Читать онлайн Дом на краю леса бесплатно

Пролог

Гром ударил так близко, что стекла в старых рамах задребезжали, как посуда в буфете. Дом бабушки Лиды, переживший и не такие грозы, недовольно скрипнул где-то в глубине – в стенах, в чердаке, в старой лестнице.

– Мам, интернет пропал! – возмущённо закричал из зала Миша.

– Интернет, говоришь… – пробормотала Карина, выглядывая в окно. – Сейчас вообще всё пропадёт.

Будто дожидаясь её слов, свет мигнул раз, другой – и погас окончательно. Дом на секунду провалился в густую, тёплую темноту. Потом, где-то в дальнем углу, жалобно пикнул забытой в розетке чайник.

– Ой, мам… – Аня тут же вцепилась Карине в руку. – Это навсегда?

– Темнота? – уточнила Карина. – Да нет, до утра точно переживём.

Где-то в коридоре громыхнула дверь.

– Ева? – крикнула Карина. – Ты жива?

– Пока да! – отозвалась сестра с верхнего этажа. – Миша, не трогай провод! Сказала же – не трогай, это не шнур от приставки!

– Я и не трогаю… – обиженно пробурчал мальчик, хотя все прекрасно знали, что как раз трогает.

Карина на ощупь добралась до старого буфета, нащупала коробочку со спичками. Пальцы по старой памяти нашли заветный хруст – и через минуту в комнате уже дрожал огонёк свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Запахло воском и чем‑то ещё – сушёной мятой, яблоками, немного – дымом от старой печи. Так пах этот дом всегда, сколько Карина себя помнила.

– Ууу, – протянула Аня, пододвигаясь ближе к свече. – Как в фильме ужасов.

– Это ещё не фильм ужасов, – фыркнула Ева, спускаясь по скрипучей лестнице в тапках с зайцами. – Вот когда бабушка Лида заходила с веником на включённом телевизоре – вот это был настоящий хоррор.

Она уже не была той худой, вечно растрёпанной девчонкой, коей запомнила её Карина в детстве, но в полутьме что‑то ускользающе детское в ней всё равно проступало – та же смешливая складка возле рта, те же тёмные глаза, в которых легко загорались искорки.

– Бабушка хотя бы свет не вырубала, – заметила Карина. – В отличие от местной грозы.

Миша, вооружившись фонариком телефона, уже бегал по комнате, освещая по очереди: старый шкаф, кресло-качалку, стену с выцветшими фотографиями. На одной из них – бабушка Лида в платке, прищурившись, держала на руках двух девочек – Карину и Евку. Лето, солнце, у Карины на носу россыпь веснушек, у Евы – в руках огромный пучок ромашек.

– Мам, а вы правда тут всё лето жили? – Аня обернулась, глядя то на фотографию, то на Карину. – Без интернета?

– Ужас, правда? – подыграла Ева. – И даже без смартфонов. Только лес, речка и козы дяди Паши.

– Козы – это ещё ладно, – вздохнула Карина. – Вот соседский петух – тот был настоящее зло.

Гром ухнул снова, дом ответил протяжным стоном. Пламя свечи пошатнулось, тени поползли по стенам.

Миша немедленно оживился:

– Мам, давайте страшилки! Раз электричества нет, хотя бы польза будет.

– Польза, – проворчала Карина. – От страшилок?

– Ну… – вмешалась Аня. – Можно не очень страшные. Про привидений… но добрых. Или про домовых.

– Домовые это не страшилки, – уверенно сказал Миша. – Это научный факт. У нас в подъезде точно один живёт, он лифтом балуется.

Ева прыснула, но тут же посерьёзнела, вслушиваясь в глухой рокот за окном. Ветер гнал по стеклу дождевые струи, и от этого казалось, будто за окном кто‑то проводит когтями по невидимой плёнке.

– Ладно, – сказала она, усаживаясь на пол рядом с детьми. – Про домовых, значит, научный факт… А про лесных духов вы что‑нибудь знаете?

– Про кого? – Аня вытаращила глаза.

– Про лесных духов, – повторила Ева. – Про тех, кто следит за лесом, за тропинками, за тем, чтобы кое-кто… – она выразительно глянула на Карину, – не бегал по оврагам, куда не надо.

– Это ты сейчас на кого намекаешь? – прищурилась Карина, но в голосе её уже сквозила улыбка. – На некоторых шести‑летних безумцев?

– Шесть с половиной, – поправила Ева автоматически. – И нечего меня за овраг припоминать. Это вообще не я упала, а так… немного поскользнулась.

Дети тут же подались вперёд.

– Мам! Тётя Ева! – перебил Миша. – А давайте вы расскажете что‑нибудь… ну, реальное. Что с вами было. В этом доме. Чтоб прям… – он выразительно сжал кулаки, – ух!

– Реальное, – задумчиво протянула Карина. – В этом доме…

Она перевела взгляд на окно. За стеклом сверкнула молния, и на миг в саду всё стало белым, плоским, как на старой выцветшей фотографии. Силуэты деревьев застыли, будто чужие, незнакомые.

– Реальное, говоришь, – повторила она тише.

– Ну расскажи, – сказала Ева, неожиданно серьёзно. – Раз уж мы вернулись.

Слово «вернулись» повисло в воздухе тяжёлой каплей. В этот дом они и правда вернулись впервые за много лет – после похорон бабушки Лиды, после бесконечных бумаг, нотариусов и разговоров о том, что делать с «старью».

В итоге решили – летом поедут с детьми. Пусть побегают по траве, подышат настоящим воздухом, не городским.

Гроза словно только этого и ждала, чтобы начать вовсю: гром забухтел почти непрерывно, вспышки молний сводили тьму на нет на секунды, потом она возвращалась ещё гуще. Где‑то на чердаке шарахнуло так отчётливо, что все четверо одновременно подняли головы.

– Там что‑то есть, – серьёзно сообщил Миша.

– Там старые чемоданы, ковёр, сто лет никому не нужный хлам и, возможно, мыши, – перечислила Карина. – И паутина. Много паутины.

– Пойдём посмотрим? – мгновенно предложила Аня. В её глазах вспыхнуло то самое любопытство, которое Карина знала слишком хорошо. Свой, родной огонёк. – Ну мааам. Там же всё равно делать больше нечего…

– Только не сейчас, – отрезала Карина. – Во‑первых, гроза. Во‑вторых, темно. В‑третьих…

– А чего ты сама туда в детстве лазила? – невинно заметила Ева. – И не раз. Я помню. Ты там книжки прятала.

– Это другое, – буркнула Карина.

– Почему? – хором спросили дети.

Карина закатила глаза.

– Потому что я была… – она на секунду задумалась, – безответственным ребёнком, а вы у меня сознательные.

– «Сознательные» – это значит скучные, – шепнул Миша Ане, но не настолько тихо, чтобы Карина не услышала.

Она уже набрала воздух в грудь, чтобы выдать воспитательную речь, но в этот момент снова раздался шорох. На этот раз – более явственный. Как будто кто‑то тяжело переставил ногу по старой доске прямо над их головами.

Миша подскочил.

– Там Точно. Кто‑то. Есть, – прошептал он.

– Кот, – решила Аня. – Или привидение бабушки Лиды.

– Бабушка Лида, если бы узнала, что вы её дом привидением называете, – заметила Ева, – пришла бы к вам во сне и заставила неделю полоть грядки.

– А пошли, – вдруг сказала Карина. – Быстро, пока я не передумала. Только втроём, ясно? – Она посмотрела на Еву. – Ты – остаёшься с чаем и свечой. И с ответами на вопросы, вдруг полиция спросит, зачем мы детей на чердак в грозу погнали.

