкая валюта", и в тот же день навоз был доставлен ему на дачный участок.

То, что Татарков к Шилину имел некоторую слабость, это прослеживалось. Видимо, их встречи на собраниях не прошли бесследно. Установилось между ними: со стороны директора – снисходительно покровительственное отношение; со стороны Шилина – товарищеское, подчинённое. И поэтому была надежда, что и на сей раз, эти отношения помогут ему в разрешении вопроса с пенсией.

В один из субботних дней, не рабочий, что на комбинате явление крайне редкое, Шилин, пройдя пересчёт, был пропущен Ниной Михайловной в кабинет директора.

В кабинете Павел Павлович вышел первым на линию огня, и сразу же попал в поле зрения старого товарища.

Оказывается, Татарков был осведомлён о его хлопотах и, едва толпа ввалилась в кабинет, он заговорил первым.

– Пашка, я в курсе. Работаем по твоему вопросу. Не скажу, что скоро решу его. Но для тебя всё сделаю, что смогу. Думаем. Потерпи. Ты меня знаешь.

– Знаю, Родион Саныч.

– Вот и договорились. Вот перед всеми обещаю – решим твой вопрос, Пашка, – показал Татарков пальцем на присутствующих людей, просителей и соискателей. – Пойдёшь на пенсию. Пойдёшь на заслуженный отдых, Паша.

– Спасибо, Родион Саныч.

– Пока ещё не за что. Я думаю, а ты работай.

Через три месяца заглянул в Отдел Кадров. Но не к Подгузнику, а к заместителю его. С этой одиозной личностью встречаться не хотелось. ("Одиозный" – какое красивое слово, даже материться не надо.)

Но не всё ведомо и уважаемым людям. В обход, видимо, её решается его вопрос.

Пытался что-нибудь выяснить у Нины Михайловны. Но и она была столько же информирована и на всякий случай предупредила:

– Потерпи, Паша. Раз директор сказал, значит, думает, как это дело лучше обстряпать. – И посоветовала: – Ты к нему лишний раз-то не суйся, не зли. А то схлопочешь себе по лысине.

Совет секретарши он принял к сведению и лысину не подставлял.

15

В конце года всё же решил сходить на приём. Сколько можно ждать? Попытался затеряться в толпе посетителей и пройти в кабинет. Но при пересчёте голов, Нина Михайловна его обнаружила. Видимо, лысина выдала, блеснула ярко.

– Ну, я же тебе говорила – подожди, – недовольно проговорила она, едва не прикрыв перед ним двери кабинета.

– Нина Михайловна, я только на два слова. Я – ему, он – мне. И всё!

– Ох, Пашка! Влетит и тебе и мне.

– Я только спрошу – и сразу в сторону.

Секретарша строго покачала головой и смилостивилась.

– Только тихо.

– Да вот, ей-богу!

Это ещё надо подумать, кто там будет шуметь?..

Татарков вышел из-за стола, оглядев посетителей, тут же в уме отсортировал: на тех, кто пришёл трудоустраиваться, а кто из местных, по мелочным вопросам. Кому уже знал, что ответить, а кого поманежить. И старался перемежевать разговоры между своими и чужими.

Женщины обычно топтались позади мужчин, видимо, надеясь на конфиденциальность и поговорить с директором после того, как он отпустит мужчин. Но тот их быстро выстраивал.

– Чего там прячетесь за мужиков? Давайте, давайте выходите. Не на смотрины пришли, наверно, а по делу.

Женщины, что побойчее, выходили. И он спрашивал, вначале без имён.

– Ты чего пришла?

Вопрос на пару секунд зависал в воздухе, и женщины, переглядываясь друг с другом, оторопело молчали.

– Я тебя, Светка, спрашиваю. Что там у тебя?

– Да я, Родион Саныч… – Светка, женщина лет сорока, подаётся вперёд, – да вот, по квартире.

– А сейчас, где живёшь?

– Вы ж знаете, на подселении. Нас четверо в одной комнате. Два парня, муж и сын, и мы, две… с дочерью.

– Ну, так и что?

– Так неудобно, знаете ли…

– А что тут неудобного? Мешаете друг другу? Так вы вон, какие две кобылы. Можете по утрянке, по зорьке, по травке пробежаться, росою подмыться. Оно даже полезнее будет. Ха! – густо хохотнул Татарков.

– Ай, ну и шуточки у вас, Родион Саныч, – елейно возмущённо отмахивается Светка, краснея от смущения.

– Ладно, Светка, – снисходительно отвечал Родион Саныч. – Я действительно пошутил. Помогу. Тут в конце квартала распределение будет, постараюсь для тебя так и быть. Только ты своему начальнику цеха скажи, чтоб зашёл ко мне.

– Хорошо, Родион Саныч. Передам, Родион Саныч.

– Ну, иди.

Светка пунцовая и радостная выскакивает из кабинета.

– А ты, кто такой? – тычет Родион Саныч в мужчину средних лет. – Тебя, тебя спрашиваю.

Двое мужчин, стоявшие сбоку, переглянувшись, обращают взоры на директора.

– Ну, ты, ты, который в галстуке. Ты кто такой?

– Вообще-то я инженер. Специалист по металлообработке. Слышал – у вас механический завод открывается?

– Да, но уже не открывается, а работает.

– Вот, хотел бы пойти на него работать.

– До этого, где работал или работаешь?

– В Калуге, на машзаводе.

– Квартира нужна?

– Да.

– Ну, что же… Трудный вопрос ты мне задал… Но подумать можно… Мастером пойдёшь?

Мужчина свёл к переносице брови и почесал кончик носа. И, то ли этот жест не понравился Родиону Александровичу, то ли нерешительность инженера, директор вдруг резко переменил разговор.

– Нет, ты мне не подходишь. У меня своих таких специалистов – хоть всех выгоняй. Иди.

Инженер покраснел, надул желваки и вышел.

– А ты кто? – спросил Родион Саныч молодого человека в серой спортивной курточке.

По наведённому пальцу и по взгляду, парень понял, что дошла очередь до него.

– Я водитель.

– Ага, водитель! Водители мне нужны. У тебя какой класс?

– Третий.

– На чём ездил?

– На легковых, на грузовых до пяти тонн.

– Ну, ничего, ты у меня и на двадцати, и на сорока тонных научишься. На КрАЗах, БЕЛАЗах ездил?

– Нет.

– Научим. Петь, плясать, играть на чём-нибудь умеешь?

– Нет.

– Квартира нужна?

– Да. У меня семья, жена и ребёнок.

– Ну, раз квартира нужна, ты у меня и петь и плясать будешь. Давай заявление. И завтра чтоб завклубу показался. Скажешь, что я прислал. Ему сейчас нужны плясуны, танцоры, певцы. Умеешь петь?

Молодой человек, подходя к столу, оторопело молчал. Подал листочек. Татарков, почти не глядя, подмахнул его и сказал:

– Не дрейфь! Не так всё страшно, как может казаться. Соловей тоже без тренировки не поёт. Иди в ОКа, оформляйся.

Парень не успел ещё принять заявление, как новый вопрос повис в кабинете.

– А ты чего пришёл? Тебе чего не понятно?

За все время пребывания на приёме, Шилин дважды заметил на себе взгляд Татаркова. И оба взгляда были как будто бы резкими. Павел Павлович несколько поостыл, и в первый ряд не высовывался.

– Ты что, не слышишь, Пашка? К тебе обращаюсь.

– Кхе, слышу, Родион Саныч, – ответил сипло Павел Павлович и подкашлял в кулак. Перед ним расступилась шеренга.

– Ну, так что там прячешься? За пенсией? – Шилин дёрнул головой. – Рано ещё.

– Так уж год прошёл.

– Надо было раньше шум поднимать.

– Так я к Подгузину ходил…

– Он ходил. Ха! Нашёл к кому обращаться.

– Так он же, это, начальник кадров и, это, ваш заместитель по общим вопросам.

– Вот то-то, по общим. Сейчас разбирайся и за него, и за вас тут. Иди, Пашка. Как что-то прояснится, я тебя сам вызову. Понял?

– Понял.

– Вот и иди, работай.

Ушёл со смятением в душе. И с обидой. Вроде бы явно не обидел Татарков, хоть и грубо начал, но ведь не выгнал. А у него не заржавеет, дури хватит. И не мог понять, что же администрацию сдерживает, почему не отправляют его на пенсию? И что ему самому делать?..

Ну, что-что? – ёлки-моталки, – ждать!

Проходили недели, месяцы, о пенсии никто не напоминал. Только начальник цеха Хлопотушкин спросил как-то:

– Ну, что там у тебя с пенсией, Палыч?

Палыч спросил сам:

– А я думал, ты мне што-нидь скажешь?

– Да что я?.. Спрашивал как-то у Подгузина. Он на Татаркова кивает. Ты бы ещё сходил к нему на приём, сам.

– Так он же пообещал вызвать?

– Ну… вызовет – не вызовет, а напомнить не помешает.

– Ещё пошлёт по бездорожью…

– Не пошлёт. На рабочих он сильно пасть не разевает. Это нашего брата отлает, как отстирает. Так что, сходи.

Шилин пожал плечами, дескать, может быть…

И сходил.

16

И в отличие от прежних встреч, эта оказалась теплее, даже душевнее. Что было несколько неожиданно и обнадеживающе. Но за прошедшие посещения, пройдя все стадии настроения директора и обещания с ним, эта милость уже не воодушевляла. Наоборот, вызывала иронию и недоверие.

– Ты, Павлик, заходи. Напоминай почаще. Хоть и решается твой вопрос, и я его держу на контроле, но под лежачий камень… сам понимаешь.

– Да как-то неудобно…

– Ты мне брось. Неудобно. Напоминай. А там, думать будем.

– Так зайду. Только когда?

– Где-нибудь через месяц. И без всяких очередей. Тут этих, – кивнул на присутствующих в кабинете посетителей, – не переждёшь. Договорились? А теперь иди, работай.

Шилин с новым настроением ушёл из кабинета.

И, действительно, Татарков на его появление реагировал спокойно.

– Ты, Паша не обижайся. Дело не простое. Но для тебя что-нибудь придумаю, постараюсь, – говорил директор.

– …Пашка, мне перед тобой стыдно, честное слово, – говорил он в очередной раз. – Но поверь, было б всё так легко, давно бы я тебя выгнал, и дня бы не задержал. Отдыхал бы. Но подожди ещё. Подожди, Паша. – И даже похлопал по плечу.

И точно, выгнал на пенсию в пятьдесят шесть лет и два месяца.

Вначале Подгузин позвонил Хлопотушкину. Тот – в третий цех. В итоге, Шилин ушёл с предприятия на пенсию. И с тяжёлым сердцем.

И вот сначала апреля он на заслуженном отдыхе. Занимается хозяйством, строит планы. А в подсознании нет-нет да что-то подточит, и словно огонёк подпалит сердце обида. Ведь Федю Борисова отпустили в пятьдесят пять, а он чем хуже?.. В последнее время, даже начала довлеть навязчивая идея, – чтобы такое-этакое ядрёное придумать, чтобы как-то наказать администрацию предприятия. И хотелось найти такое, что могло бы компенсировать ему не только душевные переживания, но и материальные потери.

И однажды, после долгих раздумий, кажется, нашёл такой способ. То ли с неба та подсказка упала, то ль козёл подсказал? Больше-то на пастбище не с кем посоветоваться.

Охваченный этой идеей Шилин побежал к Гене Крючкову. С ним и составили письмо в райсобес. И, чтобы оно не попало какими-либо путями на стол Подгузину или же к Татаркову (с той же почты, где у них явно свои люди), Павел Павлович сам свёз его в райсобес, отдал под роспись секретарше, настоял.

– Я те што доверяю? Документ, и особой важности. Так и выдай мне на него расписку и с печатью. Ты што думаешь, я дурака валяю? Делать мне неча…

Девочка пыталась объяснить гражданину:

– Такие письма должны пересылаться почтой.

– Ага, знаем мы, куда они пересылаются. Примай, дочка, и давай расписку. И запомни: етот документ, – ткнул в конверт пальцем, – в обязательном порядке должон лежать на столе начальника пенсионного собеса. Я прослежу, – и уже погрозил пальцем.

Секретарша пожала плечами. Выдала гражданину бумажку с подписью и приложила к ней печать.

Удовлетворённый и успокоенный, Шилин продолжил свою частную сельскохозяйственную деятельность, поджидая ответ из Собеса.

17

Утром, едва ли не с первым автобусом, Шилин уехал в районный центр Кондырёво.

Ради такого случая прилично приоделся: в пиджак десятого года носки; в брюки, на которых жена утюгом с трудом восстановили старые "стрелки"; в облупившиеся полуботинки, тщательно замазанные гуталином; в сорочку, на которой ворот был распущен на две верхних пуговицы; и в белую выстиранную матерчатую кепочку, прикрывающую лысину. Во внутренний карман пиджака вложил документы.

День был тёплый, добрый, и даже птички чирикают, – посмеивался он, глядя на птиц и прислушиваясь уже к соловьиным трелям. И все эти приметы наполняли его ещё бόльшим оптимизмом и создавали приподнятое настроение.

Шилин, по причине раннего прибытия в районный центр, ходил по нему, по знакомым улочкам, примечал: что нового в нём появилось; что-где построилось или, наоборот, обветшало и порушилось. Встречал изредка знакомых, здоровался, делился впечатлениями, новостями из своей жизни, а также из жизни общих знакомых.

На горе возле универмага встретил бывшего сельчанина, Егория Кислицина, у которого лет сорок назад был прицепщиков в посевную и копнителем на комбайне в уборке зерновых. Тогда – это был парень на три года старше, окончивший СПТУ по специальности "тракторист-машинист широкого профиля", на деревне уважаемый кадр, да и сам по себе он был человеком дельным, не балованным. Завидным женихом. Но по старой традиции – если армию не отслужил, ещё не мужчина, не мог жениться, да и девки скептически относились к таким женихам, как к недорослям. И поэтому два года до призыва он дёргал рычаги трактора или крутил штурвал комбайна, то есть – полевого корабля, как называла пресса.

Егорий, как его уважительно называли односельчане, не злоупотреблял алкоголем и к работе относился серьёзно. За что его ценили в колхозе и абы кого к нему в помощники не направляли. С ним работать было легко, да и трудодни были немалые. Кислицын почти всегда ходил в передовиках. Потом этого "капитана" призвали на три года в армию, и опять на сухопутную технику – механиком-водителем танка.

Пока Егорий дослуживал, подошёл срок службы Шилина. За время службы первого и второго хлебороба, колхоз стал хиреть, народ разъезжаться, уехал и Егор. Павел тоже в деревню не вернулся. Оба осели в прилегающих "перспективных" хозяйствах. Встречались, но очень редко. А встретившись, всегда были друг другу рады. Делились и радостными и горестными событиями, подбадривали друг друга, советовались. И Павел Павлович всегда высоко ценил мнения своего старшего товарища, коллеги. И теперь был рад поделиться своим новым житьём-бытьём на пенсии и тем, что привело его в райцентр.

– Ты представляешь, – рассказывал Павел Павлович, – год с лишним мурыжили с пенсией. Федьку Борисова отпустили, а меня – нет, и всё тут, ёлки-моталки. Как прокажённый. Так полтора года почти украли.

Егор кивал поседевшей головой, сочувствовал и приговаривал:

– Этак-этак… Бюрократическая машина – это брат, тяжелее танка будет. Её гранатой не возьмёшь. Да и не всякий под неё пойдёт. Тут с умом надо.

– Вот-вот… Я и взялся за них. Такую им гранатку наладил.

– Не знаю, Паша, поможет ли, но действовать как-то надо.

– Вот-вот, ёлки-моталки, – горячился Шилин. – Нет на них никакого сладу, совсем распоясались. Что хотят, то и воротят. Но… не на того напоролись. Я им покажу! – потряс кулаком.

Егорий с пониманием отнёсся к его затее. Но и предупредил.

– Будь осторожен. Не подгребла бы эта бюрократия тебя под свои гусеницы? Хитрющая эта вражина, ох хитра…

– Ничё, и мы не лыком шиты!

Время ещё было достаточно, и до приёма в райсобесе Павел Павлович успел немало с кем повидаться и где побывать. Едва ли не весь городок обежать. И с кем бы он делился своим отважным поступком, подбадривали:

– Правильно! Пусть знают наших!.. Не перевелись на земле Русской ещё такие люди, что способны всяким там бюрократам по мозгам проехать. Правильно, Паша.

К назначенному часу, ещё за полчаса до окончания обеда, Шилин сидел в райсобесе на деревянном диване с откидными сидениями. Был он наполнен важностью и значимостью пребывания здесь и смотрел на сотрудников с уважением.

Это были в основном женщины, и Павел Павлович провожал их тёплыми взглядами, как коллег, сотоварищей по духу и делу. Он вообще любил хозяйственных женщин, а тут такие… да ещё умницы.

Они выходили из кабинетов: кто по своим надобностям в туалет – и он (мысленно) желал им облегченьица; кто-то со сковородками, с подносами, на которых стояла посуда, бывшая в употреблении – и он желал им приятного аппетита.

В большом и прохладном коридоре стоял домашний дух, со знакомым приятным запахом, который содержал в себе ароматы жареной картошки, лучка, душистого хлеба и мягкие ароматы духов.

Домашний компот! – смеялся он про себя. У него, когда дочери жили с ними, каждый день в квартире стоял такой запах.

Ему не тяжко было сидеть остаток обеденного перерыва в прохладном коридоре. Правда, немного подсасывало у самого в желудке, неплохо бы перекусить, и было волнительно. И волнение это он понимал отчего, поэтому с душой наполненной благородного порыва, ласково поглядывал на людей, перемещающихся по коридору.

Стали подходить посетители, и Павел Павлович на всякий случай сказался первым. Хотя и предполагал, что его вызовут без всякой очереди. С важными вопросами людей не задерживают в коридорах. А раз его вызвали, чуть ли не повесткой, а про себя он это письмо так и представлял, то ему тут засидеться не дадут. Но на всякий случай "застолбился". Скорее, подсознательно, поскольку у нас без очередей нигде не обходится.

Очередь, действительно, не понадобилась. Его первым выкликнула какая-то пигалица, девочка. Едва приоткрыв двустворчатую дверь, спросила тонким голоском, как чирикнула:

– Шилин здесь?

Павел Павлович подскочил.

– Я тута!

– Зайдите.

Кабинет оказался большим, столы в нём были по всему периметру – штук шесть, и в центре – свободная площадка. Лобное место. На него и выкатился Павел Павлович, переминая в руке белую хлопчатобумажную кепочку, стянутую с головы.

Не зная к кому обратиться, девочка села сразу же за дверью, он растерянно обвёл глазами столы. Сидевшие за ними женщины были погружены в работу, шелестели бумажками и, казалось, не замечали посетителя.

– Я, это, Шилин… Вот, это, повестка… – Павел Павлович показал листочек, слегка приподняв его и поводя им из стороны в сторону.

«– Мы так и поняли», – сказала женщина, сидевшая слева, и голос её примагнитил посетителя к месту. Отчего-то он показался уж больно строгим. – Давайте документы.

Павел Павлович выдернул из внутреннего кармана пиджака паспорт и трудовую книжку, подал женщине. Лицо женщины было с тонкими чертами, стрижка "карэ", как у его старшей дочери. Пальчики длинные, ноготочки покрашенные малиновой краской.

Привлекательная бабёнка, отметил он.

– Так вот, гражданин Шилин, – заговорила женщина, просматривая документы и сравнивая их данные с записями на листе в подшивке. – Мы вас вызвали, чтобы сообщить вам, что с первого числа текущего месяца, решением комиссии при исполкоме районного совета, вам прекращена выплата пенсионного обеспечения.

– К… как это?..

– Вот справка, – ткнула пальцем, как указкой, в лист с печатями, – выданная отделом кадров вашего предприятия, в которой указывается, что Шилин Павел Павлович был направлен на пенсию ошибочно.

Шилину показалось, что грудь его, до этого широкая и гордая, вдруг сузилась, и её как будто бы притянуло к лопаткам, дышать стало нечем. В голове зазвенели колокольчики, и невольно захотелось перекреститься.

О, Господи Иисусе!

– Да вы что? Тттоваррищистка!.. То есть э-э, товарищ женщина. Я же не для этого вам пис-сал, ёлки-моталки. Вы, наверное, не поняли моё письмо?

Женщина улыбнулась, то ли на его заикание, то ли на бестолковость посетителя.

– Да, у нас есть ваше письмо. Мы с ним ознакомились и обратились на ваше предприятие, и получили обстоятельный ответ. На основание, которого собес не можем продолжать вам выплату пенсии.

"Подгузник! Он крутил год! Он и тут достал! Ох, одиозная скотина!" – пронеслось в голове Шилина.

– А за то, что предприятие вас раньше срока направило на пенсию, ему будет произведён начёт, и все выплаты, что государство в результате этой ошибки вынуждено было вам начислять, предприятие будет погашать в установленном порядке.

"Вот ни себе хрена!.. Это ж… Нет, я ж не об этом просил! Нет, они, чем тут занимаются?!." – Павел Павлович приходил в себя от растерянности.

– Гражданочка, вы же ни хрена не поняли! Я об чём вам просил? Чтоб вы мне помогли разобраться, чтоб они над людями не издевались. А вы?..

Гражданочка была лет тридцати и, по мнению Павла Павловича, молода, и потому, наверное, не могла понять сути вопроса. И, ища как бы понимания со стороны, он стал оглядываться на женщин, на него смотрящих. Но взгляды их тоже были какими-то не такими, не сочувствующими, а скорее, наоборот, насмешливыми, ироничными, ему даже показались хитрыми, и от этих взглядов стало даже неудобно стоять на "лобном" месте.

"Да они, однако, все здесь спелись! – догадался Павел Павлович. – Татарков и здесь их всех охмурил!"

– Нет, бабоньки, так дело не пойдёт! Ёлки-моталки.

Он затоптался, словно ему стало припекать пятки. И твёрдо заявил:

– Я это так не оставлю!

– Видите ли, муж-чина… мы не занимаемся выяснением ваших отношений, ваших претензий к предприятию.

– А на кой вы тогда тута? – накинул на лысину кепочку и приобрёл как будто бы решительность.

– А на той, чтобы подобные нарушения выявлять.

– Ха! Выявили, ёлки-моталки. У меня, за мои почти пятьдесят семь лет, только общего стажа почти сорок пять. После войны уже начал работать, пацаном. В цехе "муки" двадцать пять лет. И всё на шаровых мельницах. Чё, думаете, шутка что ли?

– Да, но у вас нет этого в трудовой книжке, – красотка приподняла от бумаг его трудовую книжку и стала перелистывать странички. – У вас записано, что вы являлись – в начале – мельником-кочегаром. А потом – машинистом помольного оборудования. А эти специальности не подпадают под вредности списка номер два. Если бы у вас была запись – машинист шаровых мельниц или кочегар газовой печи, в этом случае вы подпадали бы под вредности списка номер два. И вы не относитесь и к агломерации и обогащению3[1].

Павел Павлович никогда не слышал о подобных производствах (Агломерация и Обогащение), и отнёс замечание женщины на свой счёт, обидный. "Нагломерация и обогащение!" – закружилось в голове.

– Был я, барышня, машинистом шаровых мельниц, и только. И нагломерацией и обогащением никогда не занимался. Честно работал и сейчас не наглею, своё требую.

– Но мы же не можем верить вам на слово. Выясняйте, почему вам в трудовой книжке такую запись сделали? Вас что, не вызывают в отдел кадров для сверки записей в трудовых книжках?

– Што вы! У нас же секретное предприятие?.. Да ни в жизть! – ёлки-моталки.

– Хм, – усмехнулась женщина, губки, слегка подкрашенные дёрнулись в кривой усмешке. ("Нет, она точно с Татарковым кадрит!") – Если ваше предприятие относится к среднему машиностроению, это не значит, что отдел кадров под строгим запретом. Разъяснительную работу он обязан проводить. Поэтому обратитесь в него за разъяснениями.

– У каво? У Подгузника! У этой одиозной личности?.. Да я… Но, я узнаю!

– Ну, вот и, пожалуйста.

Шилин почти выхватил из рук женщины документы и энергично запихнул их в карман пиджака. Волна возмущения его переполнила настолько, что будь перед ним сейчас мужик, он, наверное, заехал бы ему в лоб кулаком. Тут же от возмущения прорычал:

– Такие красивые… Вы как сюда попали?.. По блату! Через што?..

И выскочил из кабинета.

Заряжённый на действие, полный энтузиазма, Павел Павлович не шёл, а почти бежал по райцентру к автостанции. И всё время, пока ожидал рейсовый автобус, и пока ехал домой, в Республику, не находил себе места.

"Ну, нет! Не-ет! Это вам не пройдёт! – ёлки-моталки. Сейчас с Крючком обмозгуем это дело. Он парень… Он парень с головой, он умеет. Он!.." – Павел Павлович сотрясал кулаком. Содрал с головы кепку, обтёр ею лицо, лысину, и вновь надел на голову.

18

Приехав в республику Татаркова, Павел Павлович с автобуса поспешил в управление комбината.

Посёлок, местным населением в шутку, был когда-то переименован в Республику. В его создании и становлении было некогда грозное полувоенное ведомство – Министерство Среднего Машиностроения – СРЕДМАШ. Следовательно, предприятие являлось градообразующим, и всё, что находилось на его территории, становилось собственностью ведомства и засекреченным – документы, производства, деятельность всех и каждого. И даже, наверное, на известняковую пыль налагалось табу, если бы её частички можно было выловить из воздуха. Нет, аппараты пылеуловители имелись, но их улавливающая способность была не столь избирательной, нежели способность Особого Отдела в структуре Отдела Кадров предприятия.

И, находясь под крышей Средмаша, данный производственный объект оказывался неподконтрольным местным органам власти, Советам районного и областного значения, а то и Союза. И тут многое чего оставалось сокрыто мраком, то есть тайной. И порой некомпетентность одного сказывалась на другом, а то и на десятке и сотнях работниках предприятий. Как пример – заполнение трудовых книжек инспекторами ОК (Отдела Кадров) на комбинате «Строймашполимер».

Подгузин был на месте. И, увидев Шилина у себя в кабинете, ехидно усмехнулся.

Шилин пока ехал в автобусе, пока шёл в Управление комбината кипел от негодования. Тут ухмылка Подгузника, как меткий выстрел, вдруг сбила с него спесь, и надломил упругий стержень, что нагрелся в нём, как дамасская сталь в горне. И что-то противное завибрировало под горлом. Вместо того чтобы, как хотелось, обрушить на начальника ОК громы и молнии, а может и въехать ему по одиозной физиономии, вдруг проговорил, едва не мямля:

– Здрасте… Андрей Андроныч, вы, это, как это?.. Вы ж меня, это, без ножа зарезали…

– Дурак ты, Шилин. Обнаглел, вот и одурел. А такими дураками, только в карьере бут кувалдами долбить. Вот туда и отправляйся. Ты что же думаешь, тебе пенсию просто так дали?

– Да она мне по вредности положена!

– Кем это положена?.. И с положенными ты знаешь, что делают? Нет у тебя вредности, понял? И не было.

– А как же у Федьки Борисова?

– У него была. А у тебя нет.

Шилин почувствовал, что к нему начало приходить самообладание, стал выравниваться голос.

– Это вы тут чего-то наколбасили, – заявил он, – не то в трудовую книжку мне вписали. У вас, где очки были, еслив глаза не видят? Почему нас на сверку в кадры не вызывали?

– Хм! Много чести будет. Ты забыл, к какому мы ведомству относимся? – Подгузин многозначительно возвёл пальцем к потолку. – Вот то-то.

– То-то… – передразнил Шилин. – Засекретились, а теперь за вас страдай.

– От дурости ты страдаешь, своей дурости. Понял? Директор на свой риск тебя уважил, чем-то ты его достал. Отправил его на пенсию. А он? Захотел немножко поднажиться, да? – за счёт предприятия? Обогатиться? Не вышло!

– Справедливости я хотел добиться, а не обогатиться. Мне чужого не надо, но и моё отдайте.

– Добился? Вернул? Вот и бегай. Тебе сейчас не хрен делать.

На Шилина вновь накатила волна возмущения.

– И добьюсь! Восстановите меня на пенсии.

– Давай, давай. Скорее крякнешь, чем добьёшься.

– Да-а! Вот даже как? Ну… Ну, Андрей Андроныч …Ох… – хотел сказать: ''…Ну, Подгузник, одиозная же ты личность!" – но сдержался из последних сил, а что-либо ещё добавить, не нашёлся.

Резко развернулся и выбежал из кабинета.

На улице дважды набрасывал на голову кепочку, и дважды та отчего-то не угадывала на лысину, соскальзывала.

Посмотрел с обидой на колонку постамента, на котором стоял бюст Ленина. В гневе ему показалось, что щека Владимира Ильича в усмешке дёрнулась.

– Я вам покажу – нагломерацию и обогащение! Я вам… Вы ещё пожалеете, что со мной связались…

Путь его лежал к Геннадию Крючкову.

Шилин был твёрдо убеждён, что, как рабочий шаровых мельниц и как рабочий дробильно-сортировочного завода, он должен идти на пенсию по вредности. На подобных производствах, такие работники уходят на пенсию по второму списку. Но, почему с ним такая несправедливость? – никак не мог понять.

На счастье, застал Крючкова дома.

19

Гена внимательно выслушал Шилина, и как человек сострадательный и понимающий, нашёл в действиях ОК предприятия беспечность и несправедливость: вначале человека отправить на пенсию, а потом отказать в ней?..

Злость пробирала Павла Павловича до самых мозгов костей, заставляла действовать, суетиться. И в то же время он испытывал позднее раскаяние – ну, вот кто его дёрнул писать ходатайство? Какого рожна? Ха! Нашёл управу! – на самого себя…

– Что мне теперь делать? – садясь в домашнее кресло напротив Гены через журнальный столик, спрашивал он, злясь и на него, но ещё не выражая этого открыто. – Опять к Татаркову проситься на работу?

– Может и к нему. Он же тебя не по тридцать третей статье4[1] уволил.

– Но я же им там такую бучу отчебучил!

– Ну и что? – пожал плечами Гена. – Может и простит. Ты же не со зла, по глупости. Скажешь, что погорячился, мол. А мы, тем временем, обратимся в Министерство Социального обеспечения за разъяснениями.

– Но ты, когда писали первое заявление в собес, говорил, что они должны были мне компенсировать задержку за пенсию.

– Говорил. Если по справедливости, – несколько смутившись, признался Гена.

– А чё на деле?

– Но я ж не думал, что так получится. Да и ты сам заставлял.

– Я! Так ты-то об чём думал?

– Я?.. Как тебе помочь.

– Помочь? Спасибо! Помог он! Думать надо было, что делаешь, а не меня слушать. Мало ли что я напридумываю. Ты-то должен был сразу сообразить, раз такой грамотный.

– Ха! Я что, пророк?

– А какого хрена берёшься писать? Ничего не понимает, а чего-то писать берётся, писарь?

Геннадий Крючков онемел.

– Тоже мне, пис-сака! От слова – писулька, – продолжал срывать своё негодование Павел Павлович на Крючкове. – Писарь, олух царя небесного, ха! Бери бумагу и пиши новую жалобу. Да такую, чтобы она сработала.

Гена начал краснеть от возмущения.

– Писать?..

– Писать! Пиши, куда хочешь! Но, чтобы меня вернули на пенсию. Не то сам мне будешь платить пенсионную ставку.

– Я? Вот ничего себе! – ещё больше удивился Гена, и заёрзал в кресле. – Ему хочешь помочь, ему сочиняешь письма, а он – моим же салом и мне по мусалам.

Крючков приподнялся и надвинулся на Шилина.

– А вот этого не хочешь? – Крючков выставил перед ходатаем кулак, сквозь пальцы которого шевелился большой палец.

Павел Павлович отдёрнулся назад от неожиданности, и вспотел, то ли от схлынувшего тотчас с него возбуждения, то ли от Гениного сюрприза, который ещё немного и может вышибить из глаз искры.

Шилин опомнился, осел, моргая глазами и тряся подбородком.

Затем заговорил незлобиво, вытирая лысину кепочкой.

– Ладно, Гена, ладно. За первое письмо я тебя, так и быть, прощаю. Давай другое писать.

Но Гена хмуро ответил:

– Не буду!

– Как не будешь? Я что теперь по твоей милости пропадать должен?

– Сказал, не буду, и баста!

– Нет, ты что, не понимаешь в каком я положении? Меня же мои овечки засмеют.

– Какой баран, такие и овечки.

Вид Шилина был растерянный, подавленный. А резкие переходы его из одного состояния – от воинственного до унижения, – обезоруживали своей простотой вариации.

У Гены злость отхлынула. Он усмехнулся, отводя от собеседника взгляд.

Почувствовав перемену в Гене, Павел Павлович приоживился.

– Ну, ладно, Гена. Погорячился я. Ты ж дóлжен меня понять, али как? – должóн. Ты ведь человек с понятием, иначе бы я к тебе не пришёл. Нашёл бы кого другого. Но я к тебе пришёл. Ты душа человек, и писарь хороший. Давай писать новую жалобу, а?

– Чтоб ты меня потом ещё раз отлаял?

– Но ведь не изодрал в клочья, живой.

Гена покряхтел, повздыхал, поводил белёсыми бровями вверх-вниз и откинулся на спинку кресла. Несмотря на злость, ему всё-таки жалко было Шилина.

– Ладно, только, чур, без наездов. Сам с собой потом матерись, или со своими козлами бодайся, а я не причём. Договорились?

– Договорились, – облегчённо вздохнул Павел Павлович, обтирая лицо и лысину кепкой. И с досадой произнёс: – И почему со мной такие заморочки? Федя Борисов ушёл, а меня в рожки взяли.

Крючков невольно глянул на его худую шею, как бы прикидывая её размер и размер рожкового ключа, под который она подошла бы.

Гена подумал и ответил:

– По двум причинам. – Шилин поднял на него глаза. – Первая – оттого, что наш цех "Муки" не входит в структуру ДСЗ.

– Как не входит? Мы ж на одной площадке с ним… и я с него начинал работать.

– Это на деле, а по документам? В трудовой книжке этого нет. Смотри что записано: ТПКа – тире – цех "муки". Как это понять? Может это мукомольный цех, по помолу пшеничной муки? А должно так быть: ТПК – ДСЗ – ц. Муки. То есть Татарковский производственный комбинат, тире, дробильно-сортировочный завод, тире, цех известняковой Муки. Что означает одну технологическую цепочку по одному ископаемому минералу, или известняковому камню. Это – раз. И далее – машинист помольного оборудования. Что это? Что за профессия?.. То есть – у тебя стоит неверная запись в трудовой книжке относительно твоей профессии. Должно быть – машинист шаровых мельниц. Это – два. И агломерация, и обогащение тут не при чём. Они от другой статьи. Ну и третья…

– Какая третья?

– А третью тебе Подгузник обозначил, – усмехнулся Гена.

Павел Павлович бросил на Крючкова взгляд, в котором промелькнули искры, но заводиться не стал. В нём уже злость и негодование как будто обволокло чем-то эластичным и тугим, как нарыв, как чирей кожею, в которую только ткни, брызнет дурью.

И Шилин мысленно удручённо согласился: "Дурак! Конечно, дурак. Эх, забодай меня козёл, ёлки-моталки!.."

Гена спросил:

– Фёдор Борисов, где работал до перехода к нам на «Муку»?

– На Пятовском карьере. У нас только четыре или пять лет отработал до пенсии.

– Так, видимо, там он эту вредность и отработал на шаровых мельницах. Там отдел кадров книжку его заполнил правильно. И проблем не стало. Подошёл срок, и, пожалуйста, – заслуженный отдых по второму списку. А наш ОКа засекретился до того, что забыл, или знать не знает о прописных истинах. Ему такие тонкости ни к чему.

– Ну, Подгузник! Ну, паскудник! Ему не в кадрах сидеть, а бут в карьере долбить. Одиозная скотина. Вот что теперь делать? – Евгений Павлович закачал головой из стороны в сторону.

Помолчали.

– Ну, что, куда писать? – спросил Гена, переходя к делу.

– Да в облсовпроф, наверное…

Гена хмыкнул.

– Да ни хрена он тут не поможет. Он не нашего ведомства.

– А куда тогда?

Гена пожал плечами.

– Не знаю. Подумать надо…

"Думать, думать… как эти думки достали, – с досадой накинул на лысину кепочку Павел Павлович. – Нашёл управу… Егорий как чувствовал. Вот тебе и подарочек к Первому Мая!".

20

За две недели до Первого мая в Горный цех приехал на "Уазике" генеральный директор комбината Татарков Родион Александрович. Выдернул из управления цеха начальника.

Машина остановилась у недостроенного перешейка дороги, где директор ещё за неделю до этого сам приказал остановить работы по отсыпке дороги.

В тот день Татарков, выйдя из машины и заведя руки за спину, под полы коричневого костюма, стал прохаживаться вдоль машины, вперив взгляд перед собой. Глубокие мысли буравили его чело, и они отражались извилистыми морщинами на лбу. Молчал.

Подняв глаза и глядя куда-то за плечо Дончака вдаль, вдруг спросил:

– Слушай, Дончак, у тебя ум есть?

– …? – Дончак не нашёлся что ответить, дёрнул плечом.

– Я тебя спрашиваю: у тебя ум есть? – назидательно повторил свой вопрос Татарков.

– Да как вам сказать? Порой, кажется, есть. А порой – нет. Смотря по обстоятельствам.

– Ну-ну. Оно и видно. От вас никакой инициативы. Всё им преподнеси, разжуй, растолкуй. Никакого понятия у самих. Раздолбаи.

Вздохнул.

– Ты, когда дорогу отсыпать будешь? – спросил Татарков, измерив начальника цеха взглядом.

– Дык!.. Так вы же запретили!..

– Нет, он меня не понял. Я что тебе запретил?.. Я тебя спрашиваю: я тебе, что запретил?.. – сам же ответил. – Са-мо-де-я-тель-ность. Ты понял? – Дончак тряхнул головой. – Так я тебя спрашиваю: ты, когда будешь отсыпать дорогу?

– Когда прикажите!

– Ха, понял. Так вот, приказываю: отсыпать дорогу! И каждый день мне докладывать, минуя Пьянцова (директора ДСЗ). Понял?

– Так точно, Родион Саныч!

– И чтоб дорога мне была к праздникам!

Родин Саныч, не прощаясь, сел в машину, и машина ушла, заметая за собой след пылью.

…После весенней распутицы и дождей наконец-то установилось погожая погода. В карьере подсохло.

Радуясь погожим дням, начальник горного цеха Дончак Николай Митрофанович приступил к осуществлению задуманного проекта: прокинуть от третьего уступа дорогу, сокращающую путь БЕЛАЗам втрое. Здесь уменьшались бы энергозатраты, расход горюче-смазочных материалов, время и, что самое главное, – сбережение техники, машин, которые и без того давно отмотали свой моторесурс и работают, можно сказать, на чистом энтузиазме водителей и слесарей. И подарок к Первому Мая.

Забьём в соцобязательства отдельным пунктом – чем не подарок к Празднику!

Дорога, перешеек, всего-то сто двадцать метров. Его начальник горного цеха задумал прокинуть ещё зимой, но зима – не лето. А сейчас самое время, в карьере подсохло. А то машины все баллоны поободрали о бут, которым умащивали в карьере старые дороги. Генеральный директор постоянно тычет в глаза на планёрках.

