Читать онлайн Кусок взбесившейся глины бесплатно
Глава 1. Лошадь
В глазах еще темно, хотя не совсем понятно от чего: от боли? ужаса? отчаяния? ненависти? Выбирай на вкус!
Вкус металла. Железная узда холодит рот и ясно дает понять: не сопротивляйся, хуже будет только тебе. По коже пробегает холодный предутренний ветерок. Чуть ощутимый, неспособный разогнать туман. Боков касается ласковая ладонь, проводит по шее, крупу, уверенно проверяет упряжь, седло. Молчит. Наверно, пока не в состоянии говорить. После ворожбы ему всегда нужно время, чтобы прийти в себя.
Она различает сначала дрожащее светлое пятно, а потом лепестки огня справа. Костер. В его свете видны фигуры, лежащие на земле в самых разных позах. На первый взгляд крестьяне или ремесленники: штаны и рубахи из грубой темной ткани, накидки, лишь у двух-трех кожаные куртки.
Но у каждого есть оружие. Обычно они прячут его в складках одежды, но, останавливаясь на ночлег, эти люди явно не скрывались. Одни сладко спят, положив под голову мешок, других сон застал внезапно, как будто прямо по пути к укрытию – ткань натянули между ветвями деревьев, чтобы хоть чуть-чуть укрыться от влаги. У некоторых ноги неловко вывернуты, а руки раскинуты так, будто они неожиданно умерли, а не уснули.
Но у Годфри не хватило бы сил на смертельную магию, иначе бы они и не попали к разбойникам. Да и для того чтобы усыпить их надолго у него силенок маловато. Он что-то привязывает к седлу и вскакивает ей на спину.
Ноги чуть подгибаются. Не потому, что он тяжел, а с непривычки.
– Давай, милая, – голос чуть дрожит. Он слегка сдавливает бока, но она не трогается с места. – Не заставляй меня причинять тебе ненужную боль! – голос становится тверже.
Долго уговаривать он явно не собирался. Годфри натягивает удила, рот обжигает болью.
– Скачи! – каблуки на сапогах болезненно бьют в бока.
Она жалобно заржала, и тут же поняла, что ее лишили даже голоса. Единственное, что она может, – это мчаться вперед. От этого глаза наполнились слезами, и мир вокруг, и так почти не различимый в укутанной тучами ночи, еще больше расплывается. Она перебирает копытами, ударяя ими во влажную землю. Комья летят во все стороны, бьют по ногам, животу, бокам. Она надеется, что и Годфри достается.
Не разбирая дороги, она мчалась через лес, внутренне замирая от ужаса, что налетит на дерево, расшибется, и боль будет еще сильнее. Что тогда? Что с ней станет через три дня?
Но, кажется, Годфри точно знал, что делал. Властная рука решительно управлялась с удилами, показывая, куда надо поворачивать, и ее страхи не оправдались: она ни во что не врезалась, благополучно выбралась на большую дорогу.
Тракт был хорош тем, что по нему можно было мчаться ночью, не опасаясь с кем-нибудь столкнуться. Он пуст: по ночам ездят только лихие люди, от которых они сбежали, да те, что выполняют поручения, связанные с войной. Но в Вельде люди живут так, будто войны нет. Немногочисленные инвалиды, выброшенные на обочину противостояния двух стран, настораживали, но не пугали.
Лесная тропинка прихотливо вилась среди огромных корабельных сосен. Маретта по-прежнему бежала на пределе своих возможностей. Стоило ей хоть немного снизить темп, как каблуки впивались в бока – Годфри воспринимал это как неповиновение.
На тракте быстрее посветлеет, когда взойдет солнце. Но его перемесили сотнями копыт и ног, поэтому бежать было тяжело: грязь липла к ногам. Хотелось остановиться и стряхнуть, но это ничего не изменило бы, буквально через пару шагов копыта снова облепят комья.
Никогда не знала, что Годфри так уверенно держится в седле. Кто его только научил? Алларик побеспокоился? Бедный мастер Алларик!
Хотя, если бы не Алларик, и она бы не пережила столько боли и унижения. Так что поделом тебе, старый дурак!
От долгой скачки Маретта начала задыхаться. Годфри крепко держал поводья, не сползал на бок при бешеной скачке и точно знал, куда бить, чтобы причинить боль, но не травмировать. Но он всё же был плохим наездником: не знал, что лошади нужно давать отдых, она не может долго скакать на пределе возможностей.
В глазах появились цветные круги. Но Годфри не давал перейти на шаг, приговаривая:
– Нельзя останавливаться! Нельзя! За нами гонятся. Слышишь?
Но она в ушах шумела горная река, она даже слова Годфри с трудом разбирала, не то что какие-то другие звуки. В голове всё плыло. Она закричала, надрывая горло, на весь лес, но Годфри предусмотрительно заранее лишил ее голоса, поэтому крик получился беззвучный, такой, что, казалось, сердце разорвется от отчаяния.
