Читать онлайн Здравствуй, Карлыган! бесплатно

Глава 1

Во-первых строках..... Я – Риф Сунчали. Который? Всех не упомнишь. Из твоих. Постараюсь пояснить. Помнишь прислал тебе письмо Юнус немкай? С фронта. То письмо мулла Али прочитал вслух, мы все толпой слушали. Помню вот это: "ак канга басып карым, сени сагынган сайым». Вот и я надумал. Нас у тебя много. Ты у нас один. Хватит ли бумаги, если все будем писать? На сэкономленной нами за тысячу лет. Я уже зря потратил листок тетрадной бумаги. Надо было сообщить очень важное соседке Айше Вальшиной. Сказать ей через плетень духу не хватило. Вот и написал ей записку. Айша пошла с кувшином к Светлому ключу утром рано по воду. Я за нею Сивку напувать. Опять спасовал. Записку так и унес в кулаке.

Помнишь, как однажды, наши девки и молодухи пошли в рощу Мечетную по грибы? С нами бабка Мара, мол грибные места лучше знает. Фатах Плясай случайно тогда же в Мечетном, лыку на лапти драл. Вот с дуру Фатах и решил пошутить, крикнул из-за орешника: "Окружай!" Неуместная шутка, тем более помятуя недавний случай с дедушкой. Каукау в этой же Мечетной. Девушек и молодух как ветром листву сдуло, мигом на опушке очутились. Осмотрелись – все налицо, одной бабки Мары недостает. Ту Фатах обнаружил под кустом орешника. Лежит навзничь, тяжело дышит, но довольно бодро, даже храбро шепчет: "Я не боюсь". Вот и я теперь, не хуже бабки Мары, храбрый, письмо это тебе непременно вручу. Почему не почтой? Индекса твоего не знаю. Между прочим, хитро придумано с этим индексом, здорово помогает экономии бумаги. Не знаешь индекса – не пиши. Порядка в письме моем не предвидится. Голова не компьютер – не запрограммируешь, и не узнаешь, что после чего с полочек памяти соскочит.

-–

Вызвал меня Первый, чего не бывало. Знаю, что не на "ковер", я не из руководящих, пришел смело. Но на пороге кабинета застопорил именно из-за ковра: на полу ковер, а я в сапогах. А где тут разуваются?

– Проходи, Сунчелеев – приветливо позвал меня Мухтар Нургазиевич. И с ходу про дело – есть сигнал о непорядках в ПМУ. Мы решили включить тебя в состав ревкомиссии. Председатель комиссии вот т. Максутов. Знакомы? Прекрасно. Действуйте. Результат доложите – сделал пометку на листке календаря – тридцатого.

Сущность подобного сигнала вообще я знаю. Недавно, например, прочитал в Сов.Киргизии: «Указанные в заметке факты бесхозяйственности проверкой на месте подтвердились. Мелиоративное состояние значительной части орошаемых земель с-за им. Ярославского неудовлетворительно. Дренажная сеть не очищена. Гл.агроному с-за объявлен выговор. Начальник Чуйской ПМК строго предупрежден. На очистку дренажной сети поставлен экскаватор Э-606. В данное время мелиоративное состояние орошаемых земель значительно улучшилось. Первый секретарь Чуйского РК КП Киргизии Кожоев». Гром не грянет – мужик не перекрестится. В первую очередь это касается Первого, который не раз объезжал поля; в райком поступает текущая информация, по особо важным мероприятиям даже ежедневная и, вдруг, сигнал. И тогда Э-606 выгоняют с запасного пути. Гл.бух. ПМУ т.Абдурахманов вручил ключ председателю рев.комиссии т.Максутову – опытному ст.бухгалтеру РУСХ:

– Пожалуйста, нам нечего скрывать.

Я взялся за техническую документацию. А третий член комиссии Закиров, инспектор РФО, за материальный склад. Кому охота лезть в неприятность? Хочется, чтобы все было благополучно и о том благополучно доложить в Райком партии. В первую очередь раскрываю папку плана на 1975 год. Читаю с самого начала: "…в целях наибольшей продуктивности каждого гектара пастбищ…" Это знакомо, перелистываю с десяток машинописных страниц до финансово-сметного расчета. Расчеты в отдельности на каждый совхоз, на площадь пастбищ данного совхоза на основе укрупненной калькуляции на гектар. Калькуляция утверждена вышестоящим ПМУ, приложена, единичные расценки строго соответствуют. В калькуляции значительную, вернее главную тяжесть принимает на себя демонтаж. Неприязнь к этому слову у меня со времен первых месяцев отечественной войны. Но заставляю себя мириться с ним: совхозы-то хозрасчетные, не допустят ненужных, непроизводительных затрат. Похоже, так оно и есть. В папке отчета за 75 год акты-процентовки на выполненные работы с подписями и печатями руководителей совхозов. Порядок!

В соответствии с разделением труда между членами комиссии, бухгалтерская документация меня не касается. Но должен проверить правильность оформления нарядов, закрытых на выполненные работы, для чего и взял одну бухгалтерскую папку у Максутова. К моему удовольствию, и в нарядах полный порядок: объем работ соответствует актам-процентовкам, расценки применены правильно, списание оборудования и стройматериалов соответствует нормативам. Лишь один у меня возник непрошенный вопрос: почему заработок постоянных, весь год проработавших рабочих, меньше, чем у рабочих, проработавших только один месяц? Привлеченные стахановцы?

– Гаврилов – невольно я вслух прочитал фамилию высокопроизводительного рабочего.

– Это муж нашей технички – отозвался из-за моей спины гл.инженер Анаркулов.

–Что это насчет технички? – вмешалась, оказавшаяся тут же Гаврилова – перерасход веников или половых тряпок?

– Посмотрим, еще итог веников не подвели – нарочито серьезно поддержал я шутку.

– Пора прерываться на обед – сообщил Анаркулов – глядя на ручные часы – идемте!

В небольшой, соседней с бухгалтерией комнате уже накрыт стол, манит вкусный запах горячей шурпы с бараниной и свежих лепешек. Только взялись за ложки, в руках Анаркулова, в лучах солнца засверкала хрустальной чистотой бутылка «Столичной».

– Полагаю по стопочке не мешает перед обедом?

Ревкомиссия переглянулась:

– Возражений нет – уважающая себя ревизионная комиссия не может отказаться от чистосердечного угощения и осушила стопки до дна, не оставляя ни капельки «зла».

После сытного обеда, возможно с освеженной энергией под влиянием столичной, я взял на себя дополнительную нагрузку – глянул на взаиморасчеты ПМУ и совхозов через госбанк. Поручения на перечисления денег на стандартных бланках похожи между собой, как две капли воды, на всех пропись от руки «содержание пастбищ за квартал».

-–

Помнишь, Карлыган, как дед Нужа у нас работал ночным уличным сторожем. По хозрасчету, по договору – кринка ржи с дыма. Не иначе как с дыма, дымишь в одну трубу или по-черному – сыпь одну кринку, в две тубы – две кринки. Нечего сыпать – не дыми. Справедливый, взаимовыгодный договор. Лучше не придумаешь. Дед Нужа честно зарабатывал хлеб насущный. Липовая колотушка Нужи по ночам пела то в Мордовском конце, то в Казачьем, то в центре села. Именно колотушка пела. Не шумела, не тарабанила, а пела колыбельную песню, не тревожила после дневного труда сон села, убаюкивала. Лишь однажды тихим августовским вечером дед Нужа не то, что оплошал, а нечистая его попутала: чутко прислушиваясь к тишине, отчасти любуясь многозвездным небом, не спеша прошел от Мордовского конца до Казачьего. Тем же манером вернулся с Казачьего на Мордовский и ахнул: мать честная! Жердяные ворота двора Ахметжана Шабай закупорены баней! той самой баней, маленькой, бревенчатой, что спокон веков, безотлучно стояла на задворках у самой речки, у куста бузины. Хорошо помнит дед, как вечером в эти самые Шабаевские жердяные ворота свободно вошла, пришедшая со стада Пестрянка Шабаевых. Глазам не верится, а пощупать было рисково: тут не обошлось без нечистой. Не стал тревожить никого. Глянул на минарет, стройный, безмятежный, возвышается над серыми соломенными крышами, как часовой на посту. Нечистая по части минарета. Нужа пошел на Казачий конец. На рассвете глянул еще раз: нет бани у Шабаевских ворот, она на прежнем месте у куста бузины. Тут деду Нуже пришла в голову ничем не подтвержденная догадка: это было дело рук парней-озорников. Энергии больше, чем расходуется на нелёгкий труд от зари до зари, есть запас и на ночь. А у Шабая четверо ядреных девок, наверно хоть одна из них заметила, как баня побывала у их ворот. В подрядном договоре, хотя и словесном, об этом монтаже и демонтаже бани не упомянуто. Совесть деда Нужи чиста.

-–

А у ПМУ? Подрядный договор нечета договору деда Нужи, с печатями и подписями, правомочно хоть перед прокурором, хотя сходство немалое.

– В году четыре квартала?

– Ни дать, ни взять.

– Есть четыре кринки.

– Тут план по шерсти горит, а ты со своей кринкой. На! – подмахнул подпись, шлепнул печать.

Отложив конторские папки, я рейсовым автобусом приехал на водопойный пункт Шадымар, где, согласно наряду, работала бригада Гаврилова. Маторист при скважине старый знакомый Мадымаров. Поздоровались.

– Ты, поди, опять насчет Гармского водопровода? Повремени, не отбивай хлеб у меня.

Лет 15 назад на Канигутских пастбищах я предложил построить водопровод от родников Гарм и Канигутских с суммарным дебитом около 400м3 в сутки, протяженностью до 30 км. Но дело осталось неосуществленным. Не потому, что не было средств или не было расчета. Были и средства, и выгода, но не было единого хозяина. Впоследствии, на базе 3-х колхозов, организовался один совхоз Рават. Средств оказалось достаточно пробурить глубокую скважину и оборудовать глубинным насосом.

– Нанга каранг – пригласил меня к чаю Мадымаров.

Издали увидел гость идет, чайник поставил на эл.плитку.

Вчера съездил домой, солярку, свежие лепешки и свежие газеты за неделю привез. Газеты читаю от названия до подписи редактора. Время есть. Пущу движок, качает. 10 кубов в день, полный резервуар. Напоят отару, опять качаю. Передвижная электростанция моя ПЭСкой называется, пенсионного возраста, покряхтывает, но тянет. Весной поднял насос, перебрал, почистил, прокладки заменил. Один, конечно. Нудная штука, бесконечная цепь. Дрр.Дрр.60м труб наверх, 60 обратно вниз.

Выпили по пиалке чая. Я успел выйти на Раватскую дорогу к вечернему автобусу. Поздно вечером приехал домой. Дома никого нет. На столе записка: «Папа, мы в кино, в холодильнике борщ». Согрел на плите, ужинаю.

– Папа, к телефону. Фрунзе – голос Виктора в открытое окно.

Телефон через три двора от нас на квартире у Саши Петриченко, брата моего зятя Виктора. Саша сам добился, чтобы ему поставили телефон. Он работает электриком при РЭС. Ни днем, ни ночью не знает покоя: звонят и звонят – у одного пробки перегорели, у другого утюг не включается, у третьего стиральная машинка барахлит. Сотни их, этих барахлящих в посёлке. Я не только дома не хочу телефона, но в свое время, будучи начальником райводхоза, и в конторе отключил телефон. Связь с райорганизациями живая, с областью обеспечивает радистка по 2 часа в неделю: «отклонений от графика нет» или «требуется то-то».

– Ты по свою волю влез в этот хомут? – спрашиваю Сашу.

– Конечно. Дополнительный паек сверх основного оклада.

– Папа, здравствуй – голос Валерия в трубке.

– Здравствуй. Все нормально?

– Да, только вот Зарема, как ненормальная, вырывает у меня из рук трубку.

– Здравствуй, папа! – голос Заремы – Договор наш в силе? На когда купить билеты в Казань? У меня отпуск с первого июня.

Раньше, до пенсии, у меня отпуска и по графику не получалось, а теперь можно и без графика. Только вот ревизия как бы не затянулась. Так. На Шадыманской скважине никакого демонтажа старого оборудования и монтажа нового не было. Не было там и бригады Гаврилова, наряд на выполненные, якобы, работы, списание материалов и оборудования фиктивны. Глав.буха и гл.инженера ПМУ я знаю давно. У того и другого семья, дети. Как же мне быть? «Если ты что-то стоишь, то лишь в своем народе» – сказал поэт Кубаныч. Да народ-то разнородный. Вот в чем беда. Как бывает на помощь тут-как-тут «маленький человечек». И подумал мое дело маленькое – докладную председателю комиссии, и моя миссия окончена. Сегодня двадцать восьмое.

– Бери билеты на второе. Я приеду к вам тридцатого или первого. Поездом до Куйбышева. Оттуда в Казань катером.

– Вот молодец. Ждем. До свидания.

Во Фрунзе приехал поездом, в 8 утра, первого июня. Квартира Сандлеров у Южных ворот столицы, километров в восьми от вокзала. Иду по ул.Советской. Час пик. Автобусы и троллейбусы навстречу мне переполненные идут, обгоняют полупустые. На автоостановках толпы народа. Немало и пешеходов, которых мысленно хвалю. Ведь многие по часу ждут автобуса, хотя у них путь всего 5 минут ходьбы. Вдоль тротуаров березы. Квартира Сандлеров на первом этаже большого многоэтажного дома. Окна на улицу, под окнами молодые деревца и цветы. Дома Зарема одна. Валерий на работе, дочь Марина в школе, десятилетний Саша в гостях у бабушки Эмилии Владимировны, проживающей по ул.50лет Октября.

– Ну, здравствуй. Билеты взяла на завтра. Сегодня я в отпуску, но надо еще съездить на объект. Ты искупайся, теплая вода есть. Сменное белье с собой есть? Хорошо. Продукты в холодильнике и в столе. Позавтракай и отдыхай. Я приеду примерно, к семи.

– Я тоже поеду с тобой.