– Раздолбаи, на вас колёс не напасёшься, как на огне. Ни хрена не думаете! Думать надо…

Теперь, когда дорога будет, начальника цеха не в чем будет упрекнуть. Наоборот, за инициативу и бережливость отметит. Дончак наполнился воздухом, словно готовился принять на свою гордую грудь орден. Все мы не без тщеславия…

С первых дней апреля начали отсыпать перешеек. Из отходов от буровзрывных работ и немного от ЦПД – цеха первичного дробления камня. Вбухали не один десяток БЕЛАЗов-самосвалов и прогнали не раз бульдозер. Ещё недельку, и дорога будет готова. Тогда уменьшатся простои ДСЗ – дробильно-сортировочного завода, которому горный цех добывает известняковый камень.

В семь утра Николай Митрофанович уже был в цеху, приехал вместе с рабочими с первым автобусом. Принял доклад мастера ночной смены, ознакомился с рапортами предыдущих смен, принял двоих рабочих по личным вопросам и, переговорив по телефону с директором автопредприятия Амбиковым, направился в карьер пешком, – сменные "БЕЛАЗы" ещё не подошли, на которых можно было бы съехать в разработки. Да и пешком лучше, всё осмотришь, всё приметишь.

Кстати, Амбиков кричит, ругается:

– Машины уже без резины остались. Дороги, – кричит по телефону и на планёрках, – делай!..

Делаем, за один день что ли? Подожди недельку, да даже дня три-четыре и будет тебе дорога. И так на свой страх и риск затеял прокладку. Дело нужное. Но, как говорится, у нас, как и везде, всякая благая инициатива наказуема.

"За ночь ещё на дорогу отсева от ЦПД подсыпали, бута, – Николай Митрофанович подсчитывал кучи, спускаясь по основному съезду дороги вниз.

– Сейчас бульдозерист сменится и разровняет, спланирует дорогу. За день ещё подсыплем. И будет к празднику подарок", – размышлял он.

В основном дорога отсыпается во время простоев завода, когда тот останавливается по каким-либо своим техническим причинам, чаще из-за поломок – завод на ладан дышит, тоже нет денег на его реконструкцию. Или из-за отсутствия БЕЛАЗов, КрАЗов, – тоже сыпятся. Да мало ли что у них там не так?

Загудели электрические экскаваторы – ДЭКи. В карьер въехали два "КрАЗа"-самосвала. За этими машинами подойдут два "БЕЛАЗа", ещё пара тройка "КрАЗов", опять "БЕЛАЗы" – и процесс начнётся. Первые полтора-два часа бесперебойные перевозки – работа на задел, на обеспечение полуфабрикатом ЦПД и ДСЦ.

В девять тридцать возле управления цеха (одноэтажного кирпичного красного здания, где находились и бытовые помещения горняков) остановилась машина Генерального директора Татаркова. Он вышел из "УАЗика" и направился по дорожке из бетонных плит, по краям окаймлённой ажурной вязью из толстого металлического прута. Вошёл в управление.

Кабинет начальника цеха был закрыт. Никого. Все, видимо, на рабочих местах: кто в карьере, кто в мех мастерских, кто на ЦПД. Директор вышел из здания и как будто бы был недоволен.

Где этого носит?..

Родион Александрович задумчивым взглядом обвёл панораму прилегающей территории. Из ЦПД доносился грохот, хруст камня, стук грохотов. У мастерских сверкала электросварка.

– Поехали в карьер, – приказал водителю, садясь в машину.

Из всех производств, цехов и заводов, карьер всегда был для Генерального директора объектом повышенного внимания. Судьбоносное подразделение. От него зависит работа ДСЗ, выпуск щебня, прибыля́. А они-то как раз и начали снижаться. Нужны были какие-то мероприятия, чтобы поправить положение.

"Вот именно какие-то? Тут думать надо. Поэтому надо определяться на месте… – размышлял Татарков. – Не то эти раздолбаи (директора заводов, начальники цехов и иже с ними) не мычат, не телятся…"

С этой целью он и приехал: осмотреться, принять решение.

Навстречу из карьера поднимался груженный "БЕЛАЗ". Он шёл тяжело, меланхолично покачиваясь на неровностях. Маленький "Уазик" прибился к обочине, и они разошлись, как черепаха и муравей.

С высоты контура карьер представлялся огромной пригоршней. Внизу работали, как игрушечные, экскаваторы, бульдозеры, самосвалы. По мере спуска карьер, казалось, сжимался, её борта поднимались, отчётливее прорисовывались уступы, дороги и отводы, как морщины на ладони.

Ещё издали Татарков заметил работающий на отводе бульдозер, который равнял недостроенный участок дороги. Прокладывают новую! Кажется, Дончак не такой уж и раздолбай. Только это, как же это? Э-э, нет, у нас так дела не делаются…

Дончак сам руководил работами по планировке. Снимать людей не откуда. Сейчас в колхозах люди нужнее.

Завидев спускающуюся в карьер легковую машину, начальника цеха окрикнул электрик. Хотел предупредить того о приближающейся опасности, но за гулом дизелей бульдозера Дончак не расслышал окрика. Пришлось электрику расстояние между ними сокращать скачками.

– Митрофаныч, генеральный нарисовался! – запыхавшись, сообщил он.

Дончак обернулся.

Генеральный директор остановился на основной дороге. Выйдя из машины и заложив руки за спину, разглядывал карьер. Примечал всё, что появилось в нём нового, или чего не появилось, но желательно было бы, чтобы появилось. А появился новый участок дороги. Это, хорошо.

Вниз, навстречу начальнику цеха, спускаться не стал. До конца перешейка было метров сто. Начальник сам спешил к нему по камням и осыпям.

– Здравствуйте, Родион Александрович! – запыхавшись, но с некоторым подъёмом, выдохнул Дончак,

Татарков про себя заметил: эко, как разгорячился!..

Спросил, кивнув на приветствие:

– Ты чем тут занимаешься?

– Дорогу отсыпаем, Родион Саныч.

– Нет, я тебя спрашиваю: ты чем занимаешься?

– Так это… дорогу. Это же втрое короче. Экономия и выгода очевидны.

– Не-ет, он меня не понял. Я тебя спрашиваю: ты, чем тут занимаешься? – у Родиона Александровича брови сошлись у переносицы и, казалось, что они вот-вот выщелкнут бородавку между ними.

В глазах Дончака погас свет вдохновения, и промелькнула растерянность: что тут не понятного?.. Гордая грудь его опала.

– Дорогой занимаюсь, Родион Александрович… – сказал он, отводя тоскливый взгляд в сторону недостроенного участка. На его сухощавом лице набухли желваки.

– Кто приказал?

– Да никто… сам что ли не вижу, что надо делать.

Родион Александрович прошёл вниз по дороге метров пять. Остановился. Остановился и, шедший за ним, начальник цеха.

– Прекратить!

– Не понял, Родион Саныч…

– Поймёшь, когда я тебя выгоню! – Родион Саныч решительно дёрнул головой и вернулся к машине. Сел в неё, и уехал.

Дончак в смятении долго, до полного исчезновения "УАЗика" за контур карьера, смотрел машине вслед. Потоптался на одном месте, словно отдирал от дороги прилипшие подошвы резиновых сапог. Вяло стал спускаться с насыпи.

Выходя на новую дорогу, показал бульдозеристу руками крест: шабаш! Отстроились…

Бульдозерист приглушил дизели.

– Что, Митрофаныч? – спросил он, высунувшись из кабины. Парень лет тридцати, мощный комплекции, отчего казалось, что только такой силе подвластен этот огромный механизм.

– Гони на вскрышу! Хватит, отработали! – потёр шею Дончак.

Бульдозерист, не веря услышанному, заморгал от удивления голубыми глазами, потом сплюнул, выругался, перекрыв гул дизелей матом, и задвигал рычагами. Вначале поднялась лопата, затем бульдозер рявкнув, словно повторил негодование своего хозяина, резко развернулся на одном месте и, загрохотал по только что спланированной им дороге прочь.

Николай Митрофанович какое-то время ещё потоптался на каменном аппендиците, попожимал плечами, покряхтел и тоже пошёл вслед за трактором.

Потом зачастили дожди. Потом стояли прекрасные дни, погода выдалась, словно в насмешку. На торчащий каменный выступ смотрели вначале с сожалением, но смирились: плетью обуха не перешибёшь, – посмеивались, но никто не проявлял инициативы по его достройки. Ни сам Митрофанович, ни его заместитель, ни сменные мастера.

На кой нужно, пистон получать?..

Лишь директор АТПр Амбиков не унимался, матерился, дороги требовал, и обещал, что, мол, сами будите, на своём горбу, породу из карьера вытаскивать…

"Шуми, шуми. Татаркова на тебя натравим, живо матюгальник запаяет". – Дончак скептически усмехался, и уходил от разговора с Амбиковым.

Вспомнил генерального, и он, тут как тут, явился через неделю, и даже не запылился, по утренней зорьке, вслед за первым рабочим автобусом.

«Прибыл», – усмехнулся Дончак.

На этот раз Татарков застал его в кабинете, тот сидел, перебирал какие-то бумажки.

Поднял начальника цеха горного вопросом. И, как видно, опять был чем-то недоволен.

– Дончак, ты, почему здесь?

– Здрасте… А где мне быть?

– Где?.. А ну пошли!

Татарков повернулся и скрылся за дверью.

Начальник цеха засуетился, наскоро закрыл на ключ кабинет и догнал генерального возле "УАЗика".

– Садись! – приказал Родион Александрович, кивнув на заднее сидение, и сел сам. – В карьер!

Машина знакомой дорогой побежала к месту разработок известнякового камня…

Остановились вновь у не достроенного участка дороги – у прикольного места. Вышли из машины. Татарков оглядывая территорию, спросил:

– Почему дорогу не отсыпаешь?

Дончак вздёрнул плечами.

– Так вы же запретили!

– Я?

– Да.

– Ты меня так и не понял. Я тебе что запретил? – сам же ответил с назидательностью: – Само-де-ятель-ность. Понял?

– Понял…

– Так, когда начнёшь отсыпать дорогу?

– Как прикажете!

– Наконец-то, – выдохнул Татарков. – Приказываю: с сегодняшнего дня, с этого самого часа! И чтоб дорога была к Майским праздникам. Докладывать лично мне, минуя Пьянцова. Я должен знать всё, что творится у меня на комбинате. От затеи до воплощения.

Не любил Генеральный, когда инициативу руководители нижнего звена проявляли без согласования с ним. Даже нужные важные дела. Чтобы он знал и видел, что в подразделение, на комбинате происходит. Иначе, что будет: хаос, неразбериха…

Генеральный развернулся, сел в машину. Уехал.

…Ну вот, теперь самодеятельность закончилась! – можно приступать к отсыпке дороги. Вздохнул с иронией Дончак.

Дончаку этот пример послужил уроком.

Но не последним…

21

Татарков был не в духе. Даже нет, не верно. Когда генеральный бывал не в духе, он выражал это так и с такой энергией, что стены кабинета тряслись. Но это его состояние всё же входило в какое-то понимание его реакции на что-то из ряда вон выходящее. А тут…

Когда в кабинет вошёл начальник горного цеха, генеральный директор не поднял головы, не кивнул на приветствие, а сосредоточенно продолжал что-то читать и писать. И Николай Митрофанович принуждён был выстоять минут пять у двери кабинета, как школьник в учительской.

После некоторого томления Дончак прошёл к стульям, в длинном ряду у правой стены, и присел на первый.

На дворе стояло весеннее долгожданное тепло. Слабый ветерок пошевеливал тяжёлые шторы на открытых окнах. Татарков сидел за столом в рубашке с распущенным галстуком, с расстёгнутыми на груди пуговицами. Коричневый костюм висел сзади на спинке мягкого стула. Его молчание, казалось, ещё выше поднимало градус температуры в помещение.

Причину вызова Дончак знал, и догадывался, чем закончится их собеседование. Видимо – увольнением. По телефону ещё утром Татарков гаркнул:

– Ты начальником больше не работаешь!

А зная крутой и своенравный характер генерального директора, можно было не сомневаться в его угрозе. И уже остаток дня работал с таким настроением, как, наверное, приговорённый к каторге: знаешь, что приговорён, но не знаешь, когда будешь отправлен по этапу. До вечера его никто больше не донимал. Даже начала закрадываться надежда на помилование. Хотя бы частичное: выговор, лишение квартальной премии, которую, впрочем, давно уже никто не видели…

Но нет, не пронесло.

Звонок Нины Михайловны нагнал его уже на выходе из кабинета в конце дня.

– Николай Митрофанович, Родион Саныч тебя к себе кличет. К семнадцати сорока пяти. Прибытие обязательно.

– Понял.

В 17.45! А почему не в 18.00? За пятнадцать минут до производственного совещания? На которое, собственно, он и собирался отбыть. Интересно…

В 18.00 по понедельникам всегда проходили производственные совещания, – иногда их называли "трепаловками" или ППР – Посидели. Потрепались. Разошлись. В прямом и переносном смысле. Там и нервы потреплют и языки почешут. Есть на нём зачинатели, и есть последователи. Знали, что больше ложится на душу генерального. На этих заседаниях хозяин вёл себя демократично.

Татарков в общих чертах хорошо знал положение дел на всех заводах и в цехах, но иногда останавливался и на частностях. С разбора и положения дел на предприятие, заседание порой перетекало до банальных сплетен, анекдотических историй, отчего время совещания зависало на часы. Беседы заканчивались едва ли не к полуночи, и в большей части – ни о чём. Тем не менее, каждый из руководителей испытывал напряжение, поскольку генеральный мог в любую минуту изменить тему и пройтись по любому из присутствующих. Не расслаблялись.

И, что примечательно, кого бы не коснулся глас генерального, он обязательно находил поддержку, чей-то одобрительный взгляд или восхищённый возглас. Или насмешку, как на очередной забавный случай или анекдот, и редко – сочувствие. Да и нельзя было иначе, поскольку за всей строгостью, напористостью, эта планёрка представлялась чем-то полу драматическим представлением, где – гром и молнии, мгла и солнышко.

Дончак предполагал, что генеральный директор перед планёркой выпустит на нём "пар", пройдётся по мозгам, как бульдозер по вскрыше, и на этом ограничится. Мало ли какие недоразумения случаются на производстве. Надо уметь их принимать и понимать.

Бывает, и вспылишь, бывает, и отлаешь кого-то по работе, тем более вон какой воспитатель сидит на троне, пример для подражания. Потом отходишь, и всё продолжается дальше в настроенном рабочем режиме. До следующих упрёков или поощрений. Поощрения тоже специфические. Также и у генерального. Сейчас отлает, даст на перспективу настрой, и работай дальше, вдохновлённый и окрылённый. Коль сразу не издал приказ, то так и должно быть. По логике. Только надо переждать.

Николай Митрофанович не был говорливым, многословным, и потому больше слушал и на ус мотал.

С того момента, когда они вдвоём, он и Хлопотушкин, переехали из Тульской области в Татарково, в связи с закрытием там шахт, прошло уж десять лет. Когда-то они вместе окончили горный техникум, и на родных шахтах успели поработать бригадирами и мастерами. Но с развитием индустриализации и электрификации, уголёк со среднерусского плоскогорья постепенно стал менее востребованным, предприятия стали переходить на природный газ, а главное – залежи угля истощались, поэтому в родных краях работы для горняков не стало. Подались тогда кто куда, и они в том числе, в соседнюю область.

Татарков принял их мастерами в горный цех. Но вскоре Хлопотушкин был назначен в цех "известняковой муки", представляющий собой небольшую установку из двух шаровых мельниц, сушильного барабана, газовой печи, четырёх спаренных циклонов, шнеков, двух силосных ёмкостей-башен. И пыльный, заваленный отсевом, просыпями муки – рабочий беспорядок.

С уборки помещения он и начал. За каждой сменой закрепил определённый участок по уборке, и методично люди убирали свои территории, а далее поддерживали лишь порядок, в конце смены сметая с оборудования и с полов насевшую за восемь часов пыль. Через две-три недели в цех приятно было войти и, следовательно, работать в нём. Оборудование покрашенное, чистое. Уютными стали и рабочие места. А вскоре к нему пристроили и второй цех, но уже с молотковой мельницей.

Через год и Дончак стал руководить горным цехом. До назначения он работал старшим мастером, и, зная немало подводных течений, в структуре руководства ТКУ, позже ТПКа5[1], не очень стремился занять эту почётную должность. Поскольку у Татаркова почти все начальники цехов исполняли роль "мальчиков для битья". Но директор умел и уговаривать. И проводил эту агитацию едва ли не от имени трудового народа и велению партии родной. В итоге, "мальчики" расслаблялись, а там уж – кому как повезёт. За пять лет работы в должности, всякого пришлось пережить. Благодарности имел, в виде одобрительного похлопывания:

– Работай Дончак, работай… Не на меня работаешь, на страну.

Или внушений, которые поддерживали дух и воспитывали о понятие «насущного момента». На этом и держалась дисциплина, и выполнялись объёмы вскрышных работ, и объёмы добычи известнякового камня.

Конечно, цех головной, от его работы зависит производство щебня, известняковой "муки", то есть работа ДСЗ6[1]. Следовательно, и заработная плата. Но ежегодные, квартальные и месячные встречные планы, «единогласно» принимаемые коллективами, для производства становились обременительными, неподъёмными. А технические и энергетические возможности ДСЗ оставались прежними. И чтобы не отставать от планов, приходилось заводу сокращать сроки капитальных и текущих ремонтов.

А, как известно – где тонко, там чаще и рвётся. Завод при таком напряжении немало терял, не укладывался в дневные нормативы рабочего дня, суток. И рабочих пятидневок стало не хватать. Директор её увеличил вначале на один день – субботу, а там стали прихватывать и воскресения. Компенсировал же за счёт двойной оплаты и отгулов. Отгулы опять же предоставлялись в рабочие дни, отчего в цехах работало вместо восемнадцати человек в смену – вдвое меньше. А оплата – сухой оклад, без премий, переработок.

Но это трудонапряжение уже не учитывалось, однако вызывало раздражение у рабочих в цехах, как на ИТР, так и на самих себя, между рабочими, работать за себя и за того парня – это понижало энтузиазм. Пропадал социалистический принцип «каждому по его труду», вносило сумятицу.

На высказанные недовольства отвечал заносчиво:

– А как я работаю? Субботы и воскресения… Без отгулов и доплат.

Изнашивалось не только оборудование, но и людские духовные ресурсы. Рабочие высказывали недовольство мастерам, начальникам цехов, те – директору ДСЗ, Пьянцову. Директор, естественно, замыкал на себя. Или изредка в виде примечания к напряжённому графику работы оборудования завода: как износ агрегатов, недостаток запчастей и в конце… недовольство рабочих.

Выслушав, Родион Саныч подводил итог:

– Не будут дробилки работать, рабочие, пойдёте сами с кувалдами бут долбить. Вы меня поняли?.. – и добавлял уже примирительно. – Если не будем планы выполнять, то знаете, что из меня сделают?.. А я из вас. Думать надо. Думайте! И рабочих заставляйте работать. Нечего рассусоливать. Воспитывать надо на труд, отдыхать потом будем. («При коммунизме», – дополняли его мысль руководители цехов и заводов.) У вас под руками все рычаги. Я даже таких не имею…

И это повторялось на каждой планёрке или на производственном совещании. Руководители цехов и заводов оказывались между молотом и наковальней. И молот этот был весьма тяжёл.

Чтобы избегать его ударов, приходилось идти на увещевания, просьбы, на обещания, которые зачастую оставались пустыми, что приводило рабочих к раздражению. Ибо материальные стимулы давно уже стали главной составляющей в жизни советского человека, на которой теперь держится вся Советская власть, плюс электрификация, химизация, цветная и чёрная металлургия, строительство и горнодобывающая отрасли…

И вот вчера, в воскресение, рабочие просто не вышли на работу, за исключением мастеров. А один-два, включая и начальника цеха, бригаду не заменят. Следовательно, сутки простоял ДСЗ. Демократизация в действии…

По Татаркову: бардак, хаос, беспорядок.

Николай Митрофанович, когда понял, что горняки не выйдут на работу, сам уехал из цеха, в душе даже был доволен таким оборотом дела – наконец-то хоть эти полдня отдохнёт. Конечно, надо было доложиться. Но Пьянцов отсутствовал, отпросился в Тулу, не то в гости к тёще на блины, не то к брату жены на самогон. Скорее придумал предлог, и Татарков отпустил. Он тоже не без понятия, давал изредка передохнуть руководителям среднего звена. Потом отработают…

Но докладывать генеральному – это значит, на весь оставшийся день обречь себя на лихорадку, без температуры будет трясти. А так, формально, начальник цеха защищён субординаций, не действует через голову, тем более начальника цеха никто не уполномочивал. А главный инженер Крутиверть, человек новый, подставлять не хотелось. Пусть обживётся, осмотрится. Тем более, в любом случае, отвечать начальнику горного цеха.

Все знали, что Татарков работает без выходных. По крайней мере, в субботу целый день до вечера, в воскресение – до трёх-четырёх часов дня обязательно. Но основная причина была в другом – в Дончаке сработала пружина усталости. Устал ходить и уговаривать людей. Поддерживать их дух двойной оплатой, которая действовала на них так же, как красная тряпка на быка. Двойная оплата начислялась на «голый» тариф, а не на общий заработок, следовательно – рабочие получали копейки. Выходило – и заработать не заработаешь, и выходные пропали. Но, зато в полной мере заслужит почётный орден «Сутулова» и доброй порции раздражения и неудовлетворённость работой.

Пообщавшись со сторожем Горного цеха и ЦПД7[1], в обязанность которого входила также и охрана здание управления цеха, Дончак на старом мотоцикле «Юпитере» укатил, но не домой – на рыбалку. Это был и его протест против нарушения КЗОТ, права гражданина СССР на труд и на отдых, – в Республике давно уже установился местный устав. Дончак понимал и то, какие будут последствия, поскольку закон на труд и отдых у Татаркова свой. Однако характер проявил, уехал подальше от дома, чтобы его не смог найти ни глаз, ни окрик генерального. Хотелось спокойно дожить до понедельника, а там – будь, что будет.

И вот, последствия обозначились. Но, похоже, не все. Татарков такие дела молчанием не обходил. А раз молчит, значит думает. Или уже что-то придумал…

Может самому дошло до сознания, включило понятие? Пружина иногда и в обратную сторону срабатывает. Нельзя её сжимать до бесконечности. Надо видеть причины и выходить из них. По государственному решать задачи и не одним днём, или месяцем. Нельзя же путём выкручивания рук, вытягиванием нервов и принуждением выполнять план и соцобязательства…

Много передумал Дончак за эти пятнадцать минут, украдкой посматривая на Татаркова. Но не мог понять он «насущного момента». И терпеливо ждал.

Наконец Родион Александрович перестал писать. Сложил листы в красную папку, закрыл её. Поднялся. Застегнул пуговицу на рубашке, подтянул галстук, но не высоко, до расстёгнутого ворота. Одел костюм.

Взяв со стола папку, пошёл к двери кабинета. Проходя мимо Дончака, коротко бросил:

– Пошли…

Совещание инженерно-технического руководства проводилось в конференц-зале управления комбината. В ожидании генерального в аудитории стояли терпеливый гомон, говорок, иногда смех. За столом президиума сидели парторг предприятия Тишкин и председатель профкома Горбунков. И хоть решались вопросы сугубо производственного характера, однако без столь представительного президиума они не обходились.

При появлении генерального директора аудитория примолкла.

Татарков прошёл на забронированное ещё двадцать пять лет назад место в центре президиума, выдвинул стул и по-хозяйски расположился между общественными деятелями.

Дончак, войдя в зал и бегло оглядев его, нашёл для себя пустующее место в спаренных рядах кресел. Направился к нему. Но его остановил голос Татаркова.

– Дончак, а ты куда?

Николай Митрофанович приостановился, воззрел на него смятенный взгляд.

Татарков раскрывал перед собой красную папку.

– Так, товарищи, начнём совещание. И вот с чего. Вы уже слышали о чепе в горном цехе. О срыве производственных работ на ДСЗ, что поставило под угрозу выполнение государственного плана. Следовательно, и получение продукции – щебня, муки, и под угрозу поставлены прибыля́ и зарплата?..

Зал молчал. Татарков не получив ответа, продолжил:

– То есть на нашем предприятии, а именно на ДСЗ, произошёл саботаж. Я как, правильно называю? Я вещи своими именами называю? – повернулся к членам президиума.

Как парторг, так и профорг выразили ответ неопределёнными телодвижениями, плечами, головами, чего для генерального, видимо, было достаточно, и он продолжил:

– И виновником этого преступного акта, и я, не сомневаясь, скажу, что организатором его стал, вот этот горе-руководитель, – ткнул пальцем в сторону Дончака, застывшего на средине конференц-зала, между столом президиума и первым рядом кресел. – У меня есть два решения по нему. И я ими хочу поделиться с вами. Как скажете, так и поступлю. Будем решать это дело демократично, идя в ногу со временем. Первое – отдать Дончака под суд. Пусть сила советского закона воздействует на него в полной мере. Поскольку в советском обществе такое не позволительно, и должно быть наказуемо. Как товарищи, поддерживаете такое предложение?

Товарищи единодушно промолчали. Ибо, если судить за подобные саботажи, то праведники здесь могут оказаться в меньшинстве.

Партошкин, начальник энергоучастка, подал реплику ломаным языком:

– Огласите, пжалуста, весь список, – подражая алкашу из кинофильма «Напарник» Леонида Гайдая.

Его реплика привела аудиторию в тихое движение, она дружно вздохнула.

Татарков тоже хмыкнул.

– Хорошо. А второе… Предлагаю взять этого раздолбая на поруки. Я снимаю его с должности начальника горного цеха. И, слышь, Хлопотушкин, перевожу к тебе в цех. Найдёшь куда его пристроить? Ты слышишь?

Начальник цеха "Муки" привстал.

– Слышу, Родион Саныч.

– К тебе на перевоспитание, как к земляку. Сделай из него человека.

– Ты его к шаровой мельнице прикуй! – вновь вставил реплику Партошкин.

В зале вновь оживились, засмеялись.

Родион Саныч поддержал:

– Вот-вот. Приказ и его преамбулу я зачитывать не буду, он вам и без того понятен. – И к Дончаку: – А теперь иди отсюда, и не мозоль мне глаза!

И не дожидаясь, когда бывший начальник горного цеха покинет зал, спросил аудиторию:

– Я правильно поступил, товарищи?

– Как всегда! – ответил за всех Партошкин.

В голове Дончака, как в грохоте, гулко затрещало. Он спешно вышел. Но, уходя, успел заметить взгляды кое-кого из присутствующих. Они были разных оттенков – от сочувствующих до иронических. Последних, кажется, больше. Но он принял их не на свой счёт, а над ситуацией и над иронией Партошкина.

Выйдя из управления предприятия, Дончак остановился на широкой площадке крыльца второго выхода в торце здания, напротив которого через площадку и дорогу стоит Универмаг «Татарковский». Тёплый весенний воздух показался прохладным. Николай Митрофанович привскинул назад на плечи пиджак и оттянул на груди рубаху, она прилипла к телу. Достал пачку с сигаретами и вытряхнул стволик одной их них. Стал прикуривать, но спичка от первого же удара о коробок сломалась. Достал другую. Но и та оказалась не прочной, от удара о серник головка её отлетела в сторону.

Да чтоб тебя!..

Он сунул коробок в карман. Сигаретку, взяв в кулак, стал спускаться с площадки крыльца.

Уже на последней ступеньке расслышал голос, с ним кто-то поздоровался. Обернулся. Возле него стоял Шилин.

– А, привет, Паша.

– Привет, говорю. Не слышишь?

– Да уши щебнем засыпало, оглох.

– Татарков у себя, не знаешь?

Вместо ответа, Дончак попросил прикурить.

Шилин не курил, но спички всегда имел при себе, так как они нужны были и на даче, и на пастбище, чтобы иногда соорудить костерок. Шилин был в старых побитых ботинках, в поношенных рабочих костюме, брюках. Лысину прикрывала серая от времени кепочка. На брюках – приставшие колючки травы. Видимо, зашёл в управление прямо с пастбища.

Затянувшись глубоко табачным дымом, Дончак прикрыл, как от удовольствия, глаза, подняв лицо к небу. Шилин терпеливо выжидал.

Николай Митрофанович, сделав несколько затяжек, приходя в себя от суда ППР, с раздумчивостью сказал:

– Он на совещании, на ППРе. Ты к нему сегодня не лезь, – вновь затянулся сигаретным дымом. – Хотя… – дёрнул плечом, – сегодня милосердия у него сверх всякой меры. Ты к нему зачем?

– Да-а, – не определённо протянул Палыч. – Надо…

– Не советую.

Дончак сошёл со ступеньки и направился на Октябрьскую улицу домой.

22

Выходные получались большими – праздник 1-е Мая – выпал на понедельник. Это уже три дня. Да ещё своих три отгула. И того – воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг – почти неделя. За это время как раз можно на родину успеть сгонять и в пятницу к обеду на работу выйти. На счёт пятницы тоже можно договориться, отгул взять под отработку. Отработаем, за нами не заржавеет…

Александру Угарову нужно было съездить к матери. На эту тему он и размышлял.

На прошлой неделе он созванивался с матушкой по "межгороду". Хоть она сильно-то и не призывала на посадочные работы, но он знал, что кроме него ей помочь некому. Нужно было перекопать огород, и кое-что в доме поделать. Уже почти год не был у матери. Он заранее накапливал отгулы и подговаривался к Ананьину. Михаил Иванович обещал. А тут так удачно подвернулись выходные.

С женой Зиной переговорили – надо ехать! Она попробует отпроситься у Холодцова или у Хлопотушкина.

В среду Александр заговорил с механиком, остановив его в первом цехе у вращающегося сушильного барабана. Барабан крутился вхолостую, печь погашена, две шаровые мельницы стояли – оборвалась цепь на элеваторном узле, ею и занималась слесарная бригада. В цеху было относительно тихо, поговорить можно было.

– Иваныч, на эти выходные и праздничные надо к матери ехать. Дашь мне пару отгулов на тридцать первое апреля и второе мая? Там у меня с неделю уже набралось.

Михаил Иванович со своего почти двухметрового роста задумчиво посмотрел на слесаря и с сожалением ответил:

– Нет, Саша, ничего не получится.

– Почему? – насторожился Угаров.

– Первого мая и Седьмое Ноября – святые дни. Ты должен быть, как штык, на демонстрации.

– А что, она без меня может не состояться?

– Может. Без флагов и плакатов, что за демонстрация? Я один за всех унести их не смогу. Рук не хватит.

– Так и без меня найдутся знаменосцы.

– Кто? Ты уже четвёртый отпрашиваешься. И у всех причины.

– Ну, кто из местных, те пусть и маршируют.

– Кто из местных, те давно болт на это мероприятие забили и плотно ключом завинтили.

– Ну и я забил! – загорячился Угаров.

– Ты? – с иронией спросил механик.

– Я…

– Александр, тебе квартира нужна?

– Нужна…

– Вот и весь сказ, – подытожил разговор Михаил Иванович. – Там ведь всех присутствующих и отсутствующих на карандаш возьмут. Родион Саныч специально на это дело счетоводов выделяет. Попадёшь в чёрный список, долго вам с Зиной квартиры не видать.

– Так что же делать?

Ананьин призадумался. Он носил густую шевелюру, которая ниспадала на уши. В раздумьях брал прядки волос рукой и накладывал на них, приглаживал.

– Слушай, Саш, давай тут с ребятами заканчивайте элеватор, и приходи в мастерскую. Там, может, что-нибудь придумаем.

Угаров кивнул, и они разошлись.

Александр Угаров был озадачен – пять дней коту под хвост! То есть демонстрации. А ещё боремся с пьянством, с алкоголизмом. Тут поневоле запьёшь. Но домой надо! Интересно, Зине дали отгул? Вряд ли Хлопотушка отпустит. Тоже из-за демонстрации. Вот и съезди к матери, помоги по хозяйству…

23

В пультовой второго цеха зазвонил телефон. В "аквариуме" находились Ефросинья Разина и Антонина Серёгина. Тоня подняла трубку.

– Да, пультовая.

– Здравствуйте. Это вас беспокоят из объединённого профкома, – слышался из трубки женский голос.

– Да-да, слушаем… – Серёгина подала знак Разиной, чтобы та прикрыла дверь пультовой, шумно.

Разина встала из-за "обеденного" стола, сделала два шага и, выдернув из-под ручки двери швабру, подпирающая её. Прикрыла двери – шум от мельницы снизился. Серёгина тем временем ручкой громкости выключила радио, которое стояло на втором столике рядом с телефоном. Над ними на металлических щитах находились приборы КИПиА.

– Напомните Хлопотушкину и Ананьину, чтобы сегодня в четырнадцать ноль-ноль были на заседании объединённого профкома, – едва ли не по складам проговорила женщина вкрадчивым голосом. – Запомнили? А лучше запишите.

– Запомнили и запишем.

Антонина подтянула к себе журнал оператора и стала записывать сообщение.

– Что там? – спросила Ефросинья, когда Тоня положила трубку на телефон.

– Объединённый Профком сегодня. Просят руководство наше прибыть на это мероприятие.

– Да они и без их напоминаний знают. Ещё с утра Виктор Михалыч Ананьина предупредил тут вот, в пультовой.

– Ну, одно дело, когда меж собой, другое – когда телефонограмма.

Разина согласно кивнула.

– Тряпки делить, машины, машинки, гальнитуры как квартирные, так и нательные, дамские, – "гальнитуры" назвала в шутки, по-бабушкиному, по-старинному, и усмехнулась.

– На этом профкоме должны и квартиры распределять. У восьмого дома по улице Строителей уже зону сняли.

– Нашему цеху-то, что достанется, нет?

– Должно. Дом большой девять, не то десять подъездов.

– Так и комбинат не маленький. Смотри, сколь народу понаехало. Только у нас в цеху, считай больше половины пришлых. А на керамике, кирпиче, на мехзаводе, в «Науке», на стройке в СУ и СМУ, в гараже… А сколько ещё в колхоз запрягли. Для всех одной крыши мало будет.

– Так там, на подходе, шестой дом. И по Первомайскому микрорайону разбивают планировку. Два уже заложили, и детский садик – четвёртый уж. Растёт республика Татаркова.

– Да, растёт… – с какой-то внутренней грустью проговорила Разина и пошла открывать дверь пультовой, стало душно.

Антонина наклонилась над журналом, дописала телефонограмму. Глянула на часы на руке – 9.45.

– Ладно, я пошла к механикам, передам сообщение. Хлопотушка наш отъехал, так хоть Ананьина предупредить.

– Да он ненадолго, скоро будет.

С бункеров спустилась Зина Угарова. В пультовой застала Разину.

– А куда это все разбежались? Чай-то пить будем?

– Будем, – Ефросинья кивнула на журнал. – Вон, сегодня профком, квартиры распределять будут, вещички. К праздничкам Родион Саныч народ всегда радует. Как товарищ Сталин когда-то, после войны. Вы-то какие по очереди на квартиру?

– В это распределение не попадаем. Может быть, в следующее.

– Вы год-то уже отработали?

– Восемь месяцев и восемь дней.

– О, какая точность, как при беременности, – усмехнулась Разина.

– Так будешь считать и месяцы, и дни, – Зина сняла с головы платок, стряхнула его за дверью пультовой и стала им обтирать лицо, круглое, простоватое.

Пультовая представляла собой будку из дерева, обитое листами фанеры изнутри и снаружи, утеплённая блоками пенопласта между ними, покрашенная зелёной краской, теперь уже ставшей буро-зелёной. С трёх сторон – широкие окна, четвёртая глухая, за её стеной находилась щитовая, из которой в пультовую выведены окошечки приборов. В одном из них большом, по центру щита, колебалась стрелка на оси, показывая загрузку отсева на мельницу. Этот прибор был копией того, что стоит на щите в третьем цехе. Два других – регулятор нагрузки бункеров, и потенциометр показывали температуру в печи.

За помещением пристало название "аквариум" из-за обилия стекла на стенах и двери. На правом окне, на узком переплёте, висело зеркальце величиной 10х15 сантиметров. Зина, глядясь в него, приводила лицо в порядок.

– Ну, что Хлопотушка тебе пообещал? Отпустит вас на первомайские праздники домой? – спросила Фрося.

– Не знаю. Утром спросила, сказал – подумаю.

– Да-а, этот метод решения вопросов у нас входу. И в большом, и в малом, – и добавила с сомнением, – вряд ли… Первомайский праздник – это такое мероприятие…

– Вы-то пойдёте на демонстрацию?

– А то как же. Без нас с тобой она никак не состоится.

– Ну, без меня, положим, и обойдётся…

– Эка, – усомнилась уже твёрже Фрося, – не обойдётся.

– Ну, уж конечно…

– А вот увидишь.

– Хм…

– Я не шучу. Это не на картошке. Тут он вас с Сашкой при любых обстоятельствах от демонстрации не освободит, то есть не выгонит, как из колхоза. Забыла, какой он бывает, когда грозный. Так что, в первых рядах со своим Шуриком маршировать будете.

– Ага, счаз! Прям так и разбежались, – усмехнулась Зина.

– Побежишь. Ещё и у меня флажок отнимешь.

Угарова рассмеялась.

– Вижу, здорово вас здесь Татарков отрепетировал.

– Смейся, смейся. Что-то ты не больно-то выступала, когда он нас на площади у поссовета перед всем народом огребал. А счаз вона, от-ре-пе-ти-ро-вал… Осмелела. Ты на время прикуси язычок, пока квартиру не получите, да ещё какие-нибудь вещички: гарнитуры спальные да комнатные, дачу, может – машину. Хлопотушкин хоть и хороший мужик, да кроме него тут есть кому пошептать. Не то, так и будите сидеть в своей общаге до морковкиной заговены. Или до свистка рака, что за горой. Да ещё вопрос: то ли свиснет, то ли нет?

Зина посмотрела на Фросю внимательнее. Слова Ефросиньи Степановны её насторожили. Если раньше представление на площади ей показалось очередным анекдотом, нелепицей ‒ бывают заскоки у людей разного уровня, ‒ то тут в ней шелохнулось беспокойство. Шутки шутками, а могут быть и неприятности. Фрося здесь двадцати лет отработала, просто так звонить не будет.

– Хорошо, Ефросинья Степановна, приняли к сведению.

– В принципе, Татарков не столь вредный, но памятливый. И если что сказал, даже вопреки здравому смыслу, всё равно будет дожимать своё, не спустит. И какие бы порядки он не установил, нам их не сломить. А он может. Не всех разом, но по одному, как прутик в метле. А с такой шолупонью, как мы с тобой, и глазом не моргнёт. Поэтому – приспосабливайся. А получите квартиру, тогда кочевряжьтесь. – И уже примирительно сказала: – Ну, ладно. Я пошла чайник ставить, ты тут присмотри. Скоро Тоня придёт, к механикам пошла. Холодец в транспортный цех ушёл, узнать, когда машины будут. Муки уже набили под завязку в силосах, а машин нет, не отгружают. Тоже видимо, на первомайскую демонстрацию собрались, поддают где-нибудь.

– А где Платон, Вова Астахов?

– Платон на шаровых мельницах. Вовка по силосам лазит, ищет, куда можно ещё муку набивать, переключается на силосах. Придут скоро.

Зина, прежде чем присесть к столу, к радиоле, оглядела щит. Три прибора: нагрузка мельницы, температура мельница и температура в печи – фиксировали устойчивые показания. Одна лишь стрелка на приборе с круглым циферблатом качалась, по нагрузке. По амплитуде её можно было судить о степени загрузки на мельницу. Вроде всё спокойно.

Зина села к столику с телефоном и включила радио.