– Спасибо, – фыркнула Ева. – Только лезьте аккуратно. Если кто‑то упадёт и сломает себе нос, я в скорую звонить не буду. Сами, на костылях, поедете.

* * *

Лестница на чердак начиналась в узком коридоре, за тяжёлой дверцей с заедающим замком. Карина поднатужилась, дёрнула ручку – дверь нехотя поддалась, выпуская запах пыли и сухого дерева.

– Фу‑у, – протянула Аня. – Как в чулане у Бабы-яги.

– Весело у вас там, в детских чуланах, – заметила Карина, поднимаясь по ступенькам первой. – Я свечу поставлю, а вы за мной, не толкаемся.

Чердак встретил их плотным, сухим воздухом и шорохом дождя по жестяной крыше. В свете свечи всплыли очертания старого сундука, перевёрнутого стула, какого‑то длинного свёрнутого ковра. В дальнем углу блеснуло что‑то стеклянное – старое зеркало в резной раме.

– Тут как в фильме про клад, – восхищённо шепнул Миша. – Только карты не хватает. С крестиком «копать тут».

– Ага, и скелета пирата в шкафу, – добавила Аня.

Карина поставила свечу на широкий плоский сундук, привычно стряхнула паутину с крышки. Руки сами вспомнили, где что стояло когда‑то, какие тряпки можно отодвинуть, что лучше не трогать, чтобы не уронить половину чердака себе на голову.

– Мам, смотри! – воскликнула Аня.

У низкого окошка, ведущего в сад, стоял старый детский столик, а на нём – куча каких‑то листков. Аня сгребла их в охапку. С наверху списанных тетрадных страниц на Карину уставился странный, коряво нарисованный человечек – вроде бы человечек, но больше похожий на пенёк. Толстый низ, две короткие ножки, два круглых глаза и торчащие в разные стороны… то ли веточки, то ли волосы. Руки были вытянуты вперёд, как у того, кто либо просит, либо предлагает что‑то.

– Ого, это кто? – Миша заглянул Ане через плечо. – Страшный гриб?

– Это не гриб, – неуверенно сказала Аня. – У него глаза.

– У грибов тоже бывают глаза, – уверенно заявил Миша. – В некоторых мультиках.

Карина взяла рисунок, пригляделась. Линии были неровные, детские, но в этой корявости было что‑то… знакомое. Где‑то она уже видела подобный смешной нос-корягу, такие круглые глаза.

Сердце вдруг странно содрогнулось – будто кто‑то тихо толкнул его изнутри.

– Мам? – Аня осторожно тронула её за локоть. – Это ты рисовала?

– Не помню, – честно сказала Карина. – Может быть… А может, и нет.

– Там ещё что‑то есть! – Миша уже лез под стол. – Там… коробочка какая‑то.

Щёлкнуло дерево, послышался возмущённый треск паутины, и из темноты за ножкой стола он вытащил небольшую, пыльную шкатулку. Дерево потемнело от времени, крышка украшена простым узором – веточки, листики, завитки. На передней стороне – небольшой металлический замочек с фигурным отверстием.

– Вооот, – протянул Миша с торжеством. – Клад.

– Это не клад, – возразила Аня, уже тянулась к нему, – это… сокровище. Есть разница.

– Всё, что находим на чердаке и старое – автоматически клад, – заявил Миша. – Правило приключений.

Замочек тускло сверкнул в свете свечи. Не обычный, с дужкой, а плоский, с замочной скважиной в виде цветка.

Карина ощутила, как по спине побежали мурашки. Очень знакомый холодок. Словно время заколебалось между сейчас и тогда.

– Мам, а ключ есть? – Аня подняла на неё светлые глаза. – Откроем?

– Ключа, боюсь, нет, – сказала Карина. – Но…

Она замолчала, поймав на себе два абсолютно одинаковых, жадно‑ожидающих взгляда.

– Но ты же умеешь, да? – догадался Миша. – Как в кино! Шпилькой! Ты же сто процентов так в детстве делала!

– Я… – Карина почувствовала, как в уголках губ сам собой появляется знакомый, чуть хищный оскал. Детский, давний. – Ничего я вам не умею. Я примерная мать.

– Ма‑ам, – взмолилась Аня. – Мы никому не скажем! Честно‑честно! Даже тёте Еве… хотя тётя Ева и так знает, что ты не примерная.

– Спасибо большое, – буркнула Карина. Но шпильку из волос всё же вынула.

Пальцы почти не дрогнули – будто и не прошло двадцать с лишним лет. Металл коснулся замочной скважины, тихий скрип, лёгкое сопротивление, щелчок – и крышка шкатулки чуть приподнялась, выпуская наружу лёгкое, еле уловимое дыхание… чего‑то.

Не запаха – воспоминания.

Дождь за крышей стал вдруг тише, а огонёк свечи – ярче.

– Ого! – Аня буквально вцепилась в мамины плечи. – Там что?

Карина аккуратно открыла шкатулку.

Внутри, на выцветшей ткани, лежали две вещи. Первая – крошечный, почти прозрачный, высушенный цветок папоротника. Настолько тонкий, что казалось – дыхни, и он рассыплется в пыль. Вторая – грубо вырезанный из дерева амулет на потемневшем шнурке: круг, в котором пересекались какие‑то линии, образуя незнакомый узор.

Аня осторожно потянулась к цветку.

– Осторожно, – одновременно с ней сказала Карина. – Он… старый.

Слово «старый» прозвучало не совсем так, как хотелось. Будто дело было не в возрасте цветка, а в чём‑то ещё. Гораздо более древнем.

– Это что, – прошептал Миша, – тот самый цветок папоротника, который на Ивана Купалу? Его же не бывает… ну, на самом деле.

– Ну да, – криво усмехнулась Карина. – Много чего «не бывает».

Она провела пальцем по амулету. Дерево было гладким в одних местах и шершавым – в других, там, где нож небрежно царапал волокна. Этот круг с линиями… она помнила его. Помнила, как он холодил кожу на шее в самую жару. Помнила, как цеплялся за волосы, когда она бежала по тропинке к реке.

Помнила мальчишку с рыжими веснушками, размахивающего рогаткой. Девочку в очках, машущую над костром старой книгой. И маленькую, упрямую шести‑ с половиной‑летнюю Еву, которая ни за что не хотела оставаться дома.

И ещё – чей‑то тихий смешок из-под ветвей ёлки. И тонкие тронутые мхом пальцы, вытягивающие к ней ягоду лесной малины.

– Мам? – голос Ани звучал как издалека. – Ты куда уехала?

Карина моргнула, выныривая.

– Никуда, – соврала она. – Просто вспомнила.

– Что? – не отставал Миша. – Это вам бабушка дала? Или вы сами нашли?

– Это… – начала было Карина, но на лестнице послышались шаги.

Ева появилась в проёме, освещённая снизу, так что её лицо в тени выглядело почти незнакомым.

– Вы там что, на тридцать лет пропали? – спросила она. – Или решили дождаться, когда свет сам включится?

Потом её взгляд упал на шкатулку, на амулет в Карининой руке – и остановился. Глаза у Евы странно расширились, словно она увидела не просто кусочек дерева, а что‑то намного большее.

– О, – только и сказала она. – Ты его… нашла.

– Похоже на то, – тихо ответила Карина.

Ева медленно зашла, присела рядом, оперевшись о край сундука. Гроза за крышей ухнула, словно подтверждая важность момента.

– Тётя Ева, – не выдержал Миша, – это правда цветок папоротника? И амулет настоящий? И он магический, да? Скажите, что да! Пожалуйста.