А Годфри уже снова рвал ей рот удилами, принуждая свернуть в лес. Она ступила под сень деревьев и тут же споткнулась. От резкого перехода с галопа на шаг ее бросила в жар и пошатнуло. Вновь боль во рту и металлический привкус.
– Надо спрятаться! – шепчет Годфри. – Давай еще немного, потом отдохнешь.
Во всем теле дрожь. Она начинает прихрамывать, но тут же выравнивает шаг. В глубине леса темнее, чем на тропе, она не видит, куда ступает. Копыта проваливаются по щиколотку. Он что, ведет ее в болото? Снова беззвучное ржание, она упрямится, пытается сбросить седока.
На этот раз Годфри хватает ума не добивать ее. Простенькое заклинание, и перед носом повисает блуждающий огонек. Света не дает, только указывает безопасную дорогу, чтобы в болоте не утонуть.
И всё же копыта по-прежнему вязнут в жидкой тягучей топи. Мир словно потерял основание, она вот-вот потеряет равновесие и рухнет. Идти с каждым шагом всё тяжелее. В душе растут сомнения: правильно ли он наворожил? Что он вообще задумал?
Годфри поспешно объясняет:
– У них сменные лошади. А ты уже устала. Надо переждать. Уйти чуть глубже, чтобы не заметили, не услышали с тракта.
Но они будто целую вечность идут. Она замирает, ища боком опору у ближайшего дерева, а Годфри опять понукает:
– Давай! Давай еще, милая! Еще чуть-чуть.
Наконец, видимо, отчаявшись, положил ладонь на голову:
– Ложись! Ложись!
Это очень нелегко – лечь в жидкую холодную грязь вместе с всадником, но выбора нет. Уже давно нет. Ледяная влага обдает бедра, живот, вызывая почти судорогу во всем теле. Она хватает ртом воздух.
Вскрикнула:
– Вода ледяная!
Но старая ведьма, которую к ней прислали вместо Бетти, даже ухом не повела, стала с такой силой тереть ее руки мочалкой, словно хотела содрать кожу.
Маретта пыталась отбиваться:
– Не надо! Уйди! Не надо!
Но та продолжала, бурча под нос:
– Ничего… Ничего…
– Я сама! – вопила Маретта.
– Как сама? – старуха вылила на нее еще ковш ледяной воды, но теперь это было даже приятно – кожа горела, будто обожженная. – Госпоже не положено самой купаться, противным дребезжащим голосом говорила старуха. – Вы же у нас госпожа!
Маретта заплакала бессильными злыми слезами, а потом наплевала на все правила. Пусть эта старуха и те, кто послал ее, говорят, что хотят. Она не будет терпеть боль да еще от служанки. Ударила кулаком в плечо, замахнулась ногой, но старуха отпрыгнула. Маретта схватила ковш и, держа его в вытянутой руке стала размахивать им, целясь служанке в голову.
– Уйди, я сама!
Вспышка ярости напугала старуху, и она выскочила за дверь. Маретта пробежала босыми ногами по холодному каменном полу, оставляя мокрые следы. Слегка обтерлась грубой льняной тканью и стала натягивать нижнюю рубашку, от холода стуча зубами. Полностью одевшись, она укуталась с головой в шерстяное покрывало и сжалась в комочек на кровати. Ее всё еще сотрясала дрожь. Удастся ли вообще согреться этой ночью?
Теперь не осталось сомнений: Эдита ей мстит. Поначалу думала, что ей только мерещится, будто жена сэра Хардли перестала смотреть в глаза и разговаривать. Но сегодня ее ни разу не пригласили к столу, принесли еду в комнату. И чтобы это была за еда! Конечно, в небольшом замке Леру, где она жила с мужем почти два с половиной года, тоже изысканных блюд не подавали. Но то, что принесли на обед сегодня, походило на вчерашние объедки: куски засохшего пирога, прокисшее вино… Маретта ела и плакала. Чувствовала себя униженной, но ела, потому что желудок сводило от голода.
Мысли скакнули к Изо. Ей единственной, кроме Аньес, посчастливилось побывать в Париже у Жоффруа: родители надеялись выгодно выдать ее замуж. Отец для этой поездки последние монеты выгреб, чтобы не стыдно было дочь показать. Но всё оказалось напрасным. Аньес, как обычно, сделала вид, что они не сестры, а наряды, которые в замке де Монфор считали лучшими, во дворце выглядели смешно и жалко.
Единственное приятное воспоминание, которое привезла Изо, – это столы, где было так много еды, что, сколько бы гости ни ели, она не заканчивалась. Сестра рассказывала об этом бесконечно, а они с Колетт слушали, затаив дыхание, пытаясь вообразить это великолепие.