"…Не думай о секундах с высока. Настанет время, сам поймёшь, наверное…" – пел Иосиф Кобзон, и она, мысленно, подхватила песню из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц давно занимал её воображение, как, впрочем, не одной сотне её соотечественниц. Которые готовы были бы с ним поделить место в купе, как та бабка, да свалилась со второй полки вагона. Зина усмехнулась анекдоту, – придумают же…

На чаепитие все разом собраться не смогли, у каждого были причины. Но Холодцова дождались. Забежал на несколько минут и Хлопотушкин, приехав откуда-то. Ему Серёгина поставила отдельный стакан, предварительно ополоснув его кипятком из чайника. Выйдя из аквариума, выплеснула смыв на плиты пола. Из заварничка и из чайника налила в него чай. Придвинула две пол-литровые баночки с варением, положив на одну из них чистую чайную ложечку.

– Пейте на здоровье, Виктор Михайлович, – сказала она. – Варенье клубничное и яблочное, прошлогоднего урожая.

– Спасибо, Тоня, – поблагодарил Хлопотушкин. – Богато живёшь. Мы уж свои почти доели.

– Да тут и моё и Фросино. Есть ещё. До нового урожая должно хватить.

Перебил их разговор Холодцов.

– Так это, легковых-то машин много пришло на комбинат? – спросил он.

– Не то шесть, не то семь, как говорят.

– На какие заводы, не знаете?

– Сегодня огласят. Что, купить собираешься?

– На какие шиши? Шурин гоношится.

– Мне бы стиральную машинку, – не то спросила, не то довела до сведения Серёгина.

– Говорят тоже, штук семь пришло. Буду на цех просить. Тем более он на собрание нам кое-что обещал, как передовикам.

– А я бы не отказалась от спального гарнитура, надоела панцирная сетка, – проговорила Разина.

– Забудь пока Ефросинья Степановна, – успокоил её начальник цеха. – Он тебе картошку долго помнить будет. Может к седьмому ноября что получится.

– На демонстрацию-то идём? – спросил мастер.

– А то как же. Идём. И в полном составе. Как передовики производства – по нам теперь весь комбинат будет равняться.

Высказывание Хлопотушкина восприняли каждый по-своему, кто с иронией, кто серьёзно. Оно прозвучало с неопределёнными интонациями.

Зина Угарова забеспокоилась, спросила:

– А нас с Санькой, отпустите домой?

– Отпустить отпустим. Но надо подумать, как это сделать, чтобы вас отпустить и вам не навредить, да и самим не подставляться. Пока ещё не знаю как, но подумаем.

– Но у Сашки там, целая неделя отгулов почти.

– Знаю. Мне вас лучше было бы в другую любую неделю отпустить, чем на майские праздники, равно как и на ноябрьские. Так вам ведь праздники подавай.

– Так хотелось бы…

– Оно понятно.

В радиоприёмнике тихо зазвучала музыка, затем песенка:

"Малиновки заслышав голосок, припомню я забытые свиданья…"

Виктор Михайлович, кивнув на приёмник, в шутку заметил:

– Малиновка зовёт?

– Не зовёт, а зовут, Виктор Михайлович, мать с отцом. А у Саньки мать одна. И попроведать надо и помочь.

– Ну, хорошо, придумаем что-нибудь. К вечеру определимся.

– Так вы же с Ананьиным на профкоме будите.

– Ну, тогда до утра. Время есть ещё. А ты, Миша, – обратился он к мастеру, – подумай, кто за транспортёрами эти дни приглядывать будет?

– Да вот, они и будут, – кивнул Холодцов на Разину и Серёгину. – Да я когда, и Платон. Кого ещё, где брать?

– Справитесь? – Хлопотушкин обвёл взглядом присутствующих.

– Так как же ж, постараемся, не впервой, – ответила за всех Разина.

– Вот и хорошо. Взаимовыручка – это показатель слаженности в смене, доброго отношения друг к другу. Похвально. Тогда я спокоен.

Хлопотушкин допил остывающий чай, поставил стакан к баночкам с варением.

– Спасибо, хозяюшки, – поднялся и направился к двери.

– Не за что. Заходите, всегда напоим. На воду мы щедрые.

Приостанавливаясь у выхода, начальник цеха сказал, обращаясь к мастеру:

– Я в управление ДСЗ, к Пьянцову. Скоро буду.

– Понял, – ответил мастер, а женщины кивнули.

Зина, после ухода начальника цеха, обвела коллег взглядом и сказала:

– Бабоньки и тебе, Миша, – спасибо вам.

– Пожалуйста, – ответил Холодцов, – только и ты не подведи нас.

– Чем же?..

– Там, на Узловой на радостях железнодорожную станцию на сувениры не разберите. А то ведь всей сменой потом не расплатимся.

Женщины рассмеялись, а у Зины глаза намокли.

Холодцов на вид простоватый, даже немного чудаковатый, но шутка, тем не менее, у него получилась весёлая и добрая.

24

Выходя из цеха и направляясь в мастерскую, Михаил Иванович столкнулся в дверях цеховых ворот с начальником цеха, тот возвращался от Пьянцова.

– О, Михалыч! – воскликнул он. – Как раз до вас дело есть.

Хлопотушкин воззрел взгляд на него снизу.

– Да? И какое?

– Тут у меня люди отпрашиваются на праздник домой.

– Ну и что за проблемы? Отпускай, – спокойно ответил Хлопотушкин.

Ананьин вскинул на него удивлённый взгляд, глядя на него, как на воробышка.

– Только вы вместе с Холодцом сами на параде транспаранты и флаги нести будите.

Ананьин скептически усмехнулся.

– Ну, а как быть? Угарова и Казачкова надо было бы отпустить. Там родители просят их приехать, на помощь и на праздник. Сейчас же самая копка огородов, уборка в садах. Им, если считать по большому счёту, до одного места эти первомайские сходки.

– Ты это не мне объясняй. Сходи в управу комбината на второй этаж, там живо тебе разъяснят насущный момент.

Виктор Михайлович в задумчивости отошёл от ворот цеха. У входа мешал разговаривать шум приточных вентиляторов и поскрипывание винтового шнека. Ананьин шагнул за ним.

– Слушай, – обернулся начальник цеха, – им много ещё с элеватором работы?

– Да нет. Через час должны закончить.

– Тогда давай этих друзей отпустим.

Ананьин с удивлением смотрел на Хлопотушкина, он был действительно несколько удивлён решением начальника. Хотел уже спросить: а как же транспаранты, флаги?.. Но его опередил Виктор Михайлович.

– Сегодня у нас среда?.. Так вот, отпускай их в отгулы на четверг, пятницу, субботу и воскресенье. И сегодня пусть уходят пораньше, чтобы смогли на автобусы успеть. Но! Но с условием, чтобы к десяти утра первого мая, как Ваньки-встаньки, были на площади возле управления комбината и Поссовета. Договорились?

Ананьин тряхнул шевелюрой.

– Я Зину Угарову тоже отпущу, отпрашивалась.

– В принципе, можно и так. Но успеют ли первого мая вернуться так рано?

– Ну, это их забота. Квартира нужна – успеют. Пускай тридцать первого апреля возвращаются. Ничего лучшего мы с тобой для них придумать не сможем.

Хлопотушкин развернулся и вновь направился к воротам цеха.

25

Через час вернулась слесарная бригада. Застучали ключи по крышкам верстаков, сварочный держак и щиток сварщик Клочеков повесил на штырях у входа в мастерскую. Послышались шутки, разговоры. Оживление. Слесаря, рассаживаясь за большой продолговатый стол, стали вынимать из карманов курево: сигареты, папиросы.

Клочеков Геннадий, он же бригадир слесарей, сказал:

– Миша, если не добудешь серьги, элеватору кранты.

– Да подал заявку, должны подвести, – ответил Ананьин. – Правда, элеватор допотопный, найдут ли?

– Дешевле новый смонтировать, – вставил Угаров.

– На новое деньги нужны, а на старый мелочь, – отмахиваясь от дыма, повисший над столом, проговорил Геннадий. Он был не курящим. Выдерживает характер уже год.

– Профукиваем ворохами, а собираем крохами, – выругался Санька Казачков.

Два тёзки – Угаров и Казачков – сидели напротив друг друга, утопая в дыму. Они были и земляками, с города Узловая Тульской области. Поскольку земляки и тёзки, их часто называли братками или братанами.

Два молодых слесаря, Олег Клочеков и Володя Анучкин, стояли у закопчённого широкого окна, покуривали и снисходительно поглядывали на сидящих за столом. Олега в бригаду привёл отец, бригадир.

– Так, братки, – остановил разговор Ананьин, сидевший в отличие от всех на жёстком канцелярском стуле в торце стола. Все остальные на лавках вдоль стола. – Очень хотите домой?

Ответил Александр Угаров.

– Очень, не очень, а ехать надо.

– Тогда чего сидите?

На механика уставилось несколько пар глаз.

– А что, Михалыч отпускает? – спросил Казачков.

– И прямо сейчас. Хватит вам четыре дня на все ваши домашние дела?

– Ну, на все не на все, но кое-что можно успеть, – сказал Угаров.

– Так вот. Сейчас три часа, – посмотрел Ананьин на часы на руке. – Сань, – обратился к Угарову, – давай, жену за бока, и вместе с ней бегом на автобус. Михалыч её тоже отпускает. Но, учтите, – положил руку на стол, как будто поставил печать, – чтобы к десяти в понедельник были на демонстрации. Вас здесь будет встречать вдохновитель всех наших трудовых побед. Для это создана бригада переписчиков. И если вы не явитесь на торжественное мероприятие – то подведёте не только нас, но сердечно обидите Родиона Саныча. А отсюда – делайте выводы. Поняли?

Казачков состроил мину.

– Ну-у… Мне бы хотелось дома и в праздник побыть, с родными погулять…

– Казак, если тебя такой расклад не устраивает, тогда сиди в Татаркова.

Саша Казачков сник.

– И учтите, – вы все здесь на крючке. Все, кто стоит на очереди на машину, на гараж, на холодильник, стиралку или гарнитур какой, особенно на квартиру – знайте об этом. И то, что можно что-то для кого из вас сделать – мы делаем. Но шаг в сторону – получите по заслугам.

Угаров поднялся.

– Пошли Сашка, не то сейчас договоришься…

Тот нехотя поднялся, и направились за братаном к выходу.

– Но вы поняли, о чём я вас предупредил? – догнал их вопрос механика.

Угаров ответил за двоих:

– Понятно, Миша. Спасибо.

– Не приедете к десяти, так в общаге и останетесь прописанными. Это не мой голос– глас всевышнего.

В мастерской засмеялись, понимая намёк механика.

Друзья вышли из мастерской.

Проводив их взглядом, Клочеков проговорил:

– По-моему, Казачку не больно надо. Просто на праздник захотел к родным, вот и канючил отгулы.

Механик дёрнул плечом и пригладил волос над ухом.

– Не нужно, так пусть остаётся.

– И почему бы человеку не погулять в праздник, тем более на родине, дома? – не то спрашивая, не то размышляя, сказал Володя Анучкин.

Бригадир поднял на него глаза. Эх, молодо-зелено, много ещё в жизни отдельно взятого региона не понимаешь. А объяснять… Не хотелось. Поэтому Клочеков лишь криво усмехнулся.

– Подрастёшь, поймёшь.

Когда-то бригада была из одиннадцати человек. Теперь – пять. Хотя числятся восемь. Трое работают механизаторами в подшефных колхозах. А с пуском третьего цеха "Муки" объём работы прибавился втрое. Цех стоит отдельно, за железнодорожными путями. Введён в строй два года назад. По идеи, при сокращении штата и при увеличении объёмов работ должна быть и зарплата выше, однако, – всё по-прежнему. Люди обижались, увольнялись. Оставались лишь те, кому нужны были какие-то блага: квартира, машина, гараж, сарай, дачный ли участок. В республики Татаркова всё это распределялось по очередям. И очереди эти находились под особым контролем. Отдел Кадров вёл досье по всем нуждающимся. Хотя формально этим занимался профком предприятия. Но вся теневая работа проводилась через ОК, потом дорабатывалось Генеральным. И уж после него – профсоюз. Тем людей и привязывали, закрепощали. Благами. А за блага приходится терпеть и много чего сносить. Так что, малый, тебе с этим предстоит ещё только столкнуться, не торопись…

– Завтра, с этими орёликами, пойдёшь на третий цех, – перебил мысли Геннадия механик.

– Что там?

– Да в журнале дежурных слесарей замечание: на первом наклонном транспортёре в галерее стойка ролика от сварки отошла и пару роликов надо переставить. А в самом цехе, вместе с электриками, надо будет отцентровать электродвигатель на дымососе.

– А мы-то причём?

– Помочь надо. Боюсь, как бы весь постамент отдалбливать не пришлось. Анкера оживают. Зэка при строительстве цеха бетонную подушку залили абы как, теперь электродвигатель и заплясал. Плюшевый предлагает ещё раз обтянуть, не поможет – долбить будем и заново заливать. А в субботу, когда цех встанет, шнек под нечётными циклонами снять. Крыльчатка винтовая в нескольких местах отстала от вала. Приваривать надо. И за выходные перебрать била на мельнице. Авдеев специально выйдет, нам помогать будет.

– Указывать?

– Ну, не без этого. Надо же плечи коромысел выравнивать, вывешивать била – припуск-допуск наваривать или обрезать. Это его пока цех.

– Почему пока?

– Так Дончака к нам переводят из горного, старшим мастером на перевоспитание.

– Интересный расклад. А кто ж начальником в горном будет?

– Нашёл Родион Саныч. Молодого, ретивого, с инженерным образованием.

– Ну-у, работа закипит, – хмыкнул в усы Клочеков. – Надолго ли? Много вон их побывало здесь, дипломированных.

– Поживём, посмотрим. А нам на выходные, пока третий цех стоять будет, такая вот работа.

У слесарей рабочая неделя смещена. Рабочими днями считаются суббота и воскресение. Выходными – вторник и среда. В связи с предстающим праздником, выходные сместились на один день – на среду и четверг. Это сделано с той целью, чтобы ремонтные бригады слесарей и электриков за выходные могли провести ремонтные работы. И были на месте при запуске цехов после выходных и праздничных, на случай непредвиденных обстоятельств, то есть поломки оборудования.

26

Многие, в том числе и Угаровы, Казачковы, Мария Константинова, – работники цеха "Муки", да из других цехов и заводов, – впервые были на таком эпохальном мероприятии, как Первомайская демонстрация.

Даже Шилин пришёл. Он был в старом брезентовом плаще с капюшоном, из-под которого виднелся козырёк бледно-серой кепочки. И прикрывался чёрным и широким зонтом. Ему обрадовались.

– Палы-ыч, привет! Тебе-то что дома не сидится?..

Ему пожимали руки, хлопали по плечу. Хлопотушкин, Дончак, Авдеев, Ананьин и Плюшевый – руководство цеха, тоже встретили его добродушно.

– Спасибо, тебе Пал Палыч! – поблагодарил начальник цеха.

Руки жали мастера и рабочие.

– Вот что значит – старые кадры! Им на пенсии не сидится, душа на подвиги зовёт, – приобнял Шилина механик, как петух воробушка. – Молодец!

Шилин от смущения и радости улыбался, тоже пожимал бывшим коллегам руки.

– Так чё дома-то? Дома ещё насидюсь, – отвечал он, улыбаясь.

– А как тебя твои овечки отпустили?

– Договорился… А вот погодка-то подговняла. Плохо вы чёй-то с небесной канцелярией связь наладили, а? – говорил Шилин, застёгивая на все пуговицы старенький брезентовый плащ.

– Так этот вопрос не к нам, Палыч, – кивнул на Управление комбината Холодцов. – Там что-то не сработало…

С Крючковым Палыч тоже здоровался радушно.

– Привет, Генаха! Тоже дома не сидится? Под дождём решил пройтится?

– Во, в рифму заговорил! На пенсии поэтом стал, – засмеялся Геннадий.

– Так чё ещё делать? Козы, природа, Угра, воздух…

– Ага, сплошная романтика.

Шилин, взяв Крючкова за рукав, потянул в сторонку. Там в полголоса заговорил:

– Ген, слышь, я после етого письма из собеса и разборок, неделю в себя прийтить не могу. Чё делать, не знаю? К Татаркову идтить – боязно. К Подгузнику идтить – что серпом по кадыку, одиозная скотина. Чё присоветуешь? – Палыч воззрел на него растерянный взгляд.

Крючков пробежался по пуговицам своего плаща в раздумьях.

– Да… Вопрос… – его взгляд упал на Дончака, и как будто бы вид того навёл на нужную мысль. – Слушай, подойди к Николаю Митрофановичу. Он после праздников будет за Хлопотушкина начальником цеха.

Шилин было качнулся в сторону руководства цеха, но его за руку остановил Геннадий:

– Погоди, не сейчас. После праздника. Не создавай сейчас ему заморочек, дай человеку погулять спокойно. А после праздника подойдёшь. И сам соберёшься с мыслями, и он в рабочую обстановку вникнет.

– Ланна, потерпим. В третий цех никого не взяли машинистом?

– Нет. Тебя ждут, – улыбнулся Гена, – без тебя там всё пищит и стонет, от механизмов до людей. Скучают.

И они направились в колонну.

С утра, а может быть и с ночи, зарядил дождь. Но к десяти часам, он поредел, и тучки на небе стали клочковатыми, а дождь моросящим и хоть редким, но неприятным. И протягивал влажный прохладный ветерок. Такая погода никак не соответствовала этому замечательному мероприятию. Люди к площади перед поссоветом и управлением комбината тянулись с неохотой, прикрываясь зонтами, прятали парадные костюмы под плащи и даже целлофановые мешки, соорудив из них накидки с капюшоном.

Над площадью из репродуктора звучала музыка, марши, парадные песни, и на столбах, и не только перед административными зданиями, но и окрест. Обиженно висели намокшие на дожде флажки, транспаранты. Большущий поздравительный красный транспарант, натянутый на верёвочных тросах на всю ширину площади, от осветительного столба до развесистого тополя, меланхолично вздыхал при порывах ветра, покачивался, стряхивая слёзы.

На въезде в республику Татаркова стояли милицейские машины, и патрули, при появлении гостей на машинах, выходили из салонов своих машин и делали приехавшим отворот-поворот, то есть объезд вправо или влево. К чему люди относились с пониманием и ехали по указанному жезлом направлению.

Выстраивал заводские и цеховые колонны капитан в отставке Чумейко. Был он в гражданской одежде, но старики знали, что он военный и человек на демонстрациях главный – распорядитель и командующей всей этой процессией. Между этими мероприятиями он, заместитель начальника штаба ГО – гражданской обороны предприятия. Среднего роста, седовласый, приятной внешности человек. Поверх гражданского костюма на нём был офицерский тонкий плащ цвета хаки, на голову надвинут капюшон. В руках держал металлический раструб, и время от времени подавал через него команды.

Построение колонн началось с половины десятого. Первыми, как всегда, выстраивались школьники. На сей раз, пришли немногие в виду погодных условий, что были не совместимы с их здоровьем. А те, кто, всё-таки пренебрёг им, пришли на торжественный марш пролетариев и стояли под зонтами, в капюшонах или, как взрослые, под целлофановыми мешками. Здесь были школьники от пятого по одиннадцатый класс. Парадная форма на них угадывалась по пышным бантам девочек, которые едва прикрывали капюшоны или зонтики. Да по туфелькам, на которые капали дождинки с плащиков и из туч. В руках держали маленькие флажки, цветочки или воздушные шарики. Однако, чем старше класс, тем реже были ряды школьников. Преподаватели и руководство школы пристраивались к своим подопечным с боку колонны, держа над собой зонты. И разноцветные зонтики всех участников парада также, наряду с флагами и транспарантами, привносили в шествие праздность.

К концу подготовки построения перед школьниками возникли музыканты, духовой оркестр из двадцати человек. В оркестре находилось по паре единиц одинаковых инструментов, кроме барабанщика и свой дирижёр – капельмейстер.

Однако Чумейко распорядился по-другому. Приказал школьным музыкантам – горниста и барабанщика – выдвинуться вперёд, а комбинатовский оркестр поставил за ними.

Школу выставил позади музыкантов.

Кроме распорядителя парада, по заводским колоннам стали проходить и переписчики. Шесть человек, разбившись попарно. Люди, назначенные из числа работников управления комбината.

Ещё до появления счётчиков, руководители цехов поглядывали по сторонам, в надежде увидеть кого-нибудь из своих работников, опаздывающих. Болела душа за свой цех, тем более что в будущем поощрения могут быть не только моральными, но и материальными – теми же квартирами, машинами, гаражами и кое-чем по мелочи. На подразделение, принявшее активное участие в столь важном мероприятии все эти и прочие блага выделялись дополнительно. В том числе и премия для самих руководителей – денежные вознаграждения.

27

Угаровы и Казачковы успели на демонстрацию, однако, не без приключений. На Москву из Узловой они выехали на ночь. Мужчины в хорошем подпитии, а в вагоне их предпраздничное торжество ещё продолжилось. Кто празднику рад, тот накануне пьёт и бывает, что не одни сутки.

Часа за полтора до прибытия в Москву братаны всё-таки заснули – самогон их одолел. Ни уговоры жён и присутствие детей – Угаровой Ани и Казачкова Витеньки, пяти и трёх лет, не действовали на отцов. А этот змий – уложил.

– Селён оказывается, чертяга! – усмехнулась Анна, глядя с раздражением на мужиков.

И одолел настолько сильно, что по прибытии в столицу, этих бравых ребят смогли привести в чувства лишь холодной водой. Проводницы пошли на столь радикальные меры.

Из поезда выгрузились и едва дотащились до вокзала. Жёны, хрупкие на вид создания, нагруженные багажом и детьми, и мужьями в придачу, тащили всё это со слезами на глазах. Но не выпустили из рук ни одного, не бросили.

Два часа оставалось на посадку в другой поезд, на Калугу, и, пользуясь этой возможностью Саньки умиротворённо похрапывали в окружении баулов и детей.

Примерно с теми же усилиями семейства погрузились в следующий поезд, который с замысловатой околицей заходил на Калугу-2. Попав в плацкартное купе, тут братки ненадолго пришли в себя, но это состояние им показалось не нормальным, и они его привели в полное соответствие с прежним. Приняв всё тот же с ног сшибающий неочищенный дистиллят (самогон), они тут же рухнули на нижних полках. Заползти на верхние силы не хватило и всё из-за того же друга – змия.

В Калугу прибыли поутру. Высаживались опять не без помощи проводников, к счастью один из них был мужчина, молодой и крепкий. Пока брели двухкилометровое расстояние от станции Калуга-2 до тракта, к перекрёстку у железнодорожного моста, чтобы сесть на проходящий автобус на Татарково, ребята немного ожили, пришли в себя. Казачков стал беспрерывно икать, содрогаясь телом и поругиваясь.

Но на этом их злоключения не закончились. На первых же виражах автобуса, лавирующего между выбоинами в асфальте, стало подташнивать вначале Казачкова. И, едва отъехав от железнодорожного моста, водитель остановил автобус у Мстихино – по просьбе трудящихся. Со временем в Казачкове как будто бы дурнота улеглась, приступы прекратились, тут в Угарове "дракон" проснулся. Видимо, самогон одинаково проявляет действие на жадные до него души – выворачивает их наизнанку при критическом уровне насыщения. Но этот недуг был бы не так страшен, если бы он на этих друзьях и ограничился. Однако водителю пришлось останавливать автобус и в промежутках между этими сеансами, уже для других пассажиров. Дурной пример оказался заразительным, кое-кто из пассажиров также был отравлен преизбытком дистиллята (самогона).

И хоть по причине раннего рейса пассажиров было немного, но если каждый займёт по пять-десять минут, то в итоге – время вытягивается в часы. И вместо положенного на маршрут одного часа, автобус шёл два часа двадцать минут. В результате, в конечный пункт назначения, в Татарково, он прибыл не в восемь часов десять минут, а в девять тридцать, – когда до демонстрации оставалось полчаса! К этому времени пассажиры и виновники опоздания облегчённые, позеленевшие и протрезвевшие слегка, из последних сил поспешили в общежитие, чтобы оставить в нём вещички, а детей на беременную соседку.

Но и тут их поджидало немало трудностей. Как только Саньки вошли в общежитие и сбросили с себя сумки, нагружённые родительскими продуктами, варениями, солениями – их покинули силы. Братки повалились на родные кровати, испустив, казалось, дух. И жить бы им и валяться в этих общежитских номерах и на оборудовании с казёнными номерами, следовательно, и их семьям не предсказуемо долго, если бы не отважные женщины.

Беспокоясь за будущее, они с просьбами, с проклятьями и тумаками растолкали мужей, вывели их из общежития под красные знамёна и транспаранты, и сопровождали едва ли не в шею до центральной площади республики Татаркова. И чтобы этот пролетариат был более-менее устойчивым, жёны встали рядом с ними – их духовной и физической опорой. Только теперь, преисполненные чувством гражданского долга, ребята влились в строй демонстрантов.

Завидев друзей-приятелей, Хлопотушкин и Ананьин облегчённо вздохнули – прибыли.

– Татьяна Владимировна, – обратился начальник цеха к Тишкиной, к старшей переписчице. Она же на производстве и заместитель главного инженера по качеству и науке, и жена парторга предприятия. – Вон ещё трое наших бегут и четвёртую на прицепе ведут.

Жена Александра Казачкова не являлась работницей цеха, но опасаясь за устойчивость мужа, принуждена была быть рядом.

– Ну, это надо посмотреть, кто кого ведёт, – усмехнулась Тишкина. – Кажется, ребятки хороши. А точно ваши?

– Точно наши.

– Кто такие?

– Угаровы. Он – слесарь, она – транспортёрщица. И Казачков, тоже слесарь. А жена его, Марина, воспитательница детского садика номер три.

Тишкина высокая, плотная женщина, и маленький Хлопотушкин перед ней казался ребёнком. Она была одета в тонкий целлофановый плащ синего цвета, ещё редкий для здешних мест, а потому – модный. Смотрела на подошедших с интересом.

Братки вливались в коллектив воодушевлённо:

– Привет, Михалыч! Привет, Митрофаныч! Ха, а вот и мы! С праздником мужики и бабоньки!

Их весёлые и бравые восклицания вызывали улыбки, смех. А вид – сочувствие. Оба демонстранта выглядели больными, обмякшими, и, глядя на них, понятно было, что их ведут души и жены. Но молодцы даже в столь нелёгком состоянии старались выглядеть бодро, шутили остроумно, как им казалось, пересыпая шутки словечками, взятыми не из торжественных речей, но поднимающие и скрашивающие повседневный быт. Где "бля" и "на" были мелкими цветочками в тираде праздничного выступления перед дорогими коллегами.

Жёны Саньков тут же прибились к женщинам, оставив теперь своих благоверных на попечение коллег. Кстати, здесь было немало незнакомых лиц, которые пришли и приехали из подшефных колхозов и совхозов, оторванные от плугов и сеялок. Рабочие, числящиеся в цехах слесарями, бункеровщиками и даже мельниками и машинистами, но работающие на широких просторах сельскохозяйственных угодий за рычагами тракторов, а то и гужевого транспорта. Но на столь важных мероприятиях, хоть весной, хоть осенью, они привлекались в обязательном порядке. Чтобы не отрывались от родных коллективов, и не рвалась связь между рабочим и колхозником.

Однако браткам пришлось включить сознание, когда, как бы ни к кому не обращаясь конкретно, Татьяна Владимировна сказала:

– Вот теперь я вижу, что это ваши гвардейцы.

Казачков начал было декламировать строчки из песни, звучащие из репродуктора:

– Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути…

Тишкина усмехнулась:

– Смотри, как бы тебя с этого парада, в медвытрезвитель не увезли.

Бригадир слесарей ткнул кулаком Санька в бок, и сказал примирительно:

– Мы их сейчас сами пристроим. А ну пошли со мной.

Он первым вышел из колонны и повёл друзей на вторую площадь к красному "мавзолею" (туалету), где стоял их заводской Уазик с будкой на кузове.

Бригадир шёл под зонтом. Братки без таковых, благо, что погода начала успокаиваться, дождь сеялся редко и мелкий, с остановками, но ветер не спадал, хотя и не крепчал. Ребятам, надо полагать, дождь был не помеха. Как, впрочем, всякому, кто прибывает в подобном состоянии, когда дождь до фонаря и море по колено.

– Но вы даёте, мужики, – с удивлением и досадой говорил Клочеков. – Как вы дошли сюда?

– Мы – не дошли. Нас – привезли, – смеясь, отвечал Казачков. – На чём – не помню. Как – не знаю. Вот только автобус помню, штормило его, бля, здорово. Все кишки вывернуло наизнанку.

– Вы, поди, в поезде накушались?

– Да что ты!.. Что… ты до поезда ещё. Даже не знаю, когда? Там братья, друзья понаехали, на праздник. Ну и понеслась душа в рай, сначала водка, потом – родной самогон. Счас они на парад тоже пойдут.

– Кто? Водка с самогоном?..

– Та друзья, братовья, родственники.

– Там тоже показательные выступления трудовых коллективов проводятся?

– Да нет. К телевизорам потянуться.

– Во-во, – проговорил Угаров. – Всё по-человечьи. Это тут кому-то неймётся. Дождь – не дождь, хошь – не хошь, а на демон… демон… срацию идёшь, – икнул и сплюнул. – Счас бы похмелиться, не язык – бревно.

– Тебе с ним что, на трибуну что ли?

– А чо? – мы могём, – расправил плечи Казачков.

– Ну-ну, орёл, только мелкий, – усмехнулся Клочеков.

Бригадир открыл заднюю дверцу будки на машине.

– Во, выбирайте. Кто – кого. Или транспарант на двоих.

В кузове лежали ещё не разобранные демонстрантами Карлы Марксы, Фридрихи Энгельсы, Ленины, Горбачёвы, Алиевы, Громыки, Шеворнадзе, Устиновы, Черненки и прочие портреты лидеров КПСС и Правительства. Перебирая транспаранты с фотографиями вождей и членов Политбюро, Угаров никак не мог остановиться на той, которую бы мог с гордостью пронести по улицам республики Татаркова. А бригадиру казалось, что он умышленно тянет время, или его повреждённые самогоном мозги отказали ему и тормозят.

– Слушай, Угар Петрович, сейчас колонны двинутся, а ты всё репу чешешь. Кого ты ищешь?

– Сталина.

– Ты что, совсем?.. Какого Сталина? Его давно того… с дерьном смешали. Чё дурью маешься?

– А Хрущёва?

– И тот там же.

– Надо же. Это называется – заберись повыше и обговняй нижнего. Брежнева лет через надцать, тоже в ту же кучу свалят. Четырежды героя… подумать только.

– Ты, Казак, взял флаг, дуй в строй.

– Не, я без братана, не могу.

– Ну, тогда подторопи его.

Казачков придвинулся к машине и спросил:

– Каво ищешь? – намереваясь влезть в кузов.

Угаров насуплено и недовольно проговорил:

– Сталина нет. Хрущёва нет. А Татарков есть?

– Нет, – засмеялся Клочеков. – Ещё не нарисовали.

– Ну, что за праздник? – с досадой выругался Угаров. – Совсем не готовы к демон… апчхи! – срации, а заставляют в добровольно-принудительном порядке… Знал бы – не торопился. Столько из-за этого перестрадал. Вот с кем идти?

– Вот Горбачёва возьми и пошли.

– Позориться?.. Не-е… уж лучше Андропика. Мне он больше ндравится.

– Да бери кого-нибудь, да пошли. Вот Михаил Иваныч машет, торопит.

Но бригадир слукавил, чтобы подторопить друзей.

Ананьин уже был в кругу музыкантов, настраивал тромбон.

28

За время сборов Филипп присматривался к коллективам, как своего завода, так и сзади стоящим под штандартами Мехзавода, Пластмасс, Науки, Керамического завода, Автобазы, Орса, СМУ, СУ, Паросилового цеха, ЖКХа.

У широкого щита с тремя большими буквами ДСЗ, с изображением шестерёнчатого колеса дробилки, с заводской трубой, с трактором и экскаватором по сторонам, собрались работники завода. Директор Пьянцов и главный инженер Крутиверть стояли впереди колонны, но позади штандарта, – его поручено нести крепким ребятам из ремонтной группы завода. Стенд хоть и был сбит из реек и фанеры, но намокший под дождём, стал тяжёлым, и ветер мог, того, кто послабее, опрокинуть вместе со щитом. Следовательно, захлестнуть близко шагающих демонстрантов, как спереди, так и сзади. То есть мог – или обезглавить завод, или вывести из строя часть его работников.

Горный цех, цех дробления (ДСЦ, куда входит и ЦПД) и цех "Известняковой Муки" имели свои символы, но скромные по исполнению. К ним и прибивались их работники.

Оглядывая цех, завод, Филиппов не находил двоих из своей смены – Нину и Машу. Но Нина вскоре обнаружилась – она была рядом с Григорием, со своим мужем, в окружении работников ДСЦ. Мария же не появлялась. Филиппа начали одолевать смятенные чувства. С одной стороны – ущемлённого самолюбия, с другой – чувство вины, растерянность.

Перед самым праздником Хлопотушкин вдруг спросил, встретив Филиппова во втором цеху:

– Что это Константинова просится в смену Холодцова или Авдеева?

Филиппов от неожиданности не знал, что ответить, пожал плечами. Было же всё нормально… А последнее свидание с Машей вообще, казалось, сняло все тормоза.

– Не… не знаю, Виктор Михалыч.

– Вы там её ничем не обидели?

– Да… нет вроде бы, – вновь пожал он плечами. – Поинтересуюсь. Может, кто на неё голос повысил?

– Вот и разберись. Но если будет настаивать – переведу.

– Ладно, после праздника порешаем этот вопрос.

Хлопотушкин согласно кивнул и перевёл разговор на Васильева.

– Как там у тебя Василий Васильев?

– Да как… – мастер махнул рукой с досады, – спит на ходу.

– Сочувствую. Но пока никого нет. Терпи.

Но разговор о Маше задел Филиппа.

Нина Притворина всё же пришла в свой цех. Поболтала с женщинами, перебросилась шутками с мужчинами, и как бы, между прочим, обменялась пару репликами с Филиппом. А заметив его беспокойный ищущий взгляд, сообщила:

– Она с Сашкой, в колонне Кирпича. С мужем один транспарант понесут: "Мы кузнецы, и труд наш молод!"

Филипп хмыкнул:

– А вы, какой несёте?

– "По долинам и по взгорьям".

У неё в руках был синий шарик, перевязанный красной ленточкой.

– Смотри за шариком, а то лопнет.

– У меня другой в запасе есть, – засмеялась она, направляясь к мужу.

Ефросинья Разина, Антонина Серёгина, Мария Козловская, Шилин, Платон Фёдоров, бригадир Валерий Однышко и другие рабочие цеха становились в шеренгу по шесть человек, позади руководителей цеха: начальника, энергетика и мастеров. Механик, предупредив начальника, ушёл в другой коллектив.

К рабочим цеха подошла и Угарова Зина. Её встретили душевно. И Фрося, не скрывая иронии, спросила:

– Ну, как, успела?

– Успела, – ответила та, облегчённо вздохнув. – Кошмар, а не поездка. Знала бы, лучше не ездила.

– Флажок дать? Специально для тебя прихватила.

Зина рассмеялась:

– Ну, Ефросинья Степан-на, и язва же ты.

– Не язва, практик. Двадцать лет тут отбыла, повадки знаю. Так что, слушай меня, да на ус наматывай. А флажочек возьми, да помахивай им почаще. И когда маршировать будем, и когда перед балконом ДэКа бошки на балкон задирать будем, аплодировать. Ораторам флажком помахивай. Да в ладошки похлопывай, не скупись, не отобьёшь. "Уря" – почаще покрикивай. Пусть видят, как мы их любим-уважаем. Тут на всех внимание обращают: и на марширующих, и на поющих, и на "ура" кричащих. Поняла?

– Поняла.

Антонина кивнула в сторону «УАЗика».

– Похоже, мужики ваши на Узловой, под самые узелки накушались.

– Да ну их! – в сердцах отмахнулась Зина. – Всю душу отравили. Зла на них нет. Еле-еле из дому вытащили, никак не хотели уезжать. На праздник, говорят, имеем право дома погулять, и всё тут. Там ещё родня понаехала. Что, говорят, за дурь за такая, демонстрация под расстрелом? Не езжайте, и всё тут. Вы, говорят, не осуждённые.

– Ну и правильно, что приехали. Переждите годок-другой, а там хоть в Москву поезжай на демонстрацию. А счас – тут. Тут важнее.

Шилин спросил:

– А что это они до сих пор пьяные? – он был в плаще, и прикрывался от мелкой мороси серым, когда-то чёрным, выцветшим зонтом.

– Оттого и пьяные, что всю дорогу пили, праздник справляли. Вначале на Узловой, потом от Узловой до Москвы, потом от Москвы до Калуги.

– Как не околели? – спросила Козловская.

– Зато от Калуги до Татаркова им всё отрыгнулось, – с ехидцей добавила Зина.

– Тошнило?

– Не то слово. Такой рыгалет устроили, что автобус хоть с рейса снимай. Вначале сами, потом – пассажиры. Вместо часа, больше двух часов ехали. Водитель уж весь измаялся. Какие были с собой деньги, пришлось ему отдать, чтоб только довёз, не выкинул из автобуса.

Фрося с сочувствием усмехнулась:

– Им бы сейчас пожрать, да что-нибудь горяченького, да опохмелиться.

– Ага, на второй бок.

– Пусть потерпят чуток. Родион Саныч речь толкнёт, а там опять ешь-пей до ослиных песнопений.

С помощью рупора прозвучала команда командующего Чумейко:

– Колонны! По подразделениям – становись!

Впереди затрубил пионерский горн, и раздалась дробь барабана.

От "УАЗика", едва не подгоняемые бригадиром, спешили братаны с транспарантами вождей на плечах, как с лопатами.

Ефросинья Степановна проговорила:

– Ну, вот, сейчас и начнётся крестный ход. Пойдём с Богом.

– Ты б хоть Бога сюда не плела, – одёрнула Серёгина.

– Все мы Боговы.

– Мы – Татарковы.

– Татарковы приходят и уходят, а Бог остаётся. Татарков сёдня здесь, а завтра…

– Пока Татарков будет там, ты скорее Богу душу отдашь.

– Это точно… До Коммунизма, до светлого будущего не доживу.

– Доживёшь, – успокоил Шилин. – Бабы, они, это, живучи.

29

Вслед за горнистом и барабанщиком грянул оркестр. Заиграл марш "Энтузиастов", бодро, чётко и слаженно. И колонны двинулись.

Путь был всегда один и тот же – по старой части посёлка, с тем расчётом, чтобы местные гулянья закончить к началу основной демонстрации, которую начнут транслировать по телевизорам с Красной Площади и сразу по всем каналам.

В демонстрацию республики Татаркова входили три обязательных условия: сбор, шествие и торжественный митинг под балконом Дома Культуры. Тут выступят три-пять ораторов по пять-семь минут, начиная от председателя поссовета, затем гость от райкома или райисполкома, за ними один-два передовика от какого-нибудь производства, парторг предприятия. И уж потом основной докладчик. Ему время не регламентировалось.

Во время шествий по улочкам посёлка, из окон двухэтажных посеревших домов, построенных когда-то из белого кирпича, выглядывали те, кто строил эти дома и их внуки. Задолго до появления колонн и предупреждённые музыкой они располагались у окон, улыбались демонстрантам, махали цветочками и флажками. Видимо, испытывали восторг и уважение к односельчанам, устроивших им такое грандиозное представление, тем более в такой неблагоприятный по погодным условиям день. С неба всё ещё пробрасывало морось и поддувал ветерок. Но они, эти погодные условия, на радость старикам и детям не могли остановить праздничной процессии.

Промаршировав чётко тридцать минут, командир-распорядитель вывел праздничную колонну к Дому Культуры.

На балконе, нависающем над парадным входом, манифестантов поджидала небольшая группа ораторов и уважаемых людей республики Татаркова, выстроившейся шеренгой за железобетонной оградкой, которую украшали белые железобетонные балясины, и которые загораживало красное полотнище во всю длину балкона:

"Да здравствует 1-Мая! День солидарности трудящихся народов мира!"