Ева смотрела не на него. Она смотрела на амулет, как смотрят на фотографию, которую много лет боялись достать из конверта.

– Вы думаете, это просто сказки? – наконец произнесла она, не отрывая взгляда. В голосе её не было обычной насмешки, только тихая усталость. – Нет, это было тем летом, когда мы встретили Мару.

Аня сглотнула.

– Кто такая Мара? – прошептала она.

Ева медленно подняла глаза. Вспышка молнии высветила её лицо так, что стало видно – она испугалась собственного воспоминания.

– Лучше спроси, *что* она, – сказала Ева. – А началось всё… совсем не страшно. С солнца, пыли и земляники.

Она вытянула руку и кончиком пальца едва заметно коснулась высушенного цветка папоротника.

Свеча дрогнула, и на миг показалось, что тени вокруг них поплыли, складываясь в иные очертания – летние, солнечные, наполненные громким детским смехом и стрёкотом кузнечиков.

…Жара расползалась по пыльной деревенской дороге, воздух дрожал над полем, а поезд, который привёз двух девочек из шумного города, уже давно скрылся за поворотом…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.Солнце, пыль и земляника. Глава 1. Приезд

Поезд уже давно ушёл, утащив с собой запах металла, горячего железа и города. На маленьком полустанке быстро стало тихо. Только стрекотали кузнечики в раскалённой траве, где‑то лениво лаяла собака, а над ржавой крышей вокзальчика вился толстый жёлтый шмель.

– И это всё? – недоверчиво спросила Ева, придерживая руками огромный, почти вдвое больше неё, чемодан. – Это вся станция?

– Вся, – авторитетно ответила Карина, хотя сама в душе немного удивилась, насколько всё уменьшилось. В детстве платформа казалась ей большой, как аэропорт. Теперь – всего‑то полоска бетона, облупленная скамейка да будочка кассы, где в окне дремала женщина с книжкой.

Еве было шесть с половиной, и она смотрела на мир как на большую странную игру, где правила меняются по ходу дела. Карине исполнилось десять, и она уже считала себя почти взрослой. Почти – потому что взрослые почему‑то всё равно не давали ей принимать решения насчёт чего‑то действительно важного.

Например, насчёт того, ехать ли в деревню на всё лето.

– А где автоматы с газировкой? – не унималась Ева. – И ларёк с мороженым? И маршрутки?

– Тут природа вместо автоматов, – вздохнула Карина и мотнула головой в сторону дороги. – Видишь?

Дорога, казалось, уходила прямо в белёсый жар. Пыль под ногами была тёплой, почти горячей, к ней липли обрывки прошлогодней травы. По обочинам тянулись покосившиеся заборы, и за каждым начиналась своя маленькая вселенная: огород, яблони, облупленный дом, сидящая на лавочке бабка или кот, свисающий с подоконника ленивыми полосатыми лапами.

Карина жмурилась от солнца и вдыхала запах, который помнила лучше многих лиц: пыль, нагретое дерево, дальний дымок от чьей‑то печки и ещё что‑то травяное, горьковатое. Деревня пахла не так, как город. Город пах асфальтом, выхлопными газами и булочной под домом. Здесь пахло… летом. Настоящим, не асфальтовым.

– Далеко ещё идти? – ныла Ева, таща чемодан по пыльной колее. Чемодан покорно катился, но каждые пару метров намертво застревал в камнях.

– Не ной, – отрезала Карина. – Мы всего одну остановку от станции прошли.

– Их тут вообще нет, остановок, – буркнула Ева. – И ничего тут нет.

Карина закатила глаза. Меньшая сестра была чудовищно городской: в рюкзачке у неё лежал тетрис, любимый журнал, запас батареек для плеера и блестящая, абсолютно бесполезная в деревне розовая сумочка.

Карина же ехала налегке: несколько футболок, шорты, книжка, старый фотоаппарат «мыльница» и чувство, что этим летом обязательно должно случиться *что‑то*. Она просто ещё не знала – хорошее это будет «что‑то» или не очень.

– Каринка! Евка! – раздалось вдруг откуда‑то из‑за кустов.

Голос был знакомый до щемоты. Девочки одновременно вскинули головы.

По тропинке, огибающей станцию, к ним быстрым, но не суетливым шагом шла бабушка Лида. В платке, завязанном узлом на затылке, в тёмной юбке до пят, в выцветшей блузке с закатанными рукавами. Ничего особенного – таких бабушек в деревне много. Но в походке Лиды было что‑то, чего не было у других: прямота. Не прямая спина от гимнастики, а какая‑то внутренняя, упрямая ровность.

– Ба! – одновременно крикнули девочки.

Карина с облегчением отпустила ручку чемодана – он тут же плюхнулся в пыль, – и побежала навстречу. Ева попыталась сделать то же самое, но чемодан предательски дёрнул её назад, и она впечаталась в него коленями.

– Ох ты ж, – бабушка одной рукой прижала к себе Карину, другой уже подхватывала Еву вместе с чемоданом. – Пока доедете, все ноги переломаете.

От неё пахло мятой, дымом и чем‑то ещё – травами, которые Карина не могла по отдельности различить, но в сумме этот запах означал только одно: «бабушка».

– Ты похудела, – тут же заявила Лида, критически оглядев Карину с головы до ног. – Или выросла. Тоже мне, тростинка городская.

– Я нормальная, – возмутилась Карина, но бабушка уже переключилась на Евy.

– А это что за принцесса с приданым? – Она ткнула пальцем в розовую сумочку. – Во дворце у нас жить собралась?

– Это не приданое, – оскорблённо сообщила Ева. – Это мои вещи. Очень важные. Без них нельзя.

– Верю, верю, – усмехнулась бабушка. – Ладно, важные так важные. Пошли‑ка домой, важные вы мои. А то солнышко вам голову напечёт, будете потом на тыквы похожи.

Она так легко взвалила огромный чемодан на тележку, стоявшую у дороги, будто тот был наполнен пухом, а не городскими сокровищами. Карина поймала себя на том, что смотрит на бабушкины руки: сильные, жилистые, с коротко остриженными ногтями, на которых въевшаяся за годы трава уже давно стала частью кожи.

– А где мама с папой? – спросила она, когда они двинулись по дороге.

– Мама с папой, – бабушка скривилась, – работают. Как всегда. Бумажки свои перекладывают. Тебя вот только им не переложить. – В голосе её едва слышно прозвучала обида, но Лида быстро отмахнулась. – Ну да бог с ними, приезжайте как получится. А вы у меня и так целое лето будете. Строевые учения пройдёте, закаливание, траволечение, всё как положено.

– Траво… что? – насторожилась Ева.

– Траво‑ле‑че‑ние, – отчеканила бабушка. – Город из вас выгонять будем. Полезно. А то бледные, как мука из магазина.

Карина улыбнулась. Она знала: за ворчанием бабушки всегда прячется тепло. Бабушка Лида ругалась охотно и щедро, но обижала редко и только по делу.

Они шли по пыльной дороге, и каждая сотня метров открывала новый кусочек деревни. Вот – дом с покосившейся верандой и синим забором, за которым лениво жуют траву две козы. Вот – сарай с разверстой дверью и гусиными криками. Вот – колодец с журавлём, у которого ведро, тяжело гремя, опускается вниз.

– Ба, а это правда здесь волки бывают? – не выдержала Ева. – И лисы? И… медведи?

– Волки – зимой, – отмахнулась бабушка. – Лисы – если кур красть, а медведей я в последний раз в сказке видела. Будешь плохо есть – нарисую на стенке такого, что жить с ним в одной комнате не захочешь.