– А потом подали марципан, вылепленный в виде лилии и пахнущий розовой водой…
– Что еще за марципан? – перебивает Маретта, распахивая серые глаза.
– Не мешай, Заноза, – Изо щелкает ее по носу. – Что у тебя за манеры? Тебя вообще за стол бы не пустили! Де Монфор не может себя так вести! Я всё расскажу. Молчи и слушай.
Маретта обиженно засопела, но умолкла.
– Я отломила белый лепесток и положила его в рот… М-м-м-м, – Изо мечтательно закатила глаза. – Это так вкусно! Я даже не знаю, как это описать…
– Как хлеб с медом? – не выдерживает Маретта.
На этот раз ее толкает локтем в бок Колетт, а Изо заливисто хохочет:
– Скажешь тоже! Молчала бы уж, Заноза.
Ее всегда зовут так, потому что мама говорит: она всегда торчит. Папа тоже смотрит сурово: избаловали младшенькую, много себе позволяет. Маретта хочет стать такой утонченной, как мама и Изо. Она правда старается, но… Заноза – Заноза и есть.
– Это намного вкуснее, чем хлеб с медом! – решительно заявляет Изо. – Сладость ореха смешивается на языке с едва уловимым цветочным холодком, будто в нем тень лепестков…
Кажется, она задремала, потому что скрип двери прозвучал так пронзительно, что она вздрогнула. В комнату стремительно вошла Эдита, остановилась перед ней, сложила руки перед собой, как подобает леди. Бордовое шерстяное платье мягко облегает идеальную фигуру – маленькую округлую грудь и крутые бедра. Тканый пояс с золотой нитью еще больше подчеркивает, что эту женщину Господь создал специально, чтобы она подарила супругу наследников. И она выполнила свой долг: старший сын уже оруженосец сюзерена, а средний – его паж. Только младший пока в замке с матерью. Всем этим Эдита поделилась, когда еще оказывала расположение пленнице. Упоминание об умершей дочери, промелькнуло затаенной грустью в глазах, и тут же сменилось безупречным спокойствием, которое должна хранить знатная дама. Она гордилась сыновьями, и это было справедливо. Может ли сэр Хардли мечтать о лучшей жене? Эдита красива, плодовита, умна, ее манеры вызывают восхищение.
Будет ли Маретта когда-нибудь так хороша, как она? Если ее будут кормить так, как сегодня, то вряд ли. А вот умению вести себя достойно она обязана научиться! Все-таки ей уже восемнадцать, Занозы давно нет, она замужняя женщина, Маретта Леру.
Нет, она вдова, которая находится в плену. Если брат не найдет выкуп, чтобы вызволить ее, что ее ожидает? На глаза навернулись слезы.
Между тем Эдита, выдержав долгую паузу и пронзив Маретту взглядом карих глаз, раньше бывших такими теплыми, спросила:
– Что я слышу? – голос спокойный, негромкий. – Ты ударила служанку?
Ударила. Маретта залилась слезами, ничего не отвечая. Ударила. Она никак не научится быть такой величавой и спокойной, как Эдита. За это Господь ее и наказывает.
Но почему Эдита злится на нее? Ведь это так несправедливо! Разве Маретта виновата, что сэр Хардли, прочитав уклончивый ответ Жоффруа де Монфора, решил, что пленница может скрасить его досуг? Разве она заигрывала с ним? Подавала знаки? В чем она виновата, что сэр Хардли не ценит сокровища, которое ему досталось, и унижает жену, чуть ли не у нее на глазах делая намеки Маретте?
Она так и не произнесла не слова, но, наверно, плакала так горько и искренно, что Эдита смягчилась.
– Если твой брат не найдет денег на выкуп, я подберу тебе достойного супруга из английских рыцарей, – льдинки в голосе растаяли. – Надеюсь, у тебя хватит ума не противиться.
Маретта только кивнула, вытирая глаза. Что еще остается? Лучше так, чем стать любовницей сэра Хардли и терпеть ненависть его жены…
Боль в боках от удара и тут же ласковый шепот:
– Вставай! Нужно идти дальше. Они проехали. Выйдем на другую дорогу. Следуй за огоньком.
С трудом поднявшись на дрожащие ноги, она побрела вперед, уже ничего не соображая, кроме того, что ноги нужно переставлять. Одну за другой. Одну за другой. Снова и снова. Снова и снова. Не сводя глаз с голубоватого огонька.
Рука треплет ее холку, Годфри приговаривает:
– Потерпи еще немного. Когда доберемся до города, передохнем. Там безопасно. Здесь лучше не останавливаться.