Уважаемые люди стояли за плакатом с торжественно сосредоточенным видом. Из петлиц и нагрудных карманчиков краснели банты и головки гвоздик.

Весь прилегающий к культурному центру газон и дорожки и парковую территорию перед клубом заполнили демонстранты, смешиваясь одно подразделение с другим. Сбивались в группы, группки по интересам и по дружеским отношениям. Сквер шумел разноголосицей, качались на шестах фотографии вождей старой и новой эпохи. От дождя фото намокшие и вспучившиеся, искажали изображения до причудливых форм. Замерли поставленные на землю отяжелевшие на шестах красные транспаранты, флаги.

Грачи и вороны от такого нашествия всполошились, летали и галдели, и их крики сливались с шумом собравшихся людей и парадной музыкой. Музыканты, прибывшие первыми и остановившиеся с боку внизу под балконом, продолжали играть марши.

Среди музыкантов, Крючков к удивлению, увидел Ананьина. Тот дул в тромбон.

Затем всё стихло – по микрофону, стоящему посредине балкона, стойка которого возвышалась над ним, постучал пальцем ведущий митинг, председатель профкома Комбината, Горбунков Виктор Александрович. Динамики – две чёрные колонки, стоявшие по обе стороны балкона, – издали громкие звуки. После чего над парком нависла тишина, и даже ветерок приносящий морось и стряхивающий с ветвей дождевые капли, где-то застрял в кронах деревьев, успокоился. Только птицы продолжали выражать протест против попрания их прав на тишину и покой. Но не всегда желания одних могут совпадать с желаниями других, и с этим приходиться мириться, или выражать возмущение, и как можно дальше, то есть на расстоянии.

Горбунков открыл митинг. Голос у него был приглушённого тембра, с хрипотцой, чётко поставленный, как у телевизионного диктора.

– Слово, для открытия праздничного митинга, предоставляется председателю поселкового совета, товарищу Караченцовой Марии Яковлевне.

Ведущий отошёл на шаг от микрофона, и из-за его спины придвинулась к перилам балкона, маленькая, полноватая женщина. По парку раздались торжественные слова, чёткие, подогнанные одно к другому, благодаря многолетним тренировкам в выступлениях на подобных мероприятиях.

– Митинг, посвящённый Первомайскому празднику трудящихся, объявляю открытым! – голос казался звенящим усиленный колонками громкоговорителей. – Поздравляю всех трудящихся нашего посёлка с этим замечательным праздником! Ура! – товарищи.

Мария Яковлевна сама же первой захлопала в ладони. Хлопки её раздались с таким звуком, словно бы вспугнутая стая голубей, взлетая, захлопала крыльями. И им в ответ, где громкие и многочисленные, а где с едва слышным звуком, отозвались аплодисментами внизу под балконом.

К микрофону вновь подошёл ведущий.

– Слово предоставляется третьему секретарю райкома партии, нашей землячке, Метелиной Людмиле Васильевне.

К микрофону подошла высокая, стройная и молодая женщина. Её появлению обрадовались стоящие небольшой группой женщины, школьные учителя и воспитатели детских садов, её бывшие коллеги, с которыми она работала после окончания института и преподаватели, у которых одна училась в школе лет десять назад. Она с балкона улыбнулась им, и эта улыбка разлилась на всех. От неё засветились лица даже у тех, кто просто знал её, учась с ней, проживал по соседству, зная её, как душевную и отзывчивую девочку, девушку, женщину. Теперь, волею судьбы, случая ли, поднявшуюся над людьми на этот балкон.

– Дорогие земляки, мои сограждане, – начала она взволновано, чистым голосом, – разрешите мне от имени райкома партии, его бюро и от себя лично, поздравить вас со столь замечательным праздником. Праздником всех трудящихся нашей необъятной страны. Сейчас она бушует в этом разноцветном потоке, который несёт в себе радость ликования, подъём духовных и творческих сил. Энергию вдохновения, гордость за наш труд, за величие нашего отечества. Гордость за наши достижения в науке, космонавтике, в искусстве. Гордость за наше градостроительство. Посмотрите, как разросся наш посёлок буквально в последние семь-десять лет. Каким он стал красивым городком, некогда серый небольшой населённый пункт. Этим ли нам не гордиться! Хочу всех вас поблагодарить за ваш труд, за ваше удивительное трудолюбие. Спасибо вам! – её речь тут прервалась непродолжительными аплодисментами, в которых принял участие и люди на балконе.

30

Как только колонны вошли на парковую территорию, и люди начали перемешиваться между собой, Филипп незаметно для коллег отделился от цеха и, петляя, пошёл по народу. Его интересовал Керамический завод, его представители, участвовавшие в демонстрации. И то не все, только два человека. Точней, наполовину меньше. Он всего только раз заметил Машу, когда колонны, длинной вереницей, изогнулись на одном из перекрёстков улиц. И на этом повороте он заметил её. Она была далеко и в середине людской разноцветной массы, терялась в ней, но он всё-таки различил Машу, она шла рядом с Сашей.

Сам не зная, зачем он ищет Машу и чего хочет от этой встречи, даже, может быть, и не от самой встречи… но хотелось, хотя бы издали увидеть её.

Он шёл на её поиски.

Узнав от Хлопотушкина, что Маша хочет уйти со смены, Филипп испытал чрезвычайное смятение. Он никак не ожидал подобного оборота событий. Ему предполагалось, что тем самым способом, каким он привязал к себе Нину, ему удалось покорить и Машу. Ведь она даже не проявила каких-либо видимых попыток при последующих общениях. А их близость в последнюю встречу произошла вообще жарко и продолжительно. Теперь только бы жить и наслаждаться приятными минутами любовных утех.

А встречи должны были протекать именно по такому сценарию. Что её теперь может сдерживать? Моральный порог был успешно пройдён, и всякий раз она оставалась довольной и удовлетворённой. Что же вдруг?..

Филипп не мог допустить и в мыслях, что этот шаг Маша предприняла из последних сил, из отчаяния. Она чувствовала, что теряет мужа, семью. Надо было бежать, уходить от соблазна, который неожиданно начал перерастать в страсть, в переживания более глубоких чувств. Маша уже предлагала мужу уехать куда-нибудь, но он лишь скептически усмехнулся:

– С ума сошла! Мы вот-вот квартиру должны получить. Жить да радоваться надо, а она – уехать. Что с тобой?

Ответа не последовало.

Филипп же рассуждал с практической стороны. По любому поводу работницы смены обращаются не к кому-то, а только к мастеру. И уж тут его воля – быть или не быть? Вернее, дать отгул в тот день, на который им хочется, и отпустить ли домой, когда им надобно – его дело. И Машенька привязана к нему, как муха к паутине. Она в полной его власти, даже дури. Ещё не было случая, чтобы кто-то из работниц жаловался или переводился из смены. Увольняться – да, было. Но всё это проходило тихо, без подозрений, без намёков. Тут же – подозрение будет. Хлопотушкин хоть и маленького роста человек, да умишком его Бог не обделил. И если с Машей не урегулируются отношения, то он точно заподозрит неладное. А там и по цеху пойдут слухи. Там и по посёлку… В республике Татаркова сарафанное радио хорошо отлажено, только дай повод. Дойдёт и до ИТУ, до его отдела кадров, которым руководит капитан, Филиппова Галина Исаевна.

Но даже не сплетни стали поводом для беспокойства, а была какая-то тяга, притяжение к этой женщине, по сути, ещё к девочке, не искушённой и не избалованной, что-то новое влекло к ней, томящее и волнующее.

Ему повезло. Маша стояла одна. Стояла у клёна близ дороги, за которой находился магазин "Репка".

Как только колонны вошли в парк, Саша сказал, что должен найти мать с отцом, намечался семейный пикник на даче и, чувствуя не предрасположенность жены к этому сбору, он решил изменить сценарий семейного застолья. Тем более школьные друзья его, а теперь и коллеги по работе, предложили собраться вместе и тоже на даче у одного из них. Саша отошёл на минутку.

Филипп, завидев Машу, ещё издали, и одну, и удивился, и обрадовался, как счастливому совпадению. Он зашёл от парка и, оглянувшись по сторонам, подошёл к ней сзади.

– Привет, Маша! – выдохнул он.

Она вздрогнула, но испуг постаралась скрыть. Чуть слышно ответила.

– Здравствуй… те.

– Машенька, ты почему меня избегаешь?

Она промолчала. Но, заметив покрасневшие мочки ушей, он спросил:

– Ты что, действительно, хочешь из моей смены уйти?

– Д-да… мне так удобно.

– А ты подумала, какие пойдут разговоры о нас? И ты подумала, на кого ты меня оставишь?

– У вас там есть утешительница.

– Маша, Машенька, если только в этом дело! – едва ли не с радостью воскликнул он. – Да нет проблем!

– Сейчас не будет проблем с Ниной, потом – со мной.

– Глупенькая. Ты мне по сердцу, а она, так… Но не в этом дело. Ты для меня желанна. И ты будешь на смене хозяйкой и законодательницей. Я ж тебя зацелую до пьяна… как в песне поётся. Не уходи, а? Даже если не хочешь меня, всё равно не уходи. Я к тебе не подступлюсь. Гадом буду – не трону. И потом, Палыч ушёл, ты уйдёшь. С кем я останусь? Что за смена будет в третьем цехе? Мы так хорошо работали вместе. Не уходи, а! Я Михалычу скажу, что мы с тобой все вопросы порешали, что ты передумала. Ладно?..

Маша отрицательно качала головой.

– Машенька… – Филипп хотел бы говорить и говорить, её молчание обадривало, его ещё сильнее притягивало к ней. И будь они не здесь, не в многолюдном месте, он бы не сдержался. Он бы так её обнял, подхватил бы на руки с такой нежностью, что, наверное, она задохнулась бы в его объятьях, в его ласках…

Однако, как бы в нём не играли чувство, как бы ни пьянил хмельной дурман её присутствия, бдительности он не терял. Посматривал по сторонам. И Сашу заметил ещё издали.

Бросив коротко:

– Потом договорим. Только не делай поспешных решений… – спокойной походкой направился вновь блуждать среди односельчан, держа курс на видневшийся среди народа и деревьев плакат-штандарт ДСЗ.

Подойдя к жене, Саша спросил:

– Что ему надо было?

– Не знаю, шёл мимо, подошёл, поздоровался. С праздником поздравил, – ответила она как можно ровно и спросила, скорее для отвлечения подозрений: – Ну, как, отпустили?

– Да что нас отпускать? Мы вольные птицы, куда хотим, туда летим, – с наигранной бравадой ответил он.

– Не обиделись?

– Да на что обижаться? У них своя компания, у нас своя…

31

А по парку раздавалась вдохновенная речь Метелиной:

– Не могу не сказать с этой высокой трибуны слова благодарности нашему головному градообразующему предприятию, членами которого вы все здесь являетесь. Особенно вашему генеральному директору, Татаркову Родиону Александровичу за огромную работу по развитию производства, по внедрению и строительству новых цехов и заводов, что позволяет создавать рабочие места и расширять площади жилищного строительства. И полагаю, что с этой высокой трибуны уместно будет поздравить Родиона Александровича с высоким званием, присвоенного ему накануне– Заслуженного Строителя Российской Федерации. Спасибо вам, Родион Александрович! И поздравляем!

Она повернулась в его сторону и захлопала в ладоши. Ей вторила овация снизу. На что Родион Александрович осуждающе покачал головой, покрытой фетровой шляпой.

Людмила Васильевна вновь обратилась к микрофону.

– Энергии и трудовой активности этого человека можно только позавидовать и учиться у него такому трудолюбию. Вы сами, товарищи видите, как у вас достраивается второй большой Дворец Культуры. Только один его зрительный зал рассчитан на тысячу мест. А конференц-зал, танцевальный… Десятки комнат, рассчитанные под кружки и студии, где будут заниматься как взрослые, так и дети. Особенно – дети. Покрывается вопрос с их занятостью, так остро стоящий в районе и по области. Такому Дому Культуры может позавидовать любой районный центр. Сейчас запускается первая очередь Медсанчасти, состоящая из восьми, если я не ошибаюсь, корпусов. Где будут располагаться лечебные, профилактические, процедурные, лабораторные отделения. Здание СЭС. Это настоящий оздоровительный центр.

Не забывает он и о нашем сельском хозяйстве. У вас в подшефном ведении два сельскохозяйственных подразделения района: колхоз "Мир" и совхоз "Кожуховский". Но как бы они могли справиться с тем объёмом сельхоз работ и планами производства и воспроизводства сельхозпродукции без вашей помощи? Вы их надежда и опора. И тут опять-таки нельзя не сказать доброе слово в адрес вашего руководителя, который всесторонне проявляет внимание этому направлению. И вам, товарищи, что вы помогаете ему в реализации всех добрых начинаний. Спасибо вам! И новых вам трудовых успехов. Новых свершений. И семейного счастья. С праздником вас, дорогие товарищи и друзья!

Речь третьего секретаря райкома партии казалась провальной, много дифирамбов в адрес генерального директора, что могло дать повод пристрастному отношению к одной личности, склонности к заискиванию. Может это и имело место быть, но Метелина выходила из этого положение, умело переключая внимание слушателей с личности на общественные вопросы, касающиеся производства и сельского хозяйства, и участия в этом процессе жителей посёлка. За что и была вознаграждена аплодисментами, как на верхнем этаже, так и нижнем.

– Слово предоставляется аппаратчику цеха пластмасс, депутату областного совета народных депутатов, Кузовкову Александру Валентиновичу. – Объявил ведущий митинга.

К микрофону подошёл молодой человек лет тридцати, с розочкой или гвоздичкой в петлице на тёмном костюме. Достал из внутреннего кармана бумажку и прочитал по ней короткую речь:

– Дорогие товарищи! Поздравляю вас с выдающимся праздником мирового пролетариата – Первым Мая! Ура!

И тут же отошёл к шеренге, из которой только что вышел.

Но его непродолжительное выступление, однако, произвело заметное оживление. Даже послышались выкрики:

– Молоток! Браво! Все бы так! – и послышались одобрительные аплодисменты.

За ним ведущий предоставил слово председателю профсоюзного комитета Горного цеха. Речь его получилась сумбурной и свалилась к частным достижениям, вначале ДСЗ, а потом и Горного цеха. Время регламента он явно исчерпал, и ему уже подавал знаки председатель профкома комбината. Но оратора, как заклинило.

– И ещё, что я хочу сказать. Не наша вина в том, что нас плохо снабжают автотранспортом, а мы из-за этого не можем выполнять планы по коллективному договору. У них ведь как – один день густо, другой – пусто. И с этой высокой трибуны я хочу обратиться к шофёрам с требованием – не подводите нас! Давайте вовремя машины, а за нами дело не встанет. Мы своё слово дёржим, и будем держать!

Снизу послышались возгласы, видимо, из колонны автобазы.

– Кончай базар! Завязывай, Короткий!

Что заводило оратора.

– А, что, не нравится? Я ещё больше могу сказать…

И он бы сказал. Но к нему подступил Горбунков.

– Владимир Иванович, время…

Стоявшие внизу среди работников ДСЗ новый начальник Горного цеха Моргунов, его предшественник Дончак и начальник цеха "Муки" Хлопотушкин, глядя на балкон, засмеялись.

– Ну, у вас Коротких, и орёл, – проговорил Хлопотушкин.

– Не говори, как в раж войдёт – не переслушаешь. Всё в одну кучу свалит, – усмехнулся Дончак.

Моргунов молчал, поскольку в Горном цехе ещё мало знал людей.

На трибуне, слегка оттесняя оратора, ведущий митинга объявил следующего выступающего:

– Слово представляется секретарю парторганизации предприятия, товарищу Тишкину Евгению Васильевичу.

Но Владимир Иванович, словно очнувшись, вдруг вновь подскочил к микрофону.

– Эй-ей! Дайте, я хоть поздравлю это, своих людей с праздником!

– У вас было время…

– То не в счёт! – невысокого роста, но темпераментный, подвижный, Коротких почти из-под руки Горбункова вынырнул к микрофону. – Дорогие товарищи, друзья и коллеги, особенного моего горного цеха, я вас всех поздравляю с праздником, это… с Первым Маем! Желаю вам здоровья, успехов в труде и счастья в личной жизни. Вместе мы победим! И вы, автобаза, об этом знайте…

Тут уже Горбунков отодвинул плечом своего соратника по профсоюзу.

– Спасибо, Владимир Иванович… Слово представляется Тишкину Евгению Васильевичу.

Коротких наконец отстал от микрофона, секунд десять постоял, глядя как бы в недоумении на председателя профкома, потом не то сообразил, что время его выступления действительно истекло, не то почувствовал себя ущемлённым, и от обиды ушёл с балкона совсем. Через некоторое время он уже был в толпе ДСЗ, своего родного Горного цеха. Там продолжил незаконченную речь.

– Не любят у нас правду-матку… – слышался его возмущённый голос.

Оживление, шум, смех пробудили чувства у бесчувственных. Братки, Угаров, Казачков, проснувшись на газоне, уползали, уходили с собрания с помощью верных подруг в общежитие, вяло помахивая на прощание ладонями.

Эпизод с Владимиром Ивановичем немного развеселил присутствующих на митинге, в том числе и строй на балконе, внёс некоторое оживление, поэтому слова парторга, хоть и пламенные, не слишком задели души митингующих. И тем более, чувствуя, что время поджимает, он речь свою укоротил до вдохновенных поздравлений, чем немало порадовал манифестантов.

– …С Первомаем вас, товарищи! Ура!

В ответ послышалась разноголосица, заряженная юмором от предыдущего выступающего.

И вот наступил тот самый момент насущный. Его торжественно объявил ведущий:

– А сейчас… слово предоставляется генеральному директору нашего предприятия, товарищу Татаркову Родиону Александровичу!

Каждое слово Горбунков произносил раздельно, с чёткой интонацией, словно складывал из слов-кирпичиков ступени, по которым взойдёт человек особого статуса и положение. И парк притих.

Татарков шагнул из шеренги к перилам балкона. Вначале посмотрел на микрофон, как бы убеждаясь в его соответствующей высоте – тот был немного ниже подбородка, почти на уровне груди, но, однако, Родион Александрович его не поправил. Обвёл взглядом разноцветную массу, состоящую из транспарантов, флагов, флажком, шариков, зонтов, кое-где промелькивали букетики живых цветов. Цветущая колышущаяся поляна среди зелени газонов, деревьев и кустов акации, от дороги справа, до дороги спереди, едва ли не до магазина "Репка". С левой стороны – толпа уходила вглубь парка, сливаясь с ним. Оглядывая сплочённые ряды трудового коллектива, то есть пёструю массу, оратор доставал из красной папочки листы. Саму папку передал парторгу, а листы, поправляя в руках, расположил перед собой. На эту подготовку ушло некоторое время, но в напряжённом ожидании первого слово, она показалась дольше, чем выступление Коротких. Наконец он произнёс:

– Товарищи! – его густой голос можно было не усиливать громкоговорителями, он также громко ложился бы на слух. Но здесь со звоном. – Много говорить не буду. Но остановлюсь на нескольких пунктах, отражающих нашу действительность. Так сказать – насущный момент.

Крепкая высокая фигура Татаркова, на балконе представлялась, как живой монумент, он и стоял на нём, как на постаменте. Читая по написанному тексту, он изредка вскидывал голову и взглядом обводил парковую зону. Иногда вставляя в текст пару реплик от себя.

Он действительно коротко изложил достижения в производстве и поблагодарил работников за достигнутые показатели, и цветочная поляна поддержала его аплодисментами, мельканиями флажков и шариков.

– Но, несмотря на наши успехи, я вынужден отметить и ряд существенных недостатков в нашей работе. Мало, очень мало мы отводим внимание делу, которому служим. Тут Коротких правильно заострил внимание на работе автобазы, – директор поднял глаза от листков. Нашёл нужный коллектив и потряс в их сторону пальцем. – Ребята, правильно реагируйте на критику. Амбиков, где ты там? Вы меня поняли? – ребята поняли, послышались ответные голоса. – Учтите, мы с вас живыми не слезем. Правильно я говорю, Володя?

– Правильно, правильно! – раздался звонкий голос Володи.

– Теперь о тормозах, не менее важных. Мы до сих пор не можем заложить два дома по улице Первомайской, чтобы оформить этот жилой массив в микрорайон Первомайский. А заложить мы можем ни много ни мало дом общей площадью где-то порядка двадцать тысяч квадратных метров. Но нам мешают местные организационные вопросы, это – несознательность людей частного сектора, которые выторговывают для себя выгодные варианты обмена и выплат, компенсаций за разные сарайчики, кустики, ограды. Но мы это порешаем. Пойдём даже на невыгодные для нас варианты, но фундаменты будут заложены. Нам нужно жильё, и позарез! Нужно – я спрашиваю?

В ответ послышалось, как вздох, одобрение – "нужно!", хотя Филиппову от этих слов и возгласов стало не по себе. Вопрос касался его семьи и родителей. Под снос попадали семь домов частного сектора, и многие из хозяев уже согласились на те условия, что им диктовал Татарков, – на одно-, двухкомнатные квартиры, по площади не равной составу семьи. Правда, с некоторой оговоркой, что им будут выделены квартиры на расширение, но позже. Но слова Родиона Александровича не всегда могли совпадать с обещаниями, поэтому люди побаивались. И он с несознательными элементами вёл торг.

Филипповым требовались: для молодых, у которых было двое детей – трёхкомнатная квартира, для родителей – двухкомнатная, она бы покрывала и компенсацию за хозпостройки, за насаждения и стоимость земельного участка с посадками. На что Татарков никак не соглашался. У него каждый квадратный метр жилья был на счету, и деньги. Каждый рубль должен быть вложен в строительство новых домов.

– Вы не учитываете насущного момента. Пользуетесь моей безвыходностью?

Так он заявлял при каждой встрече с несогласными жителями. В пылу гнева даже обещал подогнать бульдозер и просто раскатать их дома и домишки. Слабонервные уходили от спора с ним, поскольку давно наслышаны о его непредсказуемых действиях, которые он сам, не скрывая, называл – дуростью. Но два хозяйства стояли до конца. В их числе и дом Филипповых. Они, жители этих домов, двух крепких "орешков", и попали в список "несознательных" элементов. Об этой истории многие в посёлке знали, и кое-кто оборачивались в сторону Филиппова не то с осуждением, не то с сочувствием. Но Филя стоял, никак внешне не реагируя на реплику директора.

– …Не могу обойти вниманием, уже упомянутое Людмилой Васильевной, строительство медсанчасти. Строители затягивают пуск первой очереди больничного блока – это пятиэтажного корпуса с его вспомогательными помещениями. Вы сами понимаете, какой контингент занят на наших строительных объектах. Поэтому в решении вопросов с пуском объектов, как жилищного направления, так и социального, мы вынуждены обходиться своими силами. Сами будем доводить квартиры до жилищных стандартов, это – оштукатуривать, оклеивать обоями, красить, ставить отопительные приборы. На всё это у нас материалы найдутся. Пусть они нам подготовят корпуса, а за нами дело не встанет. Правильно я говорю?

– Правильно, Родион Саныч!

– Вот и я так думаю. Думаю, что мы своими силами быстрее доведём до ума и медсанчасть. Доведём?

– Доведём!

– Не сомневаюсь. Немного хочу остановиться на сельском хозяйстве. Не на нашем подсобном хозяйстве, хотя, конечно, мы будем его развивать, расширять, разводить нетелей, свиней на откорм, от этого нам никуда не уйти. Жизнь нас к этому подводит. Шаги затянувшейся Перестройки. Здесь мы должны сами позаботиться о себе, брать быка за рога, и выполнять продовольственную программу на месте у себя. И надо сказать – это у нас получается неплохо.

А хочу я поговорить о наших подшефных сельских хозяйствах. Сами видите, города, рабочие посёлки растут и расширяются. Но за счёт кого выросли подобные города и посёлки?.. Вот именно, за счёт крестьянства, деревень, из которых мы все вышли. Так не нам ли помогать нашим сёлам и деревням, нашим малым родинам, кормильцам большой страны. Надо совести не иметь, чтобы бросить, оставить в тяжёлом положении наше сельское хозяйства. Мы в неоплатном долгу перед ним. Так и давайте же помогать ей, своей малой родине, взращивать посевы, убирать нивы, строить дома и сооружения. Это наш священный долг.

В колхозе "Мир" нами уже построены три коттеджа, каждый на две семьи. Заложены ещё столько же и в совхозе "Мирный". В совхозе "Кожуховский" построен нами элеватор, проведён и нами продолжается ремонт ряда жилых домов и объектов соцкультбыта. То есть – мы долг перед сельским хозяйством выполняем, и будем выполнять. Другого пути нет! Правильно я говорю?

Не очень стройно, но послышались голоса:

– Правильно…

– Но, встречаются у нас ещё несознательные элементы. Люди не с высокой сознательностью, которые под любым предлогом стараются увильнуть от сельхоз работ, саботировать эти работы. Но мы их будем воспитывать, и разъяснять насущный момент, политику партии и правительства, демократично прививать сознательность.

При упоминании о несознательных элементах и людях, саботирующих сельхоз работы, Холодцов, Ефросинья Разина, Зина Угарова переглянулись и рассмеялись, прикрываясь флажками.

Хлопотушкин на них посмотрел и осуждающе покачал головой: ай-я-яй…

Не обошли улыбки и тех, кто был на площади вовремя выговора саботажникам и вынесенного им наказания. И правильно – гнать таких из колхозов надо!

Маша поморщилась. Что-то до сих пор не могло усвоиться в её сознании. А главное, на душе остался неприятный осадок от скандала на площади. И теперь ещё более он воспринимался абсурдным – высокий человек и такие глупые поступки, нелепые наказания.

– Мы должны всё сделать, но сельское хозяйство не оставить в беде. Нашу житницу, нашу кормилицу. Правильно я говорю? – и вновь послышалась слабая разноголосица. – Это, если рассуждать по большому счёту, – наш пролетарский долг. Вам понятно? Понятно, я спрашиваю?

– Да, понятно, чего там…

– Итак, подводя итог, я хочу сказать товарищи, что мы на правильном пути. И будем ему следовать. Сельскому хозяйству будем отдавать долги?.. Будем! – душа из нас вон! А у себя на производстве – всеми силами поднимать производительность труда и получать за это заработную плату и все нам причитающиеся блага: квартиры, машины, гаражи, дачи и прочие, прочие… А также удовольствие от выполненной работы. Словом, по труду и заслуги. И позвольте мне быть уверенным в вашем труде и вместе с вами идти к новым целям, к новым задачам, к новым свершениям, на что нас нацеливает наша Коммунистическая Пария и Советское Правительство, в насущный момент Гласности и Перестройки.

Родион Александрович опустил руку с бумагой и обвёл орлиным взглядом внизу перемеживающуюся многоцветием поляну. Он как будто бы набирал в себя воздух, чтобы выдохнуть во всю мощь последнее, что заготовил под конец выступления. И он выдохнул.

– Поздравляю вас с праздником! С днём пролетарской солидарности! Ура!

И отшагнул назад к шеренге.

– Ура-а! – послышалось, где громко, где тихо в ответ на зычное, в десятки раз усиленное и мощным голосом, и мощными громкоговорителями, – "ура". И гвалт взлетевших птиц, усилил этот голосовой перекат. Балкон аплодировал оратору.

Минуты через две к микрофону подошёл Горбунков.

– Товарищи, в завершении нашего митинга, разрешите и мне от лица профсоюзного комитета и от себя лично поздравить вас с праздником! И поблагодарить вас за активность, которую вы проявили, приняв участие в этом митинге. Несмотря на непогоду, вы проявили сознательность и солидарность. Это ли не подтверждение тому, насколько нам близки пролетарские и мировые традиции. Ура! – товарищи.

Председатель профкома захлопал в ладоши, и нижние ряды пролетариев поддержали его, облегчённо вздохнув.

– Митинг, посвящённый Первому Мая, разрешите считать закрытым! – объявила Караченцова, подойдя к микрофону.

Ей зааплодировали, пожалуй, дружнее, чем другим ораторам.

На балконе руководители ещё какое-то время постояли, обмениваясь мнениями по поводу проведённой демонстрации. И, по-видимому, остались довольными мероприятием.

А внизу: кто поодиночке, кто группами – люди расходились по домам. Хорошо, что к ДК подогнали машины ближе, и в кузова, в будки на них, летели древки с портретами, транспарантами и флагами, как штакетник.

А у кустов акаций под молодым клёном Саша пьяненько обнимал Машу, она пыталась уклоняться, успокоить его, потерпеть до дома. Ей было неудобно, совестно целоваться на людях, даже с собственным мужем. Она стыдилась.

Во время митинга ребята с "Кирпича" неоднократно бегали в магазин "Репку", и для "сугрева" прикупили в нём "Венгерский вермут" в восьмисот пятидесяти граммовых бутылках. Портвейн сделал своё дело, разогрел организмы. Если Сашу он вывел из-под контроля, то у жены тормоза не отключил. Да и выпивать на улице, подражать мужчинам, она не хотела, не позволяло воспитание.

Филипп, проходя мимо по дороге, заметил их за кустами акации, усмехнулся.

32

Напряжение с продуктами питания в Республике Татарково ощущалось, как и по всей стране Великой. Особенно с мясными продуктами. Решать эту задачу на правительственном уровне что-то не получалось, поэтому каждый город, посёлок пытался выйти из этого положения по-своему. Что касается данного населённого анклава, то Татарково до какой-то поры выходило из положения тем, что Генеральный директор организовывал поездки за продуктами в столицу. Благо, что Москва под боком в двухстах километрах. Вынужденная мера, но на неё пришлось пойти. Люди эти поездки воспринимали, как поощрение за достойный труд и старались трудиться, чтобы через месяц-другой, а кто-то и раз-другой в месяц вновь оказывался в числе счастливых экскурсантов по московским магазинам.

Но этих мер по решению продовольственной программы в посёлке становилось недостаточно. Поэтому Генеральный директор шёл с настойчивым упорством на рекультивацию загубленных земель от выработки известнякового камня. Карьер находился рядом с посёлком, поэтому восстанавливаемые земли были удобны для работников.

С момента добычи известнякового камня, где-то с начала пятидесятых годов, отсев насыпали в отвалы, на горá. И когда добыча камня в старом карьере закончилась, то от этих разработок остался язвой на теле земли котлован километра три в длину и внушительная гора отсева. Разработки нового карьера перевели от посёлка за пять километров, за железнодорожный полустанок «73-ий километр».

Идею рекультивации подали сами жители. На менее глубоких выработках находчивые из них стали привозить отсев от пересыпного бункера, эстакада которого находилась как раз напротив управления завода ДСЗ – бывшего Карьера-Управления, теперешнего управления Комбината. Для этого за бутылку водки или самогонки (последняя – предпочтительная, дешевле привоз получался) договаривались с водителем ЗИЛа, – пяти-семи тонные машины, что когда-то имелись в карьере, – и шофера вместо отвала увозил отсев человеку на его участок. Потом за всё ту же "жидкую валюту" нанимали другого водителя со вскрышных работ, и тот навáживал на этот участок плодородную землю, чернозём, что снимали сверху над слоем добываемого камня, со "вскрыши".

Не только дурной, а иногда и положительный пример, заразителен. Его подхватили другие работники предприятия. Но мест на мелких разработках стало не хватать. А на глубокие – средств, то есть "валюты" или денег, в зависимости от предпочтений водителей. Стали обращаться к Генеральному, тогда ещё просто – к директору Карьера Управления, – за помощью в освоении карьерных площадей. Предложения доводили как на приёмах по личным вопросам, в виде просьб, так и на профсоюзных собраниях, конференциях, в виде инициативы.

– Товарищи, хорошо! Вы мне подали хорошую идею. Будем думать! – отвечал директор на этих собраниях.

И думал. За время его обдумывания садовое общество, нигде не зарегистрированное, постепенно разрасталось, и за десятилетия карьер оброс тремя десятками дач само захватом.

То, что люди сами проводили эти работы, было выгодно. Во-первых, для предприятия не накладно. Во-вторых, было что показать приезжающим товарищам из Главка. Гости видели, поощряли инициативу, следовательно, и выделяли кое-какие средства на рекультивацию земель. Но каждая сотня, тысяча шли на главное, – на строительство домов и развитие производственных мощностей и площадей. Рекультивация проводилась по остаточному принципу – по возможности.

Но вопрос развития подсобных хозяйств в последние год-два стал решаться более интенсивно, промышленным способом, и дачные площади начали расширяться. Если раньше очерёдностей на дачи не существовало, то теперь они появились. Работникам предприятия хотелось иметь хоть какой-нибудь клочок земли, а неудобья вокруг посёлка давно уже были заняты, даже склона по берегам реки Угры.

А чем больше различных очередей, тем больше факторов, влияющих на поведение и на сознание самих рабочих. Рабочие, имеющие дачки, выглядели людьми самодостаточными, состоятельными, и со временем оказались в более выгодных условиях – они решали продовольственную программу самостоятельно. И некоторые из них заводили на дачах живность: кур, коз, овец и даже коров.

Но основная масса работников оставалась без земли, особенно, вновь прибывающие рабочие. Огромные площади лежали вокруг республики не используемыми, но передать их в аренду предприятиям или частным лицам колхозам запрещалось Законами Советского Союза – во избежание феодализации анклавов и возрождения кулацких тенденций. И потому, хлопотное это дело, вывести колхозные земли в собственность даже предприятиям. Выходит, себе дороже.

Но компромиссный выход в Татарково был найден. На базе совхоза Кожуховский в селе Горбёнки остался бесхозным яблоневый сад. Создан он был некогда существовавшим в селе конезаводом. Впоследствии его перевели в Детчинский район, в то время проводился процесс укрупнения хозяйств за счёт слияние нескольких. И то, что было нажито и построено этими небольшими хозяйствами, отдавалось на разграбление местным жителям и тлену.

Делая поездки по подшефным колхозам и совхозам и будучи депутатом районного Совета и членом бюро райкома партии, Татарков не мог упустить такого момента, чтобы не прибрать помещения конюшен, пустующие, бесхозные и прилегающих к ним площади сада. Прежние владельцы яблоки сдавали на винзавод и для этой цели следили за садом, облагораживали, внося подкормку, благо, что своего удобрения, органического парного было предостаточно. Но за время наступившей бесхозности, сад стал зарастать, яблони болеть, подсыхать и нести плоды худшего качества, "мелкосортицу". Их собирали местные жители, заглядывали сюда и жители посёлка. А после их лазанья по деревьям, сами деревья на зиму оставались с поломанными сучьями и ветвями. Не своё же, бросовое…

Вот это хозяйство Татарков и присмотрел. А почему не взять его хотя бы в аренду?

На очередном собрании Колдоговорной Конференции предприятия Татарков выступил с предложением:

– Товарищи, в связи с осложнившейся в области и в целом по стране ситуацией с продовольствием, я предлагаю развивать на нашем предприятии свой подсобный хозяйственный комплекс. И забить его отдельным пунктом в коллективный договор. Вы со мной согласны?

– Правильно! Дело предлагаешь!.. – доносилось из зала.

– Я другого и не ожидал. У нас уже есть свой пока небольшой свинарник, но его недостаточно. Будем расширять. Достраивать.

Из зала Дома Культуры вновь раздавали одобрительные возгласы, и директор, согласно кивая, продолжал:

– Так вот, в насущный момент мы с вами и далее будем продолжать работу в этом направлении. И тут нам помогла одна ситуация. В нашем подшефном совхозе "Кожуховский" есть свободные площади бывшего конезавода, на котором стоят помещения – пока ещё стоят, – оставшиеся от конюшен, и яблоневый сад. Многие из вас его посещают. Воруете яблоки?.. – обращался он в зал. Зал отзывался едва уловимым шумом, шепотком и усмешками. – Воруете, воруете, чего уж там. Так вот, теперь мы ездить туда будем не только с этой целью, вернее, не с целью меркантильных интересов, а для воспроизводства этого сада. Мы с вами открываем там откормочный комплекс для молодняка крупнорогатого скота. Пока набираем средств на двадцать пять голов, но со временем будем увеличивать это поголовье. Следовательно, у нас появятся и удобрения для сада. И мы все, я ещё раз к вам обращаюсь товарищи, именно все – должны принять участие в этом необходимом в насущный момент деле. Нам нужно выживать, и жить не плохо. Лавочка, которой мы пользовались из недр Средмаша, истощается. И это вы уже почувствовали по нашим магазинам. Почувствовали, я спрашиваю?

Зал разноголосицей выдохнул:

– Да! Почувствовали…

– Но нам ещё рано впадать в панику в насущный момент. У нас ещё есть в запасе ряд вариантов, которые несомненно нам помогут. И один из них – это открытие птичьего магазина у нас на промплощадке. Место мы уже подыскали, в помещении одного из цехов Науки. Договор с Льва-Толстовской птице фабрикой уже подписан. Так что куриным мясом мы тоже будем обеспечены. И будем ускоренными методами засыпать отсевом старый отработанный карьер. Нам нужны дачи! Нужны, я спрашиваю?

– Да!..

– Так вот, товарищи, прошу вас поддержать меня и внести в Коллективный договор мои предложения.

– Первое. Развивать подсобное хозяйство на базе бывшего конезаводе по выращиванию крупнорогатого молодняка. Для этого: обратиться в исполнительные комитеты района и области с ходатайством о выделении этого хозяйства нам в аренду. Документы мы уже подготовили. – Тут же, резко подняв голову от листов, лежащих на трибуне, сказал, как сообщил: – Ох, и трудное же это дело, доложу я вам. Но, под лежачий камень вода, как правило, не течёт. И мы его сдвинем! – он стукнул по ребру трибуны кулаком. Микрофон звучно огласил директорский запал. В зале раздались аплодисменты.

– Второе. Открыть на базе промплощадки куриный магазин.

Кстати, прошу не обижаться работников других предприятий, так и передайте своим родственникам, друзьям, соседям и так далее. На то не обижаться, что мы не будем их отоваривать. У них есть свои руководители, свои светлые головы, вот пусть они и озаботятся этими вопросами. Своих же людей мы будем отоваривать по спискам, в том числе пенсионеров. Поймите правильно, товарищи. Дело не в местничестве, не в собственничестве, а дело в выживаемости. У нас большие производственные задания партии и правительства, и не забывайте – мы работаем на оборону страны. Нам нельзя расслабляться, в насущный момент. Душа из нас вон, а свои планы мы должны делать и всё направить на выполнение этих заданий, на укрепление обороноспособности. А когда у человека глаза на затылке, в поисках хлеба насущного, то, сами понимаете, ему не до планов и не до высоких показателей. Я правильно говорю, товарищи?

– Правильно!.. Разумно… Своя рубашка ближе к телу…

– И третий пункт, – директор поднял глаза на зал. – Это, засыпка карьера отсевом. Мы это уже проводим и будем проводить. Но чтобы этот вопрос не терять и постоянно держать под контролем, он должен быть забит в колдоговор.

Но, разумеется, первым пунктом нашего колдоговора был и остаётся главным – выполнение производственных планов по добыче щебня, выпуску кирпича, облицовочной плитки, пластмассовых изделий и освоение всех мощностей механического завода. А также – строительство. Расширение производственных площадей и строительство домов. И тут мы должны все сила приложить. Вот такие у нас планы, товарищи, в насущный момент.

Обычно на Колдоговорную Конференцию прибывали представители Главка и ЦК Отраслевого профсоюза. Выступали и они.

Главный инженер Главка Владимир Александрович Бурков выступил с выражением благодарности работникам коллектива предприятия.

– И могу до срока сообщить вам одну приятную новость. Ваше карьера-управление преобразовывается в производственный комбинат – в «Стоймашполимер».