Дом бабушки Лиды стоял чуть в стороне от деревни, как будто тоже был немножко не «из общих». К нему вела тропинка вдоль поля, где уже высоко поднялись зелёные стебли картошки. Крыша дома, покрытая старым шифером, казалась низкой, но по‑домашнему надёжной, стены – бревенчатыми, тёмными. Окна – маленькими, белёными, с кружевными занавесками.

Во дворе грозно высилась огромная груша, бросая тень на лавку у крыльца. Возле стен под навесом висели пучки сушёных трав – десятки: тёмные, светлые, с фиолетовыми и жёлтыми крошечными цветками. От них шёл терпкий, сложный запах, от которого у Евы немедленно защекотало в носу.

– А‑пчхи! – чихнула она. – Ой.

– Привыкай, – довольно сказала бабушка. – Это мой аптечный шкаф.

Внутри дом оказался ещё меньше, чем снаружи, но уютнее. Потолок низкий, так что Карина, подняв руку, почти могла дотронуться до тёмной, гладкой балки. В углу – русская печь, белая, с чёрной пастью плиты. Вдоль стен – массивные, тёмные шкафы и комоды. На полке – ряды банок: с сушёными яблоками, грушами, какими‑то корешками, которые бабушка сортировала, как ювелир камни.

– Оставляйте вещи в большой комнате, – распорядилась Лида. – Карина на кровати под окном, Ева – на диване. Только обувь снимайте, а то следы тут разводите, как у себя в метро.

– А тут… – Ева покружилась на месте. – Тут же всё… старое.

– Спасибо, – сухо сказала бабушка. – Очень приятно. Ещё скажи – разваливается.

– Не разваливается, – поспешно вставила Карина. – Просто… не как в городе.

– Ещё бы, – фыркнула Лида. – В городе у вас стены картонные, кухонька три шага на два, зато телевизор во весь потолок. А тут дом настоящий. Дышит. Вот ночью услышите.

Ева бочком придвинулась к Карине.

– В смысле – дышит? – прошептала она.

– В прямом, – усмехнулась бабушка. – Скрипит, стонет, шепчет себе под нос, как старый человек. Не бояться надо, а слушать.

Карина неуверенно глянула на потолок. Ей вдруг представилось, как дом, когда все заснут, тихонько вздыхает, разминая свои брёвна, и шепчет что‑то в щели между досками. Стало чуть‑чуть не по себе, но одновременно – интересно.

– Ладно, – хлопнула в ладони бабушка, разгоняя ненужные мысли, – вы тут обживайтесь, а я пойду обед доготовлю. Воду сами наберёте? Колодец рядом, ведро вот.

– Я сама! – тут же заявила Ева.

Через пять минут Карина смотрела, как её «сама» в четвёртый раз обдаёт себя ледяной водой из колодца, потому что верёвка всё время выскальзывала из маленьких рук.

– Давай я, – выдохнула Карина, отнимая у неё ведро. – А то ты так заболеть успеешь быстрее, чем напиться.

– Я не маленькая! – возмутилась Ева, отряхивая с лица капли. – Мне уже шесть с половиной!

– Именно поэтому ты не понимаешь слова «скользко».

Воду они таки принесли. Бабушка кивнула одобрительно, поставила ведро рядом с умывальником во дворе, а потом вдруг прищурилась, выглянув к забору.

– О, – протянула она. – Гости.

К забору важно приближалась коза. Белая, с серыми пятнами на морде, с бородкой и круглым, наглым взглядом. За козой, придерживая картуз рукой, шёл дядя Паша – сосед, о котором бабушка уже успела коротко сказать: «Это наш главный поставщик молока и слухов».

– Здорово, Лидия, – протянул он, опираясь на перекладину забора. – Привезли, значит?

– Привезли, – кивнула бабушка. – Вот, смотри, пополнение: Карина и Ева.

– Ого, как подросли, – сказал дядя Паша, будто видел их вчера, а не пять лет назад. – Совсем барышни.

Карина вежливо кивнула. Ева же смотрела не на дядю Пашу, а на козу. Та жевала травинку, глядя в ответ с тем самым выражением, которое бывает у существ, уверенных в своей козьей правоте.

– Она настоящая? – шёпотом спросила Ева у Карины.

– Нет, – так же шёпотом ответила Карина. – Это голографический проект. Конечно, настоящая.

– Её зовут Звезда, – гордо представил дядя Паша. – Самая лучшая коза на деревне. Молоко как сливки. Хочешь, я тебе покажу, как её доить?

Ева распахнула глаза.

– Да! – выпалила она, не раздумывая.

– Паша, – предостерегающе сказала бабушка. – Ты только смотри там, чтобы без травм. А то твою Звезду я обратно к тебе же отдам – с выговором.

– Да что ты, Лидия, – обиделся дядя Паша. – Я ж аккуратно. Пойдем, малявка, к сараю.

– Я не малявка, – буркнула Ева, но уже шагала за ним так быстро, что едва не наступала козе на копыта.

Карина, естественно, увязалась следом. Интерес – он такой.

Сарай дяди Паши пах сеном, пылью и чем‑то терпким животным. В полумраке коза Звезда выглядела солидно и немного грозно. Ева застыла перед ней, как перед экзаменом.

– Значит так, – деловито начал дядя Паша. – Садись на табуреточку. Руками вот так… – он ловко продемонстрировал, как брать вымя. – Не дёргать, а надавливать. Поняла?

– Поняла, – выдохнула Ева, решительно усаживаясь. – Я смогу.

Карина устроилась у стены, чтобы видеть всё лучше.

Первые секунды всё шло почти по плану. Ева осторожно, с бесконечной серьёзностью сжала козье вымя. Коза недовольно фыркнула, переступила с ноги на ногу.

– Мягче, мягче, – подсказал дядя Паша.

– Я стараюсь, – прошептала Ева, язык высунув от концентрации.

И тут Звезде, видимо, надоело чувствовать себя учебным пособием. Она резко переступила вперёд, потом назад, махнула хвостом Еве по лицу, обиженно блея. Ева ойкнула, попыталась отпрянуть – табурет качнулся, ведро опрокинулось, холодное молоко волной пролилось на пол и на Евины босые ноги.

Коза, испугавшись шума, рванулась вперёд и наступила копытом прямо в опрокинутое ведро, устроив такой звон, что с перекладины у дверей посыпалась пыль.

– Ой‑ёй! – завопил дядя Паша, хватаясь за рогатую голову. – Звезда, стоять! Стоя‑а‑ать, дурища!

Ева сидела на земле, в обнимку с опрокинутым табуретом, мокрая до колен, с белыми разводами молока на шортах. На подбородке у неё красовалась гордая белая капля, как у настоящей молочницы.

Карина, которая сначала подняла руку ко рту, чтобы не закричать от неожиданности, вдруг почувствовала, что её трясёт от смеха. Сначала она чуть‑чуть хихикнула, потом уже не выдержала и расхохоталась вслух.

– Очень смешно, – мрачно сообщила Ева, пытаясь подняться. Ноги у неё скользили в молочной луже.

– Ну… немножко, – захлёбываясь, выговорила Карина. – Ты такая… молочная фея.

– Фея *катастрофы*, – буркнул дядя Паша, проверяя, целы ли копыта у Звезды. – Ладно, ты не расстраивайся, малявка. Первый блин всегда комом. С тебя, значит, только умыться и штаны переодеть, а с меня – ещё ведро молока Лидии отнести. Идёт?

– Я не малявка, – автоматически ответила Ева, но уголки её губ дрогнули. Всё‑таки смешно было – особенно теперь, когда холод молока перестал шокировать.

Бабушка встретила их у ворот, сложив руки на груди.