– Вот хорошо! Но ты же ехал ночью, не спал.

– Ехал и спал. Хорошо насчет этого в поезде.

Зарема работает в дирекции от минводхоза. Сегодня ей надо быть на объекте на территории с-за «Пригородный». Приехали почти до объекта рейсовым автобусом, немного прошли пешком. Строится лотковый канал, берущий начало от небольшого водохранилища. Более километра лотков уже смонтированы. Идем вдоль канала. В одном месте канал пересекает узкую лощину, лотки там на высоких опорах. Подземные части опор покрыты изоляционной мастикой, ямки еще не засыпаны до оформления актов на скрытые виды работ. На двух крутых поворотах состыкованы лотки, перерубленные наискось. Зарема записала себе в блокнот. Трое рабочих кувалдой и кирками разбивают стенку ж\бетонного стандартного в\выпуска. Пояснили, что так приказал прораб. Вместо клапанного будет затвор скользящий. Зарема вздохнула, рабочим ни слова.

– Не знаю, как быть – говорит мне, когда немного отошли – я сама давно бы выбросила эти клапанные затворы, так называемые, Говорова, но не имею права, предусмотрены проектом.

– Да, прораб прав, у нас в Торт-Гульской системе больше половины затворов Говорова вышли из строя в первый год эксплуатации. Не надо быть инженером, чтобы понять, что мешок картошки легче везти на санках, чем тащить на плечах. Кроме того, при отложении небольшого слоя наносов перед затвором невозможно его открыть, в открытом положении шарнир быстро изнашивается от вибрации в текучей воде. Надо добиваться их замены скользящими затворами, оправдавшими себя, пожалуй, за сотню лет службы. Дальше на трассе подготовлена полка под лотки. Подошли три машины, груженные лотками и автокран. Из кабины автокрана вышел пожилой плотный мужчина, подошел к нам.

– Здравствуй, Зарема. Хвалю. Мне сказали, что ты в отпуску. Вот не принимают у меня готовые акты-процентовки за май, требуют акты на скрытые виды работ – вынул из планшетки несколько типографских, стандартных бланков актов, подал Зареме. Несколько актов Зарема подписала, подала прорабу, два неподписанных оставила.

– А те?

– Свинью подкладывать не в моей натуре. До отметки недобрал.

– Смотри сюда – взял горсть земли, помял в ладонях – где тут гипс? Чистый суглинок. Зачем один суглинок заменять таким же другим? Бригадир уже мне дельный совет дал. Пиши, говорит, наряд туда и обратно. Вот, мол, тебе досрочное выполнение, а нам легкий заработок. Поверь, Зарема, я этих грунтов повидал дай боже.

– Верю, но не мое это дело. Дадут геологи заключение, пожалуйста.

– К чертям ваших застраховщиков. Не затрудняйся с инструментальной проверкой, завтра полка будет на проектной – черкнул прораб записку. Подал ее шоферу уже разгруженной машины – Будешь ехать мимо, передай Пашке Юрченко. Знаешь же где он? Пусть немедленно гонит свой Э-34 сюда.

Мы с Заремой шли по трассе дальше, когда нас обогнал и остановился трудяга полевых дорог «Козлик». Водитель вышел, подошел к нам.

– Здравствуйте! – подал Зареме пучок пшеничных колосьев – цветет. Во-время и отлично цветет. Пока. Еще две-три недели такой суши и, считай, сгорит сто тонн пшеницы, хлеба. У самой воды, рядом с водохранилищем, под каналом.

– Из водохранилища вода подается на поливные земли. Здесь пока богара. Она рискует: может дать сто тонн зерна, может не вернуть семена. Канал будет готов к концу третьего квартала.

– В райкоме будет об этом разговор – сел за баранку и укатил.

– Директор совхоза Пригородный – пояснила мне Зарема – У нас всегда так. Мы три года ютились в частной, сырой землянке. Воду за километр носили ведрами. Дождались, получили квартиру с удобствами, с холодной и горячей водой и начали жаловаться: почему двери плохо закрываются? откуда яма у самого подъезда? почему не убирают строительный мусор со двора?

Приехали домой вечером. Валерий что-то печатает на машинке. Он сотрудник газеты «Вечерний Фрунзе». Марина на кухне готовит ужин. Собака Бина сидит на подоконнике, печально смотрит на улицу, журится: разве это собачья жизнь – вот-вот крикнут «Бина, место!», загонят в угол прихожей, лишат последнего удовольствия – вида на улицу. В окно Бина увидела Сашу, радостно взвизгнула, спрыгнула навстречу к другу. Саша увёл Бину на прогулку.

– Мусор – напомнила Саше вслед Марина.

Саша вернулся, взял ведро с мусором. На площадке, за Г-образным домом стоят до полсотни ведер и корзин с мусором. На скамейке сидят старушки, одни с вязаньем, другие так, подростки гоняют мячь. Все они ожидают мусорку, которая подъезжает вечерами.

Оказывается, Зарема в Куйбышев дала телеграмму. На вокзале встретила нас незнакомая родня – Хлиуллины.

– Риф?! – полувопросительно окликнула меня пожилая женщина, похоже неуверенно узнавая.

– Роза? – догадался я. Двоюродная сестра. Мы с ней не виделись с апреля 41-ого. Тогда она была девчонкой, а теперь бабушка. Тут же поздоровался с нами бородатый молодой человек, похожий на молодого Карла Маркса – сын Розы Азат. Познакомились и с мужем Розы Абдуллой, коренастым мужиком.

Квартира Халиуллиных в восточном микрорайоне в пятом этаже большого дома у самого леса. Настоящий лес у самого города с миллионным населением! Зарема еще ни разу не видела настоящего леса, тем более Саша. Азат повел нас в лес. Идем по узкой, хорошо утоптанной траве под кронами дубов, липы, осины, вяза. Уже вечерняя прохлада. Приятный запах перегноя, сдобренный запахом липового цвета. Где-то то слева, то справа кукует кукушка, заливается соловей. И людей на тропах немало. Но следов загрязнения нет. Не видно ни свежих, ни ржавых консервных банок, бутылок не видно, даже обрывков бумаг.

Утром Абдулла, Роза и Азат ушли на работу. С работы, с ночной смены пришла Люся, жена Азата, худощавая как девочка, легкая в движениях. Вызвалась показать гостям город.

– Тебе же нужно отдыхать после ночной работы.

– Не отчего мне уставать, работаю на ЭВМ, никакой трудности. Идемте, прогуляемся.

Я прежний Самару городок помню хорошо…

Вот гремят по мостовой прочно ошинкованными колесами прочной телеги, поднимается с пристани ломовой извозчик со скоростью три версты в час, кричит на зазевавшегося пешехода: «Гей!Берегись! Алла сакласын, тарта сукмасын».По деревянной эстакаде на сваях от дебаркадера на берег и обратно движется цепь грузчиков. Туда не спеша, разминая плечи – успеется под груз, оттуда с тюками за спиной, на «козлах», почти рысцой – скорей освободиться от груза. Знаменитый тогда на всю Волгу богатырь дядя Леший, по-барски лежит в тени под навесом, он по мелочам не разменивается, его дело груз пудов на 15 до 20ти, одиночный, редкий. Отнесет куда надо, например, сразу на телегу ломового извозчика и опять на боковую, или неспеша пообедает, за раз каравай ржаного хлеба с луком, кувшин квасу выпьет.

Современный Куйбышев обычный современный город. От прогулки по городу по-стариковски, отказался. Остался отдыхать дома. Оставили мне, на всякий случай, ключ от квартиры. Вся глухая стена квартиры, от пола до потолка, занята полками с книгами. Каких только нет! Одной большой энциклопедии до 30 томов. Но читать охоты нет. Попался под руки альбом с фотокарточками. Раскрыл, заинтересовался. Фото дяди Заки, отца Розы: молодой, в кожанке и галифе, в сапогах с высокими голенищами, длинноволосый, вроде дьячка или «батька Махно». Раненный еще в Германскую войну, в гражданской он не участвовал, в какой-то должности служил при уездном исполкоме. Ладно, отдыхай, дядя. Дальше кто? Абдулла – солдат-пограничник на Дальнем Востоке. Абдулла – лейтенант-пограничник. Абдулла майор, военком Аркаданского района Саратовской области. Абдул с Розой молодожены. Групповой снимок. Кто такие? Переворачиваю карточку, читаю: по-русски, типографским шрифтом: «г.Петровск, фотография Махотина,1911год» и арабским шрифтом: «Сунчали Закир Ахтям оглы, Рахимкул Махмут Зариф оглы, Барсеев Борис Иванович, Сунчали Араб, Рахимкулова Фатима, Барсеева Фатиха, Рифат Закир оглы». Вон, оказывается кто. Всех семерых знаю, а на фото незнакомые. Неужели это мои отец и мать такие молодые? Интересно, что тогда знал этот карапуз в турецкой феске с кисточкой? Я же это, выходит. Пытаюсь что-то выжать из памяти. Всплывает верхушка какой-то серой соломенной крыши и синее небо над крышей. Среди россыпи ярких и пылевидных звезд, одна хвостатая. Где это? Что под соломенной крышей и вокруг? Неизвестно, пусто. Еще раз рассматриваю фото. Трое молодых мужчин. Один в черкеске и папахе. Другой в долгополом татарском бешмете, в черной тюбетейке. Тонкие усики, вроде ржаных колосьев. Третий в пиджаке, без головного убора, волосы коротко острижены. Трое молодых женщин. А вот оно и знакомое: шнурок на ботинке мальчика, завязанный «бабочкой».

-–

…Мать вынула из сундука, подала мне ботинки.

– На-ка, надевай. Пощеголяй на празднике, подарок тебе от твоего кавказского братана, Махмуда – сама показала мне, как завязать шнурки «бабочкой».

Выбежал на улицу, а ноги в ботинках чувствуют себя неловко. Весенняя земля влажная, упругая и уже теплая. Благодать бегать по ней босиком. Снял ботинки, положил на завалинку. Пришли дружки соседи Халил Нужа, Кадир Мазун и Фатах Вальшин. Не удержался, похвастал:

– Вот, называются «ботинки». Подарок от кавказского братана. Хотите попробуйте, надевайте.

– У меня самого брат аж в Царицыне – отвернулся Фатах.

Кадир попробовал надеть. Не лезут. Ноги в цыпках, потолстели. Отложил. А Халиму как раз. Пошли в «чижика» играть. Чижик залетел в лужу. Доставать Халиму, топчется на берегу, поглядывая на ботинки.

– Лезь – кричу – в ботинках ничем не порежешься.

Полез Халим, вынес чижика из лужи.

– На Трещалке, поди, уже дикий лук есть – напомнил Кадир – Айдате, пока братва с Казачьего не нагрянула.

Халим скинул ботинки, а шнурки намокли, разбухли, не развязываются. Я пробовал развязать зубами, никак. Кадир догадался. Сбегал домой, принес швайку, развязал. У меня отпала охота на дикий лук. Дружки ушли, а я со своими ботинками сел на завалинку. Как же так? Мать же показала – потянул за кончик и развязался. Попросить, чтобы еще раз показала. Дундуком назовет. Не знаю уж сколько провозился, пробуя и так и эдак. Наконец, получилась «бабочка». Потянул за кончик – развязался. Еще раз. Порядок! «Баламадым, эльдырдым» – пропел я, довольный. Это не простое заключение – не завязал и сцепил – а гимн творческой победы. Впоследствии я не раз пробовал повторить эту песню, но не получалось. То ли песня та была неповторимо хороша, то ли у меня не было победы, достойной той песни.

-–

Звонок. Уже вернулись мои туристы. Открываю дверь – Света с Любой, дочь и племянница.

– Мы тоже в отпуску – пояснила Света – не с вами, в Карлыган едем – положила на стол свежие газеты.

На первой странице областной газеты фото пожилой женщины при орденах. Не новость, но женщина, кажется, знакомая. Заголовок заметки: «Лейтенант медицинской службы». Читаю: «Александра Григорьевна приехала в одну из западных погранзастав почти девчонкой… – Шура Быкова. Она в Куйбышеве. Хотя фамилия другая – Хомутова. Но это она, Шура. Не упустить возможность, надо повидаться с ней. В «горсправке» узнал домашний адрес. В доме на улице вокзальной позвонил в квартиру, согласно полученному адресу. Тишина.

– Черновы уехали в Бузулук к родственникам – сказала проходившая мимо женщина.

– Хомутова Александра Григорьевна разве не здесь…?

– Мать Черновых? Уехала в Николаев к сестре.

– Не знаете, как зовут ее сестру?

– Откуда мне знать? – было ушла, но остановилась – Я знаю имя ее другой сестры: Валентина. Она живет в селе Воскресенском. Это на полпути в Ново-Куйбышев. Ветеринаршей она там.

Я на автобусе приехал в село Воскресенское. Ветеринарный пункт искать не надо, заметен по коновязи и запаху креолина. Двери бревенчатой избы открыты, но никого в избе нет. Заросший бурьяном двор тоже пуст. За двором картошник, оттуда к задней калитке идет старушка.

– Здравствуй, Валя!

– Господи! Никак Риф? Ну, конечно. Здравствуй – поцеловала меня в щеку – Откуда ты? Как меня нашел? Постой тут, я сейчас – бросила тяпку и пошла в избу, вернулась с узелком – сядем, давай, тут, под березой, на травке – мигом «накрыла стол: хлеб, сливочное масло, зеленый лук, бутылек – спирт, разведенный в меру – пояснила, разливая в два стакана – Со встречей – выпили. закусили – Вот куда мы забрались. Первая из нас приехала в Куйбышев Вера наша. По направлению из техникума, на стройку. Потом мы с Афанасьевым. Ну да, ты его ни разу не видел. Ветврачом служил в армии, еще до войны. Демобилизовался без руки. Нет его, тут похоронили. В совхозе был ветврачом. При нем и я кое-чему по этой части научилась. Вот и продолжаю его работу. Путевку вот совхоз дал в Крым. На пенсию давно пора, да вот стаж дорабатываю. Документов не хватает. Господи! Да разве мы про документы когда думали? Работали и работали. Вот буду в Крыму к Пантюше зайду за документом. Пантюша же председателем колхоза был, когда я работала в Желябовке. Пантелей Васильевич уже со всеми рассчитался. Похоронили его в позапрошлом.