От этой ласки, накатывает такая лютая ненависть, что, если бы она могла, оттяпала бы эту руку по самый локоть. Если бы она могла, сплясала бы тяжелыми копытами на его теле, тщательно переламывая каждую косточку. Сделала бы это так искусно, чтобы Годфри каждой частичкой прочувствовал то, что пережила она. А напоследок разбила бы и голову, чтобы уничтожить, стереть с лица земли это чудовище.
Но всё, что она может, это переставлять копыта по влажной земле. Спотыкаться, брести дальше в темноте, думая лишь о том, что это не кончится никогда. Надежды больше нет.
Путь за блуждающим огоньком кажется бесконечным. Думаешь, что это последний шаг, что больше не сделаешь ни одного движения, рухнешь в грязь и больше не встанешь, захлебнешься в жиже.
Сознание меркнет, и вновь она приходит в себя, когда ласковая рука треплет гриву. Голос Годфри спокойный, уверенный:
– Ты умница. Мы справились. Теперь будет полегче, но нам всё еще надо добраться до города. Только там мы будем в безопасности.
«Ты будешь в безопасности», – думает она, но гнева и ненависти больше нет, темная волна схлынула, оставляя в душе сухой песок, горячий и безжизненный.
Она уже не чувствует себя усталой, сломленной. Она вообще себя не чувствует. Она телега, колеса которой вертятся бесконечно, пока не сломается что-нибудь, не отвалится колесо. Тогда ее ремонтируют, и она снова везет. Срок службы заканчивается в крестьянском очаге. Наверно. Она никогда не задумывалась, куда деваются старые телеги.
Идти было легче: опять на пути не было деревьев, небо из черного стало черно-серым, но до рассвета еще несколько часов. Раньше никто их в город не пустит. Это значит, что до отдыха тоже несколько часов.
Но больше бьют в бока, не рвут удила рот. Можно брести в беспамятстве.
Наверное, она задремала, потому что очнулась, когда копыта стукнули о твердое покрытие дороги, а не погрузились в чавкающую грязь, идти сразу стало легче – город вымостил дорогу перед воротами.
Восходящее солнце подсветило облака и туман, придавая им жемчужный оттенок. Но еще очень рано, перед воротами только несколько крестьянских телег. Годфри поехал вперед. Люди еле слышно бурчали, но возражать громко не осмеливались. Пусть и не рыцарь, но не каждый день на улице можно встретить послушника ордена Силы. У него может быть знатный покровитель, который отомстит за проявление неуважения к своему магу. А может и сам послушник превратить обидчика в хряка – никто ему не возразит, разве что деньги господину графу придется заплатить за потерю работника.
Годфри бросил монету стражнику, не сходя с лошади. Как только они попали в город, снова погладил ей шею и повторил:
– Осталось немного. Здесь есть хороший постоялый двор. Там чисто, тепло. Отдохнем день и отправимся дальше.
Она передернула плечами, чувствуя, как в душе поднимается раздражение.
– Ну-ну, – увещевающе произнес Годфри. – Нам надо было бежать. Почему ты так упрямишься? Признай уже, что я был прав.
В ответ она зло фыркнула. Голос вернулся к ней, эта магия развеялась, но невероятная усталость душила так, будто горло затянула петля.
Очень скоро Годфри свернул сначала на узкую улочку, куда почти не выходило окон, зато ноги снова погрузились в грязь, на этот раз еще и вонючую. Снова вздрогнула всем телом, а Годфри потянулся и погладил между ушей. Она сразу опустила голову.
– Чуть-чуть, – в очередной раз повторил Годфри, – скоро я тебя помою.
Эти слова вызвали приступ очередной дрожи.
Наконец он спрыгнул у одной из дверей и постучал: три раза быстро два с паузой, а потом еще четыре быстро. Маленькое окошко в двери открыли почти сразу, а следом загремели засовы, и калитка распахнулась.
– Добрый вечер, брат Готт!
Судя по мальчику-служке, это был постоялый двор для служителей церкви, монахов и послушников. Настоящее имя Годфри здесь не знают, значит, он появился здесь уже после инцидента с Аллариком. Удобно, что сэр Хардли знал Годфри под именем Фрида. Интересно, какое имя он выдумает в следующий раз: Отфри или Отф? Он явно опасается выдать себя, придумывая имя, которое слишком сильно отличается от настоящего. Не откликнется, если его кликнут Ричардом, и вызовет подозрения. Актер из него и вправду плохой.
Служка открыл не самую маленькую дверь, в которую мог пройти только человек, а побольше, куда легко въезжал всадник. Кареты, наверно, подъезжали с парадного входа, выходящего на широкую улицу. Тот, что впустил их, оказался еще мальчиком, даже пушка на бороде не появилось, значит, нет и тринадцати. Он ухватился за повод, но Годфри кивком поблагодарил его и отпустил:
– Я сам позабочусь о лошади.
Почему-то эти слова вернули ей силы. На этот раз по телу прокатилась дрожь от предвкушения.