– Ну? – подозрительно спросила она, глядя на мокрую Еву и смущённого дядю Пашу. – Кто кого доил?

– Я… почти… – начала Ева.

– Звезда победила, – закончила за неё Карина.

Дядя Паша хмыкнул, бабушка закатила глаза к небу, но в глубине её взгляда промелькнула улыбка.

– Ладно, несчастные вы мои, – вздохнула она. – Идите‑ка переодевайтесь. А ты, Паша, если ещё раз ребёнка без шлема безопасности к своей козе подпустишь, я тебе таких трав наварю, что неделю из дома выходить не захочешь.

– Да пошутила я, пошутила, – смягчилась Лида, видя, как у дяди Паши по щекам пролилась краска. – Давай уж своё молоко, раз девчонка ради него в бою пострадала.

Когда Ева, уже сухая и в других шортах, уселась за стол, на котором бабушка поставила парящий суп, тарелку отварной картошки с укропом и блюдо с ломтиками солёного огурца, солнце уже клонилось к закату. В окно лился тёплый, мягкий свет, подсвечивая пылинки в воздухе так, будто в доме плавали золотые рыбы.

Карина отломила кусок хлеба, вдохнула запах.

На стене над столом висели старые часы с кукушкой, и стрелки на них замерли на без пяти шесть.

*Без пяти шесть*, подумала Карина, посматривая на Еву, которая сосредоточенно макала картошку в сметану. *Шесть с половиной*. Половина между «малышкой» и «совсем большой». Лето – тоже как половина, как длинная пауза между школьной весной и осенью.

За окном зашумели деревья, словно кто‑то невидимый прошёлся по их кронам рукой. Вдалеке, за огородами, начинался лес. Тёмная полоса, пока что просто фон. Но Карина, сама не понимая почему, вдруг мельком подумала, что в этом лесу уже кто‑то знает, что они приехали.

Она отогнала мысль, откусила хлеб. В доме пахло мятой, сушёными яблоками …

Лето начиналось.

Глава 2. Деревенская банда

Утром деревня проснулась раньше них.

Карина очнулась от странного ощущения, будто кто‑то смотрит ей в лицо. Открыла глаза – и тихо взвизгнула: над ней, заглянув в окно почти вплотную, нависла огромная коричневая морда.

С рогами.

– А‑а‑а! – вылетело у неё само.

Морда вздрогнула, хмыкнула и исчезла. За окном что‑то глухо боднуло стену, послышалось обиженное мычание.

– Что там у тебя? – Ева, растрёпанная и помятая, приподнялась на подушке, щурясь. – Конец света?

– Почти, – буркнула Карина, поднимаясь и выглядывая в окно.

На узкой полоске земли под окном мирно стояла корова. Огромная, рыжая, с белой звездочкой на лбу. Корова равнодушно жевала что‑то невидимое, но при этом смотрела на дом пристально и как будто с укором.

– Ба‑аб! – крикнула Карина. – У нас корова под окном!

– Не «корова», а Маня, – отозвалась бабушка с кухни. – Пусть стоит, ей можно. На улицу выходите, умываться! Вода – у колодца, полотенце – на гвозде. И не забудьте: сначала морда, потом тарелка.

Умывание холодной колодезной водой оказалось испытанием почти таким же суровым, как вчерашняя встреча с козой, но после него глаза раскрывались сами, а сонливость выветривалась.

Завтрак был таким, что городские завтраки нервно курили бы в сторонке: густая манная каша с маслом, сверху – комок варенья, хлеб, сметана в глубокой миске, бутыль молока, которое ещё вечером было внутри Звезды.

– Ба, а мы сегодня что будем делать? – спросила Ева, отодвигавшись от третьей по счёту ложки каши. – Тут… вообще что делают?

– Живут, – невозмутимо сказала бабушка. – Для начала – поедят. Потом пойдёте по деревне, посмотрите, кто ещё живой остался. Может, ребят найдёте. Тратить всё лето на сидение под моим кустом смородины я вам не позволю.

Перспективы «найти ребят» одинаково пугали и завораживали. Карина, доев, вытерла ложку о корочку хлеба и пошла искать кроссовки.

Деревня днём была совсем другой, чем вчера вечером. Светлая, шумная, с криками петухов и смехом, доносящимся из‑за плетней. Возле одного дома какой‑то мальчишка гонял мяч, возле другого – две девочки прыгали через верёвку, распевая про «серого волка».

– Мы что, просто… так пойдём? – шёпотом спросила Ева, вцепившись Карине в локоть. – Типа… всем скажем «здравствуйте, мы новые, играйте с нами»?

– Типа того, – так же шёпотом ответила Карина. – Только ты рот закрывай иногда. А то как начнёшь выдавать, что тут медведей нет, тебя же первой и съедят.

– Медведи не едят людей, – уверенно сказала Ева. – В зоопарке написано, что они все травоядные.

– В зоопарке, может, и так, – хмыкнула Карина. – А в лесу – как попадёшь.

Они уже почти дошли до маленького магазинчика, возле которого толпились тётки с сумками, когда сзади раздалось:

– Эй, городские!

Карина обернулась.

На заборе ближайшего двора сидел мальчишка. Рыжий. Настолько рыжий, что, казалось, солнце сперва ударило именно по его голове, а уже потом по остальным. Веснушки плавали у него по носу и щекам в таком количестве, что невозможно было сосчитать. На нём были шорты, футболка с выцветшей надписью и кеды, явно пережившие не одно поколение ног.

Он сидел, свесив одну ногу, и жевал травинку.

– Это вы к Лидке приехали? – уточнил он, не утруждая себя приветствием.

– К бабушке Лиде, – автоматически поправила Карина. – А ты кто?

– Я – Тима, – с достоинством представился он. – Тимофей Петров. Только если кто скажет «Тимоша» – у того будут проблемы.

Он посмотрел на них так серьёзно, что Ева поспешно спрятала за спиной уже открывшийся было рот.

– А вы как? – продолжал он.

– Карина, – ответила Карина. – Это Ева.

– Ева? – переспросил Тима. – Как праздник?

– Как что? – не поняла Ева.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Тима. – Фиг с ним, с праздником. Вы чего по деревне шляетесь?

– Нам бабушка сказала… – начала Ева.

– Нам бабушка сказала познакомиться с ребятами, – перебила Карина. – И вообще, мы гуляем. Можно?

Тима ещё секунду изучал их, потом широко ухмыльнулся.

– Можно, – великодушно разрешил он. – У нас тут сплошные деревенские, с ними скучно. Хотя… – Он вдруг наклонился и заорал в глубину двора: – Лер! Выходи! Тут новые!

Из дома почти сразу вышла девочка. Волосы заплетены в две тугие косы, на носу – очки в круглой оправе, которые, казалось, были чуть великоваты. В руках – книжка, раскрытая на середине. Она подошла к забору, договорила про себя последнюю строчку, закрыла книгу закладкой.

– Кто? – спросила она.

– Городские, – повторил Тима. – К Лидии. Ты же говорила, что у неё внучки маленькие были. Вот они и выросли.

Лера внимательно посмотрела на девочек поверх очков.

– Карина? – медленно спросила она. – Ты ведь приезжала, когда тебе было… лет пять или шесть.

– Десять, – поправила Карина. – Ну, сейчас десять. Тогда… да, где‑то так.

– А я тебя помню. – Лера вдруг улыбнулась – неожиданно тепло. – Ты ещё тогда по старому мосту первая побежала. Все боялись, а ты – нет.

Карина вдруг и правда вспомнила: дрожащие доски, чёрную воду внизу, бабушкин крик: «Карина, я тебя убью, если ты сейчас не вернёшься!». И смех – её собственный, звонкий и отчаянный.