– Господи. Подбирается незваная. Помянем Пантюшу.

Помянули стограммами.

– Шура демобилизовалась в пятьдесят седьмом. С мужем разошлась в Керчи. С дочерью приехала сюда. Устроилась на работу в больнице. Потом и отец с матерью приехали из Альмы. Хату построили гуртом, да жить в ней не пришлось. Похоронили папу, потом маму на девятом десятке. Шура и Вера со своими семьями получили квартиры в Куйбышеве, а мои сын и дочь в Ново-Куйбышеве, на заводе работают. А я уж к ним не хочу, привыкла тут.

К Халиуллиным я вернулся поздно вечером. Зарема с Сашей и Люсей тоже прошатались по городу почти весь день. На другой день Зарема с Сашей пошли провожать Свету с Любой на пристань. Света с Любой катером поедут по Волге вниз до Вольска, оттуда в Карлыган.

Я приехал в Тольятти, где, насколько я знаю, работает на автовазе немало карлыганцев. Кто именно точно не знаю, но у меня есть адрес Володи Быченкова, с которым встречался в Киргизии. Квадратные кварталы Тольятти похожи между собой как близнецы, но квартиру Быченковых на ул.Разина нашел без труда. Володя и его жена Нина на работе, дома оказались младшая сестра Володи и шестилетняя дочь Юля. Юля вызвалась показать мне город, но не задерживаясь в городе, мы с ней спустились к Волге. Подпертая плотиной, Волга здесь так разлилась широко, что правый берег теряется вдали, в мареве. На этом берегу строятся портовые сооружения, плавучий пневматический копер забивает под воду ж\бетонные сваи. «Ставрополь, Ставрополь» – мне кажется копер твердит без конца через равные промежутки. Ищет копер, пытается найти, затонувший здесь бревенчатый приволжский городишко. На обратном пути от Волги до города на широком массиве, где множество котлованов и траншей под застройку новых кварталов есть еще трава и полевые цветы. Юля нарвала колокольчиков и бело-желтых ромашек, и в городе так гордо пронесла свой букет мимо продавщицы цветов, что та добро усмехнулась ей вслед. Вечером к Володе пришли четверо парней карлыганцев. Разные, но одинаково крепко сложенные, мне они не знакомы, здороваясь поясняют:

–Внук Тирая Немазал, внук Наемщика из Мазунов, правнук Абдула Ташкент.

Как уж заведено, выпили по стопке водки, допоздна просидели, вспоминая про многих.

Утром Володя и Нина повели меня на завод. Проходная завода всасывает и всасывает жгут рабочего люда. Иду и я в кругу земляков. В руках у одних пропуска, у других нет. Но стоящая при входе девушка пропусков не проверяет, с некоторыми здоровается, некоторым отвечает кивком головы, кое с кем перекинется несколькими словами, всех провожает глазами.

– А вы, папаша?

Это, конечно, касается меня. Выдвигаюсь из плотного жгута, чтобы моргать глазами. Неловко. Говорил же Володе, что надо пропуск оформить, на то и паспорт с собой взял. Пробую шутить:

– Мне бы "ладу" за наличные.

– Вчера пенсию получил?

– Ну, ладно, подожду, пока цена на "ладу" приблизится к моей пенсии.

Похоже, ребята кое-что пояснили девушке, она кивком головы показала мне на вход. Прошли с Володей в диспетчерскую, где он работает. Диспетчерская снабжает линию деталями.

– Что прибыло? – спрашивает Володя у девушки за столом.

Одесса, Горький, Рига – перечислила та несколько городов, даже несколько зарубежных – от Харькова телеграмма.

– Как дышим? – обращается Володя к другой.

Девушка, не снимая наушников, подала Володе листок с рядами многозначных цифр. Сама продолжает писать на другом листе другие цифры.

– На исходе – сказал молодой мужчина за третьим столом и подал Володе так же лист с рядами цифр.

– Пошли сюда – Позвал меня Володя и привел меня к бесконечной цепи, медленно движущейся – Пройди по линии и приходи в диспетчерскую. Я буду там.

Стараясь, как бы кому не помешать, и как бы не оказаться на пути снующих там и здесь автокаров, иду по проходу между столами, ящиками и контейнерами, наблюдая, как голая рама шасси одевается, обрастает все новыми деталями. Движутся машина за машиной впритык. Рабочие с обеих сторон линии, мужчины и женщины, молодые, старых не видно. Работают, кажется, без напряжения. Вот четверо рабочих, кажется делают одно и то же, но и это одно и то же у каждого только свое: один закручивает электроключем гайки только правого переднего колеса, другой переднего левого, третий заднего правого, четвертый заднего левого. К ним подошла уже следующая машина и все повторяется. Дальше один вставляет на место только ветровое стекло. Девушки, одна с одной стороны, другая с другой, вставляют только уплотнительные реины. Делается все спокойно, без суеты, без напряжения. Но и беспрерывно, ни минуты отвлечения. Отвлечение тут невозможно. Лозунг: «работать без отстающих» выглядел бы здесь иронией. И нет его здесь, этого лозунга. А личная пятилетка за четыре года? В чьем календаре сентябрь в мае? Секунда в секунду за конвейером, ни секунды не отставая, ни секунды опережения. Выдержал бы я такую вахту? Не теперь, а когда был не старше сорока? Не выдержал бы. Выдержал бы куда большую физическую нагрузку, но не этот режим в тисках времени. Может быть постепенно приспособился бы. Человек ко всему приспосабливается. При необходимости.

С конвейера сходит машина за машиной, уже заправленные горючим. За руль садятся больше женщины, мало мужчин, включают зажигание, отгоняют часть машин на испытательный полигон, часть прямо на железнодорожные платформы. С земляками я попрощался, не отрывая их от рабочего места, вышел за ворота, вздохнул и зашагал в Куйбышев. С удовольствием пешком прошел до речки Сок. Тут сел в автобус, время уже около семи часов вечера.

В Казань приехали на «метеоре». Квартира Ломовых на ул.Журналистов на замке.

– Нежданный гость хуже татарина – заметила Зарема.

– А можно быть хуже самих себя?

– Очень просто: по стопке у каждой родни, и готово.

Уже было собрались к другой родне, когда к подъезду подкатил белый «Москвич». Ломовы. Мы с Борисом отогнали машину в гараж, за город. Там гаражный городок. Гараж Ломовых бетонный, с ремонтной ямой, с полками для инструментов, с рабочим верстаком.

– Домой отсюда всего 20 минут ходьбы – говорит Борис на обратном пути – у нас удачное место с гаражем. У наших Зингеров хуже дело. Гараж за 15 километров от дома. С гаража домой километров 5 пешком и автобусом.

– Зачем тогда личная машина?

– На дачу ездить по выходным. Мне на работу недалеко. 5 минут ходьбы до нашего КВВУ, а Земфире до центральной поликлиники далеко: то на автобусе, то на «скорой».

Борис майор инженерных войск, преподаватель высшего военного училища. Земфира хирург. Домой пришли верно за 20 минут. Земфира с Заремой уже сделали пельмени. Только сели ужинать, зазвонил телефон. Трубку взяла Земфира. Она всегда говорит тихо, как при спящем ребенке.

– Дорожное происшествие – пояснила нам – привезли троих в тяжелом состоянии. Сегодня уже третий случай и все три дорожные. Ужинайте. За мной сейчас приедут.. Завтра будем у Аси.

У подъезда засигналила машина. Земфира уехала. Отец и мать Земфиры, дядя Муффизал и тетя Нафиса, пенсионеры, они на даче, с ними там младший Ломов Андрей и гости из Хабаровска: сестра Бориса Маргарита, ее муж Юрий и дочь Галя.

После ужина за разговорами, за телевизором сидели долго. Земфира не вернулась. Легли спать. За полночь я услышал, как вернулась Земфира. Кажется, поела на кухне и пошла в свою спальню.

На следующий день, в субботу на даче у Зингеров, далеко за городом, над Волгой собралось родни до полсотни душ. Двоюродные, троюродные. Повод для встречи между собой – именины Аси. Ночевать мы пришли на дачу Надеевых, что километров в шести от дачи Зингеров. Все же хозяев дачи нужно представить. Зингер Зарема мне двоюродная сестра, преподаватель английского языка в КВВУ. Ее муж Иосиф врач.

Надеев Камил мне двоюродный брат, инвалид отечественной войны, бывший сапожник, а теперь пенсионер. Его жена Роза работница химзавода, их дочь Лиля техник-конструктор на авиастроительном, сын Ринат девятиклассник. Дача Надеевых ухожена лучше, поспела клубника. В Казань вернулись автобусом, как и условились, к младшей сестре Камила Гале на Левобулачную. Галя работает на почте, но в данное время в декретном, с грудным ребенком. Муж ее, Шамиль, зубной техник, сегодня дома. Шамиль вызвался побыть дома с ребенком, чтобы Галя хоть часа два-три прошлась с нами по городу. Поднялись на Кремлевскую площадь, где разрывает колючую проволоку богатырь Муса Жалиль. Совсем не тот Муса, которого я знал худощавым парнишкой. Рядом исторический музей. Открыт. Зарема хочет посмотреть. Я никогда не бывал в музеях. Ну что там кроме старья? Тишина. Редкие посетители бесшумно проходят от экспоната к экспонату, изредка переговариваясь шепотом. Я остановился у домашнего ткацкого станка. Мне кажется, что он ожил. Не верится, но явно слышу: тук-тук-дринь, тук-тук-дринь. И явно слышу голос отца.

-–

… – Двухлемешной? Сакский? Неужто Сивку продать?

За станком мать молча ткет: тук-тук-дрин. На столе, воткнутая в горшок с песком, тихо потрескивая, горит лучинка. Свет колеблется, на бревенчатой стене тень от хомута и постромок, висящих на колу. Отец за столом зашивает порванную хомутину. Это он матери задал вопросы, но мать молчит. Младшая сестра матери, Зифа, соломой затопила печь. Почуяв тепло, где-то за печкой запел сверчок. Вслед за сверчком тихо запел и отец:

– Карлыган, Карлыган, атын сатып, арба алам.

Мать усмехнулась:

– Никак договорились с Шабаем? Али давеча тоже про то же спел.

– Неужто? Может и вправду договоримся?

– То-то ж. И Хоснюк Седой согласен.

-–

Зарема потянула меня за рукав, шепчет:

– Идем, там дедушка Ризван.

Под стеклянной крышкой ящика групповое фото. Впереди на полу сидят на корточках, даже некоторые лежат, облокотившись, в центре сидят на скамейке, сзади стоят, больше молодые парни, только среди сидящих несколько пожилых и нарком просвещения Луночарский. Это он среди студентов ТКУ (Татарского Коммунистического Университета). Среди стоящих позади студентов молодой Ризван Абдурахманов.

Глава 2

…Прибежал к нам босой белобрысый мальчик:

– Закир абы, на ярмарку собираетесь?

– Да. А что?

– Подводой?

– Да. А что?

– Папа очень тебя просит заехать и захватить на ярмарку шкафы и сундуки на продажу.

– Передай, Ризван, Халилу, что утром непременно заедем, заберем и шкафы, и сундуки.

На ярмарку едут многие. Едет и сосед наш справа Али Нужа, Хоснюк Седой с Верхнего Курмыша. Мы выехали пораньше, заехали к Абдурахмановым. По соседству с ними двор Рахимкуловых и Зарифа – нашей родни. Пока Абдурахмановы грузились, мы с отцом зашли к Рахимкуловым. Зариф белобородый, худой, сутуловатый старик.

– Вот так и живем – сказал он отцу – не шибко, ни валко. Каждым вздохом ближе к прадедам.

Он, наверное, скоро помрет – подумал я – но тут из-под белых, мохнатых бровей Зарифа глянули на меня ясные, с веселой искоркой глаза, и я передумал – хитрый старик, и не думает помирать. Тетя Зарифа, старшая сестра отца, упрекнула своего брата:

– Что же Арабу не везешь на ярмарку? Проветрил бы хоть раз в году.

– Она у нас в избе не киснет. Каждый день на ветру.

– Как там бабушка?

– Жива-здорова. Из колодца воду не хочет пить, с большим кувшином на лямках на Светлый ключ по воду ходит.

Я догадался, о чем речь, спросил тетю:

– Бабушка Мара и тебе бабушка?

Тетя засмеялась, взяла меня за руку.

– Идем, малиной тебя угощу – зашли в палисадник, где малина поспела – наш род с Кавказа, с речки Сунча. Оттого мы и Сунчали – сказала тетя. Я рот раскрыл и про малину забыл – и с Дона. Сунчали женился в станице Устьмедведецкой. Бабушка точно не знает, маленькая еще была, но полагает, что там. Сунчали в Карлыган пришел без жены, с девчушкой, с той самой Марой. Карлыган тогда не такой был как теперь. Лес там был. Жил там народ всякий, больше в землянках: татары-мещеряки, мордва, беглых русских немало было. Лес уж потом расчистили. Половина Карлыгана, еще при моей памяти, была мордовская. Мордва недавно переселилась за Ендовище и деревню свою назвала Новым Карлыганом. А старший наш, Махмуд, тот на старую родину подался, женился там. Дай Бог им здоровья.

– Риф! – окликнул меня отец – Поехали.

По дороге на Ольшанку растянулся обоз. То взбирается на увал, то спускается в низину. То с лева стеной дубовый лес, справа слегка волнуется рожь, то справа березовая роща, а слева яровые. Леса и поля здесь Аносовские и Найденовские. На одних возах горой горшки, на других новенькие бочки, бочонки, кадки на ивовых обручах, на третьих в рогожных кулях древесный кузнечный уголь. Телеги ребристые, телеги бестарки для зерна. Камса, грабли, граблицы, вилы-тройчатки, березовые и липовые лопаты. Деготь в бочках. Сбруя всякая. Неохотно плетутся за возами коровы, бычки, козы. Во многих возах празднично одетые женщины то рядом со своими огурцами в мешках, с малосольными в кадках, то с гусями и курами в плетенках. Или с визжащими в мешках поросятами. Мужики группами идут по обочине. Перед мостом через Узу обоз остановился.