Тут Татарков первым забил в ладоши. Его широкие ладони, словно литавры, раздались по залу клуба громко и весело, без усиления микрофона и колонок, стоящие по углам сцены.

Его поддержала вся аудитория зала.

Бурков тоже принял участие в овации, и долго стоял, ожидая, когда они спадут.

Аплодисменты стихли, – директор, показав крест над головой, опустил руки, пригасив их как будто бы на столе.

– Вы сами видите и понимаете, что карьера-управление никак не соответствует тому промышленному потенциалу, каким вы уже давно обладаете. У вас – почти десять производств и заводов, и разных направлений. И в недалёком будущем ещё будут вырастать производства на ваших площадях. Тут я хочу отметить неуёмную энергию вашего директора, его инициативу по внедрению новых производств и по развитию инфраструктуры вашего посёлка. Да, пожалуй, – города. За рубежом посёлок в три-пять тысяч населения – город. А вы уже перемахнули десятитысячный порог и приближаетесь к пятнадцати тысячам. Первая школа занимает почти целый квартал. Строится вторая школа в три этажа. Она уже на грани сдачи. Заложен четвёртый детский сад, целый комплекс. Сангородок – с корпусами родильного отделения и инфекционного, бак лаборатория, все здания в два этажа. Лечебные корпус – в пять этажей. Всё это вот-вот войдёт в строй. Так что вы по праву можете считать себя горожанами. Ну, а то, что вашему предприятию присваивается статус комбината, это вам на пользу. Даст новый толчок в развитии вашего предприятия и вашего города. Ваш директор и при ТКУ, что называется, на ходу подмётки рвал, то при статусе производственный комбинат – и вовсе сидеть на месте не будет. Тут я должен признаться, – повезло вам с директором, товарищи. Очень повезло. Во всех сферах деятельности его инициатива проявляется. И это надо ценить, и помогать ему. И как мне представляется – у вас полная с ним взаимосвязь. Это радует. Вам вместе по плечу большие задачи и их решение – в насущный момент, как выражается ваш директор. Спасибо вам!

Буркова конференция проводила бурными овациями. Руководство ТКУ и гости находились за столом на сцене, и когда главный инженер подошёл к своему месту, Татарков встал и пожал ему руку. Они вместе сели. Этот акт ещё более подстегнул аудиторию, аплодисменты не смолкали долго.

Выступил и представитель ЦК Отраслевого профсоюза. В отличие от выступления первого гостя, этот оратор обладал высоким голосом. И начал он выступления также, как и главный инженер, с дифирамбов, где поблагодарил коллектив за ударный труд, а директора – за кипучую деятельность, за продвижение масштабных проектов по развитию предприятия и посёлка.

– Его неутомимая энергия и забота о своём посёлке поистине заслуживают глубокого уважения. И это в ЦеКа и в Отрасли ценят. Но я бы не стал столь драматизировать ситуацию относительно продовольственной программы. Правда, она сейчас осложнилась, но не настолько, чтобы так пессимистично её оценивать. Партия и Правительство принимают определённые меры, и я думаю, что в ближайшее время она будет решена. Поэтому уважаемому Родиону Александровичу я бы посоветовал не закручивать ситуацию…

– Хватит болтать! – вдруг рявкнул Татарков, стукнув по столу кулаком.

У оратора онемел язык. Он бросил растерянный взгляд на стол почётных гостей, за которым сам имел уважаемое место.

– Хватит трепологии! Надо делом заниматься! – как бы пояснил директор, не понижая тональности. – Будет он мне тут размыливать, что мне делать, что не делать. Я сам вижу, что надо делать! И люди меня поддерживают. Значит, так тому и быть.

Представитель ЦК сконфуженно отступил от трибуны и прошёл на своё место.

В зале послышались хлопки, смех.

33

В цехе "Муки" ввели новую должность – старший мастер. Собственно, о её необходимости речь шла давно, поскольку подменять мастеров смен было не кем и в случае болезни, и во время отпусков. Вместо мастеров на сменах оставались бригадиры. А бригадир – человек опять-таки не освобождён от основной работы, и чтобы обойти цеха, и в случае необходимости организовать – остановку, ремонт, пуск оборудование – не всегда сможет, поскольку нельзя было оставить основную работу. Да и начальника цеха время от времени тоже надо подменять. Так что старший мастер в структуре ИТР цеха – должность не лишняя. На эту должность и был назначен Дончак Николай Митрофанович.

Дончак после отстранения от Горного цеха почти неделю был не у дел. И в своём цехе он никто, и на новое место работы не определён – приказа о его трудоустройстве не было. И вот позвонил Хлопотушкин.

– Давай, приезжай в цех. Пойдёшь старшим мастером ко мне,

– Что, приказ вышел? – с надеждой и удивлением спросил Дончак.

– Вышел. Запрягает тебя в другое дышло, – усмехнулся он.

Хлопотушкин вводил его в курс дела, в детали работы цехов, представлял людей, службы. Но это были, скорее всего, экскурсии, а не знакомство с будущими обязанностями, поскольку Дончак хорошо знал цех и его работников.

Через неделю приказ был издан. Но поработать в должности старшего мастера Дончаку долго не пришлось. В связи с переходом Хлопотушкина на Керамический завод на должность директора, Дончак в том же приказе, о назначении Хлопотушкина, был назначен начальником цеха "Муки". От такой рокировки у Николая Митрофановича мигрень начала простреливать в висках.

В мае цеху "Известняковой муки" поступило предложение: продавать минеральное удобрение массовому потребителю. То есть самим фасовать продукт по 2.5кг. в полиэтиленовые кулёчки, этими кулёчками затаривать целлофановые кули по двадцать пять килограмм, потом их с удалью заправских грузчиков загружать в машину, а та – по торговым точкам района, области и Калуги. Процесс не обременительный и даже полезный для того же физического развития персонала цеха и выгодный, в смысле получении прибылей, – как предполагалось.

Коллектив принял это предложение без энтузиазма. Но надо, так надо. Ради эксперимента можно попробовать. Ведь эксперимент – это мероприятие временное, и ещё, быть может, даже будет оплачен, – администрация грозилась.

Вначале склепали из оцинкованной жести кружку. Угар Петрович, хотя по отцу – Александр Леонидович, постарался.

Сосуд вмещал в себя 2.5кг. пыльной продукции, и этот объём стал стандартом при фасовке кульков.

Во втором цехе к корпусу горизонтального шнека, проходящего рядом с "аквариумом", к его нижней части, приварили двухдюймовый штуцер с резьбой под навинчивающуюся гайку-крышку. Кран на него пока ставить не стали, для эксперимента и так сойдёт.

Поначалу планировали насыпать муку в вёдра, а из них продукт затаривать в кулёчки. Подготовили несколько старых вёдер, предназначавшихся для уборки в цеху, Дончак принёс со склада цеха ещё три и одно прихватил у уборщицы. Когда оборудование было подобрано, подобрать опытного насыпальщика со смены труда не составило. К штуцеру мастер смены Холодцов приставил бригадира Валерия Однышко.

К эксперименту подошли серьёзно, потому и должно всё выглядеть соответственно, от ведра до черпальщика.

Вначале Фрося Разина предложила кульки набирать прямо со шнека. То есть, открыв на нём крышку, черпать из него муку кружкой и насыпать в кульки.

Попробовали и отказались. Пыль на весь цех. И потом, мука оказалась горячей, через две-три минуты кулёчки плавились, расползались, и продукт "растекался" по полу. Но на то он и эксперимент, чтобы набираться опыта.

После этого перешли на вёдра, и в них оставляли продукт часа на два, на три до полного охлаждения продукта.

Этот момент можно считать началом работы по выпуску товаров народного потребления – ТНП.

Рабочие приходили в цех, принимали смену и, если цех в это время работал, и мельница молола отсев, то есть отходы от дробильно-сортировочного завода, и в шнеках была мука, брались за вёдра и наполняли их. Со штуцера свинчивалась крышка (глухая гайка) и из него сыпалась мука пульсирующими толчками, по степени прохождения крыльчатки винтового вала, которая прокачивала сыпучий материал по полуовальному, как закрытое корыто, шнеку. Продукт, прошедший печь и мельницу, охлаждался до пятидесяти градусов в циклонах, в электро-пыле-улавливающих устройствах. Поступал на пневмонасосы и ими поднимался на высоту силосов, где продукт и ссыпался в ёмкости-силосов. Уже в них он охлаждался до уличной температуры.

Но затарку охлаждённым продуктом за пределами цеха под силосами производить было крайне неудобно, так как работники не могли ею заниматься вдали от рабочих мест, поскольку от основной работы никто никого не освобождал. И поэтому самым рациональным и удобным местом посчитали – отбор продукта из шнека рядом с пультовой второго цеха.

В первый месяц затарили одну тонну. Мало, но на то и эксперимент. Он показал – работать можем. Можем ТНП выдавать на горá. А главное – есть инициатива в массах, ибо не будь её, не было бы и этой тонны. Почти неделю в следующем месяце о затарке никто не заикался. В цехе за это время успокоились, посчитав, эксперимент на том завершён, – и вёдра попрятали.

Однако, "идя навстречу пожеланиям трудового коллектива", поступил новый приказ – затаривать! И план был слегка приподнят, до пяти тонн. И тоже – в качестве эксперимента.

Но в отличие от администрации, настроение в самом коллективе, энтузиазм и революционный порыв, приослабли. В нём (в коллективе) наоборот, начались брожения.

Та же Фрося Разина выразила несогласие:

– А где обещанное вознаграждение за прошлую тонну? Да нужна такая работа, за бесплатно пыль глотать.

– Будет тебе вознаграждение, – усмехнулась Антонина Серёгина. – Тебя однажды выгнал Родин Саныч из колхоза, ещё повозникаешь, выгонит и из цеха.

Миша Холодцов, мастер смены, успокоил:

– Обещают выплатить, в следующем месяце. Надо же продать вначале ТНП.

Утешительные слухи о вознаграждении расползлись по цеху, и новый план приняли к реализации.

Руководители цеха задумались: ведром такой план не осилить. Надо что-то срочно придумывать ёмкое для осуществления поставленной задачи.

Михаил Ананьин, механик цеха, предложил сварить короб из металла и поставить его под штуцер. Во-первых, – можно зараз набирать в него по центнеру, а во-вторых, – продукт охлаждаться будет быстрее, и будет возможность готовить его одной смене для другой.

Он созвонился с главным механиком мехзавода с Владимиром Аристарховичем Маркиным. Тот дал «добро», но посоветовал работу оформить через бухгалтерию. Жидкая валюта здесь не прокатит, металл не дешёвый. Да и всех рабочих не опоишь и его в том числе.

Короб сварили уже в цеху из листовой стали, что нарезали на "гильотине" мехзавода, и поставили под "сосок", так окрестили рабочие штуцер.

И работа пошла. Если короб набирали с утра, то во второй половине дня, поставив технологический процесс переработки отсева в муку на "автомат", то есть на "авось" и "как-нибудь", смена рассаживалась вокруг короба, кто на что, и засыпали удобрение в кулёчки. Продукт к тому времени был уже охлаждён, но пыли от него было не меньше, а может быть даже больше, потому что поднимали её уже не одной кружкой, а двумя, а то и тремя. Кашляли, чихали, ругались, смеялись, как и положено в дружном коллективе, пусть даже не на родственном душе занятии, но процесс двигали. А над ними при дневном свете, что сочился через мутные окна, клубилась лёгкая пыльца. О респираторах как-то не думалось.

Но прошла неделя, вторая и уже третья была на исходе после первого эксперимента, а об обещанном вознаграждении никто не заикался. И кружок вокруг "корыта", так окрестили короб остряки, заметно поредел. Ни какие увещевания, просьбы со стороны начальника цеха не действовали на остывающие души коллектива. К тому же, то ли от усталости, то ли от надоедливого приставания, принуждения, люди начали роптать насчёт дополнительного спецпитания в виде молока и, естественно, оплату. Тут уже вспомнили и о респираторах. Стало понятно, – с такими настроениями до коммунизма не дотянуть.

Родион Саныч потребовал к себе Дончака.

– Уволю! Ты меня знаешь… Почему муку не фасуешь? – вскинул на начальника цеха сердитый взгляд генеральный директор.

– Так я-то тут причём? Люди забесплатно не хотят работать.

– Нет, он меня не понял. Ты у меня один раз проскользнул от увольнения, так? Думаешь, это будет бесконечно? Я тебя, зачем опять на цех поставил?.. Так оправдывай доверие. Организовывай. Во время работы рабочие, что должны делать? – работать. Вот и обеспечь их работой.

– Так они и так работают. Слесаря – свою работу выполняют, электрики – свою, кочегары и мельники – свою. А побочную – не хотят.

– Нет, это ты не хочешь! – голос генерального загремел. – Ты что не понимаешь насущного момента? Стране, сельским гражданам в деревнях нужно удобрение! Вот и обеспечь. Вам такое дело поручено, а вы?.. У тебя и твоих людей совести нет. Садись сам за корыто, если не можешь организовать людей. И чтоб сегодня, вот с этого самого часа у меня были товары народного потребления. Иди, и начинай процесс. Не то, ты меня знаешь.

– А оплата? Люди с меня её спрашивают.

– Будет оплата. Подумаем.

Начальник цеха, после энергетического заряда, полученного в кабинете генерального директора, приехав в цех, сделал строгое лицо. Собрал совещание ИТР, сход из четырёх человек: механика, энергетика, старшего мастера, сменного мастера, и сам – пятый.

– Разъясняю насущный момент, – начал он, поднимая глаза от письменного стола. – Страна остро нуждается в товарах народного потребления. Как заставить людей работать? У кого, какие соображения.

– А до этого как страна обходилась без удобрения? – спросил Ананьин.

– Тут вопрос серьёзный, – вставил энергетик Плюшевый, серый лысоватый человек, он же и парторг цеха. – Задача поставлена, надо выполнять. Тут не до шуток.

– У кого есть настроение пошутить, прошу к Татаркову, – предложил Николай Митрофанович. – А сейчас, давайте по делу.

Михаил Холодцов сказал:

– Людей обманывать я уже не могу. Совестно. А так, на голом энтузиазме, они к кружке не притронутся. Я ещё вчера насыпал корыто, стоит, ни одна смена к нему не притронулась, только голуби в него какают.

– Надо собрание собрать, разъяснить людям задачу, – предложил Плюшевый.

– Это тебе что, военное или послевоенное время, чтобы звать людей на сверхурочные и бесплатные работы, как на подвиги, – вновь усмехнулся механик.

– Но задача поставлена.

– Поставить легко, когда сам от корыта далеко.

Зашевелился старший мастер, Авдеев Николай Михайлович.

– Я согласен с Виктором Васильевичем, нужно собрание, – сказал он. – Пригласим на него кого-нибудь из руководителей, может из ОТиЗ8[1]. Заранее предупредить о повестке дня, пусть подготовятся.

Плюшевый от поддержки товарища, казалось, ещё больше залоснился. Бледный от природы, тут слегка порозовел.

– Так, с собранием порешили. На какой день? – спросил Дончак.

– Сегодня вторник. Лучше бы на субботу, – предложил в запале Плюшевый.

– Выходной, – напомнил Михаил Иванович.

– Когда ты его последний раз отдыхал? – усмехнулся Холодцов.

– Он не даёт, – кивнул в сторону управления Ананьин, подразумевая Татаркова, – так ты хоть не порть людям день.

– В пятницу проведём, – сказал начальник цеха, и к Плюшевому: – Подготовься, Виктор Васильевич. Да и вы тоже, не сидите там, как воды в рот набравши. К тебе это к первому относится Михаил Иванович, как к председателю цехкома.

– Честно признаюсь, не знаю, к чему готовиться? И к чему призывать?

– Ну, тогда сам будешь сидеть с кружкой у корыта, – усмехнулся Плюшевый.

– Посмотрим, – пожал плечами Михаил Иванович.

Ананьин поднялся. Большой, с пышной шевелюрой на голове, с заметной в ней проседью не по годам, словно обсыпанной пыльцой муки.

Он первым покинул кабинет.

За ним потянулись остальные.

– Николай Михайлович, а ты задержись, – остановил Авдеева начальник цеха. – Обсудим с тобой ещё вот какое положение. Присядь.

Авдеев сел на прежнее место.

– Пока не хочу этот вопрос ставить на активе, но с тобой давай о нём потолкуем. Ведь не только эти пять тонн нам отвалили. В колдоговор на следующий год нам забивают пятьсот тонн на ТНП! Это где-то по сорок тонн в месяц.

У Авдеева круглое лицо удлинилось. Рот раскрылся в немом восклицании.

– А каким?.. – выдавил он из себя, что Дончак дополнил мысленно: "Тем самым…" А вслух сказал:

– Надо нам продумать этот вопрос технически.

Николай Михайлович покачал головой.

– Вот это да… Вот это экспериментики!

В тот же день, в первой его половине, Дончаку позвонили из ОТиЗ и попросили приехать, получить деньги за ТНП, за прошедший месяц.

Вопрос с собранием тут же само собой отпал. Стимул вдохновил народ.

Это известие обрадовало и начальника цеха. И, спустившись из кабинета вниз, в цех, Дончак сообщил эту радостную весть присутствующим в пультовой Холодцову, бригадиру Однышке и Разиной.

– Давайте, приступайте к фасовке, – сказал Дончак перед уходом из цеха. И, почувствовав, как у людей начала пробуждаться сознательность, у него настроение слегка приподнялось.

Известие тут же облетело по цеху, как голуби из отделения в отделение.

Ждали начальника цеха с нетерпением. На фасовку даже потратили обеденное время, и корыто опорожнили. Кульки затарили в мешки и мешки соскладировали у ворот, чтобы удобнее было их забрасывать в машину.

Машина ГАЗ-56, на удивление, пришла сразу же по звонку. На базу ОРС позвонил мастер, и она не заставила себя долго ждать.

Дончак появился, когда сборная бригада из слесарей, электриков и двоих мужчин из смены заканчивали погрузку мешков в машину.

Но начальник цеха не подошёл к машине, а прошёл как бы бочком в мех мастерскую. Застал там механика и энергетика. Вернее, заглянув в мастерскую к электрикам, кивнул Плюшевому: иди сюда… И они вместе прошли в слесарку.

Михаил Иванович и бригадир слесарей Клочеков Геннадий были в мастерской. Подготавливали инструмент и запчасти для ремонта шнека в третьем цехе и поджидали людей с погрузки. Из-за их отсутствия затягивались ремонтные работы.

На появление начальника цеха и энергетика оба обернулись и смотрели на Дончака с интересом, выжидающе.

Николай Митрофанович прошёл к столу, текстолитовая плита-столешница была источена ножичками, отвёртками, ногтями, в разных надписях и узорах. Тяжело вздохнув, сел за неё и молчал.

Нарушил молчание Клочеков:

– Митрофаныч, а где дипломат с баксами?

Дончак словно очнулся. Вновь вздохнул и покрутил головой.

Михаил Иванович с усмешкой проговорил:

– Наверно, столько отвалили, что и портмоне много?

Николай Митрофанович полез во внутренний карман пиджака и извлёк из него две бумажные купюры, сотенную и пятидесяти рублёвые. Бросил их на стол.

– Вот нам и бакса, вот нам и такса.

– Это что, на одного? – спросил Клочеков, дёрнув серым усом.

– Делите, как хотите… У меня нет сил.

– Да он что, смеётся? Ха!

– Думали, думали месяц, и ничего лучше не придумали. Да сейчас людям покажи это… Пошлют вдоль по перекатам, вот и всё ему теенпе будет! – и всегда сдержанный, тут механик выругался.

– Ну почему же, Родион Александрович настроит, – возразил Плюшевый. – Это мы здесь, сейчас такие ершистые, а у него не забалуешь.

Присутствующие переглянулись.

– То-то ты такой гладкий и пушистый, – Геннадий бросил на стол гаечные ключи. – Пойду, мужиков обрадую, – и направился к дверям.

– Стой! Погоди, – остановил бригадира начальник цеха. – Пусть отправят машину.

– Ну да, им сейчас только скажи, – назад всё выгрузят, – усмехнулся Ананьин. – Чёрт, тут работы столько, хоть цеха останавливай, а мы занимаемся ерундистикой.

– Почему ерундистикой? С кружкой за прибылью рванули, да широко шагнули, – мрачно пошутил Клочеков и тоже присел к столу.

Сидели, молчали в ожидании людей с погрузки, даже шутить не хотелось.

"И каким же образом план-то по кол договору будем выполнять? Ведь всё равно план забьют в него!" – думал Николай Митрофанович о плане, который вдохновенно "по просьбе трудящихся цеха" администрация комбината планирует ввести в колдоговор на следующий год.

34

После праздника Шилин, почесав "репу", как он сам называл голову, направился на завод, в свой родной цех, как посоветовал на демонстрации Крючков.

К лучшему другу на приём не пошёл, постеснялся.

А куда деваться? Пенсия закончилась, пора дорабатывать трудовой стаж. Иначе …

Нет, можно было бы и на овечках, козочках выжить, да ведь неправильно поймут, пришьют тунеядство и сошлют куда-нибудь за территорию республики Татарково за сто первый километр. Или в ЛТП 9[1] по соседству. А он смолоду тунеядцем не был.

Антонина Серёгина вскинула глаза на ворота, – через их калитку в цех входил Шилин.

– Ба! Кого нам Бог послал! – изумилась она.

В "аквариуме" находились Однышко, Угарова, Разина и машинист первого цеха Платон Фёдоров. Готовились к обеденному чаепитию, поджидали мастера, засыпщика и сменного слесаря. На появление Шилина смотрели с удивлением и интересом. Полдень, тёплый и погожий, а он на заводе.

Шилин, проходя мимо молотковой мельницы, окинул хозяйским взглядом свою бывшую кормилицу. До перехода в третий цех, семь лет отработал и на ней. Как ответственного и передового рабочего Хлопотушкин с шаровых мельниц перевёл его на освоение нового оборудования, позже перевёл и в третий цех на большую мельницу.

Родное оборудование.

Но у квадратного короба, наполненного мукой, он приостановился: – что-то новенькое?

Ему навстречу вышли бригадир смены Валера Однышко и Платон.

– Чей-то тут? – спросил Павел Павлович, подаваясь к рабочим и протягивая им руку. – Привет!

– Здорово! – пожимая расслабленную кисть пенсионера, здоровались коллеги.

– А это, Палыч, теэнпэ, – с усмешкой ответил Фёдоров.

– Чё это?

Он подошёл в двери пультовой.

– Привет, бабоньки! Как живёте, можете?

– Да нам-то что, мы-т могём. Рассказывай, как ты можешь?

– Мочь, могём, да мало толку.

– Так что, выходит, совсем плохо?

– Да нет. Выходит хорошо, да заходит, ето, плохо.

Здороваясь, женщины шутили, смеялись.

– Что к нам завернул? Соскучился?

– Ага. Сплю и видю.

– Так переодевайся, дадим тебе кружку, и зарабатывай: детишкам на молочишко, да жене Луизе на капризы, – сказала Разина, кивая на корыто.

– Так чё тут? Зачем?

– Так приработок наш. Товары народного потребления. Смотри, у ворот мешки лежат с кулёчками, вот их и продаём. На то и живём.

– После обеда машина придёт, так подключайся и тебе перепадёт, – добавила Антонина.

– Чё кобенитесь? Правда чё ли?

– Ага, шутим. У нашего Родиона Саныча пошутишь. В прошлом месяце по одному корыту затаривали в сутки, теперь уж по два за смену.

– Поговаривают, и по четыре будем.

– И много платит?

– Как на паперти, и всё мелочью.

– Так послали б…

– Ага, пошлёшь. Ты знаешь, что такое саботаж, забастовка?.. – спросила Фрося. – А мы уже это проходили, знаем.

В пультовой засмеялись.

– Будешь с нами чаёвничать?

– Нет. Не счас. Мне Дончак нужон. Где он?

– Так у себя был.

– Ну, ладно, пойду до него.

Шилин поправил белую кепочку на голове и направился к двери, выходящая во двор цеха. Выход был между газовой сборкой, огороженной жёлтой сеткой и газовой печью. И с той и с другой стороны в них шумел в трубах газ.

Павел Павлович, выйдя из второго цеха, тут же повернул направо и вошёл в светло коричневую дверь первого цеха. Печь кирпичная покрашенная в светло–оранжевый цвет, находилась напротив двери, припахивая газком, тихо шумела. Сушильный барабан вращался, и в нём шумел отсев. Вращались и два барабана шаровых мельниц. В помещении цеха стоял монотонный тяжёлый гул от перекатывающихся в цилиндрических барабанах металлических шаров и щебня.

Шилин не спеша прошёлся по цеху, осматривая оборудование. Когда-то этому цеху он отдал свои лучшие годочки. И как так могло получиться, что на этих шарах он не заслужил льготной пенсии?.. Ведь Федя Борисов позже него пришёл в первый цех, а подошла пенсия – не задержали. А тут… И старше-то он был по возрасту тоже на два года.

Павел Павлович тяжело вздохнул. Обидно…

Выйдя из цеха, тяжело стал подниматься на третий этаж. Гул и грохот шаровых мельниц, теперь уже пригашенные дверью на выходе, остались позади, а к ботинкам как будто бы прицепились шары от мельницы. Даже не верится – что на них ли он прыгает и бегает по старому карьеру за козочками и овцами. Эх, ёлки-моталки…

Заслышав неторопкие шаги на лестнице, а потом и на площадке перед кабинетом, Дончак в ожидании посетителя поднял глаза от стола, на котором писал проект распоряжения по цеху на следующий день. И удивился. В кабинет вошёл старческой походкой Шилин. И вдвойне, поскольку не мог и предположить его появления здесь.

– Привет, Николай Митрофаныч!

– Привет, Пал Палыч!

Дончак приподнялся из-за стола и протянул Шилину руку. Обменялись рукопожатиями. Николай Митрофанович показал на стулья у стены перед столом: садись.

Шилин сел и тяжело вздохнул. Стянул с головы кепочку и обтёр ею лицо.

– Что случилось, Палыч?

Шилин встряхнул за козырек кепку и накинул её вновь на голову.

– Примешь на работу?

– Тебя?

– Аха.

– Да, Палыч, с большим удовольствие! Что, решил на пенсии ещё поработать? Пиши заявление.

– Не торопись, – вздохнул Шилин, – ёлки-моталки. Тут не всё, ето, так просто.

– А что за проблемы?

– Да, ёлки-моталки, опростоволосился я. Отняли у меня пенсию. Нет её у меня. Месяц только и побыл на пенсии, как в отпуску.

– Как это?

– Да вот так. Правды хотел добиться, написал в собес письмо, штобы помогли разобраться, почему меня на пенсию отправили не в пятьдесят пять, а пятьдесят шесть и два месяца?

– И что же?

– Разобрались. Списались с нашим отделом кадров, видимо, свои ему задали вопросики. А отдел кадров свои дал ответы, што, мол, по ошибке рано отпустили на пенсию.

– Как рано? Ты же лет двадцать только тут на шаровых проработал…

– Ето мы с тобой знаем. А отдел кадров и собес не знают. Нет такой, мол, записи в трудовой книжке, вот и рано. Пенсию снимаем.

– Мда-а… попал ты.

– Хотел было к Татаркову идтить, помнишь возле управления с тобой встренулись? Ты отговорил.

– Помню, но как в тумане. Сам был в таком же положении, как ты сейчас.

– Ну, вот я и передумал. Вряд ли он назад возьмёт. А если и возьмёт, так таких белых лебедей навтыкает… А Подгузник и вовсе майской розой расцветёт. Одиозная рожа, ёлки-моталки. Мы ж с ним поцапались. Так что я решил к ним пока не идтить. К тебе пришёл.

– Ладно. Раз пришёл, значит, так тому и быть. Я пойду за тебя, – прихлопнул по столу ладонью Дончак. – Им не нужны, мне нужны такие рабочие. Нá, пиши заявление о приёме на работу.

Начальник цеха достал из ящика стола лист писчей бумаги, из подставки выдернул шариковую ручку и подал Шилину.

– Садись к столу, – кивнул на приставной, – и пиши.

Шилин поднялся, принял пишущие предметы и придвинул стул к столу.

Писал долго, кропотливо. Потом подал лист Дончаку.

Тот стал читать и чем глубже вчитывался, тем более его глаза расширялись.

– Палыч, ты, что пишешь? На хрена здесь нужны твои выкладки о лишении тебя пенсии и причины её лишения? Кому это надо?

– Так заявление пойдёт в отдел кадров…

– Ну, так и что? Не в следственный же комитет.

– Так Подгузник заартачится…

– Да зачем ему нужны эти подробности. Он их и без твоей писанины знает лучше тебя.

– А как тогда?..

– Вот нá, другой лист. И пиши: Начальнику цеха, прошу принять меня на работу в цех известняковой муки на должность машиниста помольного оборудования. Понял?

– Опять помольного?

– Да тебе теперь какая разница? Хоть – помойного. Тебе теперь нет разницы, кем последние до шестидесяти дорабатывать.

– А, ну да, ёлки-моталки.

Два предложения сложились быстрее, и заявление, наконец, было подписано.

– Ты сейчас куда? – спросил начальник цеха.

– Так куда? В посёлок, к своим овечкам.

– Хорошо. Давай я тебя отвезу, – предложил Дончак. – Поеду в отдел кадров к твоему другу, ну и, наверное, к другому поднимусь. Вечером, когда вернёшься с пастбища, зайди ко мне домой или позвони.

– Ланно.

Уехали с завода на мотоцикле Дончака, Шилин в коляске.

35

Вместе с Подгузиным Дончак поднялся к Татаркову. Пришли удачно, он только что освободился от посетителей.

Вначале к нему вошёл Подгузин. Через две-три минуты появился в двери и кивнул Дончаку: заходи.

Татарков держал в руке заявление Шилина. Воззрел на начальника цеха "Муки" насмешливые глаза. На приветствие кивнул.

– Подписал заявление?

– Да.

– Молодец. Таких рабочих терять не надо. Но раздолбай он оказался последним. Надо же такую дурь отхохмить, ха! Благо, что руки золотые. Словом, Подгузин, оформляй и пусть работает.

– Спасибо, Родион Александрович, – поблагодарил Дончак. – Мне мельник нужен позарез. Собственно, он в свою смену и пойдёт.

– Пусть идёт, пусть работает. Не хотел коз пасти, пусть муку мелет. Но… – Родион Александрович поднял руку, – спасибом не отбудешь. Ты понял меня, Дончак? Ты мне товарами народного потребления отработаешь.

– Родион Саныч, с кем? Сейчас забираете старшего мастера Авдеева. С ним ещё два человека косарями. Два слесаря остались. И тээнпэ?.. В сменах людей не хватает.

– Нет, ты понял, Подгузин, какие люди руководят цехами?

Подгузин согласно кивнул: откровенно непригодные…

– А ты, – вдруг резко повернулся он к начальнику кадров, – чтобы все специальности и должности проверил на их соответствие ЕТКС. Ты понял, о чём я?

Подгузин кивнул, воззрев на директора подобострастные глаза.

– Чтобы я потом за тебя по каждому рабочему не разбирался, не убивал время. Иначе ты у меня сам пойдёшь на пенсию в девяносто лет.

– Понял, Родион Саныч.

– Понял, так что сидишь. Нá, иди, оформляй, – подал Подгузину заявление Шилина.

Дончак тоже поднялся, но его осадил директор:

– А ты подожди.

Когда начальник отдела кадров вышел, Татарков заговорил:

– Ты, Коля, можешь на меня обижаться. Но ситуация… Ты сам в ней виноват. Где-то ты самостоятельный, а где-то не разгонишь. И больно демократичен, что ли. Не стоит путать демократию с производственной дисциплиной. Она должна быть, демократия, но до определённых пределов. Её рамки мы должны чувствовать. Как только люди начинают их терять, всё, хана… Ты понял, о чём я? О дисциплине. Ты сказал – должно быть выполнено. Пусть даже неправильно, но, по-твоему. Чтобы люди видели и чувствовали над собой власть и силу. Хозяина чувствовали. В тебе одно хорошо – ты умеешь с людьми работать и хорошо знаешь производства. Эти качества ценны, но… недостаточны. Не раскисай. И дано задание затаривать муку в кульки – затаривай. Изыскивай людей, время и тэ дэ и тэ пэ. Ну, ты понял. Ты умный парень. Я на тебя надеюсь.

– Родион Саныч, я уже говорил, что за условные стимулы люди на это тээнпэ, и тэ и дэ и тэ и пэ, на это корыто кучу, условно говоря, навалили вместе с голубями. И если не будет стимулов – я ничего не сделаю. Стимулы нужны ощутимые, в каком-то эквиваленте.

– Ты меня не понимаешь, или плохо понимаешь. Если я говорю, значит, знаю, что и по чём. Надо раскручивать это дело, продажу. А как её раскрутишь без товара. Вот продали первую тысячу – получили? Получили.

– То, что получили, людям даже на сигареты не хватило.

– А ты как хотел? Одну тысячу продали, и уже карманы от денег лопаются? Надо не одну и не две продавать, а сто-двести-пятьсот. Вот тогда и в карманах ощутимо будет. Понял?

– Понял, конечно. Но сейчас колхоз, сенокос начинается…

– Да, начнётся. И нам от этого никуда не деться. И я поеду, и ты поедешь, и рабочие поедут. Но тээнпэ дело стоящее, его не надо упускать. Проникнуть в это дело надо. Душой понять. Это ж золотая жила, и вы на ней сидите. Ты ж, Николай, можешь деньги лопатой грести. Так что ты мне тут маменькиного сынка не разыгрывай, а берись за фасовку. За большое дело. Договорились?

– Да я разве ж против. Тут чуть-чуть бы людей заинтересовать, и я уверен – работа пойдёт.

– Заинтересуем. Сейчас квартальный баланс подбивать будем, я постараюсь вам что-нибудь выцарапать. Заметь, не заработанные на фасовке деньги, а из бюджета. Потом ты мне их все вернёшь и притом с процентами. Я тебе не благотворитель. Делай дело, получай смело. Понял насущный момент?

– Понял.

– Всё. Свободен. У меня дел ещё до полночи.

Дончак встал. Татарков пожал ему предплечье выше локтя и проводил до двери.

– Я на тебя и твоих людей надеюсь

– Постараемся.

Начальник цеха «Муки» вышел от директора и окрылённый и озадаченный. И удивлённый – может, оказывается, генеральный говорить и по душам.

Вечером, как и договорились, Шилин зашёл к Дончаку. Выразил благодарность за беспокойство. А утром вышел на работу в цех, в свою смену.

36

Отовариваться решено по очереди. Вначале после приёма смены пойдут операторы пультовых, их подменят транспортёрщицы. А мельников – дежурные слесаря. Затем – наоборот: первые подменяют вторых. В первом случае кураторами в цехах остаются мастер смены и бригадир. Мастер – в третьем цеху, бригадир – в первом и во втором цехах, так как эти производства на одной площадке, под одной крышей. Хотя такая перестановка персонала и противоречит производственной дисциплине и технике безопасности, но для решения продовольственной программы на местах вынуждает идти на подобные нарушения.

В машинном зале на первом этаже стояла Нина Притворина, поджидала Филиппова. Она держала в руке полиэтиленовую сумку местного производства.

– Ну, что, мы с Палычем пошли? – спросила она.

– Да, идите. Ананьин со слесарями там. Анька Угарова вместе со своим Угар Петровичем ушли. К ним пристраивайтесь в очередь. Да всё-то не разбирайте, нам оставьте, – сказал мастер, и спросил: – Где Константинова?

– На галереях, на бункерах. Сейчас спустится. – И посмотрела на мастера с насмешкой. – Смотрите, не протрахайте здесь мельницу. А то убежит вслед за нами. Вы – здесь, Панда – там проспит, – кивнула на будку машинистов, из которой вышел Шилин, тоже с сумкой, но матерчатой.

– Ладно, балаболить. Иди уже, а то без куриц останешься.

– Я б тебя – за одно место подвесила, как кобелюку, и петь интернационал заставила.

– Ладно, иди, мститель. А то довыступаешь сейчас.

– Да, в пультовой Крючков сидит, тебя ждёт.

– А ему что, курицы не нужны?

– У него рабочий день до пяти. После пяти пойдёт отовариваться. Пакеда, Филиппок, – и Нина помахала мастеру рукой, выходя из цеха.

Он кивнул в ответ.

37

Полуподвальное помещение, в котором разместился магазин, большое, не менее ста квадратных метров. Даже прилавок, а за ним отдел для товара и продавцов не ущемляли его пространство. По прикидкам организаторов, зала должно вполне хватать для покупателей.

Прилавок был собран из трёх канцелярских спаренных столов под общей полиэтиленовой плёнкой и серой бумагой, которая свисала и закрывала столы до пола, как занавес. Чувствовалось, помещение оборудовано временное, полуподвальное, подоконники которых находились на высоте человеческого роста.

В рабочем торговом отделе стоял горизонтальный холодильник, но привезённых тушек кур было явно больше, и они не вмещались в него. Ящики с ними стояли пирамидами один на другом.

В ассортименте были и свежие тушки кур и копчённые, также отдельные их части тел, от бёдрышек до крылышек, а также сердца, желудки. Копчёная продукция была дороже едва ли не вполовину, но выглядела аппетитно, в необычном африканском загаре, поджаро, с лоснящейся маслянистой корочкой.

Кроме кур, в магазинчике было и масло: сливочное, и подсолнечное в бутылках. Крупы: от перловки до гороха. То есть в нём было всё то, что имелось ранее в магазинах и свободно. Но дефицит порождает ажиотаж, опасение за будущий день.

Продукцию вносили с другого конца цеха, через первый этаж. Грузчики из числа работников комбината. И на эту временную работу они шли с охотой и почти добровольно. Это не в склады СМУ, РСУ и не на центральный склад, где кроме железа, горбыля и щебня, нéчего на зуб взять. Тут же открывались перспективы не только зубу, но и желудку.

Грузчики, пронося товар, сквозь очередь, которая начиналась на входе в здание со двора, покрикивали:

– Разойдись! Посторонись! Дорогу кормильцам!

И в их окриках слышались нотки озорства, торжественности, хозяйской грубоватости. И перед ними публика сужалась, создавая коридор. Люди наступали друг другу на ноги, поругиваясь, шутили, гудели не громким гудом.

Когда пришли на "отоварку" Шилин, Притворина, их коллеги по цеху "Муки" стояли в коридоре в полутора метрах от заветной двери в подвал, в зал магазина. Коллеги протиснулись к ним через толпу, под огнём недовольных взглядов. Хотя их обладатели, так же принимали к себе в очередь своих товарищей. Но свои – не чужие.

Из посёлка шли на отоварку и ехали на велосипедах, на попутном транспорте, на служебных автобусах пенсионеры, а также и рабочие, кому предстояла выходить в ночную смену. И этим, одиноким, было особенно обидно, когда мимо них прошмыгивал кто-то без очереди. И они возмущались:

– Вставайте в очередь, куда прётесь!

– А я уже в очереди! Вон она где… – показывала вперёд на дверь отоварки Притворина, и невозмутимо прокладывала грудью дорогу.

Пробравшись к Угаровым и слесарям ремонтной бригады, Нина и Шилин облегчённо вздохнули.

– Вселенское столпотворение, а не отоварка, – проворчала Притворина.

– Это да, – согласилась Зина. И обеспокоенно добавила: – Говорят кур мало. Может не хватить.

– Завтра тогда с утра приеду очередь занимать.

– Так отоварка работает с трёх часов.

– Ну, с обеда.

– А вы вроде бы своих курочек в сарайке разводите?