– Это было давно, – пробормотала она, почему‑то немного смутившись.

– Зато верно, – сказала Лера. – А это? – Она кивнула на Еву.

– Это моя младшая сестра, – сказала Карина. – Ей шесть с половиной. Она уже умеет падать под козу.

– Очень смешно, – процедила Ева.

– Она городская до мозга костей, – добавила Карина. – Мультики, медведи – травоядные.

– Это научный факт, – вмешалась Ева, но никто её не услышал.

– Ясно, – кивнула Лера. – Ладно. Мы сейчас как раз думали, чем заняться. Пойдём на речку? Или в лес?

– В лес! – сразу же сказал Тима. – На речке сегодня Петька с братвой. Они опять будут показывать, кто круче, и брызгаться. Надоели.

– Если в лес, – задумчиво сказала Лера, – можно начать строить новый шалаш. Старый зимой завалило.

– Шалаш? – глаза Евы загорелись. – Прямо настоящий? Как дом?

– Ну, почти как дом, – с важностью сказал Тима. – Только круче. Потому что наш.

– А бабушка… – начала было Карина, вспоминая вчерашнее «далеко в лес не ходить».

– Бабушка Лида сама там детьми бегала, – махнул рукой Тима. – Там недалеко. Мы знаем тропу. Ну что, трусите?

Слово «трусите» сработало безотказно. Карина мгновенно почувствовала, как внутри поднимается знакомое упрямство.

– Никто не трусит, – холодно сказала она. – Пошли уже.

* * *

Лес начинался почти сразу за огородами, но по ощущениям это был другой мир. Тень от деревьев упала на них мягким ковром, воздух стал влажнее и холоднее. Солнце по‑прежнему было где‑то там, наверху, но сквозь листву пробивалось уже не огнём, а зелёными пятнами.

– Смотрите, – сказала Лера, показывая на землю. – Видите, мох? Здесь уже не просто опушка. Тут уже настоящий лес.

Ева послушно уставилась на мох, словно тот собирался с ней заговорить.

– А там кто живёт? – спросила она, указывая вглубь.

– Звери, – ответил Тима. – Лисы, зайцы, ежи. Лера скажет, кто ещё.

– Птицы, насекомые, грибы… – начала перечислять Лера. – Там, на болотце, ещё лягушки и стрекозы. А если повезёт, можно увидеть косулю. Но это вряд ли, вы шумите как трактор.

Ева обиженно захлопнула рот.

Тропа вела вглубь, вьясь между стволами. Где‑то вдали кукнула кукушка. Ветки слегка цеплялись за одежду, но лес не казался страшным – только большим и немного… настороженным.

– А ты не боишься? – тихо спросила Ева у Карины, когда Лера с Тимом чуть оторвались вперёд.

– Чего? – не поняла та.

– Ну… леса.

Карина задумалась.

– Не знаю, – сказала она честно. – Немного. Но интересно сильнее.

Лес пах сырой землёй, корой, прошлогодними листьями и чем‑то терпким, горьким – может быть, смолой. С каждым шагом город отдалялся всё дальше, будто остался не за огородом, а за тысячу километров.

– Вот тут, – объявил Тима, остановившись на небольшой поляне, где стволы деревьев расходились чуть шире, а на земле под ногами было меньше всего веток. – Точно здесь и построим. Видишь, какие берёзы? Как столбы. И кусты. Отличное место.

– А вдруг здесь уже кто‑то живёт? – озабоченно спросила Ева, оглядываясь.

– Кто? – фыркнул Тима. – Леший?

– Ну… – Ева смутилась. – А вдруг.

– Лешие – это сказки, – авторитетно сказала Лера. – Хотя… – Она прищурилась. – В некоторых местах говорят, что в лесу живут духи.

– Фу, опять ты со своими книжками, – отмахнулся Тима. – Духи, не духи… никто нам не мешает. Ладно, делимся: я – за палками, Карина – за сухим хворостом, Лера будет думать, как всё лучше построить, а мелкая… – он посмотрел на Еву, – будет носить, что получится.

– Я не мелкая, – автоматически откликнулась та. – Я могу тоже искать палки.

– Так и быть, – великодушно согласился Тима. – Только не заблудись. Лес у нас хоть и не тайга, но таких, как ты, ещё не завтракал.

Работа закипела. Тима тащил толстые ветки, бурча себе под нос, что одна он тут всё быстрее сделает. Карина с азартом собирала палки полегче, представляя, как у них получится настоящий дом с крышей и, может быть, с маленьким окошком. Лера, поставив книжку на пень, ходила вокруг, оценивая, как лучше закрепить «стены».

– Нужно, чтобы с одной стороны была опора, – объясняла она. – Вот, дерево. А с другой – вилка между стволами. Тогда ветки будут держаться. И крыша под наклоном, чтобы дождь стекал.

– Ты что, в книжке своей это читала? – тяжело дыша, спросил Тима, укладывая очередную «балку».

– В другой, – спокойно ответила Лера. – Про выживание в лесу.

– Ты готовишься к концу света? – с уважением уточнила Карина.

– Просто интересно, – пожала плечами Лера.

Все были заняты, и лес вокруг казался обычным фоном их игры. Птичий щебет, шорохи в кустах, редкое потрескивание – всё сливалось в один общий шум.

Карина в какой‑то момент выпрямилась, вытирая вспотевший лоб. Сердце стучало чаще обычного – от беготни и от того особенного восторга, когда у тебя под руками появляется *что‑то своё*.

И вдруг она почувствовала… взгляд.

Это было странно, почти физически: словно тонкая ниточка натянулась от кого‑то – к ней. Карина медленно огляделась.

Всё было по‑прежнему: берёзы, кусты, пятна света на мхе. Никаких волков, медведей, леших и чудовищ. Но в тишине вдруг стало слишком… тихо. Птицы, ещё минуту назад чирикавшие без умолку, будто разом замолкли.

– Эй, вы слышите? – прошептала Карина.

– Что? – отозвалась Лера, складывая ветки в импровизированную «крышу».

– Ничего.

Лера подняла голову.

– Ну да, – согласилась она. – Странно.

Тима в это время стоял в стороне, пытаясь привязать шнурок от кеда к одному из прутиков для «флага».

– А я ничего не слышал, – сказал он. – Кроме вашего шепота. Может, это ваши городские уши.

Карина уже подумала, что, может быть, и правда всё это ей показалось, как вдруг…

На ближайшем пеньке что‑то блеснуло. Совсем чуть-чуть – крошечным рубиновым искоркой.

– Смотрите, – сказала она, подходя ближе.

На пеньке лежала горсть малины. Ягоды были идеальными: крупными, плотными, ярко‑красными. Ни одной помятой, ни одной недозрелой. Как на картинке из книжки.

– Откуда? – удивилась Лера. – Тут же нет малинника рядом.

Они и правда никакого куста поблизости не видели. Только трава, да мох, да низкие, шершавые ветки.

– Может, птичка уронила, – предположил Тима, но даже он звучал не слишком уверенно. – Или… белка.

– Белки не едят малину, – машинально сказала Лера. – По крайней мере, я не читала об этом.

– Может, кто‑то оставил, – прошептала Ева, подходя ближе. – Ну… чтобы мы поели.

Она протянула руку к ягодам.

– Стой, – одновременно остановили её Карина и Лера.

– Чего вы? – обиделась Ева. – Они же красивые.

– Слишком красивые, – пробормотала Карина. – И… странно, что они просто так тут.

Она сама не понимала, почему вдруг встревожилась. Что такого – горсть малины на пеньке? Но внутри что‑то ворочалось, как маленький, непонятный страх.