– В чем задержка? – кричат задние.

– Абдул Нужа коню ногу сломал – по цепочке приходит спереди ответ.

– А где же у Абдула гляделки были?

– Так на этом мосту черт ногу свернет.

– Ох уж эта Ольшанка. Лодырь на лодыре. Не то что мост починить, и крыши у них на избах ребра повыставили.

– Вроде наших, Карлыганских, хотя мы, вроде бы, из работящих.

– Да оно же само собой. Кому охота в ненастье на крышу лезть? В ведро и так не капает.

– А все же, как ни говори, а мост Ольшанка починить должна. На ольшанской земле мост.

– И вовсе ольшанская земля по ту сторону Узы. По эту – найденовская. Но зачем Ольшанцам в эту сторону ездить?

– Найденовы да Анисовы в Пензе да в Саратове. А то вовсе в Петербурге. Как не крути мужику тут ездить.

Обоз тронулся – Абдул Нужа откатил свою телегу на обочину. Конь его прокондыбал на трех ногах за телегой.

– Считай алаша кулес. Ты уж, односум, приреж его на мясо, с руками оторвут.

– А сам кобыле под хвост?

– Это уж так, мужику без тягла окромя некуда.

Больше проезжают мимо молча – ни к чему на рану соль сыпать. Одни лошади заходят на мост с опаской, похрапывая и косясь на воду, другие смелее – не такое видали на разных дорогах. Трава с лугов за Узой скошена, убрана. Только на узком длинном болоте-старище сочно зеленая рогоза и осока.

– Куда вы, куда? – басистый вопрос гостям из осоки.

– Ряба, ряба – обозвал кого-то другой голос.

– А ты какова? А ты какова? – другой голос.

– И туды хорошо, и сюды хорошо – запели голоса помоложе.

На ровном, широком лугу растет лес вздернутых оглоблей, в лесу ровный гул. Ярмарка вроде в крепости из телег, ощетинившихся вздернутыми оглоблями. Войдешь в крепость, и ровный до этого гул расщепляется на составные части – разноязычный говор, визг поросят.

– Стучи, кума, смелее. Это не макитра, а колокол с обалихиной церкви.

– И правда добрые, грех охаять. Почем?

– Баш на баш, как спокон веков.

– Окстись, борода. Чай нынче Троица. На спаса баш на баш будешь торговать. У меня яйца и гуси.

– Насчет яйцев у тебя, кума, сомневаюсь, а гуся давай, сторгуемся.

Гора горшков, макитр, кринок, кувшинов. Представляю, какую большую стаю гусей погонит с ярмарки горшечник домой. Пестрая толпа медленно течет, кружится, просачивается между наскоро сколоченными дощато-жердяными навесами, ларьками, лавками, прилавками, длинными столами харчевни. Над кострами прямо вверх вьются голубоватые, прозрачные столбы дыма. В больших котлах что-то варится. Рядом на столбах с перекладинами висят только что освеженные бараньи и бычьи туши. За прилавком ларька женщина в белой кофте с вышитыми на рукавах васильками не то молится, не то поет:

– Ось Христина! Щсь калачи полтавски с Лопатина.

К прилавку с пышными, румяными калачами подходит мужик с кудрявой, черной бородой в синей рубахе с воротом, расстегнутым до пупа.

– Дядечка, душа вылетит – мило улыбается ему продавщица калачей

– Чи нехай вылетае, бисова.

– Калача душа желает. Подай целый – шарит в глубоком кармане штанов.

– Душа нараспашку, а гроши добро заховав.

– Штаны дуже широки, с достатку сшиты.

– Куцы, бо матерьялу не достало? Кушай на здоровье, дядечка – провожает, возможно, первого купца.

Другой чернобородый мужик, ростом повыше, поздоровался с отцом, подал мне руку. Так и познакомился с дедушкой Ибрагимом, отцом моей матери. Знаю, что он вместе со старшим сыном Заки работает на суконной фабрике Добродеевых, где-то дальше, за Суляевкой. Вместе с дедушкой мальчик моих лет Назиф, сын дяди Нурали и девочка Сайда, дочь сестры моей матери.

– Ну как с плугом? Не раздумали?

– Нет, договор окончательный. Хоснюк с Али пошли приценится. Иду и я.

– Я вот приготовил малость, держи – дедушка дал отцу сколько-то денег – срок не назначаю, по возможности.

Подошли все вместе к карусели. Верх карусели полотняный, по краям верха навешены мелкие погремушки. Кони, запряженные в тарантасы на весу, идут вкруговую, одна упряж за другой. На скамейке у центрального столба сидят наши карлыганцы. Фатих Маркитан наяривает на саратовской гармошке с колокольчиками, а слепой Фатах пиликает на скрипке. Гармошка Фатиха мне понятна, несмелая скрипка кажется сбоку припека. Тут у карусели и Тутаркин с дочкой Настей. И нас устроили прокатиться, мы с Назифом на конях, а Настя с Сайдой в таратайке. На ярмарке мы купили плуг двухлемешной, сакский. В складчину, на три двора.

Домой с ярмарки мы ехали через Лопатино, волостное село, откуда, по прежней договоренности, должны везти в Карлыган межевого со всем его инструментом. Груз небольшой – два ящичка, треножник и рейка. Межевой, Иван Иванович, молодой, с темно-русыми усиками. По пути он рассказал, что на Карлыганских полях он будет отрубать участки под хутора всем желающим за плату. И еще договорились: отец на своей подводе будет возить межевого на работу, сам будет помогать в работе в чем нужно и жить Иван Иванович может в нашей избе, если, конечно, наша изба окажется подходящей. Изба нам летом не нужна, иногда и ночью в поле, а по ночам спим во дворе, если дождь, то под навесом. Мать с Зифой в избе ошпарили бревенчатые стены кипятком, поскребли, помыли полы и потолок. Но межевой жить в избе не захотел, занес в избу свой инструмент.

Изба наша для жилья вообще-то удобная – небольшие сенцы под навесом на земляном полу. Слева, как зайдешь, русская печь с печурками на боку, где зимой сушатся валенки, лапти и пеленки. Справа в стену вбиты несколько колышков, на которые вешается сбруя: хомуты, постромки и прочее, и зимняя одежда. Вдоль всей правой, глухой стены дощатые нары, которые зимой служат и кроватями. Под нарами сундук и несколько ларьков для всякой надобности. Два окна в передней стене и одно перед печью, потому что вся левая часть избы перед печью, отгорожена дощатой перегородкой, только вход туда оставлен. У перегородки ткацкий станок, стоящий там все время и в работе бывает только зимой. Между станком и нарами стол и табуретки. Под полом небольшой погреб для небольшого запаса картошки. Вблизи станка на крюке, вбитом в матицу потолка, висит зыбка почти постоянно, потому что не успевает ее освободить один, как появляется новорожденный сменщик, обычно в бане, так же как появился, говорят, и я. Баня наша сразу за избой. Баня наша бревенчатая, размером в кубическую сажень, топится по-черному. От избы до бани короткая невысокая плетень, обеспечивающая визуальную связь со двором Вальшиных. Такая же плетень по правую сторону двора, обеспечивающая связь со двором правого соседа – Али Нужи. По задней стороне двора плетень высотой в сажень. К половине заднего плетня пристроен навес на столбах под соломенной крышей. Летом навес открытый, а зимой утепляется дополнительными стенками из соломы и жердей, под конюшню и хлев. Также под навесом стоит столярный верстак со столярным инструментом в ящике. Отец изредка столярничает, когда требуется сделать для себя. Межевой сам смастерил себе кровать рядом со столярным верстаком и устроился там.

– А харчится как будешь, барин? – спрашивает мать межевого – Вместе с нами или сам по себе?

– Сначала съедим ваше, Ибрагимовна, а потом каждый свое – смеется Иван Иванович.

– Не съедим, барин. Слава Богу хлеба и картошки у нас до нового хватит. Харчуйся с нами. Не будешь же сам кашеварить.

Как-то межевой пообещал взять с собой в поле меня и моего младшего брата Фуата. Обоим вместе нам нельзя, мы по очереди нянчим нашего самого младшего Фагима. Межевой кинул жребий. Первая очередь досталась мне. Жребий признанный закон. Фуат не в претензии.

В назначенный день я поднялся чуть свет. Рано поднялся и межевой, но запрячь лошадь не приказал. Умылся у колодца, разостлал под навесом же лист бумаги со скатерть и взялся что-то чертить. Халим Нужа пришел справиться, кто из нас сегодня куда. Втроем из-за спины межевого заглянули: что же он рисует?

– Сазан – шепнул Халим мне свое заключение.

– Пузатый, должно с икрой – подтвердил Фуат.

– В сетях – уточнил я, заметив сетку тонких линий на бумаге.

– Поля ваши, Карлыганские – пояснил межевой, наверно для того, чтобы отогнать нас – с икрой в сетях.

Но тут межевой заметил возню в соседском дворе. Али хлещет Гуль чересседельником по чем придется. Гуль только голову прикрывает руками.

– Вот тебе платок цветастый! – приговаривает Али и хлещет – Нравится? Кизилбашу, лавочнику, сливочное масло, а муженьку на сенокос кислое молоко?

– Что это? – не сразу сообразил межевой.

– Это папа маму обучает по одной доске ходить – попытался пояснить Халим.

Межевой мигом перемахнул через плетень и вырвал из рук Али его учебное пособие. Гуль, прикрывая порванным платьем проявляющиеся на смуглой тугой спине синяки, нырнула в избу. Али покосился на казенную фуражку межевого, понуро отошел под навес, как с раной Мамай.

Перед межевым возникла бабушка Мара:

– Чего ж так, барин хороший, через плетень так-то стибаешь? Чай плетень-то на меже стоит. Сам межевой, а межи не признаешь? Тут дело семейное, без чужих разберутся. А уж коли по-доброму так ворота у нас не закрыты. Постой, спасибо, что сам пришел – стукнула посохом в стенку – Гуль, подай-ка тот сверток! – один глазок окошка освободился от тряпичной затычки и оттуда высунулся белый сверток, бабка Мара приняла, подает межевому – Гусь жареный, с яичной начинкой. Подарок тебе от внука моего Алима. Ну, Лобастым его кличут.

– А! Знаю – отстранил межевой сверток – Верни это Алиму и больше так не делай.

– Чево так? Ой, негоже, барин хороший, не гоже и не гоже. Алим он видный мужик на селе. Не к добру обидишь такого – бабка опечаленно покачала головой, не зная, что теперь делать с этим свертком.

Межевой обратно не через плетень, а выйдя в открытые ворота, вернулся к своему столу.

Мать, Зифа и Фуад с кувшином, с узелком и с Фагимом в руках ушли на яровое поле. Отец выкатил на улицу телегу, чем-то недовольный, без особой надобности, тут же подкрутил тягла на оглоблях. Сивка, зная свое рабочее время, сама пришла с выгона и мерно покачивает головой, отгоняя мошкару.

– Я напою ее, папа?

– Пои – сказал отец, чтобы отвязаться.

Можно бы напоить с колодца, но до Светлого ключа все-таки сколько-то верховой езды. Обогнал бабушку Мару с кувшином за спиной.

– Ишь ты, и Сивка не хочет колодезной воды, подай ключевую.

У родника Сивка к воде и не потянулась. Сама сюда знает дорогу, видно уж была тут, напилась. Покосилась на меня: ну что? Доволен? Обратно домой целиной вскачь. На целине пасутся гуси с гусенятами. Умная Сивка чуть свернула от гусей, но глупый гусак, вытянув шею и шипя, сам полез под копыта. Я оглянулся назад, дело ясное: гусак, последний раз взмахнув уцелевшим крылом, остался лежать в густой гусиной траве. Вообще-то особого греха в том нет, такое бывает. Беда в том, что гусак тот принадлежит дяде Хафизу, старшему брату отца. Дворы наши, задворок к задворку под углом и ничем друг друга не стесняют. На этом ничейном уголке, между нашим и дядиным воротами, не знаю с каких пор ничего, кроме крапивы, не было и никто, пожалуй, к нему претензии не имел. В этом году мы на задворке посадили несколько кустов черемухи, не ради какого-либо дохода, черемухи и над речкой немало. Кусты принялись. Сначала робко, потом сильней зазеленели. Приятность и радость от них все-таки есть. И вот, однажды, эти самые зеленые кусты, один за другим, стряхивая со слабых еще корневищ чужой, похоже, чернозем, перелетели через плетень и обреченные, свалились к нам во двор.

– Садовничайте у себя, а не на чужом задворке – пояснил дядя Хафиз из-за плетня.

К счастью, вовремя осанистая седая голова скрылась за плетнем. В том месте, где только что была голова, просвистела дуга, первая, попавшаяся под руку отцу. Наверно, в тот момент черная кошка пробежала между нашими дворами. Вот почему из-за гусака отец угостил меня порцией «березовой каши». Не смея помогать отцу запрягать лошадь в телегу, понуро стою у частокола. Лопнула, думаю, поездка на Белые Ключи.

– Садись – позвал отец – одно другому не касаемо.

Мигом сел рядом с межевым. Поехали по дороге на Савкино. Слева пары, там пасутся стада овец и коров. Справа рожь. Не ровная: на одних полосках чистая, густая, высокая, вровень с дугой; на других вперемежку с разнотравьем, с голубыми васильками, а на иных и вовсе теребок.

– Одна земля, а родит разно – вздыхает отец

– Хозяева разные – замечает межевой.