– Да кого там… – отмахнулась Нина. – На прошлой неделе трёх штук украли. И до этого две. А их всего-то было семь штук. Да и кормить ведь тоже надо чем-то, а зерно, вон, тоже в копеечку. И крупы не всегда возьмёшь. Смех и маята. Хлебом кормим. Хорошо, вон, Палычу. У него козы зерно не клюют, – кивнула она на мельника, усмехнувшись.

– Ага, хорошо. Тоже на даче днюю и ночую.

– Что, жена прогоняет? – вступил в разговор Казачков.

– Ага, если бы. Тоже, того гляди, хамло бесстыжее заберётся. Счас же у людей не стало никакого понятия. Вот и сплю в обнимку с дубинкой, да за голяшкой нож придерживаю.

– Ну, ты, Палыч, рыцарь! – с нарочитым удивлением воскликнул Угаров.

– А ты, Угар Петрович, не смейся. Тут будешь лыцарем. Жизнь заставит.

– Всё правильно, Палыч, – поддержала Нина, – бей их, чертей бессовестных, чтобы другие оглядывались.

– За это и посадить могут, – сказал Ананьин, механик цеха.

– Это за што, за моё же собственное? Я за чужим не лезу, но и ко мне не лезь. А полез – получи.

– Вот за это и посадят, – с усмешкой настаивал Угаров.

– А ведь, Палыч, точно, – продолжил механик. – Ты этого бессовестного должен любезно проводить из своего двора, или попросить его, чтобы он покорно дался себя связать, и тогда уж сдать его в милицию. Тёпленьким и покорным. И только. По-другому – тюрьма.

– Это ж где ж такая насмехаловка прописана?

– В нашем законодательстве. Не веришь, съезди в город на консультацию к юристам.

– Вот те, ёлки-моталки! – обескуражено воскликнул Шилин, и стоящие рядом очередники рассмеялись. – Мне может ему ещё и полянку накрыть?

– А что, хорошая мысля. Напоил грабителя до чёртиков, и он весь твой. Тут его милиция точно повяжет.

– Ага, если её не забудешь угостить, – поддакнул кто-то из очереди.

Из подвала выходили потные и счастливые отоварившиеся покупатели. В руках несли по две полиэтиленовые сумки местного производства цеха "пластмасс" и "науки". Сумка четырёхслойная, широкая, как торба, в которую запросто может вместиться ведро картошки, а то и больше.

Отоварившихся спрашивали:

– Вы не всё там расхватали? Нам-то оставили?

– Хватит всем. Говорят, ещё подвезут. Льва-Толстовкий птичник на конвейер поставили. Курочки только успевают нестись, коптиться и к нам прикатиться, – весело балагурили покупатели.

– А масло-то ещё есть?

– А вот насчёт масла не скажу. Пока есть, вроде.

В коридоре было жарко. Люди стояли в нём: кто-то в рабочей одежде, кто-то в повседневной. Последние старались обособляться от рабочих, поскольку у них была спецовка не первой свежести, у некоторой этой свежести или чистоты не было со дня её трудового стажа. Но обладатели этого наряда чувствовали себя вольготно и не больно-то сторонились тех, кто стоял за ними или перед ними в домашней одежде.

Одного парня толкнула в спину пожилая женщина, видимо, пенсионерка.

– Да што ты вертишься? Всю меня уже измазюкал!

Парень обернулся, бросил на неё снисходительный взгляд.

– А ты что сюда припёрлась, на банкет что ли?

– На банкет. С тобой вот танцевать.

– Вот и танцуй.

– Я такому танцору давно бы яйца выкрутила!

Раздался дружный хохот. Парень смутился.

– Вот и стоит тут чего-то, вот и вертится.

– Ты, Серёга, поосторожней с ней, – подал голос Шилин. – Она, ето, слов на ветер не бросает. Не одну, поди, сотню жеребцов кастрировала и боровов тоже. Правда, Вера?

– Правда, Жень, правда. Вертится, как на гребешке вошка, – ворчала женщина, отряхиваясь. – Всю измазюкал, окаянный. С автобазы что ли?

– Ну…

– Вот только там такие чумазые.

Виновник отодвинулся от женщины и присмирел.

Шилин знал женщину – ветеринар. Она когда-то работала на конном заводе, потом в отделении совхоза Горбёнки, и на пенсию пошла уже с ТКУ, где несколько лет отработала ветеринаром на подсобном хозяйстве. Павел Павлович не однажды обращался к ней и по вопросам прививок своего козьего поголовья, и по вопросу той же кастрации боровов, баранов, козлов, которых держал в разное время. Поэтому знал и биографию этой женщины.

– Вера, иди к нам. А то эти чумазые тебя там затрут.

Вера без жеманства и отговорок прошла вперёд очереди к работникам цеха "Муки", которые стояли уже у двери торгового зала. Она первой и спустилась в него по каменным ступеням.

В торговом зале было ничуть не легче, возможно, даже хуже, – теснота и духота, замкнутость пространства. Окна находились высоко и открывались только верхние фрамуги, при помощи шнуров, которые отсутствовали. Здесь все потели, и продавцы, и посетители. И потому все как будто бы находились в сонливом анабиозе. Едва, казалось, шевелились продавцы, едва двигалась очередь. Единственное, что немного оживляло эту среду, это громкий Колин голос. Он по своей придурковатости и простоте фантазии время от времени покрикивал на продавщиц и на рабочих.

– Я с вами што тут?.. А? Насучный момент не чувствуете? Нет, так дальше дело не пойдёт, раздолбаи! Нет, вы поняли меня, об чём я?

Понимая, кому Коля подражает, люди посмеивались. И подбадривали его:

– Так их, Николай! Пусть пошевеливаются.

– Строй их! Ты там у них за генерального, али как?

И Коля старался. Сам ворочал ящики с тушками куриц и подгонял своих напарников, троих рабочих посланных, как и он, в магазин с разных производств на ответственные работы. Но если для него принести ящик с улицы из машин или переставить с одного места на другой не представляло большого труда, то его напарники ящики перетаскивали на пару. И он на них ворчал:

– Савсем поистрепались, жеребцы! На куриц сил не хватает. Меньше на молодок тратьте. Я им такую ответственную работу поручил, а они, ишь, тут. Завтра я вас всех в горный цех сошлю. Будете у меня там бут кувалдами крошить, силу нагонять. Раздолбаи…

– Ладно тебе тут. Орать-то, – осаживали его рабочие. – Начальник сыскался.

– Ты мне поговори, поговори. Шевелись. Не то, как приставлю к тебе Подгузника, живо хавальник прикроешь. Ишь, разговорился. Не-ет, так дело дальше не пойдёт.

– Увольняй их, Коля, увольняй, – смеялись очередники.

– Вы слышите, что народ подсказывает? А он не дурной. Но и я не раздолбай. Не я буду, если я не наведу здесь порядок… Выгоню, как из колхоза выгонял, к чёртовой матери.

– Слышь, наводило? Мы тебе сейчас сами наведём дорожку отсюда! – прикрикнул рабочий с механического завода. Голос у него прозвучал грубо со злом.

– А вот этого не надо, – дрогнувшим голосом проговорил Коля. – Меня сюда партия направила и сам Родион Ляксандрыч. Я тут по заданию. Так што не имеете права.

– Тогда примолкни.

Коля замолкал. Но ненадолго.

Вскоре подошёл трейлер из Льва-Толстовской куриной фабрики, и рабочие вновь стали его разгружать. Продукцию: тушки свежие и копчённые, ножки, крылышки, сердечки, желудочки, – носили в ящиках через толпу очередников, начиная с улицы.

38

Прежде, чем отоварить очередного покупателя, тот проходил регистрацию. За приставным столом сидела женщина из торгового отдела управления комбината, и по названию завода и цеха перебирала листы.

– Дэсэзэ, цех муки, Шилин Пал Палыч, – представился очередной покупатель.

Женщина с высокой причёской, в очках жёлтой оправе, перебрав несколько подшивок, такой фамилии не нашла.

– Нет такого, – сказала она.

– То ись, как это нет, ёлки-моталки? – удивился Шилин, воззрев на неё округлившиеся глаза.

– А я почём знаю?

– Нет, ты посмотри со вниманием, – стал настаивать он, тыча в листы пальцем.

Он растерянно обернулся на коллег по цеху. Глаза, лицо выражали недоумение. Работники цеха тоже стояли, озадачено глядя, то на женщину, то на Шилина.

– Макаровна, вы, действительно, посмотрите внимательнее, – подал голос Ананьин. – Это наш мельник, Шилин Павел Павлович.

– Да, мы с ним с одной смены, – вставила Нина Притворина.

– Да он же тут с основания карьера, – обернулась Вера-ветеринар, уже отоваривая свой паёк у прилавка.

У Шилина во взгляде вдруг промелькнула догадка.

– А ето, кто енти листы составлял? – спросил он женщину.

– Так отдел кадров, – ответила она.

– Вот, Подгузник, одиозная скотина! – воскликнул Шилин, – И тут подъеее… подговнял! – он сорвал с головы кепочку и шлёпнул ею о стол. Листы взъерошило, и не будь они скреплёнными скрепками, разлетелись бы со стола.

Женщина от неожиданности отклонилась.

– Вы что себе позволяете! – изумилась она.

– Я? Да я ничё не позволяю! Ето вы с ним чё себе позволяете?

– Ну… Ну это не слыхано! Как вам не стыдно? Я порядочная женщина и ни с кем ничего не позволяю… Вы спятили!

– Аааа… – простонал Шилин. – Вы все одним миром мазаны, бюрократы!..

Люди притихли в заполненном зале.

– Как вам не стыдно? – подскочила переписчица.

– Мне стыдно? Мне?.. Ето вам должно быть стыдно! То пенсию отняли, теперь ещё и на курях нагрели! – лицо Шилина покраснело от возмущения и злости.

– Это ж хулиганство! Да вызовите милицию! – крикнула она продавщицам.

Тут послышался громкий голос Николая:

– Кто тут милицию вызывал?.. Я за неё!

Перед ним стали расступаться. Он выходил из торгового отдела, большой, покачивающийся, на рукав, на рабочую куртку подвязывая белую тряпку, как повязку.

Его реплика и появление привнесла в народ оживление, смех, шутки. Коля, видимо, хорошо знал комедию Леонида Гайдая "Операция Ы", и спонтанно вошёл в роль Бывалого. И по телосложению, и по движениям, и по ситуации его выходка оказалась смешной и своевременной.

Подойдя к столу переписчицы, он посмотрел вначале на неё. Потом на маленького Шилина. Спросил:

– А где бабуля?

Палыч смотрел на Колю снизу, моргая глазами. Злость с его лица схлынула.

– Ты ето, того… – отмахнулся от него Шилин, и растерянно проговорил: – Не мешай. Я за курями пришёл…

– Так это ты тут табаком травишь? Ты людей чихать заставляешь?..

В зале народ смеялся.

И неизвестно, чем бы закончилась эта сценка, не вмешайся Ананьин:

– Коля, погоди, остынь. – И обратился к женщине переписчице: – Валентина Макаровна, вы простите его, – кивнул на Шилина. – Тут, действительно произошло недоразумение. Это наш работник. Отработал в цеху больше двадцати лет. Уходил на пенсию, теперь вернулся обратно. Его, видимо, не успели внести в список цеха. Я механик цеха и пред цехкома. Вот наши работники, они подтвердят, – он показал на людей своего цеха, окружившие их. Те закивали, выражая подтверждение. – Поэтому прошу вас внести его в список и выдать ему полагающийся паёк.

Женщина села за стол. Но заявила:

– Пусть он вначале извиниться за оскорбление.

– Какое, то ись? – не понял Шилин.

– А кто тут лил на меня всякую грязь?

Шилин недоумённо пожал плечами.

– Ето какую грязь?

– Что, память отшибло? Не то Колю сейчас попрошу, он живо её восстановит.

С задних рядов послышались реплики возмущения, видимо, комедия у прилавка начала надоедать.

– Хватит вам там!.. Выдай ему потроха с желчью, да пусть отваливает…

Однако женщина стояла на своём:

– Нет! Пусть он вначале извинится.

– Да в чём мне перед тобой виниться? В том, что Подгузник не вписал меня в твой список? – не понимал Палыч.

Сзади одёрнула Нина:

– Скажи: извини. И она уймётся.

– Ну, теперь без пол-литра не разберёшься, – вставил Угаров.

– В чём? – проговорила Валентина Макаровна с вызовом, – я не буду пересказывать, но как мужу расскажу – в чём, да как, – он вам живо фонарей наставит для осветления памяти.

– О, Господи Иисусе! – едва не перекрестился Шилин. – Да прости ты меня, бога ради, если я чё не так брякнул. Я ж понимаю, ты маленький человек, и бабёнка справная, вот на тебе и ездют кому не попадя.

– Нет, я его сейчас сама чем-нибудь огрею!

– Ой, Господи! Чё опять-то не так?

В зале поднялся смех.

– Да впишите его… Не то вы действительно подерётесь!

Коля стоял, не зная, как ему дальше действовать, других сценариев он не знал. Он, то улыбался по-идиотски, то хмурился, крутил по сторонам маленькой головой на широких плечах.

– Слушай, Валя, да впиши ты его в список, и весь сыр-бор прекратиться, – подошла к столу Вера, уже с полной сумкой.

Переписчицу, похоже, она хорошо знала.

– Так, – повысил голос Ананьин, – этак мы тут действительно до драки дело доведём. Будем считать, что он извинился. Записывайте его в цеховой список, а я распишусь. А если мой подписи мало, то вот ещё семь человек из цеха, и они подпишутся.

Видимо, авторитет Ананьина Колю покорил, он добавил:

– И я тоже. Пиши, Макароновна! – я приказываю.

И, взяв наугад какую-то бумагу со стола, подсунул переписчице.

Та с испугом выдернула листок из-под его руки.

– Иди, Коля, спасибо за помощь, – скрывая раздражение, вежливо сказала она.

– Вот то-то же. Смотрите у меня тут. Не то я вас живо на бут отправлю, раздолбаи. Никакого насссучного момента не понимаете.

И Коля, развернувшись, покачиваясь, вновь направился за прилавки.

Женщина, наконец, вписала Шилина в список цеха и развернула листы на подпись. Михаил Иванович, наклонившись, расписался, рядом расшифровал свою роспись, и указал занимаемую должность. А также общественную, профсоюзную.

– Так, что будете брать? – спросила женщина Шилина, строго глядя на него. Видимо, уже боясь его любой реплики.

– Дэк, ето, чё все берут, то и я.

– Конкретно?

Вера пожала Шилину руку чуть выше локтя, в благодарность за очередь, и попрощалась:

– Пока, Паша.

Павел Павлович торопливо отмахнулся: не до тебя тут!.. И стал перечислять:

– Дэк, пару копчёных курей, можно с килограмма полтора-два, лыток, да с килограмм сливочного масла…

– Э-э нет, – оборвала женщина, холодно глянув на него и промокнув вспотевшее лицо платком.

– Чё нет?

– По две курице, – пояснила женщина, – одну сырую, одну копчённую. И по кило копчёностей – ножек, крылышек. По двести грамм масло.

– А потроха?

– Что, потроха?

– Потроха: сердца, ето, желудки, чё там ещё?..

Из очереди кто-то подсказал:

– Сиськи, письки, хвост…

– С помётом.

В зале засмеялись.

– И сердца и желудки, тоже, не больше килограмма.

– Вот тет-твою, ёлки-моталки!..

– Ладно, двигай дальше, хулиган, – раздражённо отправила его женщина, указав шариковой ручкой на соседние столы. Но тут же, спохватившись, остановила: – Эй, Шилин, сам-то распишись! – развернула перед ним листки.

Шилин достал из кармашка рубашки в роговой оправе тяжёлые очки, надел на переносицу. Склонился над листами. Сделал росписи на каждой странице, напротив наименования продукта.

Процедура за столом регистрации затягивала процесс прохождения очереди и создавала нервозность – у женщины к покупателям, у покупателей к регистраторше. Ей надоели лишние и ненужные, как ей казалось, вопросы. А тут ещё этот инцидент с покупателем. Отвечала с раздражением, потела и злилась. Но как человек, находящийся у продуктов питания, с ней старались быть сдержанными, и любезными.

Когда отоварились и шли в цех, Нина смеялась:

– Ну, ты, Палач, и выдал.

– Чё выдал? Чё я ей плохова сделал? – в недоумении спрашивал он.

– Да у тебя, что ни слово, то подковырка. Как ты её с Подгузиным скрестил, а?

– Да ничё я ни с кем не скрещивал…

– А то, что на ней ездят все, кому непоподя?

– Я ж имел в виду, что она маленький человек, вот на ней и отыгрываются. То ись суют в каждую бочку затычкой.

– Ха-ха! – рассмеялась Нина. – Опять сказанул. Ей бы очень это понравилось.

– Да ну вас! – в сердцах отмахнулся Павел Павлович. – Вам чё не скажи, вы всё перевернёте.

39

В пультовую пришёл Филиппов. В ней никого не было. У мастера вначале возникло раздражение: "Где Гена?" Но тут же успокоился – металлическая дверка непосредственно в щитовую была приоткрыта.

Филипп прошёл к ней и заглянул в помещение. Крючков веником подметал в ней пол. Уже сметал на совок пыль и окурки. Поднял на мастера глаза, проворчал:

– Вы курите, так хоть сюда окурки не бросайте.

– Я не бросал и не бросаю.

– Я не конкретно к тебе. Но предупреждайте сменных операторов.

– А у меня кто здесь курит: я, Нинка иногда балуется, Панда сюда почти не ходит, да и не курит он. Палыч тоже не курит. Манька тоже. Так что не ко мне претензии.

С совком, с наметённым на него мусором, в пультовую вышел Крючков.

– Никто не бросает, а это что?

Филипп пожал плечами.

– Так сюда и слесаря приходят и электрики.

– Электрики в щитовые окурки бросать не будут.

– Ну, тогда методом исключения.

– Слесаря?

– Выходит, что так. К Ананьину и претензии.

Мастер сел на место оператора пультовой. Крючков высыпал мусор в ведро, стоявшее в углу у уличного выхода. Там же поставил в углу совок и веник.

– Ну, ты всё, остаёшься? – спросил он Филиппа.

Тот кивнул.

– Тогда я к себе пошёл. Переоденусь, да на отоварку пойду. Очередь займу, жена должна туда подойти.

– Давай. Мои придут, я тоже пойду, на меня занимай очередь.

– Ладно.

Крючков вышел в тамбур, из него в машинное отделение, и металлический трап под его ногами завибрировал. Ушёл. Теперь должна прийти Маша.

Эх, Маша, Машенька… Филипп откинулся на спинку стула. Закурил. Надо же… А ведь какой казалась недотрогой и диковатой вначале. И какой сейчас…

Маша прошла в цех по галереям. Кинула взгляд на будку машиниста, Вася спал. Его ноги, обутые в побелевшие от муки кирзовые сапоги, лежали на лавке.

Маша поднялась в пультовую. Филипп был один. Она с переполнявшей её радостью, счастьем обняла его сзади и стала целовать в ухо, в щёку, приближаясь к губам. Он отдавался её порыву, не противился. Повернулся к ней и посадил к себе не колени. Его рука, расстегнув на её груди рабочую куртку, затем блузку, властно стала хозяйничать под бюстгальтером, щекоча сосочки, от чего женщина едва ли не в экстазе застонала, и это ему нравилось. Он, развивая инициативу руки, расширял поле деятельности не её теле.

Филипп, как садист, с издевкой доводил Машу до пика возбуждения, испытывая глумливое иезуитское наслаждение. Ему нравилось её молодое упругое тело, податливое и горячее. Нравилось, что она такая искромётная, пылкая. Это его возбуждало, тянуло к ней, и чем дальше, тем сильнее. Она гладила его лицо. Играла с его губами, то нежно, то жёстко охватывая своими. Всё зависело оттого, какую эрогенную зону он задевал и насколько сильно. Ей казалось, что она таит в его руках, как воск.

И он, заведённый, поднял её, посадил на стол.

– Одну минуту!

Быстро подошёл вначале к уличному маршу, закрыл на шпингалет дверь. Затем и вторую, выводящую в машинный зал. И, расстёгивая брючной ремень, направился к ней.

– Мы совсем обнаглели… – проговорила она здравую фразу, и потонула в объятьях и страсти.

…Когда успокоившись, приведя себя в порядок и открыв запоры на дверях, они вновь сели за стол напротив друг друга, она по-прежнему не спускала с него своих влюблённых глаз.

– Филя, ну почему я в тебя такая влюблённая? – едва ли не полушёпотом спрашивала она. – Я ж при твоём виде таю. Если бы ты знал, как я тебя стала любить.

– Знаю. Почему не знать? Я что, не живой что ли? Я таких бабёнок ещё не встречал.

– А у тебя таких много было?

– Такой как ты, впервые.

– И чем же мы отличаемся?

– Дуростью.

– Вот как! – она вскинулась. Уставила на него удивлённые глаза, в которых промелькнула и обида.

– Только у одной больше, у другой меньше.

– И сколько же этой дурости во мне?

– Хм, нет, конечно, ты не дура, но с чудинкой, – усмехнулся он и перевёл разговор на старую тему, постоянно читая её в глазах Маши. – Ну, подумай своей кудрявой головкой, какие могут быть серьёзные у нас отношения? Я женат. У меня двое спиногрызов. И что?.. Я должен их ради очередной интрижки бросать? У меня ведь не совсем совесть забурела. Семья – это якорь. Чтобы не было за её пределом, а с якоря срываться нельзя. Возле него надо стоять, крутиться и не взлетать. Баб должно быть много, а семья должна быть одна. И своих детей я люблю. А как я могу любить твоего ребёнка? Пусть, как бы хорошо нам с тобой не было, а его полюбить я так не смогу, зная, что нет в нём моей крови.

– Ну, так, своих заимели бы.

– И что, сразу проблему с моими детьми решим, и с твоим? Нет, Манька, ты неправильно понимаешь наши отношения. Давай чётко разграничивать амуры и лямуры от института семьи, как говорят умные люди. И больше к этому вопросу не возвращаемся. Будешь настаивать, заводить речи на эту тему, я с тобой прекращу всякие отношения. Не быть тогда нам страстными любовниками. И с Сашкой отношения не вздумай рвать, и имей двух любовников, а лучше трёх, четырёх, и радуйся жизни.

– Я однолюбка, Филя… – сказала она, почти шёпотом.

– Хорошо, меня это устраивает. Договорились? – он, как бы ставя печать на неведомом документе, положил ладонь на стол.

Она подтянула, лежащую на столе под рукой, косынку и прикрыла ею лицо. Плечи задрожали.

Филипп встал и заходил по пультовой. Подойдя к двери тамбура, некоторое время постоял, глядя на женщину, потом сказал будничным голосом.

– Ну, ладно, сиди здесь. Жди Нинку. Должна скоро прийти. Я пойду Панду растрясу, – вышел в машинный зал.

Вот и всё… вот и поговорили… Вот что означает любовь в его понимании. Неужели у него нет ни капельки сочувствия, сострадания?.. Как же так могло получиться – она из-за него потеряла голову, ушла в любовь, как в омут с головой, а он оказался столь жестоким и бездушным? И вообще, как так могло случиться, что она оказалась в его власти? Сломал её, как полевой цветок. Что же у него за сердце-то за такое?..

Она уронила голову на руки и склонилась над столом. Благо, что в пультовой никого не было и шум печи и мельницы заглушали её рыдание, напоминающий вой затравленной волчицы.

Плакала, как от пытки, от боли, которая пронзила её снизу доверху. Оплакивала и утраченную любовь к мужу, жалость по ней, по нему. Оплакивала и свою судьбу, чувствуя, что погибает. Но почему-то глубокого раскаяния о содеянном она не испытывала, как и зла к Филиппу. И даже, наоборот, по ней расходилось приятные тактильные ощущения. И это заставляло страдать ещё сильнее, с муками. И, не видя выхода из создавшегося положения, где чувства и любовь не совмещаются с эгоизмом, привело её едва ли не к истерике.

За процедурой самоистязания не заметила, как прошло время.

Очнулась лишь тогда, когда с печной стороны завибрировал металлический трап и в пультовую, открывая одну за другой двери тамбура, вошёл кто-то. Маша вскинулась от стола, и, не обнажая полностью лицо от платка, глянула на вошедшего – им оказалась Притворина.

– Привет! – бросила та, разгорячённая ходьбой и удачными покупками. – Отоварилась и за себя, и за мать. Мамке работать в ночную смену.

Вначале регистраторша не хотела отоваривать покупательницу за второго человека, но работники цеха подтвердили их родственную связь. И даже Коля проявил заботу.

– Макароновна, это ж Нинка! Ты чё, не знаешь еёную мать? – загремел он из подсобки. – Она ж моя соседка! Все знают, а она нет! Ну, ты даёшь, едрёна вошь. Выдать ей продукты за еёную мать! Я приказываю! Иначе завтра пойдёшь у меня в горный цех кувалдой дут дробить! Опять не понимаешь насссучного момента.

Покупатели засмеялись, и Макаровна сдалась, тоже усмехаясь.

Пока Нина расставляла сумки у выходной уличной двери, здесь казалось попрохладнее, Маша обтёрла лицо платком. Дважды глубоко вдохнула в себя недостаток воздуха, который, казалось, вышел из неё весь, и попыталась сделать вид деловой сосредоточенности.

Когда Нина подошла к столу, Маша, глядя на мешочки у двери, тем самым стараясь избегать её взгляда, спросила:

– На отоварке народа много?

– Хватает. Иди теперь ты.

Нине не надо было и приглядываться к товарке, достаточно и косого взгляда, чтобы понять, что с той происходит. А голос подтверждал эти подозрения. Но заострять разговор на известную ей тему не стала. С одной стороны – из такта. С другой – из злорадства, мелкого, женского. Дескать, тебя предупреждали, тебе говорили, так теперь мучайся, так тебе и надо. Но последнее чувство было импульсивным, коротким, и потому также быстро улетучилось. Но такт следовало выдержать. Время ещё будет наговориться. Лишь сочувствующе поглядывая на Константинову, повторила:

– Иди отовариваться. У тебя там всё в порядке, – кивнула в сторону транспортёров.

‒ Да…

– Ну, иди. И зайди под лестницу, умойся холодной водичкой.

Маша поднялась и, как будто на ватных ногах, прошла к тамбурной двери.

– Ты, это, иди лучше улицей. Тут Палыч, будет тебе лишний напряг.

Маша покорно направила к уличному выходу.

– Эх, Манька ты, Манька… – с сочувствием проговорила ей вслед Нина, вспоминая и свои переживания. Хотя были они не столь глубоки, чем у товарки, но вызывали сочувствие к ней и ожесточение к Филиппу.

– Вот, паскудник, мало ему жены, баб, так девчонке ещё жизнь поломал. …

40

Константинова пришла на отоварку и встала в очередь, в самом её начале. Народа было много, но на улице уже очереди не было, вся умещалась в коридоре и в зале.

Её заметили рабочие цеха, бригадир Валера Однышко, Вася Васильев, сменный электрик Олег Волковичев, Евдокия – оператор со второго потока. Они звали её, махая руками. Валера даже окликнул, но Маша отрицательно покачала головой. Они в недоумении пожали плечами. Один лишь человек понимал её отказ – мастер. Он стоял вместе с ними, смотрел в её сторону, но никак внешне не проявил к ней внимания. На что тем же ответила Маша.

Она честно выстояла почти часовую очередь и вернулась в цех одна.

Нина, оглядев её покупки, с разочарование проговорила:

– А что так мало отоварила? Одну копчённую курочку, да масла – сколь здесь?

– Двести грамм.

– Ну-у, девонька… не знала, что ты не будешь полный паёк отоваривать, я бы тебе дала денег на всю отоварку.

– Зачем?

– Так мне бы отдала, что тебе не нужное. Я бы сестре отправила в Жиздру. Там вообще жрать нечего.

– Да-а, вот, что-то не догадалась…

Нина покачала головой, хотела добавить, мол, до того ли тебе, дорогуша?.. Лишь сказала:

– Следующий раз имей в виду.

– Ладно.

– Там в Жиздре, что с огорода принёс, то и на столе. Мамка в отпуске у них была, привезла им отсюда немного колбасы, рыбы, масла, – так праздник был, как на седьмое ноября. В Москву мотаются за жрачкой.

Маша сочувствующе покачала головой: да…

– Сейчас сын приедет на велосипеде, заберёт пайки, хочешь, и твой увезёт, в холодильник дома поставит. Не то ведь потают до конца смены. А с работы зайдёшь, заберёшь. Или, может, домой тебе увести? Кто-нибудь дома есть?

– Так Саша.

– Ну, вот и ладушки.

– Хорошо бы, – согласилась Маша и стала повязывать платок на голову. Все действия проделывала с отрешённой задумчивостью. – Пойду на транспортёры. Посмотрю, что там.

– Ты включи селектор в булке, и время от времени подавай голос.

Маша кивнула и вышла на уличную сторону.

Нина покачала головой. "Да уж, видимо, Филя вконец обломал девочку… Не натворила бы она там что-нибудь над собой?.."

Потянулась к телефону и набрала номер пультовой второго цеха. Трубку поднял Однышко.

– Валера, где там Филя?

– В слесарке у электриков, курит.

– Когда он только накурится? Ну, ладно, я туда перезвоню.

– Что-то случилось?

– Да нет, так, по делу, – и Нина нажала на рычажок телефона. Перенабрала номер. По голосу узнала дежурного электрика Волковичева. – Привет, Олег. Дай там трубкой по уху Филе. Он у тебя?

– Здесь.

– Слушаю, – раздался через секунду хмурый баритон мастера.

– Слушай, я тут кем устроилась работать, нянькой?

– Не понял?

– Смотри, поймёшь, когда поздно будет. Приходи сюда…

– Не-а, не могу. Сегодня я весь выработался.

– Приходи, тебе говорят, и следи за Манькой. Она того гляди в бункер вместе с отсевом нырнёт. Доигрался, кобелище. Как я тебя предупреждала, так нет, отоварил. Теперь того гляди что-нибудь над собой сотворит.

– Не драматизируй. Все вы так…

– В общем так, она сейчас ушла на транспортёры, тебе решать, что делать. Но на суде я тебя сдам вместе со всем твоим похотливым наследством! – она бросила трубку. – Вот, козёл! Нашёл с кем играть.

Нина Притворина действительно была встревожена состоянием товарки. Она за время их совместной работы успела узнать и понять её ранимую душу, в которой были лишь две крайности и обе противоположные: полет, так до небес – падение, так до дна.

Приехал сын Серёжка и, не поднимаясь в пультовую, позвонил велосипедным звонком. Нина вышла на уличную площадку, которая служила и балконом.

– Мам, давай. Что там у тебя? – крикнул мальчик. И махнул ей рукой.

– Сейчас, сынок, – засуетилась Нина.

Она вернулась в пультовую, собрала все три сумки, в том числе и Машину, и стала спускаться по трапу вниз.

На велосипеде были две корзинки, перед рулём и сзади большая на багажнике. Этот вид транспорта был самым мобильным для местных жителей и необходимым для большинства из них, так как личные автомобили не всякий мог иметь по причине малых заработков и основной причине – дефицита и очерёдности их получения.

Укладывая по корзинкам продукты, мать предупреждала:

– Эти два пакета наши. Завези бабушке, пусть забирает любой. А вот этот тёти Маши, и увези ей домой. Дома должен быть дядя Саша.

– Ладно, – соглашался мальчик.

– Отец-то что делает?

– Да спать лёг. В ночную готовится.

– Ну, вы там с Витькой потише, не будите его.

– Ладно.

Серёжка развернул велосипед, встал одной ногой на педаль и, дважды оттолкнувшись от земли другой ногой, ловко перекинул её через рамку и сел на край сидения. Виляя задом, закрутил педалями. Сын в свои десять лет ростом догнал уже мать. А что будет к двадцати?.. Нина с душевной теплотой и любовью посмотрела вслед гибкой и долговязой фигурке сына. И в кого он такой?..

41

Филипп, не заходя в третий цех, поднялся на транспортёры. Но, ни на первом, ни на втором Маши не было. В нём шевельнулось беспокойство: неужто и вправду с ума сошла?..

Маша увидела мастера входящего через широкий проём галереи, и первой реакцией на его появление было – бежать! Бежать и спрятаться от него куда-нибудь подальше – с глаз долой, из сердца вон! И в то же время, оно же, сердце, опалилось надеждой, радостью. А вдруг?!. И это "вдруг", давно уже: то тускло мигающее, то вспыхивающее до перенапряжения, – притормозило её первый импульс. Она прижалась в углу будки транспортёрщиц, продолжая сидеть, и смотреть заморожено в проём галереи, хотя Филипп уже стоял на пороге помещения.

Он какое-то время смотрел на неё. Раздумывал, с чего начать разговор. Потом прошёл и сел рядом с ней. Она сжалась, закрыла лицо руками. Тут же её гибкое тело было придвинуто к нему – он обнял её за талию. Маша попыталась отстраняться, но капкан не ослабевал, ещё крепче притягивал. И она задохнулась.

Филипп, почувствовав её покорность, спросил:

– Ну, что с тобой происходит, Машенька?

Она промолчала.

– Ну, встретились люди, повлюблялись, доставили друг другу массу удовольствия, радости, и что теперь?.. Радоваться этим минутам надо и благодарить друг друга за такие мгновения. Благодарить судьбу надо, слышь, Маша? А ты?..

Маша молчала. Не дождавшись от неё ответа, закачался вместе с ней, словно убаюкивая.

– Я ведь тебя тоже полюбил. И сразу, как только увидел. Понравилась ты мне, но ведь я не делаю из своих чувств трагедию. А наоборот, только рад, что они есть. И буду ещё больше рад, если мы с тобой так же будем любить друг друга. Зачем же себя до крайности доводить? Разборы, ссоры устраивать?.. А, Машенька?

Он поднял её лицо за подбородок и нежно поцеловал в лоб, потом в переносицу, в губы. Она не сопротивлялась. Те слова, какие она накопила прежде, как пар улетучились.

Филипп, поднявшись, приподнял её и посадил на столик. Встал между её ног и продолжил поцелуи.

– Поверь, мне тоже тяжело. Я ведь не железный. Ты же, наверное, чувствуешь, какой я? Весь из чувств и плоти. И меня постоянно влечёт к тебе. Я тебя постоянно хочу. Чувствуешь?.. Но, пожалуйста, пойми меня, не могу я вот так вот сразу, бросить всё, семью, детей и начать, с тобой новую жизнь. Поэтому, давай так договоримся, давай пока продолжать по-прежнему любить друг друга, встречаться, наслаждаться, и не отчаиваться.

– И как долго? – едва прошептала она.

– Честно. Пока не знаю. Дай время.

Он ожидал от неё объявление срока, она молчала.

– Ну, я так понимаю, мы с тобой договорились?

Она закрыла глаза и молчала, но грудь волнами поднималась и опадала.

Он наклонился, поцеловал в губы, а расстегнув рабочую куртку, затем кофточку, опустился ниже, и его губы обвили её горячий сосок… Маша застонала.

Маша с каждой минутой, секундой теряла контроль над собой. Его прикосновения покоряли её волю, наполняли блаженством, туманили сознание. Поцелуи наполняли жаром, и руки, эти всезнающие пальцы, казалось, раскрывали её, как солнышко лепестки цветка, и обнажали чувственность. И всякие переживания, негодования к Филиппу уже тонули в разливах блаженства.

Они оба отключились от реальности и не замечали ничего и никого вокруг. Тем более что вечер уже надвинулся, сгустились сумерки. Они теперь были их пологом и защитой от постороннего взгляда. Свет на галереях и в бункерной транспортёрщица не включала.

И напрасно.

Обеспокоенный отсутствием света на галереях, Шилин решил проверить транспортёрщицу, тем более она сегодня была какой-то замкнутой, подавленной. В таком состоянии мало ли что может произойти с человеком. Когда нет внимательности, может попасть и под барабан транспортёра, затянет вместе с метлой или лопатой – секундное дело.

Шилин из цеха поднялся на бункерную площадку, чтобы включить на ней свет. А подойдя к стене, где располагались включатели, замер с приподнятой рукой…

Через раскрытую дверь будки транспортёрщиц ему представилась белеющая задница, секундой позже понял, чья она, и голые руки, и ноги, обвивающие этот стан.

Пал Палыч постоял несколько минут, с интересом понаблюдал за молодыми людьми, разгорячёнными и оглушёнными в сексуальном угаре, покачал головой и тихо отошёл от выключателей. И так же тихо спустился вниз в цех

Уже идя по машинному залу, он в удивлении подёргивал головой и усмехался. А чтобы не ошибиться в персоналиях, поднялся в пультовую.

Притворина была на месте.

42

Июнь выдался погожим. Утра росными, а дни тёплыми, солнечными. Если находили дожди, то, как по расписанию – в конце дня или же ночью. Следующий день начинался с весёлого пения птиц, с лёгкого ветерка и ясного солнца. Такие дни – Божья благодать! Только успевай, заготавливай сено, не спи – коси. И косцы вставали с появлением первого луча солнца. Пока лежала роса на лугах, выходили косить травы. А в поймах реки Угры они поднялись сочными, густыми.

Бригада косцов во главе с мастером Авдеевым из цеха "Муки" уже неделю ложилась поздно и вставала рано. Сон добирали в зной, среди дня. Николай, хоть и просыпался сам спозаранок, но на всякий случай заводил будильник на полчетвёртого.

Назначенный по кухни очередной дежурный из числа бригады поднимался первым и начинал суетиться у костра. Растапливал его из приготовленных заранее сухих дров – веток, напиленных и поколотых комельков из сухостоя, прикрытых целлофановой плёнкой, завезённой из цеха "Пластмасс". И через полчаса косари, двенадцать, а то и двадцать человек – сборная из разных цехов и заводов – выступали с косами на луга.

Ах, сенокос, сенокос, сенокос,

В лугах ковёр лежит зелёный.

Ах, сенокос, сенокос, сенокос,

Пот течёт струёй солёной.

А я кошу, кошу, кошу, кошу, кошу, кошу…

Как заведённый!

Или как вариант:

Как прокажённый!..

Косцам всякий раз вспоминалась песенка про "Светофор" в исполнении Валерия Леонтьева, не так давно прозвучавшая по телевидению. Теперь уже не известно кем переложенная, но темпераментный ритм её был сохранён.

Колхоз шефам заранее отводил определённые площади, и только за них они были в ответе, и обязаны их скашивать. Иногда косарям на помощь приходила механическая косилка – "Беларусь" с прицепной сенокосилкой – и дело спорилось. Но техника – хорошо, однако, не всегда надёжна, и не везде пройдёт. Поэтому на покос каждый год снаряжалась бригада из бравых молодцев. В неё вливались все – кто умел косить, а также те, кто впервые такой инструмент, как коса, брал в руки. Главное, чтобы силушкой человек обладал.

И точно, повтыкав косу раз пятнадцать в землю, и поточив её столько же брусочком, не единожды порезавшись о лезвие при этом, у молодого человека наступало осознание, а позже – навык. Глядишь, через день-другой на третий он становился передовиком сельского хозяйства.

Армейский принцип: не можешь – научим, не хочешь – заставим, у Родиона Александровича был хорошо отрепетирован. Да и сам он приезжал частенько на покосы. Ещё, глядишь, лучик солнца не прорезал горизонт, а он уже кесарей поднимает. Брал литовку и становился в ряды косцов. И тут за ним не всякий мог угнаться. И ведь как косит – любо посмотреть, во всё плечо, во весь размах. А косу точит, она аж поёт, – как будто бы век только этим делом и занимается, а не руководит производственным комбинатом. Уже и косцы понемногу приотстают, а он как корабль-фрегат волны из трав перед собой гонит и гонит, и отставать не велит. Ещё и подбадривает. Остановится, глянет на отставших, поплюёт на ладони и прикрикнет:

– Эй-ей, братцы, не отставать! – и вновь косой – вжик-вжик…

И тут хочешь не хочешь, а подстёгиваешь себя, махаешь косой, или как иногда Родион Саныч называет – литовкой – до умопомрачения.