– Может, это просто… подарок леса, – нерешительно сказала Лера. – Есть такая легенда. Что если приходишь в лес с добром, он тебе отвечает.

– Лес не отвечает, – фыркнул Тима, но к ягодам так и не притронулся. – Ладно, хотите – ешьте сами. Я лучше с козырька соскребу.

В итоге они решили малину… оставить. Просто так. Карина почему‑то почувствовала облегчение, когда они, немного поёживаясь, отошли от пенька.

Но ощущение чьего‑то взгляда на спине так просто не исчезло.

Глава 3. Бабочка и овраг.

К вечеру Карина уже почти убедила себя, что малину мог кто угодно уронить. Хоть соседские дети, хоть какие‑нибудь лесные птицы‑коллекционеры. Лес – он большой, мало ли что.

День прошёл в делах: они ещё немного поработали над шалашом, потом всё‑таки сбегали к речке – помочить ноги и покидаться камешками, а потом бабушка позвала их домой помогать.

Помощь заключалась в том, чтобы:

– не переворачивать корзину с луком;

– не спотыкаться о ведро с водой;

– не пытаться гладить курицу против перьев;

– и, главное, не совать нос в печку.

– Печь – не телевизор, – строго сказала бабушка, отгоняя Еву от чёрной пасти. – Сидеть у неё и ждать мультик бесполезно. А вот если туда залезть – можно и без мультиков остаться.

– Она серьёзно так говорит, – шёпотом прокомментировала Ева Карине. – Или шутит?

– С бабушкой никогда не понятно, – так же шёпотом ответила та. – Лучше считать, что серьёзно.

Перед сном бабушка выдала каждой по тарелке с клубникой – крупной, сладкой, с грядки за домом.

– Это чтоб вы не забывали, что жизнь – не только козы и коровы, – сказала она. – В ней ещё и приятное бывает.

Карина съела свою тарелку, глядя в окно. Небо медленно темнело, из остывающих кустов слышалось стрекотание. Лес за огородами чернел всё отчётливее.

– Ба, – не удержалась она. – А в лесу… ничего странного нет?

Бабушка, сушившая руки полотенцем, на секунду застыла.

– В каком смысле – странного? – осторожно уточнила она.

– Ну… – Карина поёрзала. – Ты всегда говоришь: «Дальше тропы не ходите». Почему?

– Потому что там кусты, – сухо сказала Лида. – Ноги переломаете. И клещи. А клещи тебе нужны?

– Нет, – признала Карина.

– Вот и не ходи, – отрезала бабушка. – В лес – только по делу. И с головой. А с головой – потом поговорим.

Ответ был такой «бабушкин», что Карина не стала настаивать. Но когда они с Евой легли спать, закрывая глаза под постукивание часов с кукушкой, Карина ещё долго лежала, прислушиваясь к дыханию дома.

Иногда ей казалось, что среди его обычных скрипов и вздохов есть что‑то ещё. Незнакомое. Как будто кто‑то тихо ходит по чердаку. Или как будто снаружи, у самой стены, кто‑то большие, невидимые пальцы проводит по брёвнам.

Утро началось с крика.

– А‑а‑а! – вопль вспорол тишину так резко, что Карина едва не ударилась лбом о спинку кровати, подскакивая. – Она живая!

– Кто?! – одновременно крикнули Карина и бабушка из кухни.

– Она! – донеслось с крыльца. – Она двигается!

Карина вылетела во двор в одной футболке. У крыльца, прижавшись спиной к стене, стояла Ева, показывая трясущимся пальцем на… лягушку. Самую обыкновенную зелёную лягушку, сидящую у ведра с водой.

Лягушка смотрела на Еву с тем же ошарашенным выражением, с каким Ева смотрела на неё.

– Это *она* живая? – уточнила бабушка, выходя следом.

– Она… прыгнула! – жалобно объяснила Ева. – Прямо на меня!

– Не плачь, я тебе страшную тайну скажу, – серьёзно сказала бабушка. – Лягушки, они в основном живые. Особенно летом. С мёртвыми их легко перепутать, но если она прыгает – значит, почти наверняка живая.

– Ба, перестань, – попросила Карина, хотя не смогла не улыбнуться.

– Вот и познакомились, – заключила бабушка. – Это, Ева, лягушка. Лягушка – это Ева. Обе живые. Дальше договоритесь сами.

После завтрака Лида отправила их к Тиме и Лере:

– Идите, нечего под ногами вертеться. Только к обеду чтоб дома были. И по оврагам не шляйтесь! – крикнула она им вслед.

– А овраг… это что? – спросила Ева уже за калиткой.

– Большая яма, – пояснила Карина. – Только глубокая. Лучше туда не падать.

– А он… далеко? – с интересом уточнила Ева.

– Надеюсь, да, – пробормотала Карина.

Тима с Лерой ждали их уже на дороге. У Тима в руках была подозрительная тряпичная сумка.

– У нас сегодня важное дело, – объявил он. – Надо достроить крышу и сделать флаг. А то как это – база без флага?

– А что в сумке? – насторожилась Карина.

– Инструменты, – важно ответил Тима. – Верёвки, ножовка, гвозди. И…

– И пакет пряников, – сдала его Лера. – Он думает, что если называет это «инструментами», то съесть всё самому будет не стыдно.

– Пряники – это топливо, – невозмутимо сказал Тима. – Без топлива строительство не идёт.

До леса добежали уже привычно быстро. Тропа встретила их знакомым шорохом. Сегодня лес казался более доброжелательным: птицы пели, где‑то постукивал дятел, в ветвях тихо шуршал ветер.

– Смотрите, – сказала Карина, когда они подошли к поляне. – Пень.

Пень был на месте. И он был пуст. Ни одной ягодки.

– Может, кто‑то съел, – предположила Ева.

– Или забрал обратно, – тихо сказала Лера.

– Кто? – Тима огляделся. – Оланды? – он, кажется, не до конца расслышал, что сказала Лера.

– Неважно, – отмахнулась та. – Давайте строить.

Первые два часа они честно строили. Карина научилась отличать «хорошие» ветки от «плохих». Ева с важностью подтаскивала мох для «утепления». Тима, как мог, вбивал гвозди обухом ножа, гордо объясняя, что он «настоящий мужчина». Лера руководила процессом, время от времени подглядывая в свою книжку по выживанию.

– Я пойду за цветами, – вдруг объявила Ева, когда основная конструкция была почти готова. – Тут пусто. Надо украсить.

– Только недалеко, – строго сказала Карина. – Видишь нашу поляну? Дальше кустов – не уходить.

– Не уйду, – пообещала Ева.

Она и правда не собиралась уходить далеко. Просто чуть‑чуть отойти от поляны, где все гремели, ржали и двигали ветки, чтобы спокойно выбрать самые красивые цветы. Белые колокольчики, ромашки, какие‑то жёлтые звёздочки на тонких стебельках.

Шаг, другой, третий. В лесу становилось чуть тише, чем на поляне. Солнце было там же, но лучи сквозь листву казались мягче.

– Ой, – сказала Ева вслух, увидев бабочку.

Бабочка была такой, какую она раньше видела только в мультиках: большая, синие крылья с чёрной окантовкой, словно кто‑то аккуратно обвёл их фломастером. Она сидела на листе папоротника и чуть шевелила крыльями.

– Привет, – шепнула Ева. – Какая ты красивая.

Бабочка вспорхнула и полетела дальше, неторопливо, будто нарочно не очень быстро. Совсем чуть-чуть в сторону от тропы.

Ева посмотрела туда, где за кустами всё ещё виднелись силуэты друзей. Послушался голос Тимы:

– Не так, говорю, держи! Вот так, смотри!