– Есть, конечно и это – не совсем соглашается отец – не в том, Иван Иванович, главная суть. Прошлым летом озимый клин был вон там, над Вышеузкой. Мы с Али, соседом, в одном десятке. Рожь у нас на полоске за Трещанкой добрая была, десять пудов верных полагали умолоть с осьминника. В пору налива градом сыпануло – нет, на Бога не сваливаю. Говорят: Бог-то Бог, да сам не будь плох. Мужик на риске живет. Землю на крапленых картах не проведешь: нынче удача, завтра беда. Не сумел беду в одном покрыть удачей в другом, надолго захромаешь. Земля в загадках, а с ней и судьба мужика в загадках. Будь в прошлом году вся наша с Али рожь на том клину, за Трещанкой, так зубы нам с осени на полку. А мы вот все же до нового урожая с хлебом. Без магазея, оттуда ни пуда не взяли. А спасла чересполосица, годами выработанная наука. Над Вершеузкой в прошлом году была у нас еще полоска, так и выручила. В одном месте спашешь осьминник, а после обеда едешь на другой за семь, за десять верст. Зачем? Разве не лучше в одном месте обработать десятину. Ан нет. В одном месте один – целый риск, пан или пропал. В четырех местах по четверти риска – в одном пропал, в другом пан. Земля матушка, кормилица и учитель, и накормит, и чересседельником отхлестает, чтоб не разевал рот на манну небесную.

Слева яровые. Поле пестрое, как лоскутное одеяло. Везде, на всем поле на разноцветных полосках работают, больше женщины, группами и в одиночку. Мотыжат подсолнухи, пропалывают просо, горох. Справа роща Мечетная – кустарник в тысячу десятин.

– Папа, почему роща Мечетная?

– Мечеть наша построена из леса с этой рощи.

– Ну ты. Стены же мечети вон из каких бревен.

– В Аносовском лесу видел какие сосны и березы? Не обхватишь. Здесь раньше тоже такой же лес был. И тоже Аносовский. Община в складчину купила этот лес у Аносова. Согласился, управляющий его убедил. Все равно, мол, гололобые крадут безбожно, рубят, спасу от них нет. Внесли плату кто сколько и чем мог. За тех, кто не мог внести внесли, кто покрепче с условием, что отработают. Само собой, эта отработка намного не растянулась. Кабала это называется. Что такое кабала, ты сроду не поймешь, она годами познается. Так вот, кто больше внес, тот хозяином леса стал. На сторону продавали. Петр Тутаркин, к примеру, и дом, и водяную мельницу построил. Ну и мечеть, хотя в последнюю очередь, тоже построили. А выращивать лес – тут хозяина нет.

В Суходолье и Ендовище трава уже скошена. Убрана в копна. На Белых ключах почва более влажна, здесь сенокос начинается позже. Сегодня здесь растряска покоса, весь луг уже расчерчен вилами, разбит на полоски, количество которых равно количеству десятков мужских душ на селе. Женские души тут не в счет. Тут я даже загордился: хорошо, что я мальчик, иначе бы без покоса остался. От матери и Зифы Сивка ни клочка сена не получит. Вон какие дела. По краю покосов медленно шествует толпа. Впереди толпы особняком идет командующая тройка.

– Министры – кивнул в сторону тройки межевой

– Растряска – дело серьезное – отверг отец пренебрежительное замечание – без жребия на таком деле не обошлось бы, без резни. А жребий для всех твердый закон.

Мы проехали дальше к опушке большого леса, принадлежащего помещику Аносову. А поле рядом с лесом, называемое Три Вяза, общинное, Карлыганское. Остановились, выпрягли лошадь под тремя высокими вязами среди поля. На этом поле межевой отводит участки под хутора. Общинная земля становится частным владением. Над свеженасыпанным бугорком с коротким столбиком в центре, межевой установил треногу с инструментом. Отец с полосатой вешкой пошел к такому же бугорку вдали. И тут подошли к межевому двое – Шигай Лапа и Исмай Аю.

– Здравия желаем, Иван Иванович, помошников примешь?

– Спасибо, сами обойдемся.

– Вот пришли, осмотрели участки, что ты нам отвел. Как же. Телка купишь и то погладишь по шерсти, ножки пощупаешь, на кончике хвоста на шкуру под шерстью заглянешь: бледная шкура – не жди хорошего молока, желтизной отдает – быть корове молочной. А тут земля матушка. Пять десятин, собственная, на кровные деньги. В общем я доволен участком. Спасибо тебе, Иван Иванович. Вот только это… царапина в одном месте. Небольшая, правда, но ведь она год за годом будет расти, чертяка. Минуть бы ее. А, Иван Иванович? Чуток поуже да? чуток вдоль растянуть участок?

– А царапину кому отдать?

– А ни кому, пусть так и останется на общем клину.

– Братья-то твои, насколько я знаю, в общине остаются.

– Остаются, дело их. Братья сами по себе. Дворы врозь. Да я не особо… Нельзя, так нельзя. Тальником обсажу.

– А я свой участок не нашел, Иван Иванович. Нет его там, где ты сказал. Ячмень там Алима Лобастого. Може я не так понял, може ошибка какая?

– Никакой ошибки. Участок этот теперь твой, собственный, законный. Алим там незаконно присвоил общинный надел. А ячмень законно надо убрать и ссыпать в магазей. Хорошее дело у вас – общинный магазей на случай помощи погорельцу или пострадавшему от иной беды. Впрочем, насчет ячменя – это дело общины. Может разрешить убрать Алиму.. А участок твой, пользуйся на здоровье.

– Богом прошу, Иван Иванович, отведи от греха, отведи мне в другом месте участок. Я уж наскребу вам малость окромя договоренного.

– Нет дугого участка. Отведен. Пользуйтесь. Идите. Нам надо работать. Можешь отказаться, оставайся в общине, деньги твои вернем.

Ушли. Исмай понурый, не знает на что решиться.

Вечером к Трем Вязам верхом подъехал Хади Сунчали, самый младший брат отца. Хади тоже теперь хуторянин, на собственной земле, хотя он всего на 2 года старше меня. Дедушка Ахтям умер недавно, прошлой зимой. Хади с младшей сестрой Нафисой остались вдвоем в избе своего отца. Дядя Хафиз стал их опекуном и обоих взял в свою семью. Было в семье шестнадцать душ, стало восемнадцать. Вот дядя Хафиз и взял хуторской участок на имя Хади. На тот участок перевезли избу дедушки Ахтяма. Разобрали, погрузили на роспуски, перевезли на Белые Ключи и стоит там теперь одинокая, пустая изба дедушки. С покоса пришли на обед Хоснюк, Али и их сыновья верхами, Алим и Халим. Пока под костром печется картошка, мужики с межевым затеяли игры. Межевой на листке бумаги написал буквы, показывает и называет которая как называется.

– Косая, сажень, ну, это кувшин, завертка, мерзлая завертка, крюк-сенодерг – по-своему запоминают мужики.

Потом проверка, кто лучше запомнил. А кто не запомнил, тому наказанье – пять букв начертить на земле. А нам разрешили съездить на Вершаузку, самим искупаться и лошадей искупать. До Вершаузки отсюда версты две, не больше. За Ендовищем, где Новый Карлыган, до двух десятков дворов. По пути к нам присоединились Кабир Мазун и Васил Сунчали, сын дяди Хафиза – парни. Из Ендовища вышла группа девушек с песней:

– Тау башина алынгандыр бизнин аул

Бер тишма бар якын бизнин аулга ул

Аулымнын суун тямин ямны белям

Шуна кура соям яным тяним берлям.

Как на празднике веселье, будто не мотыжили, не пололи с самого утра. Кабир поскакал к ним наперерез.

– Прочь с дороги, коли простые.

– То-то же, с полными – показывают кувшины, полные водой родниковой, ендовищенской.

Толстушка Араб Немкай хлестнула лошадь Кабира кнутом. Лошадь круто повернула. Кабир едва удержался на ней. Девушки хохочут. Нафиса Хайрова что-то шепнула своей младшей сестре Зифе, черномазой девчушке. Та подбежала к Василу, подала ему пучок земляники. Васил съел одну ягодку. Едем дальше. Васил запел:

– Мне не надо пуд гороху, лишь одну горошину.

Мне не надо девок много, лишь одну хорошую

На Вершаузке уже таких как мы немало. Купаются, купают лошадей, шум, гвалт, от водяных брызг радуга над речкой. Над кустами черемухи синий дымок. На обратном пути заглянули туда. Там близ костра с удочкой сидит Билял Мазун, старший брат Кабира.

– Рыбку удишь, ужинать где будешь? – поприветствовал Кабир брата – О том, что покоя тебе не дадим и не знаешь, поди.

Билял не ответил брату, из-под листа лопуха достал шкалик, глянул, остаток на донышке выпил одним глотком, из котелка достал вареную рыбину, закусил.

Билял в Карлыгане редкий гость. Раза два в году покажется и опять исчезает. А жена его, Марго, в Карлыгане безотлучно. Марго я и не представляю иначе, как в кругу оравы детей. Как гусыня с гусенятами. И, кажется, всегда брюхата. «Дома не бываю, а ребят полный двор» – слышал, как хвастал Билял. Карлыганцев немало на стороне: на Волге, в Донбасе, Баку, в Ташкенте. Грузчики, нефтяники, шахтеры, землекопы, железнодорожники, Билял не из тех, он зимогор. Зимогоры про себя поют:

– Аринбурда да булдум, Каргалыда да булдум.

Аринбурда, Каргалы, барда темир арбалы,

Зимогордан чигалмабыз, бизни ходай каргады.

На покосы в Карлыгане Билял право имеет. На всё наличие мужских душ в семье. Сена ему не надо, некого кормить. Покос продает на корню. И на этот раз уже продал Алиму Лобастому. Вырученных за покос два мешка ржи отнес домой, себе взял деньги только на два шкалика. На лугах продолжается растряска после обеденного перерыва. Многие уже косят на доставшихся им улюмах. Впереди, поредевшей уже толпы тресялщиков та же утренняя тройка. Коренастый дед Нужа, отвернув свою белую бороду к правому плечу, на вытянутых руках перед собой потряхивает ведро с жребиями: липовыми кубиками размером с пол спичечной коробки. Малорослый, но тоже коренастый писарь Максимыч не глядя достает из ведра кубик, читает во всеуслышание:

– Тирай Немазал! На средний! – кубик в другое ведро.

Грамотных тут нет. Писарь свободно мог бы назвать любого другого. Одни уже выбыли в ведре в руках Максимыча, другие в очереди в ведре в руках Нужи. Повторения не может быть. Тирай Немазал на углу доставшемуся ему укоса наметил косой свою тамгу. Опершись на косу со стороны оглядывает свой улюш: неплохое разнотравье, густо и в рост по колено. Оценке «средний по качеству» соответствует. Только вот терн кулигами. Ничего не поделаешь – жребий – божья указка. А, интересно кабы на кубике было написано Тирай Муслимов, какой бы достался улюш? Кличку Немазал сам накликал. Как-то недосмотрел, дегтя в мазнице не оказалось. А дело на рассвете, непременно в поле за снопами ехать надо пораньше. Смазал оси телеги свежим коровьим кизяком – сойдет на денек. Ан не сошло, версты не проехал, как колеса запели. Хором, все четыре. Навстречу едет Абдул Ташкент со снопами. Уж не с чужой ли полоски затемно прихватил? Порадовал односум. Доброе напомнил. В Ташкенте я хлопок возил с поля на хирман, вьюком на ишаке. Бывало как запоет мой друг серобурый, аж за душу хватает, вот вроде твоих колес. Аллах, напраслину на меня брешут колеса. Пошибче поеду так они скороговоркой: «Тирай-Тирай». Тихим ходом – в растяжку поют: «Тирай нема-азал, Тирай нема-азал».

Вот с тех пор не стало в Карлыгане Тирая Муслимова, укоренился Тирай Немазал. Пришел Билял Мазун, и с ходу к старосте Хусаю Мазун, шумит:

– Твое старанье, дядя родной? Загубил мою душу?

– А шумишь пуще живого

– Покосу говорю. По какому по закону покосу на одну душу недодал?

– Ах, вот ты об чем! Старого-то Мазуна похоронили зимой. Правда без тебя, но похоронили.

– Ну так что ж?

– А то, что покос ему уже не нужен.

– А младшая моя душа? Ведь сын-то мой раньше деда родился!

Не сообразив сразу над чем ближайшие мужики рассмеялись, Билял схватил было своего дядю за грудки, но тут двое мужиков его оттянули в сторону. Без шума дали понять Билялу, что рыпаться ему не стоит. На том было успокоились, но тут Тирай Немазал так себе, между прочим, сказал:

– Терн кулигами на моем улюше. На среднюю оценку.

Дед Нужа услышал, принял на свой счет, аж кубики в его ведре затарахтели. Обеими руками бережно протянул ведро Тираю.

– Бери! – сказал так, будто царь отрекается, великодушно доверяет корону брату своему.

Тут и у Али Нужи холодные мурашки зашевелились вдоль спины. Это потому что перед самым носом Али долговязая спина Сибая Узун. У Али давно уже изба покосилась: наклонилась чуть вперед и влево, на бабку Мару похожа стала. Как и должно быть, нормально. И все-таки нужно было укрепить нижний венец в переднем левом углу. Дело непростое нижний венец заменить. Как заменить – это Али уже придумал. Чем заменить – вот в чем загвоздка. Надо всего-то две слеги, да где их взять, кроме как в Аносовском лесу. В морозную крещенскую ночь Али на дровнях приехал в рощу Мечетную, Буланку укрыл зипуном, снял с себя. А сам, с топором за поясом, в коротком полушубке, набравшись храбрости, пересек пограничную канаву, зашел в Аносовский лес. Добрые деревья, одно лучше другого: дуб, береза, осина. Выбрал осину, полегче рубить. Тишина. Только шорох кое-где – снег с деревьев падает. Утоптал снег вокруг ствола, тяпнул топором. Гул по всему лесу пошел. Была, не была. Заработал топором не оглядываясь. Осина по корню легла. Очистил сучья, отмерил шесть шагов, отрубил вершину. Готово бревно на погрузку. Подогнал дровни, вагами накатал, привязал и домой. Благополучно нырнул в свой двор. И тут-то, у себя во дворе – чтоб тебя черти с кавасим! – сам аносовский поленщик, Сибай Узун дожидается.