За ним всегда валок скошенной травы ложился ровно, как девичья коса, стерня оставалась чистой и низкой.

Приедет, час-два, а то и три помашет косой без перекура, попьёт чайку, и по другим полям и угодьям, или на предприятие укатит. А косца – в лёжку, дух из них вон.

А я кошу, кошу, кошу, кошу, кошу, кошу…

Как прокажённый!..

Поэтому, вставая поутру, они боязливо озирались – не принесёт ли нечистая сила "бригадира" к ним на подмогу.

Но раза два в неделю генеральный обязательно делал разминку. В охотку – почему бы и не размяться привычным с детства делом, не порадовать тело, мышцы, соскучившиеся в кабинетной работе по живому делу…

Косцов генеральный директор уважал и потому имел к ним снисхождение. Для них ‒ палатки, матрасы, даже постельное бельё. Молоко из колхоза "Мир" во фляге подвозят, и в обязательном порядке "сухой" паёк из складов базы ОРСа – тушёнка, сгущёнка, колбаска в копчённом виде. Такое не всегда на домашнем столе увидишь, тут – пожалуйста. Кто-то свою порцию дефицитов придерживал, домой отсылал с оказией, или сам днём во время отдыха успевал обернуться на велосипеде в посёлок. Иногда передавали жёнам, встречаясь с ними на уборке сена, они приезжали вместе с другими рабочими на стогометание. Паёк делили. Если двое-трое увозили свои домам, то оставшиеся делили на всех. На следующие день-два другие отправляли пайки. И очередь контролировал бригадир Авдеев. Чтоб было всё поровну, без обид.

И ко всем прочим поблажкам – директор выписывал из своего фонда вознаграждения, на которые косцы, на зависть некоторым, могли купить какую-нибудь бытовую технику или что-то из мебели, так же со складов базы ОРС, без очереди.

Косцы – что горняки на ДСЗ. От их задела зависит заготовка сена и жизнь колхозного скота зимой. А сейчас день год кормит, и пока погода стоит – душа из тебя вон, а коси. Вот это и беспокоило директора, и приходится самому присматривать за работой на лугах, на полях. Ездить и народ вдохновлять, подбадривать.

43

В отличие от косцов, стогомётчики менялись. Но опять же не все. Лишь те, кто был на ворошении волков и на копнах, то есть на вспомогательных операциях. На этот раз, на замену Холодцова, Дончак послал в колхоз "Мир" бригаду Филиппова Вениамина.

Филиппов знал, что не минует его эта участь и ожидал команды. Но без энтузиазма. И когда начальник цеха сказал:

– Подбери себе команду, человек пять-шесть. Мельников и кочегаров не тронь. Транспортёрщиц только, и сменных слесарей. И я ещё из электриков и из дневных слесарей по человечку выделю. И завтра к восьми ноль-ноль, чтобы все были на площади у поссовета. Понял?

Филипп с не охотой ответил:

– Так, понял…

Разговор проходил в пультовой второго цеха, в присутствии Серёгиной. Дончак повернулся к Антонине:

– Давай, Тоня, собирайся. Поедешь с бригадой Филиппа.

– Ну, надо, так надо… – вздохнула она.

– Завтра тебя тут Фрося Разина сменит, а ты её там.

Тоня кивнула.

– А ты, Филя, с третьего цеха возьми Константинову.

Филипп с готовностью ответил:

– Есть, – и вышел из пультовой.

После последнего распоряжения начальника цеха мастер приободрился.

Маша его уже не дичилась, не избегала. И её поведение теперь было не столь строгим – во взглядах появились искорки, и она не пряталась за Шилина или за Нинку. Стоило подмигнуть и кивнуть в сторону бункерной или "гостевой", она реагировала на немой зов с игривой готовностью. По просьбе-приказу в комнате для свиданий Притворина навела порядок, а Филипп прибил на дверь крючок с внутренней стороны – на всякий случай.

Но Маши не было ни на галереях транспортёров, ни в бункерной, ни в пультовой. Мастер специально зашёл с этой стороны, чтобы поймать её где-нибудь в укромном месте. Но её не было и в машинном зале. Несколько удивлённый и озадаченный Филипп, поднявшись в пультовую, спросил Нину, доставая сигареты:

– Где транспортёрщица? – при этом строго свёл к переносице почти сросшиеся брови.

Притворина посмотрела на него и усмехнулась.

– Вот за что я тебя уважаю, Филя, можешь ты скрывать своё раздражение за деловитостью. Прям как будто бы только о производстве и болеешь. Так весь и исходишь мозгой. А уж о персонале – особая забота, аж слюнки текут.

– Ладно, молоть. Говори, куда Марусю дела?

Нина хмыкнула.

– Улаживает дела семейные.

Филипп, поднося сигарету ко рту, остановился, вопросительно уставившись на Нину.

– К тебе что, пытку применять?

– А ты примени, пока нет никого. Я и двери закрою.

Он начал злиться.

– Ну, ты договоришься сейчас.

Она усмехнулась, игриво расстёгивая на рабочем халате верхнюю пуговицу.

Филипп, наконец, вставил сигаретку в губы и, не спеша, прикурил. Гася в себе раздражение, прошёл к уличной двери, встал в её проёме, навалившись спиной на косяк, и затянулся табачным дымом. Тёплый солнечный день согревал стоящие по периметру завода и цеха тополя, зелень, стелившуюся по земле, серой от осевшей пыли известняковой муки. За тополями расстилались поля лесопитомника. На вспаханной земле видны ровные посадки кустарников, молодь и рослые. А слева по технологической трассе, спускался с высокой насыпи железнодорожного моста двадцати пяти тонный гружённый БЕЛАЗ. Вокруг него и за ним тянулась мощная туча пыли. Автомобиль казался точкой в этом сером заряде, которую как будто бы он и гнал впереди себя. В такую погоду дорога быстро просыхает после авто поливалки.

В Филиппове тоже поднялись смятенные чувства. Не предсказуемые действия Маши и ёрничество Нины вывели его из равновесия. Кажется, он теряет контроль над ситуацией и над собой. А это состояние ему не нравилось.

Чтобы сбить с Притвориной спесь, сказал:

– Собирайся, завтра поедешь на сенокос.

– Правда! – воскликнула Нина с радостью. – Ой! Давно на сене не кувыркалась.

Филипп посмотрел на неё и криво усмехнулся.

– Вези своего Гришку.

– Так он и так там. На прошлой неделе был и на этой уж три дня. Сено ворошат, стога мечут. Загорел, как негр. Завтра должен в цех выйти. Семирожкин его поедет сменять.

– На завтра и я бригаду набираю.

– Ну, тогда я согласная.

– Тебе – отлуп. Будешь тут с Васькой загорать. Без тебя обойдусь. Так, где Машка? Дончак сказал её на сено.

Нина, смиряя игривость и ехидство, ответила:

– Да здесь она. Сашку пошла проводить.

Филипп удивлённо вскинул на неё глаза.

– А он-то что тут делает?

– Так проверяет. Нынешним малолеткам нет веры.

– А вчерашним?..

Она дёрнула в усмешке уголком губ.

Филиппа насторожило известие Нины. С чего бы это Саше здесь объявиться? Неужто заподозрил чего, или она ему что-то сбрехнула в порыве любовного раскаяния?.. Если рассказала, то – дура! Себе только хуже сделала. Совсем девка без ума.

Он не спеша стал спускаться по уличному трапу вниз.

– Так что ей сказать? – крикнула Нина.

Филипп не ответил. Он, покуривая, постоял немного у распахнутых ворот и вошёл в цех с тыльной стороны. Обойдя мельницу, шуршащую и стреляющую по броне камнем внутри, прошёл к будке мельника. Васильев был на своём месте – спал на лавке.

"Ну, змей! Вот навязали дрыхало на мою голову!"

Но будить пока не стал. Даже удобней, меньше знает, крепче спит.

Шилина он отпусти на час, и тот уехал на велосипеде на дачу, подкормить молодняк и козочек и проверить их наличие. У соседей, дачки за две от его, был погром, и Палыч боялся оставлять без присмотра и на час своё хозяйство.

44

Филипп решил подождать Машу.

Вышел в ворота, но уже с противоположной стороны здания.

Напротив, цеха стояли двадцатиметровые силоса – шесть колонн разделённые посредине кирпичной кладкой от основания до крыши. В этой шахте проектом заложен был лифт, но… уже какой год рабочие для замеров высоты продукции в ёмкостях поднимаются по лестничным маршам на своих двоих и с лёгкостью.

Слева перед силосами лежит большая гора отсева. Её насыпали со второго потока ДСЦ пока строился третий цех "Муки". Гора уже оплыла под дождями, её изрезали и сточили ручейки, и над ней возвышалась наклонная галерея, теперь уже не действующая, не нужная, полуразобранная. В цех со стороны силосов можно было пройти или под галереей, или обходить эту гору с левой стороны. Скорее всего, Маша пошла провожать мужа за гору. В этом направлении и сосредоточил своё внимание Филипп.

И, как ожидал, она вышла из-за отсева. И, чтобы не насторожить её своим присутствием, он вошёл внутрь цеха и встал возле верстака, опёрся в него задом, достал опять сигарету. Успел её прикурить. Вошла Маша. Она, не глядя по сторонам, направилась к лестнице пультовой.

Филипп окликнул её:

– Маша, постой!

Маша обернулась. Увидала мастера. Губы надломились, и показалось, что она сейчас заплачет. Возможно, это был импульс недавних переживаний и объяснений с мужем, не выплаканных душевных слёз.

Подходила она медленно, с трудом, словно перед ними было какое-то препятствие или дул навстречу сильный ветер. Подошла тоже к верстаку, опёрлась на его крышку пальчиками и молчала.

– Маша… – проговорил Филипп, и почувствовал, как голос его осип. Кашлянув в кулак, повторил: – Маша, что-то случилось?

Она не ответила.

– Саша, зачем приходил?

– Его на два дня на сено посылают.

– Да! Какое совпадение. А ведь и я пришёл сказать, чтобы ты тоже завтра собиралась на сенокос. И тоже дня на два, а то и больше. – И пошутил: – Стога метать умеешь?

– Копна сумею. Да и стог завершить могу.

– Ну, вот видишь какой ты ценный специалист! Так что нам с тобой завтра прямая дорожка на сенозаготовку. Поняла? К восьми утра надо быть на площади перед поссоветом и управлением.

Маша согласно кивнула, не сводя взгляда от склона горы за мутным окном и от силосов за ней. Пальчики её рук, у ноготков побелели, она всё ещё на них опиралась, что выдавало её напряжение.

– Но там я буду с Сашей, – твёрдо сказала она.

– Пожалуйста. За пределами цеха ты – мужняя жена, а в цеху – моя.

Глянув на будку машиниста и убедившись, что панда-Васильев не проявляет признаков жизни, он, бросив в мусорное ведро не докуренную сигарету, приблизился к Маше и сзади притянул её к себе за плечи. Она не отстранилась, но и не проявила активности. Её охватил ступор.

Когда он повернул её к себе, в её глазах стояли слёзы.

– Малыш, что ты так себя изводишь? – приподнял голову за подбородок и поцеловал в глаза, коснулся нежно губ.

– Ой, Филя, ты с ума сошёл! Увидят!

– Ну, так, давай спрячемся?

Он мягко повлёк её в "гостевую". Вначале повёл, приобняв за талию, затем пошёл первым, а она за ним медленным шажком, словно спутанная.

Бытовые помещения хоть и предусмотрены были проектом в третьем цехе, но до конца их так и не достроили, не подведены к цеху канализация и горячая вода, а холодная дошла лишь до входа в цех, до распределительного узла под лестничным маршем. Тут её из полудюймового крана набирали в чайники, иногда для приготовления пищи – супа или борща – в кастрюльки. Ею же мыли обувь.

А зимой, чтобы она не перемёрзла, приоткрывали кран, и из него она текла небольшой струйкой в отверстие металлического рифлёного листа, что накрывал приямок, и куда-то под фундамент здания. И бежала водичка так до потепления, а вместе с ней копейки, превращённые за четыре-пять месяцев в рубли и не с одним нулём. Но это мелочи, по сравнению с недостроем и сэкономленными на эти средства.

В комнате было прибрано, подметено, лавка стояла у стены, застелена фуфайками. Кто-то заботливо соорудил даже некое подобия изголовья. Зарешеченное окно по-прежнему завешено серой плотной бумагой, которой работники транспортного цеха, загрузчики, забивают щели в вагонах, чтобы из них не "протекали" просыпи щебня. Сквозь такую занавеску на окне дневной свет проходил тускло, и в помещении создавался общий затенённый фон. Хоть и был это не спальный номер, но по сравнению с первым его посещением, сейчас комната не казалась такой дикой и страшно запущенной.

Пока Маша осматривалась, мастер закрыл дверь на крючок.

Филипп вёл себя сдержанно, не торопливо. Приобняв Машу, он нежно поцеловал её возле уха в щеку. Потом, взяв мочку в губы, пощекотал её языком. За этими нежными процедурами подвёл Машу к скамье.

Сел сам и, разведя ноги, поставил её между ними. Стал медленно раздевать, расстёгивая на ней рабочую курточку. Маша полностью отдавалась его рукам, грубоватым и волнующим. И поняла, что от этой власти, искусительной и притягательной ей уже не спастись, и не отказаться. Она зависима от неё, как земля от солнца.

45

Шилина пришлось отозвать в первый цех на шаровые мельницы. Ещё со вчерашней смены. У машиниста Платона Фёдорова приключился некстати приступ аппендицита. И вместо Шилина в третьем цехе пришлось ставить машинистом вновь Васильева. По этой причине не удалось парню проявить свои способности на сельской ниве, на сеноуборке.

У Васи Васильева, наверное, с раннего детства, может быть, в зачаточном ещё периоде, жизнь не задалась. Похоже, ещё в утробе матери. И когда народился, испытывал постоянную тягу ко сну. И этот талант был настолько силён в его интеллекте, что проявлялся всегда и всюду, как в других вундеркиндах тяга к знаниям, к поэзии, к музыке, в конце концов, к еде. В дет садике воспитатели на него не могли налюбоваться, поскольку с ним не было никаких хлопот. В школе, при обязательном среднем образовании, этого полусонного индивида перетаскивали из класса в класс по обязанности. В армии его "законным" местом была кухня, наряды за постоянные сны на посту или за несвоевременный подъём. Ему доставались насмешки и сочувствия в полной мере, поскольку этот дар природы не слишком уважаем среди себе подобных. В Татарково в общежитии на Советской улице дежурные и воспитатель так же от него были в восторге – ангел, а не постоялец. О Книге Гиннеса он знать не знал, и потому не догадался подать заявку для увековечивания своих сверхъестественных способностей. Но там, где волею судьбы он появлялся, о нём долго вспоминали.

После увольнения на пенсию Шилина, Хлопотушкин из-за неимения под рукой специалиста машиниста молотковой мельницы, дежурного слесаря Васильева перевёл в машинисты. До своего ухода, Шилин кое-чему обучил его, показал и рассказал тонкие и сложные места в работе. И если даже, то обучение и уложилось где-то в памяти ученика, но этот навык был действенен лишь до тех пор, пока Вася не присаживался где-нибудь в укромном месте. Тут его сознание погружалось в заоблачные миры, далёкие от реальной жизни. И этот мир мог продолжаться нескончаемо. Или до первых приступов голода.

Болезнь это или дар – никто ему не объяснял, да и сам он не копался в тонкостях этого состояния. Но желудок требовал, и его хозяин вынужден был где-то на него работать. Этой нуждой его и занесло в цех "Муки". О его способностях никто не знал, но судя по внешним данным, по телосложению, по уравновешенному характеру, как будто бы человек не выболевший, у которого прямо на лбу можно было прочитать – сменный слесарь, и не иначе. На эту должность его и определили.

Пока был в цеху мастер Филиппов, в сознании Васильева постоянно светился красный маячок – сигнал опасности. Филя уже не раз предупреждал, что выгонит его со смены, и даже тряс его за "грудки". И Вася всячески боролся со своими способностями. Если раньше и "прикемаривал", то тогда, когда процесс шёл ровно, спокойно, и знал, что Палыч всегда рядом, стукнет чем-нибудь или столкнёт при надобности с лавки. То есть был всегда под контролем.

После увольнения Шилина, стал сам себе контролёром, хозяином положения – лежащего или стоящего. Бывали случаи, когда и стоя засыпал, была бы только точка опоры, те же стена или косяк.

Потом вновь вернулся наставник, и на смене стало легче жить. Васю поднимали лишь при необходимости.

Но вот Палыча опять нет, в первом цехе на шаровых мельницах, и нет Филиппа. Валере Однышке, бригадиру, не до него – сам на процессе в двух цехах, так как цеха оголили полностью, отправив людей в колхозы.

И Вася расслабился.

Придя на смену, Васильев обошёл оборудование на предмет проверки его работы. Шнеки привычно поскрипывали, из шести питателей под циклонами два стояли, сгорели двигатели ещё накануне. По этой причине отключены и пара электрофильтров, и пыль во взвешенном состоянии вылетала в трубу. Она оседала слабым туманом на прилегающую территорию на несколько десятков километров, в зависимости от силы ветра. Тем самым нанося на зелёную фауну дополнительные серые тени. Но поскольку из бригады электриков остался один лишь бригадир электриков и энергетик цеха, то съём электродвигателей откладывался на неопределённое время – после сенокоса, а там и уборочная на носу. Так что, дай Бог, к новому году снимут и сдадут в ремонт.

Николай Астафьев, машинист первой смены, подмёл вокруг мельницы. Мельница хоть и обтянута жаропрочным полотном, однако из неё просачивается пыль и мелкий щебень-отсев – находят известняковые камешки бреши в асбестовых шнурах уплотнений под чугунными крышками. Убрано и в насосном приямке, где стояли два пневмонасоса, перекачивающие муку в силоса. И в маленьком приямке, в котором стоял вихревой насос, для откачки грунтовых вод, особенно после дождей и в весенне-осеннюю и даже зимнюю распутицы. Выметено и у слесарных верстаков, до печи. У печи тоже чисто – эта территория оператора печей. И полы убираются с соляркой, которая набрызгивалась из ведра, поскольку иначе пыль не смести. При сухой уборке она поднимается, оседает на оборудовании, и кое-что достаётся и органом дыхания. Зачем здоровьем рисковать, когда можно этого избегать. Правда, подобная уборка несколько противоречит пожарной безопасности: но мы же немного, мы ж слегка…

У Васи претензий к сменщику не было, и Астафьев ушёл в бытовку первого цеха, там была раздевалка.

Обойдя машинный зал и осмотрев оборудование, Вася Васильев расписался в журнале приёма смены, который лежал на столике в будке машинистов. Затем поднялся в пультовую к Притвориной. Та разговаривала со сменщицей Галей Чебертун.

– Здорово, – поздоровался Вася.

– Привет, – ответила Галя, окинув его взглядом. Вася выглядел свежим, и как всегда – молодо, хотя и было ему под тридцать лет.

– Вась, я тебе тут невесту нашла, хочешь, присватаю?

Вася пошевелил белокурыми бровями, мозг его усваивал информацию, мысли буравили чело.

– Хорошая девка, и всего двое детей.

Нина усмехнулась и подыграла:

– Не надо будет стараться, киндеры уже готовы.

– Не-е, однако. Мне и так хорошо, – вздохнул он, как позевнул.

– Смотри, проспишь своё счастье.

– Какое это счастье – хлопоты одни. Никакого покоя.

– Потерпишь немного, лет этак через пять-десять детки вырастут, вот тебе и покой.

Нина вновь усмехнулась:

– У него тогда покой, когда он спит. А спит он всегда.

– Но с молодой женой не до сна будет, – подмигнула Галя Васе.

– Он, по-моему, и с ней уснёт…

Женщины засмеялись, но незлобиво. Вася тоже усмехнулся.

– Да ну вас, пошёл я к себе.

– Иди, – согласилась Нина, – да только время от времени просыпайся и за оборудованием поглядывай.

– Кстати, тебе Коля говорил, что на первом пневмонасосе сальниковую набивку выбивает? – спросила Галина.

– Говорил.

– Так что, поглядывай.

– Ланна, – он вышел из пультовой.

– Ох, соня, – вздохнула Нина.

– Ты за ним посматривай, – посоветовала Галина. – Упадёт, чего доброго, в приямок или, не дай Бог, в силос при замере уровней. Нырнёт с двадцатиметровой высоты в муку, не сыщешь. На них до сих пор перекрытья не везде есть, доски переброшены.

– Я что теперь, должна его на поводке водить. Или сама за него бегать? Мне отсюда нельзя уйти, я ещё за ним на силоса полезу. Хоть бы лифт был…

– Да есть он. На центральном складе стоит. Колю недавно на разгрузку вагона посылали со спецовкой, стиральными порошками, краской. Так, говорит, стоит там кабина, и двигатель для неё в крытом складе. Только бери да ставь.

– Хм, пешком способней. А он-то чего там забыл? Что у них грузчиков нет?

– Есть. Но для нас сейчас что важнее? – колхоз. Все там, и даже две кладовщицы. Вот и срывают из цехов мужиков, кто ещё остался. Вместо двух часов, полсмены там отработал. Я тут одна – и печник, и мельник, и транспортёрщица, и слесарь вдобавок. Хорошо – всё обошлось. Транспортёры и шнеки диким воем воют, заменить ролики или смазать их некому.

– Я тоже, гоняю по цеху, как очумелая. Да ещё за Васькой следи. А ты что, правда, ему нашла невесту?

– А вон, Наташку Крымову. Мужик от неё не то сбежал, не то сама выперла. Баба боевитая, придаст этому увальню энергии. Враз забудет про сон.

– Сомневаюсь, – покачала отрицательно головой Нина. – Тут с ним что-то не совсем в порядке. Может в детстве упал откуда-то, зашиб чего? Или мама с папой слишком темпераментные были, не давали ему покою в утробе, – усмехнулась. – Ему бы к психиатру обратиться, или неврологу.

– Так кто ж его поведёт? – поводырь нужен. И притом с характером.

– Думаешь, Наташке он поддастся?

– Бабёнка шустрая, справится, – Галина поднялась. – Ну, ладно, пошла я. На свой огород бежать надо, поливать. Девчонок в пионерлагерь вчера отправила, Толик на мехзаводе тоже пашет за троих. Тоже людей нет. Теперь самой всё, только успевай. Да ещё на Пятовскую к родителям надо ехать, тоже помогать, картошка не до окучена. Крутишься, как веретено.

– А он кем у тебя там, на мехзаводе?

– И токарь, и фрезеровщик, и шлифовщик, и слесарь…

– Ух ты! На все руки мастер, – с удивлением проговорила Нина.

– Так будешь мастером. Мы тоже мастера, только зарплата за всё одна.

И сменщица вышла из пультовой через уличную дверь.

46

Спустившись с пультовой в машинный зал, Вася подошёл к насосному приямку и, навалясь на перила – металлические уголки, покрашенные красной краской, – посмотрел вниз. В свете солнечного дня в нём хорошо были видны насосы, не надо и фонарь включать. Один из них устойчиво гудел под нагрузкой. У грундбуксы виднелась кучка насыпи, но это обычное явление.

Хотел подняться на галереи транспортёров, но передумал. Упредила это намерение ленца, и всё разрастающееся притяжение к лавочке в будке машиниста. Устойчивый скрип с посвистыванием валиков, доносящийся с улицы начал в сознании притупляться, а душа успокаиваться. Всё равно без остановки транспортёров их не заменишь, да и готовых отремонтированных валиков нет. А самому их ревизировать… Да скрипи оно!

Вася ушёл в будку машинистов. Он не курил. Табак почему-то вызывал тошнотворное чувство и горечь во рту. На столике лежало несколько обрывков газет, в которых машинисты приносят с собой обед. Присев у столика, привалясь спиной к углу между ним и стеной, Вася взял газетку и приступил к прочтению прессы. Какое-то время строчки выстраивались перед глазами ровными линиями, улавливался какой-то смысл прочитанного. Но затем буковки стали выпадать из текста, или складываться в замысловатую мозаику, бледнеть, теряться из вида. Наступало самое прекрасное состояние – дремота, безмятежный сон. Вася ещё успел забросить на лавку правую ногу, поскольку прилёг на левую лавочку, и из его рук выскользнул носитель информации.

Вася не был экстрасенсом, предсказателем, всевидящим – на это нужен тоже дар божий, но не которые сны походили на реальность, правда, несколько в необычных картинках, которые разгадывать он, конечно же, никогда не пытался, да и не хотел в силу сонливой лености. А сны у него бывали интересными с подтекстом.

Через пару минут Вася уже улетел в райские пущи. И не таким как он есть, а в образе какой-то необычной птицы, в цветном оперении, переливающееся всеми цветами радуги. Рядом и внизу тоже были райские птицы, они перелетали с ветки на ветку, пели красивыми голосами, разговаривали между собою, и говор их походил на щебет, который он хорошо понимал. И все они были удивительно знакомы.

Вон тот, сидящий на самом верху райских веток – Хлопотушкин, – маленький, но строгий красавчик. А рядом с ним – Дончак. И как слаженно они поют… к их пению прислушиваются, им подпевают остальные птицы. И Вася тоже им вторит, чирикает. А внизу на небольшой полянке, среди пышной зелени, прячась в ней, воркуют двое: голубок и голубка, ‒ и голубок так и норовит голубку приголубить, так и ходит вокруг неё, распуская крылышки. Не иначе к укромному местечку её подталкивает. И она что-то ему пригурковывает… Васю стала интриговать их игра, и он решил спуститься пониже, слетел на кустики. А голубок голубку уже прижал к травке, и та в истоме защебетала. Вася узнал в ней Машу, а в голубе – Филю. И его вдруг начали охватывать обида и ревность. Он почувствовал в её поведении что-то аморальное, неприличное. Ведь она только что была рядом, и он сам ей что-то там чирикал. Как же она могла?.. Ему (Васе) изменить, и с кем! Он ли её не любил, он ли её не лелеял… А она! Он хочет подлететь и отогнать Филиппа, но боится. У Фили клюв твёрдый. Но всё-таки срывается и летит к ним…

В это время ему, этой райской птичке, кто-то дуплетом выстреливает в грудь, и он летит кубарем…

Вася вскинулся, открыл глаза… перед ним стояла разъярённая Нина и била его в грудь и в плечи кулаками.

– Вставай! Вставай, боров! Дрыхало!..

– Что, что случилось?.. – заполошно вскинулся Вася.

– Пойдём, покажу, панда!

Нина была взбешена до крайности. Порывисто дышала. Лицо её, в общем-то, привлекательное, от ярости исказила гримаса, оно было красное, с бледными подглазьями, розовый губы дрожали. И, казалось, подстриженные коротко волосы, вздыбились.

Притворина, схватив его едва ли не за шиворот, поволокла к приямку насосной.

– Смотри! Чтоб тебе в этой муке утопиться!

Фундаменты, на которых стояли пневмонасосы, были полностью погружены белой, словно блинной, мукой. Мука засыпала весь пол сантиметров на тридцать. В помещении приямка – куба, высотой три метра и десять на десять метров в ширину и в длину, – казалось, пол приподняло. И покрытие на нём было бархатистое волнообразное, словно под лёгкой рябью. Такого Вася даже во сне не видывал – прелесть!

– Смотри, дрыхало!.. Я уже завод остановила. Лезь, переключайся на другой насос. И живей!

Вася был в полуботинках. В них он ходил на работу и в них же работал. При необходимости переобувался в сменные сапоги, стоящие в будке. Тут, захваченный врасплох, сбитый столку и растерянный, забыл переобуться в дежурные сапоги. Спустился в приямок и погрузился в тёплую "муку" по колени. Побрёл к насосам. Перекрыл краны на трубопроводах "приёма" и "выкида" остановленного насоса, открыл такие же краны на резервном насосе.

Притворина от досады стукнула кулаком по перилам.

– Ну, панда, ну наделал делов! Теперь всю смену придётся выгребать это добро вёдрами.

– Давай! – крикнул он Нине. Она дёрнула флажок пускателя второго насоса.

– Я пошла запускать второй поток! – крикнула Нина. Вася кивнул.

47

Прошло полтора часа после приёма смены. Приборы работали ровно, режим шёл спокойно, только ролики скрипели на галереях, и в цеху шнеки, привычно гудела печь, да постреливало мелкой дробью в мельнице. От нечего делать в столь спокойной обстановки, Нина сделала несколько звонков: на пультовую ДСЦ, во второй цех "Муки", в посёлок родным и подругам.

Недавно Милка Прокошева интересовалась на счёт вакансии в цеху. После развода с мужем и выхода замуж за второго, решила поменять место работы – с первым мужем в одном цехе ей работать как-то неловко. "Не комильфо…" – как она обрисовала ситуацию. Разговор с Дончаком у Нины был, и он согласен принять её транспортёрщицей. Поболтала и с Милкой полчаса.

Так привычно и спокойно время шло и не предвещало никаких эксцессов. Постепенно оно подошло и к чаепитию.

Нина взяла чайник со стула, стоящий в углу у тамбура входных дверей и спустилась с ним в машинный зал. Но прошла не по залу, а по узкому проходу между печью и стеной, чтобы осмотреть заодно печь, и трубы газового распределительного устройства. Как стоит молоточек отсекателя? Галя говорила, что два раза за смену сбрасывал молоток. Иногда, когда автоматика часто нарушается, операторы его снимают с упора газовой заслонки и опускают в крайнее нижнее положение. Опускают, чтоб не заставлял людей беспокоить, взад-вперёд бегать. Особенно это часто случается в отсутствии киповца Гены Крючкова – он тоже частый участник колхозных мероприятий, а тут – хоть взорвись всё и лети кверху тормашками.

Но молоточек стоит на автоматическом упоре, трубы, протёртые тряпкой с соляркой, поблёскивают. Конечно, с соляром подметать пол и протирать оборудование не рекомендуется, но на что не пойдёшь ради красоты производственного помещения. Любо-дорого в таком цехе работать. Начальство на это смотрит сквозь пальцы, хотя и предупреждает, что, мол, нельзя, по пожарной безопасности ‒ не положено. Так мы ж слегка…

Здесь же, у газовой разборки, через вентилёк, прокинут резиновый шланг. Другой конец, которого присоединён к небольшой металлической стоечке, напоминающей табурет с отверстием в средине. На этой импровизированной печурке кипятят операторы чайники. Иногда что-нибудь и варят-жарят.

Нина, осмотрев оборудование, вышла через синие двери в затемнённый коридор, по нему под лестничный марш к водоразборке. Набрав из крана воды в чайник, она вернулась в зал. И только тут обратила внимание на курящийся из приямка насосов парок. Поставила прямо на пол посредине зала чайник и поспешила к приямку.

Приямок затапливался мукой! И парок тут был не причём – курилась пыльца.

Когда пробегала мимо будки машинистов, ей показалось, что в ней никого нет. Может машинист на транспортёрах? Или на силосах замеры делает? А увидев, что твориться в приямке, дёрнула флажок пускателя, вынесенного наружу на металлическое ограждение, и остановила насос. Тут же побежала в пультовую. Влетала по наклонной лестнице с лёгкостью двенадцатилетней девочки, припала к переговорному устройству. И защёлкала кнопкой.

Как только услышала ответный щелчок, закричала:

– Дуня! Останавливай второй поток!

– Что случилось, Притворочка? – встревожено спросила оператор пультовой ДСЦ.

– На насосе сальник выбило. Засыпало нас.

– Надолго? А то машины, на удивление, идут и идут. Везут камешек.

– Не знаю, Евдокия!

Нина метнулась назад в машинный зал.

Спустившись вниз по трапу с такой же энергией, как и поднималась по нему, на всякий случай забежала в будку. И…

Тут он, родимый! Спяш-шый прынц! Сонливая панда!.. И она от досады со всего маха стукнула Васю кулаком в грудь. Он задохнулся. И ему показалось, что с него слетели пух и перья – сбили с райских пущ выстрелом из какой-нибудь мортиры.

А реальность оказалась такой грубой…

Вася занялся оборудование, переключением с насоса на насос.

Нина в это время через переговорное устройство запускала второй поток.

– Евдокия – поехали!

– Сичаз, – обрадовано ответила оператор. – Чё, изладили?

– Нет. Второй насос запустили. Затопили приямок мукой. Сейчас вычерпывать будем. Панда проспал. Я сейчас буду в машинном зале, включу переговорку у машинистов, так что кричи – услышу.

– Ладно.

Набрала номер телефона второго цеха муки.

Трубку поднял бригадир Однышко. Или, в народе, Однышка.

– Валера, у нас чепе – приямок мукой затопили.

– Вот те раз! Вам что, делать больше нечего? – с раздражением воскликнул он.

– Ага, нечего. Потому и спим.

– Что, проспал Васька что ли?

– Сам догадался или кто подсказал?

– Как теперь выгребать? Где людей брать? У-уууу, панда! – простонал бригадир.

– И я не могу пультовую и печь бросить.

Однышка на минуту примолк, что-то соображая. Нина попыталась подсказать:

– Может, с мастером ДСЦ свяжешься? Может, выделит человека?

– Да кого? Тоже по одному, по двое на грохотах и транспортёрах работают. Но позвоню на всякий случай.

В это время на газовом узле сработала автоматика, прозвучал знакомый стук молоточка, и печь разом перестала привычно шуметь.

– Ой-ёёёё!.. Валерка! Печь погасла! – бросила трубку и нажала на кнопку переговорного устройства. Хотела сказать, чтобы второй поток вновь остановили. Но, как назло, Евдокия не ответила. Где её носит!..

Нина подскочила к киповскому щиту и рычажком на приборе убавила подачу сырья на мельницу до "0", остановила тарель бункера. Пусть пока в бункера сыплется отсев, места в них вроде бы ещё есть.

Вновь подбежала к "переговорке". Защёлкала кнопкой. Никто не отвечал.

"Да где же тебя носит-поносит?"

Выскочила из пультовой и, семеня по ступенькам ножками, обутыми в лёгкие тапочки, спустилась вниз и побежала к печи. Нужно было перекрывать вентиля на трубопроводе газовых форсунок и открывать воздушные заслонки для проветривания камеры сгорания и пода в печи.

Штурвалами трёх газовых кранов служили трубки, насаженные на оси штурвалов. Нина заучено опустила их вниз на закрытие. И тут же подняла рычажки воздушных заслонок.

Повернулась к газовому устройству – молоточек лежал, как показалось, печально опустив головку. Теперь печь можно на двадцать минут оставить в покое – под продувом, проветриванием.

Ну, что за наказание! Весь букет разом! Не дай Бог, ещё бункера пересыплем? И некому за ними присмотреть!

Притворина направилась к приямку насосов. Теперь эти двадцать минут она свободна, может "отдохнуть" за вычерпыванием вёдрами муки из приямка, и выносом её за ворота. Чайник, оставленный ею на полу у двери коридора, так и стоял. Она подняла его, поставила на "плитку", но зажигать её не стала, – не до чая теперь!

У приямка опять Васьки не было! Ну, скотина!..

Она поспешила к будке машинистов, к ней вели белые следы, на которые в раздражении она не обратила внимание.

Василий, вытряхивая из полуботинок муку, переобувался в сапоги.

– А чё печь остановила? – спросил он безразличным голосом.

– Она, как и ты, поспать решила. Автоматика сбросила.

– Ну и хорошо, хлопот меньше.

– Зато работы больше. Тебя же и Астафьев предупреждал и Чебертун, ты что, забыл?

– Да вздремнул малость.

– Ни хрена себе – малость! И на работе.

– Да думал немного, да увлёкся малость… – опять повторил он лениво.

– Сном что ли?

– Да не-ет. Загляделся там, как голубь голубку обхаживал и топтал. А на самом деле – это были Маша и Филя.

– Как… Маша… Филя?..

– Вот точно. Как вот тебя сейчас вижу. В кустах он её там, в лесочке… Вот и увлёкся.

Нина смотрела на Васю раскрытыми от удивления глазами.

– И часто тебе что-то такое сниться?

– Нечасто, но бывает. Тебя вот, например, тоже с полмесяца назад видел.

– Как?..

– Козёл тебя дрючил, а ты блеяла.

– Ккк-какой козёл?

– Да тоже Филя…

У Притвориной нижняя челюсть отвисла. Хотела что-то сказать, или спросить, но вдруг выскочила из будки и на весь зал расхохоталась. А чтобы не упасть, опёрлась бедром в пожарный ящик, стоявший у стены под широким и мутным окном. Нину как будто бы скручивала какая-то внутренняя пружина, она изгибалась и стонала:

″Козёл тебя дрючил, а ты блеяла!″…

Выйдя из будки, Вася в недоумении наблюдал за женщиной. И, видя, что Нина хохочет, тоже заулыбался.

За всё время, работая ли на уборке приямка, в пультовой ли при запуске цеха, Нина не могла успокоиться от смеха. Стоило ей, взглянуть на Васю или вспомнить их разговор в будке, она прыскала от смеха. Вся злость на него истаяла. И поработала вдоволь, и насмеялась всласть.

Уже выходя после смены из цеха вместе с Васей и идя по территории завода в бытовку первого цеха, Притворина попросила:

– Вася, ты свои сны больше никому не рассказывай. Ладно?

– Ладно.

– Но мне можешь. Хорошо?

Он согласно кивнул: хорошо.

Нина про себя усмехнулась: надо же, а сны у него как будто в руку…

А ночь летняя, хоть и поздно опустилась на землю, но была такая лунная, хоть сказки читай.

48

Автобусы ЛАЗы везли рабочих, сено уборщиков, на дальние луга, к излучине Угры – за рекой уже находился Юхновский район и сам город Юхнов. День солнечный тёплый, выгружались весело, со смехом и шутками. Едва ли не со стоном, вдыхали в себя чистые луговые запахи скошенной травы. Кто-то с интересом оглядывался, любуясь невиданной доселе красотой, разливу лугов, со скошенными рядками валков, уходящих вдаль, что ограничивалась кудрявой зеленью леса вдали. А лес, что рядом, где высаживались люди, звенел разноголосицей птиц, и лёгкий ветерок шумел в кронах берёз, осин, кустарников. Из него веяло приятной прохладой, которая была так желанна притомившимся телам после почти часовой тряски по едва пробитым лесным и полевым дорогам.

И рядом река… Мужчины поспешили к ней, на ходу расстёгивая одежды, рубахи – на ком они были, – майки, штаны, и в трусах, в плавках падали в Угру. Девушки и молодые женщины, кто на сеноуборку готовился основательно, скидывали с себя платья, халатики и в купальниках также погружались в освежающие воды реки. Над Угрой стоял гуд – от стонов и смеха.

Остальной народ, и те, кто в годах, и те, кто не ожидал такого блаженства на просторах колхоза "Мир", и не позаботился о плавках и купальниках, с завистью поглядывая на купающихся, уходили в прохладу леса.

Пока не подвезли инвентарь: грабли, вилы – можно отдохнуть, понежиться, в тени деревьев и кустарников.

Автобусы ушли восвояси, в Татарково.

Люди собирались в группы, в группки – родственники, друзья, коллеги по работе – и обосновывались на приглянувшемся месте. В лесу стал слышен смех, разговоры. Кто-то из мужчин пропел:

– Ах, сенокос, сенокос, как здесь радостно до слёз…

А женский голос добавил:

– Ага, не твои ли слёзки, вон, висят на паутинках?

– Мои. По парному молоку тоскуют.

Послышались пикировки:

– Ага. Много тебя колхоз напоил этим молоком?

– Так быки производители вывелись, коровы от тоски сохнут.

– Так ты иди производителем.

– Так не берут, да и оклад маленький, чуть больше, чем у Татаркова.

– Вот тебе и стимул.