И голос Карины:

– Не командуй, строитель.

Они не смотрели в её сторону. И бабочка… она ведь совсем недалеко. Ещё пара шагов.

– Только чуть‑чуть, – сказала себе Ева. – И обратно.

Она пошла за бабочкой. Бабочка будто играла с ней: садилась на травинку, ждала, пока Ева подойдёт, а потом перелетала дальше. Снова и снова.

Трава становилась выше, кусты – гуще. Шорохи вокруг – тише. Но Ева была занята только своим сияющим, живым пятном синего цвета.

– Стой, – шептала она. – Ну подожди. Я просто посмотрю поближе…

Бабочка плавно перелетела через высокий куст. Ева, не раздумывая, полезла следом, задевая ветки руками. Куст оказался колючим, царапнул по ноге, но было уже всё равно.

Секунда – и мир под ногами исчез.

Ева успела только охнуть. Земля, ещё мгновение назад твёрдая и надёжная, вдруг ушла вниз. Нога соскользнула с края, трава под руками выдернулась с корнем.

Перед глазами мелькнуло что‑то серое, мокрое, с редкой травой на склоне. Воздух вырвался из лёгких криком, но крик тут же сорвался – вместе с землёй.

Овраг.

С обрывистыми, крошащимися стенками. Глубокий, гораздо глубже, чем она могла представить. Внизу чернела сырая, сплющенная земля, местами блестела вода.

*Сейчас я упаду,* успела подумать Ева. *Сломаю себе всё… или…*

И в этот момент кто‑то дёрнул её за капюшон.

Резко, сильно, как кошка – котёнка. Тело дёрнулось назад, пятки ободрало о край, перед глазами проскакали искры. Она кашлянула и вдруг поняла, что не летит. Она лежит. На животе. На краю оврага. Ногами наружу.

Пальцами она судорожно вцепилась в траву. Сердце бухало где‑то в горле.

Пару секунд она просто лежала, широко открыв глаза, глядя на комок земли перед носом.

Потом медленно повернула голову.

Рядом с ней кто‑то сидел.

Он был маленький. Не как Ева – меньше. Чуть выше кошки. Лохматый – но не как собака, а как будто на него надели короткую, мшистую шубку. Из‑под этой шубки торчали тонкие, корявые ручки – с пальцами, похожими на корешки. И ножки – короткие, в травяных лохмотьях.

Лицо… нет, морда… было странным. Нос – как шишка от сосны, длинный и бугристый. Глаза – круглые, тёмные, блестящие, очень живые. Из‑под торчащих в разные стороны волос-веточек выглядывали маленькие уши.

Он сидел на корточках и держал её за капюшон обеими руками. Крепко.

Когда он увидел, что Ева на него смотрит, он отпустил ткань и отпрянул на шаг, как будто обжёгшись. При этом издал звук – что‑то среднее между свистом, фырканием и тихим «фррр».

Ева моргнула.

– Ты… кто? – выдавила она.

Существо наклонило голову набок. Потом ткнуло себя в грудь корявым пальцем и снова издало: «Фр‑рр… тьфть‑тьф!»

– Что? – Ева приподнялась на локтях. – Я не поняла.

Он замолчал, почесал затылок, размазав по мху какой‑то листочек, потом вдруг наклонился ближе, понюхал её. Совсем как собака – шумно, с сопением.

– Эй! – возмутилась Ева. – Я вообще‑то помытая.

Он снова фыркнул. Но в этом фырканье не было злости – только удивление. Потом вдруг вытянул руку и осторожно ткнул Еву в лоб своим смолистым пальцем – не сильно, но ощутимо.

– Мне щекотно, – сообщила Ева автоматически. – Ты… меня спас?

Он пожал плечами, будто говоря: «Ну, так вышло». При этом выразительно хмыкнул, словно добавляя: «И кто ж ещё это сделает, если не я».

– Спасибо, – серьёзно сказала Ева. – Я бы… – Она посмотрела вниз, в овраг, и передёрнулась. – Я бы точно шлёпнулась.

Он проследил за её взглядом, фыркнул ещё раз и, кажется, тихо прыснул – смешливо, как кто‑то, кто тоже представлял, как она «шлёпается».

– Ты смешной, – сказала Ева честно.

Он тут же надулся. Обидчиво, как ребёнок. Скрестил свои корявые ручки на груди, отвернулся, издав что‑то очень похожее на ворчание.

– В хорошем смысле, – поспешно добавила Ева. – Не сердись. Я… я Ева.

Она ткнула пальцем себе в грудь.

– Е‑ва. – Потом вопросительно посмотрела на него.

Он пару секунд молчал, потом снова ткнул себя в грудь и, сосредоточенно наморщив лоб, выдал:

– В‑фсс…фсс‑сс… – Потом махнул рукой, словно признавая поражение, и брякнул: – Фсссник.

– Фсс… – Ева попыталась повторить, запнувшись. – Вес… Весник?

Он заморгал. Потом вдруг широко, по‑детски улыбнулся – так, что в уголках его глаз собрались маленькие лучики.

– Фшшник! – радостно подтвердил он, хлопнув себя ладонью по груди.

– Ну… будет Весник, – решила Ева. – Подойдёт. Как… весть. Или весна.

Он, похоже, не слишком понимал, о чём она, но имя ему явно понравилось. Он встал, отряхнул с себя пару листьев, подбежал к кусту и неожиданно ловко перепрыгнул его, словно был совсем не таким коренастым, каким казался.

– Подожди! – крикнула Ева, вскакивая.

Она сделала шаг… и тут же присела – земля под ногами была всё ещё коварно рыхлой. Овраг опасно зевал прямо возле её ботинка.

Весник – она уже твёрдо решила звать его именно так – обернулся, увидел это и, фыркнув, вернулся. Подошёл к ней почти вплотную, взял за руку своей маленькой ладонью и потянул – причём не назад, а в сторону, по безопасной дуге. Вёл её так уверенно, как будто всю жизнь занимался только тем, что вытаскивал незадачливых девчонок из передряг.

Через пару минут кусты кончились, и между ними снова показалась их поляна. В нескольких шагах виднелся недостроенный шалаш, слышались голоса.

– …я же говорил, что это не выдержит! – звучал возмущённый голос Тима.

– Это потому что ты не так поставил, – спокойно возражала Лера.

– Ева! – крикнула Карина, заметив её. – Ты где была? Я уже…

Она осеклась.

Возле Евы, всё ещё держа её за руку, стоял он.

Лохматый. Мшистый. С носом, как шишка, и круглыми блестящими глазами.

И смотрел на них всех с тем же настороженным любопытством, с каким они – на него.

Карина вдруг очень отчётливо поняла, что её жизнь этим летом уже никогда не будет «просто деревенской».

Глава 4. Весник

Первым заорал Тима.

– А‑а‑а!.. – это «а‑а‑а» плавно перешло в возмущённое: – Это что ещё за… за… *оно*?!

Он подпрыгнул, выронив верёвку, и машинально прикрылся палкой, как мечом.

Лера не закричала, но резко сняла очки, протёрла их подолом и снова надела – проверяя, не глюк ли это оптический.

Карина просто застыла.

А Ева, наоборот, как будто успокоилась. Она уже видела, как эти корявые пальцы цепляются за её капюшон, как тёмные глаза моргают совсем рядом. В её картинке мира он уже *был* – просто теперь его увидели остальные.

Существо – Весник – тоже явно не ожидало такой публики. Он стоял, чуть пригнувшись, и держал Еву за руку так, будто не очень понимал, зачем всё ещё держит. Глаза его бегали от одного ребёнка к другому.