– Здравствуй, батак! – из заиндевевших усов Али с трудом выжимает улыбку – у Гуль брага есть добрая, зайдем, погреемся с мороза.

Сибай, не сказав ни слова, взял с дровней топор и уходит.

– Стой! Ну, что ты эдак? Родней ведь приходишься по линии бабки.

Годовалым бычком расплатился тогда Али за ту осину. Немало здесь кто кому должен. Заварись погуще каша, кое-кто рассчитался бы с долгами под шумок. Но заваруха не состоялась. Дед Нужа покорно принял ведро с жребиями, пошли дотряхивать.

На Трех Вязах мы остались ночевать. Туда же приехали ночевать Хостюк и Али с сыновьями. После ужина, когда расположились спать на свежескошенной траве, межевой со старшими о чем-то беседовали, а мы втроем особо.

– Семизвездица, семь братьев небесных, семь раз скажу. Скости боже семь грехов моих – помолился Халим.

– А какие у тебя грехи?

– Не знаю, это молитва такая. Какие ни на есть грехи, Бог услышит мою молитву и скостит.

– Всем? Карлыганским, Савкинским, Сейминским, Полчаниновским? Как он успевает?

– У него помощник есть, вроде нашего Максимыча. Только зовут его Гаврилович. Вот Бог услышал мою молитву и приказывает: «Слышишь, Гаврилович, скости Халиму семь грехов. Ну, деда Нужи внук, из Карлыгана, Лопатинской волости, Петровского уезда, Саратовской губернии. А еще у него есть помошник по убийству, Азроилат называется. Так тот, как только кто-то народился на свет, сразу в заметку: назначает срок, когда его убивать.

– Зугра Багрова сама повесилась.

– Это самый большой грех.

– Она бы помолилась, попросила, чтобы он скостил ей грех, да уже поздно.

– Она что-то не поладила с Богом, назло ему: на ж тебе!

– Азраилу за такую промашку, наверное, досталось.

– А кто знает, может они ладят между собой. «Ворон ворону глаз не клюет», как говорит бабушка Мара.

На том и заснули. Проснулись и поднялись до восхода солнца, но старших и межевого проспали. Знаем, что они на покосах и мы пошли туда. Косят втроем уступом, один за другим. Уже пройдено несколько покосов. Мы знаем, что скошенную траву следом нужно сгребать в небольшие валки, тогда она сохнет не теряя упругости, не крошится, сохраняет приятный запах. С первого поля прибежал подпасок Фатах Плясай.

– Бугай там – только и сказал. Запыхался, больше слова сказать не может.

Почувствовали, что что-то неладно, дали ему успокоиться. Немного отдышался.

– Бугай общественный страшно замычал на все поле. По-собачьи отрыл копытами землю и та, похоже, Шакир Седой.

Хоснюк верхом поехал на паровое поле. Али остался косить. Мы с отцом пошли к Трем Вязам. Межевого там нет. Может быть в лес зашел ягоды собирать? Я пошел по одной тропе, отец по другой. Окликаем. Мне навстречу Билял Мазун.

– Не ищите. Вон там он – кивнул на межевой столб и окликнул отца.

Межевой столб перевернут кверху крестовиной. Из-под свеженасыпанного бугорка торчат ноги, в сапогах межевого.

– Твоя работа? – спросил отец, помолчав с минуту.

– Карлыгану отвечать – сказал Билял.

-–

Из музея Галя пошла домой, а мы с Заремой и Сашей приехали на дачу Ломовых, что на острове среди Казанки. Гости из Хабаровска, Масловы, уже уехали домой. На даче дядя Муффизал. Нафиса и Андрей. Нафиса и Андрей ведрами носят воду из Казанки. Поливают огород и молодые насаждения. Муффизал слепой, сидит на скамейке, опершись локтями на колена. К Казанке спуск по крутому откосу. Так ведрами воду на полив не натаскать. У ограды в штабеле лежат дюймовые трубы по 8-10м длиной каждая.

– Что за трубы – спрашиваю Нафису.

– Водопровод строим на кооперативных началах.

– Разрешите что-нибудь сделать для облегчения подачи воды на полив.

– Сделай, Риф, пожалуйста – Нафиса убеждена, что сделаю.

Разложили трубы от косогора до верхнего края огорода. Трубы без резьбы, состыковали кусками резины от старой автокамеры, нижний конец укрепили в дырке железной кадки, установленной на столе над косогором. Зарема тяпкой готовит борозды.

– А мне что делать? – потревожился Муффизал, не дождавшись нас.

– Идем! – поставил его у стола – будешь подавать воду ведрами Андрею на стол.

Конвейер заработал. Теперь воду в ведрах таскаем только по откосу на короткое расстояние. С речки берет Зарема, подает Нафисе, Нафиса мне и Муффизалу, Муффизал Андрею, Андрей выливает в кадку.

– Пошла – сообщил Саша с верхнего конца.

– Направляй в борозду, знаешь же как.

Огород полили. Нафиса с Заремой взялись готовить ужин. Андрей с Сашей пошли прогуляться по острову. Мы, дядя с племянником, сели на скамейку.

– Хуже всего, что читать не могу – жалуется дядя.

– Наверно, и тот красный камень на своем настоял?

– Факт.

-–

…За околицей толпа. Тут же стоят подводы, груженные котомками. Али, мулла, произнес напутственный азан.

– Амин! – вздохнула толпа, подняв руки.

– Да будет аллах с вами, трогайтесь – сказал староста.

По дороге на Савкино растянулся обоз. Старики, женщины остались на околице. На нашей подводе дедушка Ибрагим, дяди Заки, Халим и Муфизал, и я. Муфизал, закрыв лицо руками скулит:

– Слепну. Да уж ослеп. Ах ты бабушка, бабушка! Зла не хватает тебя ругать. Не глупая же. И надо же такое придумать. Сонному. И позор.

В подводе впереди нас дядя Хафиз с двумя старшими сыновьями – Хан и Кашаф. На подводе позади нас Али, хоснюк и Вальшины Закарья с Батыром – дядя с племянником. В поле за Трещанкой на меже темнеет бугорок. Хоснюк сошел с телеги, подошел к тому бугорку, опустился на колена, постоял там с минуту и опять вернулся, сел на подводу. Там на меже под бугорком младший брат Хоснюка Шакир Седой. Обычно, перед тем, как похоронить покойника, мулла обращался к собравшимся на похороны:

– Хорош ли был при жизни покойник?

Про одного толпа дружно отвечает «хорош был», про другого не очень дружно, про иного язык не поднимается сказать «хорош был», молча дают согласие хоронить на кладбище. Шакира хоронить на кладбище мулла отказался, высказав сомнение, что Шакир кончил самоубийством. Люди не только хорошо знают, что Шакир был убит ударом в висок чем-то тяжелым, но и догадываются кем убит. Шум поднимать по этому поводу большинство общины не хочет, а у Хоснюка поддержки нет. К городу Петровск подъехали под вечер. При въезде в город на самом краю огороженная плетнем землянка, жилая, с окошком на уровне земли. Внутри изгороди визжат поросята. Женщина из землянки вынесла в ведрах пойло.

– Здравствуй, Варвара! Здравствуй тетя Варя!

– Никак земляки? – приглядывается Варвара, пристроив ладонь козырьком над глазами – Здравствуйте, милые. К чаю бы вас пригласила, да больно вас много нынче потревожили.

– Спасибо, Варвара, мы в постоялом, а нет и табором устроимся.

– К Аксену, к Аксену езжайте. Злобин постоялым двором и кормится. Просторный двор.

Перед железным мостом через Медведицу несколько подвод свернуло вправо, в том числе и наша и скоро остановились перед тесовыми воротами, которые как бы сами собой раскрылись.

– Добро пожаловать гости-земляки! – позвала пожилая женщина, выйдя в калитку – на тридцать подвод место найдется. Не все сразу. В три партии, по очереди. Телеги потеснее. Оставьте проход в заднюю калитку, на водопой к Медведице. Лошадей под навес к коновязям. Лятюк, Айша! – крикнула в калитку – ставьте оба самовара.

Засветло устроились. В свою очередь зашли в просторную бревенчатую избу ужинать. Вдоль длинного стола длинные скамейки на двадцать мест. Молодая женщина поставила на стол две большие чаши со щами. Девочка лет десяти разложила на столе ложки и нарезанный ломтями хлеб.

– Чайку может кому? – предложила хозяйка.

Нашлось немного желающих. Хозяйка подала большой чайник, один стакан и предупредила:

– Потише с этим. Будочник иногда заглядывает.

Не мешкая управились с ужином, вышли во двор, освободив место следующей партии. Хозяйку зовут Суляй. Чудное имя. Моя мать родом из деревни Суляевка, что за Узой, а зовут ее Араб. Почему? Из отрывочных разговоров на дворе я узнал вот что: Варвара – крещенная татарка. Что же она теперь не татарка? Муж Варвары Кондрат мордвин. Варвара теперь мордовка? Он бывший житель Карлыгана. Теперь Кондрата зовут Городской. Злобины тоже бывшие карлыганцы. Есть такая песня:

Алнызбадан ачкыч алдым арт келетка барырга

Алты бегла саклай тора уяр устума салырга.

Чилдыр, чилдыр. Ни чилдырды? Шарафынын тянкесы.

Карим урманда хабар килген: мунча яксын анкесы.

Говорят, что эта песня про Злобиных. Когда-то близ Карлыгана в Переднем (Карши) лесу скрылись беглые мужики, жили в лесу в землянках. Эти беглые украли из Карлыгана девушку по имени Шарифа. Она так там и осталась с беглыми. Вышла за одного из беглых, Злобина, замуж. Злобины Аксен и Суляй вроде татары, разговаривают и по-русски, и по-татарски. А вроде и не татары, не поймешь. На улице где-то звонко зазвенел женский голос:

– Звенит звонок насчет поверки-и.

Потом хрипловатые мужские:

– Ланцов задумал убежать.

Чем-то эта песня похожа на песню Сидика Ары: «Долго я тяжкие цепи носил…». Сидик был на каторге, в Сибири, за пожар на усадьбе Аносова, вернулся в Карлыган недавно. Меня позвала Айша. Зашли в горницу. В открытое окно слышна также песня про Ланцова:

– Ланцов спустилси-и, перекрестилси-и.

Опять похожа на песню Сидика: «Ожил я, волю почуяв…».

Айша из-за зеркала, что висит на простенке между окнами, достала две картинки, предупредила:

– Я их прячу, мама ругает, говорит, что картинки грех. Вод этот царь.

На чем-то сидит мужик с ладными усами и бородкой, со шлеей на плечах и через плечо. Рядом с ним орава девушек в белых платьях с обоих сторон и один мальчик. На другой картине лодка, несколько мужиков сидят за веслами, а на носу сидит крупный, ладный мужик.

– Тоже царь?

– И нет. Просто Стенька Разин. Он хотел убить царя, чтоб народ сам по себе, без царя жил. А царь одолел его, отрубил ему голову. Перед тем Стенька попрощался. Вот так. И пропела тихонько:

Поклонился он народу, помолился на собор.

Прощай Дон, прощай и Волга, прошай Матушка Москва.

И скатилась с плеч казацкая, удалая голова.

За окном на улице орава парней с гармошкой и балалайкой. Мы выбежали за калитку. Рыжий парень в лаптях пляшет, волчком крутится, приговаривает:

– Лапти мои худые были в Астархани.

Под Дубовкой ночевали, в Логу завтракали.

– Жарь. Матвей, не жалей лаптей! – кто-то крикнул из толпы.

Балалайка тренькает:

– Лапотки мои худые были и в Казани,

А в Казани, на базаре новые вязали.

– С какой радости разошелся? – придрался к рыжему какой-то прохожий.

Рыжий перестал плясать и говорит прохожему:

– А с той радости, что завтра казенные харчи от пустого супа. Ребята! Тут безрадостный объявился. Поучим его раду стараться.

Один из парней ласково задабривает будочника:

– Ты, папаша, сиди. Конура у тебя добрая, полосатенькая. Сиди в ней спокойненько. А мы тут своим делом без тебя управимся. Пришел откуда-то хозяин, Аксен и нас с Айшой загнал в калитку, к себе на двор. Наши уж большей частью спят на телегах. Кабир Мазун сидит на телеге, опустив ноги за грядку. Покачиваясь, мурлычет песню:

– Карма дуга башлары, баштан ярла башлады,

Сау булл, жаным, сау булл диган

Барлып елы башлады.

Замолк и, кажется, сидя задремал. Но вдруг подскачил, ударил кулаком по наклеске:

– Дрыхните? Зачем это, спрашиваю я вас? Почему это ни с того ни с сего я должен хлеб необмолоченный оставить на току? Что молчите?

Кабир, видимо, перебрал лишку из того чайника казенного чая. Дядя Заки, Хан, поднялись со своих мест, уговаривают Кабира ложиться спать, а тот пуще куражится:

– А что мне германец? Он мне не должен и я ему не должен. Земли мало у германца? Пусть у Аносова берет. У Аносова земли тыща десятин.

Кабира связали, в рот ему пихнули пучок травы и уложили на телегу.

Тихо стало. Рассвело. Одни выводят лошадей на водопой, другие в ясли кладут снопы овса. Сквозь щель в крыше под навесом протянулся узкий лучь восходящего солнца. В заднем углу под навесом в санях спят двое. Рядом стоят Суляй и дедушка Ибрагим.

– Нынешней весной поженились – говорит Суляй и вот забрали его. Думала в ухо ему царсой водки капнуть, либо глаз чуть потереть красным камнем. Не дался.

– И молодец. Зачем загодя себя калечить? Ну что ж война? Не в первый раз. Я вот на японской был. Что там толковать – всякое было. Вернулся жив-невредим.

Из-под тулупа вылезла Латюк, оправила платье, прошипела:

– А сам двух бельмастых привез – и ушла.