– Так жить негде. Не в коровнике же с коровами? Вот как получу квартиру, так и подамся в какой-нибудь колхоз, коровам хвосты крутить.

– Не-ка, не подашься.

– Это ж почему?

– Ты уже привык на балкончике молоко пить из бутылки или из пакета.

– Это точно. Разбаловались.

– Это кто как. Я на работе порой так упахаюсь, не хуже буйвола в пахоту.

– Ну, за блага цивилизации тоже надо платить: пóтом, трудом. Смиряться с низкой заработной платой, бесплатными сверхурочными, переработками и работой в колхозах.

– Ну, это у нас в полном ассортименте… То посевная, то сенокос, то уборочная, то переборка картошки в буртах, и всё – на дармовщину.

– Так тебе ж идёт рабочий день на производстве.

– Идёт. Только там за восемь часов, а тут ‒ все двенадцать. Отсюда-то, когда уедим, в десять часов вечера, а то и позже?

– Ага, если автобусы не забудут прислать. А то и пешим маршем пойдёшь.

– Зато загоришь, чистого воздуха напьёшься до самого пупка.

Константиновы ехали в первом автобусе. Они сидели на предпоследнем спаренном сидение. Саша держал на коленях полиэтиленовую сумку с двумя термосами: один с чаем – для Маши, другой с кофе – для себя. Полиэтиленовые пакеты, наподобие того, что держал Саша – продукция цеха пластмасс, освоенная года два назад – были почти у всех. Кулёк вместительный, состоящий из четырёх вклеенных один в другой пакетов, и был прочный, такой же, что сумка с продуктами, стоящая у Маши на коленях – матерчатая, обшитая бисером, с рисунком похожий на древнеславянский орнамент. Поскольку на луга путь был не ближним, молодые люди не раз пытались дремать, когда автобус выходил на более-менее ровный участок дороги. Маша дремала, приклонив голову к плечу супруга, а он – к её голове.

Но дрёму растрясало, водитель, то притормаживал, то переключал скорости со скрипом перед вечными спутниками колхозных дорог – на ямах и ухабах. Автобус качало с боку на бок, как яхту на волнах, он гремел дверями, скрипел сочленениями кузова. Но ЛАЗы мужественно преодолевали преграды, выезжали из них и, как бы обрадовавшись, с победным рёвом двигателей выходили на гладкую дорогу. Но радость оказывалась недолгой, и они, вновь чертыхаясь на канавах и избитых колеями дорогах, замедляли движение под недовольное урчание.

Маша всю дорогу не спала. Хотя глаза её были закрыты. Перед взором стоял Филипп. И то будка транспортёрщиц, то "гостевая" комната. Какой бы комната не показалась отвратительной вначале, в первую их встречу, теперь она ей всё больше нравилась. И что самое неприятное, а может и на оборот, Маша стала испытывать к Филиппу притяжение, волнение, желание. В его грубоватом поведении она находила даже приятные, дополняющие эмоции, ощущения. И она с наслаждением покорялась ему, и шла на то, чего с мужем они никогда себе не позволяли. И это её и удивляло, и восторгало. Мужчина перед ней как будто бы открылся заново, во всей своей силе, плоти и красоте. Теперь о нём хотелось думать, представлять, анатомировать и вновь складывать. Только в этот облик слабо вписывался Саша. Его застилала уже не тень, а явственный образ полюбившегося ей человека.

Когда выходили из автобусов, дышащих жаром нагретых кузовов, Константиновы прошли вначале в лес, чтобы в нём сложить свои сумки в одном месте с работниками цеха. Потом Саша, глядя, как молодые мужики и парни бегут к Угре, тоже засуетился.

– Маш, пойдём на речку! Искупнёмся.

Маша отказалась.

– Нет, я здесь побуду. Я купальник не одела.

– Да я ж тебя предупреждал… Ну, ладно, как хочешь. Я скоро.

И, по-детски подпрыгивая, устремился к Угре.

Филипп, выходя из последнего автобуса, вместе со своей бригадой из пяти человек – Маша была бы шестой, но она сразу отошла к Сашиной бригаде ещё на поселковой площади, – огляделся. Люди радовались освобождению из нагретой бочки на колёсах, и устремлялись кто куда. Волковичев-младший Олег и Клочеков-младший Олег, передав свои худые сумочки и пакеты Серёгиной и Угаровой, тоже поспешили к реке. Филипп было двинулся за ними, но мимо проходили пассажиры со второго и первого автобусов. Шли к лесному околку. И он притормозил, натолкнувшись взглядом на Машу.

Пока выбирали для бригады место, руководила этим Антонина, складывали термоса и сумки, Филипп ни на миг не выпускал из поля зрения Константиновых. Видел сквозь кустарники суету в их стане, кто куда уходил или где располагался на траве в тени. И как ему показалось, создавалась благоприятная обстановочка – в стане Керамики обезлюдило.

– Так. Ну, вы, бабоньки, тут отдыхайте, я пойду… – проговорил он, расстёгивая на себе лёгкую нейлоновую рубашку в мелких оранжевых, зелёных, жёлтых и голубых цветочках и разводах. Рубашка хорошо сочеталась своей пестротой с лесной палитрой, а вдали – сливалась в её общем фоне, как камуфляж.

– Ты тоже купаться?

Филипп ничего не ответил, направился по сочным травам по леску.

Маша, расположившись под тенью ивового кустарника, подстелила на траву Сашину рубашку и прилегла на неё, на спину, прикрыв глаза предплечьем правой руки. Была она в коротком лёгком сарафане, полы которого от нижней пуговица расходились, оголяя белые колени. Ножки стройные, и кожа ровная, чистая, туго обтягивающая мышцы и икры. Назойливые мушки щекотали их, и Маша, не открывая глаз, время от времени отгоняла насекомых ивовой веточкой, держа её в левой руке. Филипп, оглядывая молодое тело, невольно взглатывал, гонял кадык по упругой шее.

Ещё не видя, кто к ней подошёл, Маша вдруг испытала волну нервного озноба, вслед за которой тут же набежала тёплая, возбуждающая. Она непроизвольно закусила нижнюю губу и сбросила с глаз руку – перед ней стоял Филипп.

– Ты!

Он кивнул, продолжая её гипнотизировать.

– У-уходи…

Она пугливо обернулась, приподнявшись на локоток.

На этот раз он отрицательно покрутил головой. Неподалёку находились люди, и говорить что-либо с высоты своего роста было рискованно. Он подсел к ней на корточки.

– Слушай, вон там, – проговорил он полушёпотом, кивнув вглубь леса, – хорошие кустики. Я пойду к ним по бровке леска, а ты можешь напрямую. Я тебя там жду. А оттуда в лес дальше уйдём.

Маша смотрела на него распахнутыми глазами – в них были и удивление, и страх. Она хотела отчаянно запротестовать, но сразу, находясь в растерянности, ответить не успела, а он уже отходил от неё в сторону ерника. Кричать – не отважилась. Умолять было некого.

Маша едва не впала в панику. Её охватил нервный озноб. Она села, обхватив колени, прижалась к ним лицом, съёжилась, словно бы находясь на десятиградусном морозе. Что делать?.. Что делать?.. У неё к ногам словно бы привесили гири, они притягивали к земле, и она не в силах была сдвинуться с места. И в то же время за спиной как будто бы начали отрастать крылья, и чем дольше проходило время, тем они вырастали всё шире и шире.

Маша вначале прилегла на прежнее место, словно подчиняясь притяжению земли. К нему притягивали долг жены, совесть, воспитание. А призывали к действию, к полёту, вспыхнувшая страсть, и душа её от страха переметнулась к желаниям.

Она вновь вскинулась, обхватила колени и молила неизвестно кого, чтобы освободил её от искушения. Хотя бы – появление мужа! Но он был далёк от переживаний жены, занимался водными процедурами. И находящиеся вокруг люди сидели и лежали с безразличием отдыхающих…

49

Послышался рык КрАЗа самосвала. Вначале его рокот накатывался, как отдалённый раскат грома. Затем всё ближе и ближе. И вот машина покатилась по покосу, рыча и урча, словно выражая недовольство большим пробегом длинною в два десятка вёрст. КрАЗ, подъехав к группе сено заготовщиков, где находились Тишкин и Петров, остановился. Приподняв немного кузов, заглох, испустив дух.

Люди зашевелились. Послышались голоса, команды.

Руководитель сеноуборщиками парторг предприятия Тишкин подошёл к машине, из которой выпрыгнул водитель. КрАЗ привёз вилы и грабли. Но инвентарь не скатывался из приподнятого кузова. Одни вилы встали поперёк, упёрлись в борта и перегородили движение остальному инструменту. Залазить в кузов в приподнятом состоянии было неудобно и опасно. Поэтому и Тишкин, и подошедшие мужчины с озабоченностью топтались возле машины. И поднять выше кузов нельзя, так как, если вилы сорвутся, то может поломаться часть инвентаря при падении на землю.

Но проблему разрешил Коля, рабочий ЖКХа, придурковатый, но работящий. Человек большого роста, с широкими плечами, и маленькой головой. Голова не только была ассиметрична по отношению к туловищу, но и по некоторым повадкам можно было догадаться, что и ума в ней ровно столько же не достаёт, как и пропорциям тела. Он был говорлив, шумлив, громогласен, и всё это выдавало его природный изъян. Одно было положительным в его характере – он не был задирист и обидчив. Да и никто не отваживался его обижать. Его кулак был с его же голову.

Коля подошёл к задумчивому коллективу и громогласно спросил:

– Кому стоим?

Тишкин, зная о природном недостатке работника, как можно мягче ответил:

– Да вот, Коля, инструмент застрял. Снять как-то надо…

– Ха, чё башку ломать? Взяли грабли, да и стащили.

Коля выхватил грабли у одного из мужчин, которые, видимо, тот привёз на автобусе с собой или здесь были припрятаны заранее, и, довольно-таки сноровисто подцепив ими злосчастные вилы, потянул с машины. Инвентарь медленно пополз вниз.

Все облегчённо вздохнули.

– Ну, Николай, ну, молодец! – воскликнул Евгений Васильевич.

– А то как же ж, – ответил Коля, улыбаясь на похвалу парторга. – Мы ещё и не то могём. Мы ж не как некоторые, немножко соображаем.

И, действительно, от его замечания кое-кому стало неловко: таких простых вещей не сообразить… Недотёпы!

Коля выбрал из свалившего инвентаря вилы, здесь ему было предоставлено право первого лица, и спросил:

– Ну, товаришш парторг, хоть в партию ты меня не принял, всё равно – щитай меня коммунистом. С чего начинать? – и приставил вилы к ноге, как винтовку.

Тишкин улыбнулся. Он был в серой хлопчатобумажной рубашке с диагоналевыми разводами, в лёгких брюках, в тонких носках и плетёнках на ногах. Голову прикрывала матерчатая цветная кепочка с коричневым пластмассовым козырьком.

– Сейчас, Коля, на этом участке, – обвёл рукой окружность Тишкин, – будем сено ворошить, собирать в копны, эти копны будем грузить вот на эту машину и скирдовать. Будешь у нас на самой ответственной работе – на скирдовании.

– Есть!

– Вон, Петров Николай Петрович, поступаешь в его распоряжение. Понял?

– Так точно!

– Ну, вот к нему и ступай, доложись.

– Есть доложиться.

Петров, начальник ДСЦ, как знающий и опытный в заготовительных работах человек, направлялся на сенозаготовку ежегодно, будучи ещё мастером цеха. Но его Татарков до сих пор привлекал на колхозные работы, невзирая на его должность и на положение в самом цехе. Его командировка в колхоз длилась от двух-трёх недель и до месяца. В зависимости от погодных условий.

Сейчас он и несколько работников из его цеха и столько же человек из других цехов и заводов, ворошили валки сена у мыска лесного околка, подготавливая площадку под зарод.

Коля, закинув на плечо вилы, как солдат старой армии трёхлинейку, едва ли не маршевым шагом направился к бригадиру стогомётчиков.

Тишкин и мужчины, стоявшие рядом, улыбнулись ему вслед.

По округе послышались команды:

– Выходи на работы!

– Выходи сено ворошить!

– Разбирай орудия труда!

50

Маша как будто бы очнулась. Её услышал кто-то – отвёл от греха! Хотя грех этот, вопреки сознанию и здравому смыслу, она, кажется, возжелала едва ли не до помутнения сознания. Ещё какие-нибудь минуты и не усидела бы. И тут машина! Она как будто проехала по её грешным крыльям. Схлынула волна возбуждения.

Маша с облегчением и в то же время с сожалением оглянулась на лес, посмотрела на темнеющие в отдалении заросли и, достав из сумки лёгкий ситцевый платок, приложила его к лицу, промокнула влагу, выступившую на глазах, и стала повязывать им голову.

Послышались сзади возбуждённые голоса мужчин, возвращающихся с Угры. Маша обернулась и увидела мужа. Он шёл сквозь ветви кустов и деревья, поправляя ремень на брюках. И почему-то показался каким-то неказистым, нескладным, маленьким. Словно за время купания в реке, он наполовину измылился. И в сознании невольно пронеслось: обмылок… И это метаморфоза полоснула по сердцу брезгливостью. Испугавшись этого чувства, она резко отвернулась от него и закрыла глаза. Если до этого она испытывала только стыд перед мужем и раскаяние, теперь на поверхность вдруг всплыло, пусть на короткое время, презрение.

– Фу-у… А вода какая! Блаженство! – восторженно говорил Саша, подходя. – Зря ты не пошла. Там много женщин купались.

Она молчала, делая неосознанные движения. То поднимала свою сумку, заглядывала в неё, то вновь опускала на место. Подняла с земли его рубаху, встряхнула и, не глядя на Сашу, подала её.

– Ты чего-то потеряла?..

Маша остановилась. Поглядела растерянно на кустик и на то место, на котором лежала – что она тут потеряла? Вроде бы и ничего, а в душе уже чего-то не доставало. Она ещё раз переставила сумки с места на место, и коротко сказав:

– Пошли, – первой направилась на луг.

51

Женщины и мужчины, независимо кто из какого цеха, встали к волкáм скошенных трав и начали "ворошить" их, переворачивать. Многие волкú были сухими, однако ворошили все, оставляя за собой пышные гряды. Затем, через некоторое время, возвращаясь обратно, и сворачивали из них копна. Луга стали наполнятся тёмно зелёными пирамидами и шарами.

Троих мужчин перевели на "волокушу". Два Олега из цеха "муки", вилами накидывали собранные копна в кузов машины, в котором хозяйничал Коля, принимая навильники сена и утрамбовывая его, создавал в кузове большую и широкую копну-волокушу, похожую больше на стог. Казалось, он был неутомим, и покрикивал:

– Давай, давай, шевелись. Не спи, партия приказала.

Его голос прокатывался далеко, веселил своим задором и нелепостью.

Для зачина Петров под основание зарода выгрузил двенадцать волокуш, по шесть пар в два ряда, расположив их плотно один к другому. Последующие сгружались уже вокруг и стогомётчики забрасывали их на основу, наверх двенадцати.

Николай Петрович для этой работы сам подбирал людей, крепких, ладных, чтобы могли подхватить хороший навильник и забросить его на шапку зарода. Работа простая, состоящая из четырёх несложных операций: наколол копну трёх рожковыми деревянными вилами, поднял над собой, поднёс к стогу и швырнул наверх. Шапка не тяжёлая, этак килограммов десять-двадцать, и на высоту – от полутора до трёх метров, иногда выше. И всего-то. Но для того, чтобы эта работа действительно проходила легко, Петров заранее приглядывался к мужикам, а выбрав, предлагал идти к нему в команду стогомётчиков.

– Филиппок, ко мне в бригаду прошу, – предложил он и Филиппову Вениамину, но тот категорически отказался.

– Не-е… Не могу. Грыжа, – полу иронично с усмешкой отговорился тот.

– Ну-ну…

Саша Константинов предложение принял. Он уже бывал на сенозаготовках, до армии и после. Знал и трудности её, и важность. Потому был готов на труд и на подвиг. И до обеда не покидал работу у зарода. Поначалу молодецкий азарт и сила ему помогали, он ловко подавал сено на нижний ряд зарода. Но к концу завершения зарода их (сил) стало не хватать, лёгкая работа укачала, в голове начало шуршать травяным шорохом.

Чтобы копнители не переутомлялись, Петров их менял. Тех, кто был на верху, принимал и утрамбовывал стог, спускал вниз, а нижних посылал наверх.

Пока зарод был низким, мужики взбирались на него по воткнутым в бок стога вилам. Один стогомётчик втыкал рожки вил в зарод на уровне пояса, черенок брал в руки, второй – втыкал на уровне плеч, черенок клал себе на плечо, третий выше – на уровне вытянутых рук, и держал черенок над собой. И по этой импровизированной лестнице четвёртый поднимался на зарод, подхваченный кем-нибудь из вершителей за руку. Когда же стог или зарод поднимался выше двух метров, то через него перебрасывалась верёвка, и по ″лесенке″ и по ней стогомётчик взбирался, как по канату. Если попадалась бригада сильная и слаженная, то стога и зароды росли быстро, и работа спорилась. Но, бывало, в бригаду приходили на вид вроде бы здоровые и крепкие ребята, однако, кто с ленцой, кто оказывался хлипким – через два часа, а то и раньше, ломались. Когда приходил не один, а два КрАЗа – "волокуши", так в шутку и по-старинному называли машины "колхозники", то приходилось создавать две бригады стогомётчиков. И тут уже возникала трудная задачка – где найти способных мужичков? Выручали бабы. Они в основном были вершителями

Сегодня, на счастье, пришёл лишь один КрАЗ, второй завернули на другой покос.

Коля был постоянным стогомётчиком. Заряжался в колхоз на всё лето, да и осень прихватывал, на уборку картофеля. Казался неутомимым, хоть на волокуше, хоть на стогометании. Его голос не умолкал. Приезжая с очередной волокушей и, выскакивая из кабины машины, кричал:

– Эй, комсомольцы-добровольцы, куды, в какой край ссыпать? Принимай мой пай в дело колхозного крестьянства.

Водителю указывали место, тот разворачивался и пятился к зароду. Затем машина, остановившись, вздохнув, с урчанием поднимала кузов.

– А! Как паёк? – спрашивал Коля у кого-нибудь из рядом стоящих мужчин.

Его похваливали.

– Молодец! Такую копну набил. За тобой нашей артелью не угнаться.

Коля самодовольно и важно улыбался.

– Я счас вам ещё больше привезу, – заносился он.

– Смотри. Машину не надсади.

Но его остановил Петров.

– Нет, Коля. После обеда подмени вон Сашу Константинова. Тяжело парню без подготовки, пусть передохнёт, покатается, – и, видя обескураженное, почти обиженное лицо Коли, успокоил: – Пусть он немного передохнёт, и ты его подменишь на стогомётке. Хорошо? Начинай прямо сейчас, за сеном больше не поедим – обед скоро. И этот зарод уже заканчиваем. После обеда переходим вон туда, – показал на противоположную полосу леса.

– О, да мы это могём… – взял у Константинова деревянные вилы "трёхрожки" с длинным, метра два, черенком и решительно шагнул к копне, которую только что привёз.

Силой он обладал поистине недюжинной, за раз поднял такой навильник, какой некоторым, даже заправским стогомётчикам, за два приёма не поднять.

Петров только покачал головой. И обратился к Константинову:

– А ты, Саша, садись после обеда на волокушу. Хоть там и не особо легче, но пока едешь – отдыхай. Машина здесь тебя будет ждать.

Константинов согласно кивнул и, подняв грабли, оставленные Колей, стал подгребать сено вокруг зарода.

52

Поскольку мужа забрали на стогометание, Маша влилась в коллектив своего цеха. Женщины и ребята приняли её с воодушевлением.

– Вот и правильно, – одобрила Антонина, – нечего ошиваться у чужестранцев. Свои люди должны быть рядом.

– Конечно, – поддакнул Олег Клочеков. – Где матерком подсобим, где и приласкаем. И не только словом… – засмеялся, обнажив зубы, начавшие покрываться табачной ржавчиной.

Волковичев скромно промолчал, поднимая вилы из принесённого им и Олегом инвентаря – Филиппов приказал принести двое вил и четверо граблей, одни из которых взял себе. Ребятам предстояло собирать копна и грузить их на машину. А он и женщины пойдут на ворошение волков.

– Не слушай ты Олега, – вступилась за Машу Зина Угарова. – Зубоскал. Вон, хватай вилы и дуй следом за Волковичем на волокушу, – приказала ему.

Там, где находилось несколько больших куч сена для основания зарода, вокруг них и далее в поле уже стояли не один десяток копен. Сухие волкú на земле были длинными, а где и до бесконечности, и казались полуседыми косами на зелёной стерне. Собранное же в копна сено, где остроконечно, где полого, напоминали: то ли гигантские рыцарские шлемы, то ли шиньоны, распушённые ветерком и небрежностью их создателей. В них безжалостно втыкали вилы, поднимали вверх и забрасывали на машину. От шиньонов летел пух от сухой травы.

Многие мужчины были без рубах, и на потные тела прилипала сухая и колючая труха, раздражая кожу, иногда, казалось, жаля не слабее паутов. У многих на коже спины, на груди, на животе и на плечах были оставлены рисунки, похожие на удары плетей – мужичины эти ужаленные места машинально расцарапывали. Более опытные сеноуборщики рубахи не снимали. Они поначалу потные, мокрые, под конец дня становились сухими с белыми разводами соли и кожу уберегали от раздражения.

Когда два Олега собирались на погрузку машины, Тоня посоветовала:

– Рубахи не снимайте, издерёте себя.

Ребята согласились с ней.

Волкú начали переворачивать от леса до берега Угры, вправо, в направлении дальней границы этого обширного луга.

Вначале женщины и мастер вчетвером шли рядом, ведя каждый по волку. Сено приятно шуршало под граблями, щекотали нос пылинки и мелкие ворсинки, поднесённые ветерком. Иногда вызывали и чихание. На что со смехом откликались женщины, а Тоня всякий раз восклицала:

– О, будь здорова, Антонина Михайловна! – желала она сама себе.

Или:

– О, будь здорова, Зинаида Павловна!

А Филиппу:

– Спичку те в нос, чтоб сено запалилось!

– Сено жалко! – засмеялась Зина.

– Нос опалит, чихать перестанет.

И порою не понятно было, то ли от пыли так заразительно и здорово чихается, то ли от яркого солнца, которое режет глаза и раздражает слизистую носоглотки. Маша два раза подряд со смехом чихнула.

– Будь здорова, Марьюшка! – отозвалась Зина.

– Спасибо, Зиночка, – ответила она, смеясь.

И тут же скаламбурила Тоня:

– Здоровье – что вымя коровье, божий дар! Чихай на всё и будешь, как медный самовар.

– Ну уж, ну уж, – запротестовала Маша, – не хочу быть такой толстой.

– Хорошего человека должно быть много.

– Зачем? – спросила Зина, – тогда мужики любить не будут.

– Вот именно, – поддакнул Филипп, приостановившись, и глянул на Машу откровенно раздевающим взглядом.

Она в сарафанчике чуть выше колен, выглядела стройной, лёгкой, а глаза искристые, радостные, – завораживали и притягивали. На него также обворожительно подействовали и этот луг, и лучистая пойма реки, и раздражающий свет солнца, а пыль от сена, воздух, наполненный здоровой атмосферой, ‒ всё это приводило сознание в волнение, а тело в возбуждение. Через час он уже не находил себе места, испытывая непреодолимое желание притянуть к себе эту женщину и унести её в копну или в лесок. Но рядом были люди, и отдалиться от них не было возможности. С большим трудом он отработал до обеда, сдерживая себя. И как только прокатился командный клич:

– Обе-ед! – его озвучил лужённой глоткой Коля.

Филипп побежал к Угре, чтобы остудить в ней свою страсть.

Когда вернулся с реки, Маша с мужем расположились за общим столом его бригады, куда подошёл и Филипп.

– Присаживайся, Филипп Михалыч! – подвинулась Антонина.

Он немного поколебался, неожиданно и как-то неудобно было находиться за одним столом с мужем любовницы. Она же не поднимала головы, не смотрела в его сторону.

– Спасибо, – подсел он на землю за импровизированный стол из газет.

Маша вела себя спокойно, даже уверенно, как и другие женщины, подавала еду: колбаску, – кстати, копчёную, видимо, свекровины деликатесы с базы ОРСа, сыну из семейных запасов выделила. Тут также лежали варёные яйца, круглая варёная картошка в "мундирах", зелёный лук, помидоры и солёное сало. Под конец пикника приступили к кофе, к чаю, к напиткам из домашних и лесных ягод, щедро делясь меж собой. И, в общем-то, заседание круглого стола прошло в непринуждённой обстановке, без напряжения и недомолвок.

Два тёзки, забрав свои сумки, ушли в другие бригады, к молодёжи, где слышался звонкий смех и тишину разбивал, заглушая прелесть лесного царства, барабанный и контрабасный бабах из радиоприёмника.

Обед длился не более двадцати минут. И, собрав за собой остатки пищи и бумаги в сумки, о чём позаботились женщины, бригада расположилась на отдых. Повалились, кто где хотел, и почти тут же засыпали.

53

Филипп так и не понял, спал ли он? Его томило присутствие Маши. К тому же она и Саша так неудачно расположились – напротив него, на взгорке, что всякий раз, приоткрывая глаза, перед его взором находились её ножки. Наконец, он перевернулся на спину, и попытался забыться. Но было поздно… Вскоре раздалась команда:

– Подъё-ом!.. – её огласил, по сигналу парторга и бригадира стогомётчиков Коля. Его голос, словно лосинный рёв, огласил округу.

Зашевелилась сонная и полусонная артель, запозевали, закряхтели, кто-то матюгнулся.

А кто-то из парней пропел:

Хорошо в колхозе жить,

шубой укрываться.

Хорошо в лесу блудить,

с милкой целоваться…

Филипп усмехнулся, ловя сочетание этого куплета со своими мыслями и тайными желаниями. Он перевернулся, сел, приподняв колени, обхватил их руками. Обвёл хмурым взглядом просыпающихся.

Маша поднялась и села возле мужа первой. Взглянув на неё, Филипп понял: она тоже не спала, лежала, прикрыв голову платком. Глянула на него и зарделась.

Ох, как ему захотелось сейчас оказаться рядом с ней…

Саша поднялся тяжело, глаза его какое-то время не могли открыться. Он их тёр кулаками, вздыхал, чертыхался – ох, нелёгка работа на стогомётке.

– Маш, там попить что-нибудь есть? – спросил он, позевая.

– Есть, чай. У Тони ягодный морс.

– Тонь, дай напиток. Чай потом с Машей, выпьете за меня, – попросил он.

– Да, пожалуйста.

Антонина достала из сумки литровую стеклянную бутыль с красноватой жидкостью и подала. Но Саша находился далековато, и дотянуться не смог. Филипп был между ними, он принял сосуд и передал его Саше.

Тот дважды с жадностью прилаживался к горлышку бутылки и пил большими глотками.

Утолив жажду, Саша с трудом поднялся.

– Ох-хо, нелёгка работа стогомётчика! – сказал он уже вслух, и тяжёлой походкой направился на луг к зароду, где уже находились мужчины и Коля в их числе. В торце зарода стояла "волокуша".

Тоня заткнула бутылку пробкой из пробкового дерева, и поставила её вместе с сумкой под кустик, рядом с другими. Тоже поднялась со стоном.

– Ох, старость не радость…

Зина засмеялась.

– Какие твои годы?

– Какие?.. К сороковнику подкатило, ещё чуть – и пятый десяток пойдёт.

Филипп усмехнулся.

– На тебе ещё пахать да пахать.

– Ага, пахать на бабах у нас умеют. Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик. Так кажется в кино "Председатель" одна из женщин сказывала. Пойдём бабоньки.

Тоня и Зина пошли из околка на луг, за ними направилась и Маша, но Филипп поймал её за руку.

– Погодь… – с волнением в голосе, но твёрдо проговорил он. – Сейчас все разойдутся, давай вон туда сбегаем, – кивнул на выбранные ещё утром кусты вдали.

Маша, переживая его присутствие, находясь в постоянном напряжении, тут взволновалась ещё более, и почувствовала, как начали неметь ноги, а уши и щёки загорелись, и, казалось, жаром обдало низ живота и икры от паха до колен.

Ещё пытаясь призвать его и себя к благоразумию, проговорила, скорее прошептала:

– Филя… ты же обещал.

– Что обещал?

– Что я твоя только в цеху. А здесь – Сашина.

– Не могу Машка! – простонал он. – Того гляди, тебя меж волков завалю.

– Может позже, когда?..

– Машка! С утра с самого не могу… Работа на ум не идёт. – И тоном приказа сказал: – Иди! И быстро, словно в туалет приспичило. А я кругом, вон, через тот ерничек.

И, не оглядываясь, пошёл размеренным шагом по своему азимуту.

Маша вначале неуверенно, затем всё ускоряя шаг, переходящий на бег, поспешила по указанному ей маршруту.

54

Заревел двигатель КрАЗа, выпустив в атмосферу чёрные клубы гари и вони соляра. Саша, забросив в кузов грабли, прошёл к кабине, открыл дверцу и поднялся на подножку.

– Куда поедим? – спросил водитель.

– Вон к тем копнам, – кивнул в сторону бригады Филиппова, садясь возле него на сидение. Оно оказалось упругим, но мягким.

"Волокуша" дважды издала грозный рык и покатилась по лугу, покачиваясь на неровностях. По пути на подножки с двух сторон кабины встали два Олега с вилами, как два стражника. Им забрасывать копна в кузов, которые будет принимать Саша, укладывать граблями и утрамбовывать сено своим весом.

Среди волков и копен почему-то Маши не было… Не было и Филиппа. Сено скатывали Антонина и Зина.

Машина заехала между рядами копён, которые скатывали так, чтобы они были по обе стороны бортов. Копны стояли ровно, словно ограничители взлётно-посадочной полосы. Теперь их скатывали, не вороша, поскольку за день волки просохли от утренней росы, и не было необходимости в их переворачивании и подсушивании.

КрАЗ остановился, но двигатель водитель не выключал, теперь предстоит двигаться медленно от пары к паре копён.

Ребята спрыгнули с подножек и, подойдя к копнам, воткнули в них вилы. Поплевали на руки и – оп-па! – копна над головами. Шаг-другой к машине, и серые кудели полетели в кузов с обеих сторон.

Саша из кабины забрался по подножке и по крылу колеса на капот КрАЗа. С капота на крышу кабины, на козырёк кузова и с него спрыгнул в сено. Достал из-под него грабли: закидают, потом откапывай…

Но пока сена было мало и не было необходимости его укладывать, он вновь поднялся на козырёк кузова, прикрывающий кабину, – при погрузке экскаватором бута, полуфабриката или щебня в машину, эта броня была необходимой. Порой с ковша ДЭКа10[1] срываются такие "чушки", которые могли бы кабину сплющить по самые педали. Тут же – только оглушить шофера или на время сделать заикой. Поэтому водители выскакивали из кабин при погрузке.

Саша ещё раз оглядел луг в поисках супруги, и опять не нашёл её среди товарок. И мастера нет?.. Бросил взгляд на лес, вглубь его – насколько позволяли заросли. И там никого не обнаружил. Может купаться пошла? – но купальника нет.

Странно…

– Эй, Тоня, Зина, а где мою наидрозжайшую потеряли? – крикнул он товаркам.

Женщины переглянулись, Тоня пожала плечами. Зина же с недоумением ответила.

– С нами шла… Может в кусточки забежала?

– Да сейчас придёт, – успокоила Тоня. – Справит нужду и нарисуется.

Машина тихо двигалась, ребята с разных сторон набрасывали в неё сено, теперь уже Саша, спустившись в кузов, принимал его на грабли, укладывал по углам и сторонам кузова, но не отвлекался от встревоживших его мыслей. Изредка бросал взгляды на поле. Уже и кузов был забит сеном, утоптан, и можно было возвращаться к зароду, а Маши всё нет.

Встревоженный, он послал "волокушу" к стогомётчикам, а сам направился в лес. К тому месту, где они отдыхали в обеденный перерыв.

Что-то в сознании Саши толкнулось тревожное, подозрительное. Оглядев бивуак и близлежащие травы и кусты, он в задумчивости пожал плечами. Стал приглядываться к отдалённым предметам, деревьям, кустарникам. Шумели вершины деревьев, свистали разноголосицей птицы. Где-то вдали трещали сороки не то с испугу, не то перебранивались, как соседки-сплетницы. Прошло не менее двадцати минут – какой может быть туалет за столько времени?..

55

Машина на их участок приехала рано. Но, ни Маша, ни Филипп не знали, что на ней приедет и её муж. А тем более не могли догадываться, что он кинется на поиски жены.

Утомлённые и счастливые они лежали на траве. Он, раскинув руки, шумно дышал, она прилегла рядом с боку, приобняв его, и короткими прикосновениями благодарно целовала щёки, губы, грудь. Любовалась его истомой, слабостью и силой.

– Машка, какое блаженство… Ты просто прелесть… – и лежал неподвижно, предоставляя себя её ласкам.

Она улыбалась и шептала:

– Как я люблю тебя… Как тебя я люблю…

Его грудь широко дышала, живот опал, и она рукой отгонял мух с его гениталий.

– Маш, мне даже жена такого удовольствия не доставляет.

– Так я тебе и предлагаю – развестись и жить нам на радость друг другу.

Он скосил на неё глаза.

– А тебе такой радости мало?

– Мне?.. Мне кажется: тебе её мало.

Филипп прикрыл глаза, подышал ещё несколько раз глубоко, и заторопился:

– Теперь, Машка, давай разбегаться. Ты иди в ту сторону, к бабам, а я пойду к стогомётчикам, – сказал Филипп, вскакивая на ноги, натягивая и застёгивая штаны. – Кто бы не спросил – ты меня не видела. Естесно, я – тебя.

Она кивнула, и было подалась к нему для прощального поцелуя, но он торопливо отмахнулся: иди уже!.. И, забирая дальше вглубь леса, исчез в его дебрях.

Маша едва ли не бегом поспешила в сторону луга, уязвлённая поведением Филиппа при расставании. Какой же он всё-таки неблагодарный и грубый. Но, отдаляясь от укромного места, эта досада в ней постепенно стихала, рассасывалась в приятных ощущениях и эмоциях. За несколько минут она получила как будто бы новую жизнь, счастливую, подпитывающая её энергией и окрыляющая.

Вышла она на луг на почтительном расстоянии от женщин. Прикинула – не менее полукилометра. Это ж надо было так глубоко забраться им в лес. Что она скажет товаркам? Прогуливалась во время работы, ягодки собирала?.. Так и поверили. Какие?.. – спросят.

Она вновь нырнула в лес и побежала по кустам и травам вдоль окраины леска. И вдруг… оторопело остановилась.

Перед ней возник муж!

56

Филиппов, идя к зароду, смотрел, как возле него работают люди. Шесть мужиков внизу большими деревянными трёхпалыми вилами "нашиньговывали" из привезённой волокуши сено и складывали каждый себе в несколько слоёв небольшие копёнки. Затем накалывали их на трезубцы и, переворачивая в руках вилы, нижним заострённым концом втыкая в землю их древко. Ногой, придавливая его в точке опоры, руками отжимали на себя верхнюю рожковую часть вил. Мохнатая шапки медленно поднималась, накрывая своей куделью стогомётчика. Затем рывок, возглас, – и копна отрывалась от земли. Держа над собой в напружинившихся руках, стогомётчик подносил её к стогу. Возле него, ещё раз хукнув, закидывал сено наверх, где его тут же принимал на грабли вершитель и растягивал, раскладывал по зароду.

Филипп один год славно поработал в такой бригаде, знает какой силой надо обладать, чтобы вот так вот изо дня на день, с лёгкость штангиста ворочать пушистые копна. Поэтому с удовольствием наблюдал, как этой не сложной работой занимаются другие. У других она получается лучше.

Петров, находясь на зароде, видел вышедшего из леса Филиппова. И был недоволен его временем препровождения. Торопила погода, хотелось воспользоваться её милостью и поскорее управиться с очередным стогом. А насколько он был информирован, другие бригады на своих лугах уже подходят к завершению уборки сена. Конечно, работа по заготовке кормов на этом не закончится, людей пошлют или в совхоз "Кожуховский" или в "Мирный", или куда-нибудь рассеют по району, но если дожди заладят, то уборка растянется на необозримое время. А в цеху, как рабочие сказывают, – мрак. Душа болела и за производство, ведь потом, не беря во внимание его отсутствие и на важность сельскохозяйственных работ, Татарков с него же и спросит:

– А ты там на кой?

А цеху уже за третий десяток лет и без нормального капитального ремонта. Всё на полумерах, на сварке, да на заклёпке.

Но Филиппов, подойдя, сам крикнул:

– Петрович, где у вас тут вода? – он принёс с собой две пластмассовые полутора литровые бутылки. – У меня там, народ после обеда, на водопой потянуло.

– Вот, за берёзой бидон стоит, – гаркнул Коля, кивнув на прилесок, поднимая очередную копну на вилах.

Филипп повернул в сторону леска. Вокруг берёзы была потоптана трава. Бидон стоял в ней, и на крышке его лежала перевёрнутая кверху дном алюминиевая пол-литровая кружка.

Филипп открыл одну из принесённых бутылок, понюхал запах из неё, нутро пахло каким-то приятным напитком. Но всё же, взяв кружку и откинув с бидона крышку, в бутылку налил немного воды. Ополоснул, вылил. Затем стал наполнять её. Тоже самое проделал и со второй бутылкой. На душе было легко, благостно, а по телу разливалась истома. В таком состоянии хотелось упасть куда-нибудь в траву под тень деревьев, или в воды Угры.

Попетляв по лесу, Филипп на выходе из него наткнулся на эти бутылки, и его тут же посетила идея – а почему бы их не подобрать! А дальше план само собой выстроился. И никто ни в чём не упрекнёт, и никаких подозрений.

Но он ошибся. За ним след тянулся, и по нему шёл преследователь.

Едва Филипп наполнил вторую бутылку, как увидел вышедшего из леса человека и почти из того же места, откуда вышел он сам.

Саша шёл быстрым шагом к зароду и, кажется, воодушевлённо. С таким настроением идут на труд или на бой. Но, похоже, труд его сейчас не очень интересует. И Филипп насторожился: кажется, Угра отпадает…

57

– Ты!.. – спросила Маша, уставив на мужа округлившиеся от удивления и испуга глаза.

– Я. А это ты? – спросил Саша в усмешке.

– Я…

– И откуда ты этак скипидаришь?

– Да вот… живот прихватило, ушла подальше.

Врать она не умела. Не сумела потушить в глазах искры недавнего огня страсти, что горел и томил радостью. Не сумела моментально остудить опалённые сексуальным жаром щёки. И главное – сознание и мысли ещё не успели приземлиться. Включить фантазию близкую к реальности.

Поняв, что жена лукавит, Саша взял на себя роль режиссёра спектакля. Глядя на неё жёстко, спросил:

– А кто это там по кустам ломанулся, в пёстрой рубашоночки шустренький такой?..

Маша, онемев, смотрела на мужа, не в силах что-то выдавить из пересохшего рта.

– Ну, что глаза вылупила, Филя, да?.. – и согласно покачал головой. – Я так и понял.

Саша, разумеется, никого не видел, но почувствовал, что повёл спектакль по правильному сценарию, ещё немного и получится от этого представления "фенита ля комедия".

– И давно вы с ним трахаетесь?

– Саш-ша… ты погоди, я тебе сейчас всё объясню.

Ей хотелось объяснить: как она стала любовницей мастера, как он её изнасиловал. И как она хотела мужу признаться…

– И что же ты мне можешь объяснить? Будешь сейчас себя выгораживать? Какая ты пушистая и белая? Посмотри, вся спина в траве.