Дедушке возразить нечем, верно: из троих двое бельмастых. Халим еще в детстве кончиком кнута случайно задел по глазу, оттого правый глаз бельмом оделся. У Муфизала тоже правый глаз белым платком завязан. Из-под тулупа выглядывает обритая наголо круглая голова Ахмеда младшего, Злобина. Он еще спит. В тот день обрили дядю Заки, братьев Хана и Кашафа Сунчали и соседей Али Нужа, Вальшиных Закарию и Батира. Дяди Халим и Муфизал и Хоснюк Седой вернулись домой с белыми билетами.

-–

– Правым глазом туманно, но все же видел. А левый все время был нормальный, без очков читал – говорит Муфизал – и вот в прошлом году, кажется, ни с того, ни с сего катаракта. Так теперь называется бельмо. Хуже всего, что не могу читать. Нафиса иногда читает мне вслух. Я слушаю. Египет, значит, придерживается политики открытых дверей, как у нас было в Карлыгане? Помнишь? А ты тогда, карапуз, старшим мужиком был в хозяйстве.

-–

…В Карлыган тогда приехал становой и отец межевого. К съезжему дому вызвали муллу и нескольких стариков. Становой в ящиках межевого нашел какое-то письмо.

– Почерк знакомый? – спрашивает.

– Как же мне не знать подчерк сына, Вани?

– Тем хуже – покачал головой становой.

Старики твердят, знать ничего не знают. Отцу дает мулла Али Коран, чтобы поклялся на нем. Отец отказался. Увезли его в город и долго от него не было ни слуху, ни духу.

Первым с фронта вернулся Муртаз Сали на деревянной ноге с крестом на шинели. Женился на Халиде, младшей сестре Гани Пута. Потом приехал Вальшин Закарья. Целый, невредимый, статный, в новой форме, как офицер. Похоже в чине каком-то. Может быть даже фельдфебель. Первым делом у себя на дворе в большом котле сварил Закарья кисель. Созвал детей со всего Карлыгана, угостил киселем. Недолго был, опять уехал. Оказывается, он служит деньщиком у какого-то чина. Это уж Муртаз Сали потом рассказал. Закарья, мол, и повар и прачка, и портной, и чистильщик сапог, живет как у Христа за пазухой.

Осенью шестнадцатого к нам с Кавказа приехала молодая, чернявая женщина по имени Хайрия с двумя детьми. Сын ее Камил мне родственник, а дочь Фахрия младше. Говорят на непонятном нам языке, мол, по-чеченски. Кое-как объясняемся по-русски. Она, оказывается, жена младшего брата отца Зарифа Сунчали. Где теперь Зариф Хайрия не знает. С начала войны где-то пропал. Хайрия привезла весточку от нашего отца, что он на Кавказе, живет у незнакомого нам родственника Борсеева, лесника, в лесничестве и работает, жив и здоров. Хайрия оставила у нас детей, сама уехала на Кавказ.

Позже возвратился с фронта Юнус Немкай. Однажды утром Али Лобастый обнаружил, что у него из незапертого амбара исчез мешок муки. Явные на снегу следы австрийских ботинок от амбара привели ко двору Юнуса Немкай. Мало того, на кантах австрийских ботинок с толстыми подошвами заметили приставшую муку. Юнуса привели к съезжему дому, где собралась толпа. Точно не помню весной ли это было или зимой. Помню, что Юнус в ботинках и шинели, потупившись стоял у завалинки и на него с сосулек под карнизом капала вода.

– Дело ясное – говорит староста Хусай Мазун – не с заработков Юнус приехал. Дома в сусеках пусто, жена с детьми.

– Не зуди – поднял голову Юнус – Идемте. Покажу.

Толпой пришли на гумна вслед за Юнусом. Раскидали снег у скирды соломы и там, как боров, лежит мешок с мукой.

– С кем был? – крикнул кто-то. Не мог однорукий пронести версту шесть пудов.

Свистнула оглобля, Юнус упал на карачки.

– Что вы делаете? Стой! – крикнул староста.

Поздно крикнул. Уже жердями добили Юнуса.

Вот оно: ак каннга басып карым,сени сагынган саим.

Скучал там, на фронте Юпус за Карлыганом, вот всё-таки повидался.

Да, у нас в Карлыгане замков не было, двери держали открытыми. Ну, иногда, когда семья отлучалась на неделю или больше, двери снаружи подпирали жердями. У одних нечего брать, к другим, где и есть кое-что, не больно захочешь лезть.

Глава 3

– Алифиин бер асты, бер осты, бер ото росы – проборматал Муфизал, закрыв глаза, задремал что ли? Во сне? Но тут же догадался. Вспомнил.

-–

…Зимой семнадцатого в Карлыгане открылась школа. Дело небывалое. Специального помещения для школы не было. Приезжий учитель Сарманов уговорил стариков, попросили муллу, чтобы мечетью попользоваться. И староста не возражает. То есть не староста, это по старой привычке так называют. Хуссая Мазуна уже уволили. Поскольку писать кое-что приходится, а писать кроме Максимыча некому. Максимыча в должности писаря временно оставили. Вроде временного правительства. Председателем совета выбрали Абдульмена Немкай. Белял Мазун появился в Карлыгане с красной повязкой на рукаве. С готовым назначением от волости в должности милиционера. Белял чуть было не испортил дело со школой. В сопровождении муллы Али, учителя Сарманова, председателя и стариков зашёл в мечеть, довольный объявил:

– Тут и быть школе. Лучше некуда. Гляньте – кивнул на стену, где на штырях висят чалмы – на триста дворов, сколько? 12-чалм. Пусть эти 12 стариков молятся себе сколько душе угодно, четыре раза в сутки, а пятый, дневной сеанс, сократить. И не зря дрова будем жечь.

Возмущённые зашумели было старики, но мулла и учитель утихомирили. Решили школу открыть в мечети. Учеников набралось до полсотни. В возрасте от десяти до двадцати лет, мужского пола. Насчёт столов или скамеек никому и в голову не пришло, все устроились на полу, считая, что так и должно быть. Книг и тетрадей, конечно нет, тоже про них никому и в голову не пришло. Начали с азбуки, с буквы «а». По-арабски это мудрёная буква.

– Алифиин бер асты, бер осто, бер оторосы – загалдели вслед за учителем с полсотни голосов.

– Ну как? – спрашивает Сарманов – полагаю, что алиф усвоили.

– Усвоили товарищ учитель, давай дальше.

Называть себя и друг друга товарищами научил учитель.

– Скажи, товарищ Халим, что усвоил.

Халим встал руки по швам, отчеканил:

– Алиф ведёт себя разно: то тут лежит, то там лежит, то кубарем катится.

От хохота окна задрожали. Но это прошло, дальше больше дело пошло, посерьёзнее. К февралю мы шумели с толком.

– Каля расул улляхи. Посланник Аллаха на земле сказал: Архаму Тархаму я архамур рахимин. Сейте добро и добро пожнёте. О, добрый из добрейших…

В ту зиму приехал отец. Я похвастал ему своим знанием:

– Каля расул улляхи, лякум динукум валядин.

– Что? Что?

– Ну, это значит, посланник бога сказал: «ты как хочешь, а я по-своему».

– Вот это да! А я беспокоился. Мулла у нас уже старый. А тут, оказывается, готова молодая смена – вздохнул.

Сарманов из Карлыгана вскорости после того уехал, а отец стал учителем. Тоже начал с буквы «а», но уже с мелом на чёрной доске.

Однажды вечером он всех нас вызвал на улицу, показал на дальний горизонт, спросил:

– Что за тонкие полоски там на снегу чернеют?

– Полынь на межах! – ответили мы хором – всем известно.

– А сколько сажень от межи до межи?

– Сорок – ответили мы смело.

Тоже известно. И ахнули: там садиться солнце занимая место от межи до межи. Солнце в сорок сажень в поперечнике. Всегда считали, что солнце со сковородку величиной. Иначе считать и в голову не приходило.

Отец с тех пор надолго остался учителем в Карлыгане.

На Карлыганке, на нижней речке паводок. Летом Карлыганку воробей вброд перейдёт, а весной грозно гудит, верхом на лошади не переедешь. Не долго бывает паводок, с неделю, не больше. Детей не удержать, так и тянет их к речке. Снег уже растаял. Земля париться, солнечно, тепло. И женщины выходят на берег за детьми присмотреть, и самим им интересно на паводок посмотреть. В эту весну особо радостно. Поля и леса теперь свободны от Аносовых и Найдёновых. Рубили зимой аносовский лес, кто сколько мог и кому не лень. Правда некоторые сомневались: как бы боком не вышло. Большинство уверено: всё, отошло их время. Наша власть, так и называется – рабочее-крестьянская, советская. И армия Красная, рабоче-крестьянская. Не пятый год. Вон оно и тут. Кивают на винтовки в кизлах тут же.

Мы тоже тогда свалили несколько корней деревьев. Но немного осилили. Привезли только два бревна домой, хотя бы на столбы для ворот. Посмотреть на паводок пришли и мы. И вдруг Камил заплакал навзрыд.

– Что с тобой, братик, испугался?

– Домой хочу.

– Ну, пойдём тогда.

– Ни сюда, на Кавказ.

– К маме хочу – заплакала и Фахрия.

Наверно сердце почуяло у них. Вскорости в Карлыган приехал дядя Зариф, которого я увидел впервые. Он моложе отца, но очень похожи. Зариф приехал из Турции, где был всю войну, работал там в портняжной мастерской у турка. Приехал только по разрешению за женой и детьми. Уехал обратно вместе с детьми.

У Гутаркиных теперь мельница с нефтяным движком. Мы с отцом привезли на помол несколько мешков ржи. Заняв очередь, отец уехал обратно домой, я остался с мешками. Старик Пётр сам за мерошника, а Кузьма в машинном у движка. Стоя в дверях, я смотрю на чудо: стоит штуковина, чуть больше злобинского самовара, по бокам бесшумно вертятся два колеса, от одного из колёс в щель протянут ремень и от того ремня работает мельница. Кузьма то масло в какую-то чашечку наливает из жестяного чайника, то тряпкой протирает бока движка. Не прогнал меня.

– Сядь вон туда – показал на скамейку – смотри оттуда, не подходи близко.

Прибежала Настя, позвала отца обедать, сама осталась.

– А ты что тут? Ба! Это мы с тобой на карусели катались? Подрос-то как! В очереди за зерном? Смелем.

Вышли на шум на улице. Пётр за повод тянет лошадь, а мужик сейменский кнутом хлещет с воза, шумит:

– Без горца не похудеешь. Хватит, при Николашке наел пуза на наших горцах.

Лошадь круто свернула, воз соскочил с передка, свалился на бок, мужик успел спрыгнуть, скрутил Петру руку за спину. Подскочили ещё двое мужиков, понесли его в машинную будку, бросили под маховик. Настя нажала на какой-то рычаг, убежала к отцу. Пётр с окровавленным лицом и руками выкарабкался из-под остановившегося маховика. Сейминские подняли воз, уехали. Я решил, что сейчас раненому нужна вода, с вёдрами сбегал на речку. Принёс. Кузьма уже здесь. Положил руку старика ему на грудь, сказал:

– Готов.

-–

…Как-то в прошлом, или в позапрошлом году к дочерям Нурали, Надеевым, пришла старушка. Я до этого её не знал. Назвалась Зифой Максудовой, Карлыганская, живёт в Казани. Расспрашивать не стал, но, пожалуй, она из тех Максудовых. Ты знал Юсуфа Максудова?

-–

…В марте двадцатого у Али Нужи ожеребилась кобыла. Вечерком проведать роженицу, посмотреть на новорожденного и за одно так просто покалякать у Али собрались соседи и прочие. Буланка у порога спокойно ест межку. Жеребёнок стоит рядом, широко расставив тонкие ноги, ещё не очень осознавая, что случилось. На ноги его поднял не осознанный им приказ, сработало что-то не по его воле.

– Не согреется никак всё ещё дрожит – говорит Халим.

– Чай задрожишь. Мог бы и совсем окочуриться, кабы не подоспели. Надо же такое – крышу с конюшни кобыле скормили.

– А чем кормить? – голос Гуль с тёмного угла.

– Мозгами. Когда мозгами шевелишь, кобыла сама себя кормит. Вот привёз воз хвороста – и вязанка сена. За нефтью для Кузьмы съездил – и мешок отрубей.

– Бабки точёные – старается Халим отвести разговор от раскрытой крыши – от иноходца Лобастого.

– Давно Лобастый в иноходь пошёл? – голос Фатаха Плясай.

– С тех пор, как Билял в Карлыган заявился с красной повязкой на рукаве.

– Дело прошлое, дядя Билял. Правда люди брешут будто ты видел тогда, кто межевого укокошил, да промолчал. За мешок картошки?

– За молчание, вишь, платят. А за болтовню? Или болтуна хлебом не корми, дай поболтать.

– Дак я не в обиду кому. Люди говорят будто сначала Шакиру предложили обтяпать это дело, да он отказался. Тогда самого Шакира в борозду уложили, спокойнее.

– Сорок – объявил Тирай Немазал.

– Покаж на свет – потребовал Закир Сали.

Тирай поднёс к лучине в горшке короля и даму червей. Убедились нет обмана. Игра продолжается.

Закир Сали председатель сель совета, кому доверены общественные дела, но карты помимо общественных дел, тут своё особое правило, сельсовету не помеха. Только вот сельсовет избу Закиру достроить помешал. Всё некогда. Так, что семья Закира в бане зимует. Жену себе Закир с фронта привёз. Первые месяцы прожили у старшего брата Мустая. Хотя в тесноте не в обиде, да всё-таки тесновато. Привёл Закир свою жену в баню, что на задворках у ручья. Анна ростом не велика, в бане потолка головой не достаёт, а Закир Присел на корточки.

– Тут, пожалуй, просторнее будет нам чем у брата. Как по-твоему, Анюта?

– Правда – не раздумывая согласилась Анна – Только вот вместо каменки печку бы сложить.

– Не надо, баня пусть как баня. Нам только перезимовать. Крыша над головой есть. У брата запас леса зря лежит, отдаст нам. Прямо с завтрашнего дня начинаю рубить свою избу. К весне срублю. За лето, между прочим делом, недоделки доделаем. К осени будем в своей избе.

– Надо Закир. Чуешь? – взяла руку мужа, прижала к паху – уже на волю просится.

И вправду Закир начал рубить избу. Но в ту же зиму Закира выбрали в Совет и сруб застрял на четвёртом венце.

Анна иногда с ребёнком на руках выходит к соседкам, жалуется:

– Чукунган, некрещеный Закир. Всё в совете, да в совете. А мы с дочкой всё в мунче, да в мунче.

– А совет наш тебе, Анюта, такой: брагу свари, да помощь созови. Все придём, и мужики, и бабы. За раз в своей будешь. Ну кое-что, мелочь там, сама доделаешь.

– Правда, соседушки? За брагой дело не станет – повеселела Анна – А черёмуха, что посадили весной близ сруба, зацвела. Хорошая примета. Правда нравится мне тут. Не хуже, чем у нас на Черихе.

– Куда твоей Черехе до Карлыгана. Нигде нет воды вкусней, чем на нашем Светлом ключе.

Помощь была уже осенью. Сруб под крышей, немного дела осталось: печь, да окна, двери.

Прибежала Айша Вальшина с ведром.

– За огнём к вам. Прозевали мы, разини. Ни искорки в золе. И с вертушкой ничего не добились.

Мунира достала совком из печи немного жару, высыпала Айше в ведро.

– Чего босая?

– Лапти не нашарила в темноте. Да тут далеко ли, и побежала.

В мёрзлых окнах промелькнул отблеск.

– Жар-птицу поймала – заметила бабушка Мара.

Дед Нужа закончил плести лапоть и снимая с колодки, бросил под лавку, где уже лежит его пара. Пройдя между Буланкой и жеребёнком, полез на полку. Опять открылась дверь. Клубы тумана поползли.

– Кто там? Не заходишь, так закрой с той стороны.

– Дядя Али, на хвылиночку вас.

Али вышел в сенце, и через минуту обратно зашёл вместе с девчонкой. Как по команде поднялись картёжники. Вместе со всеми ушёл и Али.

– Никак Дуся? – по голосу узнала Гуль – Из леса?

– Ага ж.

– Ну пройди к печи, погрейся.

– Та я не замёрзла – но к печи прошла, присела.

– Григорий с Ариной здоровы ли?

– Здоровеньки. Я по силь до вас. Хоч трошки. Кажут ваши из-за Влги привезли.

– Правда Дуся, везли, целый воз везли, да не довезли. В Карабулаке какой-то комиссар задержал их, мол, испикулянты, заставил в теребиловку ихнюю ссыпать. Денег давал со скатерть величины. Не знаю уж сколько миллионов. Не взяли наши денег. Сам, мол, сходи с этими деньгами по своей надобности. Но всё же ухитрились, сколько возможно, в штаны насыпать. Так ехали с этой солью в штанах и в мешок не ссыпали, побоялись, как бы ещё где какой комиссар не задержал. У Тирая волдыри до самого пупа. Вот сам он, Тирай-то, только что ушёл, не дал бы соврать. Но много ли в штанах? Родне своей по щипотке и вся. Мы ржавый сердешник в воде кипятим, так немного солью отдаёт. Этому, спасибо, Шибай Салиятли научил.

Со временем или в зависимости от состояния меняются и прозвища, даже прочно прилипшие. В дохуторское время был Шигай Лапа. На хуторском участке Шигая как раз оказались три вяза. Шигай их спилил, так что получились два сиденья и стол. Мало кого не возмутил этот поступок Шигая. Возможно в отместку Шигая прозвали Столы-пень. Шигаю, напротив, прозвище созвучное с фамилией хуторского бога, понравилась, он охотно на него отзывался. С другой стороны, Шигая и уважали, как мастера на все руки. Он всё для себя необходимое – от иголки и пуговки, от шила и швайки, до ножа и топора, до штанов и шубы – делал сам. Вот почему его похвально прозвали Салиятлы. Точно не могу определить, чему по степени соответствует это прозвище – смышленый, золотые руки, в общем «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Не без того, конечно. Иногда Шигай ошибался и исправлялся. Был случай, к примеру, с граблями. Состругал колодку из берёзы, выдержанной в тени под навесом. Даже стёклышком отшлифовал. Любо глядеть. Просверлил дыры в колодке, девять для зубьев и две для держака. Забил, заклинил зубья. Вставить держак – мать честная! – дырки-то в одноряд. Колодка испорчена. Надо делать другую, чтоб без ошибки. С шубой тоже была небольшая промашка. С отчинкой овчин всё ладно. По цвету разные, но это для качества вычинки не имеет значения. Выкройка подвела. Одну половину сшил, всё как надо, все швы с прокладками. Точно так же сшил вторую. Осталось прошить шов вдоль спины и – мать честная! – обе половинки правые. Целая шуба получается в том случае, когда одна половинка шерсти во внутрь, другая наружу. Когда дочь шье, тай рыгоче, маты поре, да плаче. Не беда, распорол, да перешил. Тут надо овчин ещё на одну такую же шубу, и выкроить обязательно неправильно, обязательно две левые половинки. Только тогда, без порчи материала можно получить две шубы. По неволе рабочая и праздничная.

В ту мартовскую ночь с четверга на пятницу (не знаю какого числа это было) утром у мечети были обнаружены растерзанные трупы Максутовых, Юсуфа и Яфара, отца и сына. Юсуфа я увидел весной 18го. Где он был до этого – не знаю. Высокий, плотный мужчина, чем-то от прочих карлыганцев он отличался. Семья его, жена и взрослый сын Яфар и две младших дочери, Зифа и Закия, жила в Карлыгане, занималась хозяйством – одна лошадь, корова. С прибытием в Карлыган Юсуф у себя в хозяйстве мало занимался.

Тогда же в восемнадцатом в Карлыгане появились Шигай Рамазан, Фатах Рамазан и Юнус Шуши, которых так же до этого я не знал, но семьи их были в Карлыгане. Вернулись с войны Заки Надеев, Кашаф Сунчали, Ризван Абдрахманов. Ризван женился на нашей Зифе, сестре матери и вместе с женой переселился в город Петровск.

И вот эта группа занялась в Карлыгане делом, кажется, не имеющем дела к хлеборобству. Собрала молодых парней, 16-18 лет, в так называемый отряд около 50ти человек, который каждый день по нескольку часов учился военному делу. В том отряде были и братья Фатах и Заки Плясай, Яфар Максудов, Махмуд Хайров, Васил Сунчали, Муфизал Надеев, братья Абдул и Риф Сунчали – сыновья дяди Юнуса и многие другие. Обучали этот отряд Муртаз Сали и Кашаф Сунчали. В распоряжении этого отряда было немало винтовок, патронов, гранат и один пулемёт, собранные у бывших фронтовиков. Этот же отряд строил школу. К осени бревенчатая школа, крытая тёсом, была готова, началась учёба. Учителей было двое – отец и Шигай Рамазан, иногда и Юнус Шуши. Отец учил детей, Шигай и Юнус взрослых. Юнус занимался с пожилыми по ликвидации безграмотности. Пожилых в группе Юнуса было немного и непостоянного состава. У Шигая была группа среднего возраста, от девяти до восемнадцати лет. Здесь были мальчики, парни и девушки. Девушек было до десяти. Среди них Нафиса Хайрова, Араб Немкаева, Шафика Адамски – дочь муллы Али, Сайда Сунчали – дочь дяди Хафиза, Марго Рамазан – сестра Шигая и Зифа Шабаева – дочь Ахмеджана Шибай. Если судить по представлениям о школах вообще, то в обучении Шигая не было никакого порядка, но учёба была интересна. Он учил нас грамоте по-татарски и по-русски одновременно. И в то же время читал нам вслух «Шурали» Абдуллы Тукая, как сказку. Однажды молча пошагал перед нами и сказал: «слушайте про лес». Не помню рассказа, хотя и короткого, но до сих пор помню: “стоит стеной зелёный лес, на лес надвигается буря”. Мне показалось, что не Шигай, а лес грозно предупреждает, зашумел листвой на бурю. И осень. «Что, дремучий лес, призадумался? Что, Бова-силачь заколдованный грустью тёмною затуманился?»

Первые недели ученики, так же, как тогда в мечети, сидели на полу. И вот, однажды Шигай спрашивает у нас, у кого какой плотничий и столярный инструмент есть. Оказывается, есть у многих. Шигай распределил кто что должен принести завтра. На другой день в школе оказались свежераспиленные березовые и осиновые доски. Два дня ученики вместе с учителями мастерили столы и скамейки. И с тех пор в школе сидели на скамейках за столами.

Несколько раз заходил в школу Юсуф Максудов. Поздоровается, просидит молча урок, и пожелав нам успеха, уходит. Он то в Сельсовете, то в кругу того вооруженного отряда о чем-то беседует, то сорганизовал потребительское общество: лавку с кой-какими товарами, которую почему-то все называли коротко теребиловкой. Большинство из того отряда ушло на фронт. Оказывается, фронт еще есть. Иногда Юнус с небольшой группой вооруженных сил из того же отряда уходил в лес, как тогда называли, «на проческу». Так вот в ту ночь с четверга на пятницу Юнуса и Яфара не стало, их прохоронили в городе. Потом из города в Карлыган приехал Ризван Абдрахманов, будучи теперь нашим зятем, остановился у нас, вызвал на разговор нескольких мужиков. Помню, примерно, вот это:

ВАСИЛ СУНЧАЛИ: Шел я к Кузьме Петровичу, он обещал нам дать «Хижину дяди Тома». Библиотеку мы собирали. Шел по-над речкой. Издали вижу двое верховых мне навстречу. Похоже не наши, кони оседланы. На всякий случай, я зашел в лозняк, присел. Должно не заметили меня, проезжают мимо. Слышу:

– Попов не упустит такую крупную дичь, как Нестров – По голосу узнал,Губан, Лобастого старший.

– Не задержится, – говорит другой, незнакомый – Распутица начнется не пробьемся к Антонову, то хана нам.

Я догадался, кто такие. Про банду Попова уже был слух. Бегом к Кузьме, рассказал. У Кузьмы лесник сидел, Быков Григорий, кузьме и говорит:

– Ты, Григорий Иванович, немедля дуй к Какаху. А ты, Васил, на мою лошадь, и скачи в город. А я к Нестеровым.

ГРИГОРИЙ БЫКОВ: Вина моя. По дурости в капкан попал. Вместо того, чтобы прямиком к Какаху, зашел в свою сторожку. А там гости незваные, Губан и еще один. Расспрашивают, кто где из наших коммунистов. Ни сам, ни Ариша, жена то есть, отлучиться не можем. Тихонько спровадили девчонку к Али Нуже.

АЛИ НУЖА: Девчонка, Дуся значит, шепнула мне в сенцах в чем дело. Как раз у меня сидели кое-кто из самооборонцев. Поднял без шума. Фатаха Плясай послал к Максудовым, Тирая наказал уведомить остальных самооборонцев, чтобы сбор с оружием у Какаха – секретаря комячейки. Собрались. Пришел и Фатах. Говорит, что Максутовых дома нет и жена не знает где они. Ну что же, ночами лежит мороз, а днем уже снег тает, распутица. В город Попов не рискнет. Полагаем одна ему дорога через Александровку на Сердобу. У Попова сила немалая, одних конных больше сотни, да обоз. Известно уже, что эта банда натворила в Хвалынском училище летчиков. Ну залегли в засаду в лесу, близ Александровской дороги. Один пулемет, десять винтовок, патронов негусто. Банда уже в деревне. Бог знает, что там творит. Шума явного не слыхать, кроме конского топота, да кто-то, должно быть спьяна, заорал про «яблочко куда катишься». Сидим. Ну что мы могли поделать? Уже на рассвете выехали из деревни первые конные, потянулась по дороге цепь конных, длинная, будто уж вьётся. Следом санный обоз. Пропустили конных и дали залп в хвост. Трое конных свалились. Передние скачут без остановки. В обозе заминка. С дороги не съехать, провалится. И назад не повернуть. Смотрим пешие, проваливаясь в снегу, направились к оврагу, то есть не на нас, а в обратную сторону. Видно, что сброд, не военные. Не стали связываться. Подождали, пока уйдут. Пришли в деревню. Юсуф и Яфар убиты. У мечети. Укрыли пологом.

КАШАФ СЦНЧАЛИ: Еду из Карабулака. В санях везу – дело прошлое – черный товар, заготовки для сапог и мыло в кусках. Ну, на продажу, конечно. Сани двухдонные. Черный товар между двух доньев, а мыло в мешке под сеном. При въезде в Карлыган задержали меня двое конных с винтовками. Ну, думаю, попался, что по борьбе со спекуляцией.

– Кто такой? С чем едешь?

– С мылом для теребиловки, по поручению Совета.

– Коммунист?

– Не то чтобы, но сочувствующий.

– Вон как! Ну трогай, держи к сельсовету.

Над крылечком бывшего съезжего дома фонарь чуть светит и флаг. По красному белая надпись: «Да здравствует Советская власть без коммунистов». Ясно. Пропади вся упряжь с мылом и черным товаром. Знать бы забросил в Трещанке и пеший убежал. Колена дрожат. Втолкнули в избу.

– Вот сочувствующий.

Как в тумане вижу, за столом сидят трое, на столе бутылки и закуска. Ну, отпустили.

– Так сразу и отпустили? – спрашивает Ризван.

– Ну, конечно, я просил. Поклялся, что не коммунист и даже нисколько не сочувствующий.

Банда тогда в Карлыгане сменяла ослабевших лошадей на более справных, запасалась продуктами где что нашли – где муки, пшена, где баранов и бычков зарезали, да еще девушек кое-где изнасиловали, в том числе и Нафису Хайрову. Ризван увез с собой в город Иксана Муртазина и Алима Лобастого.

Глава 4

– Однажды мы с братом Халимом приехали на дальнее поле, что за выселкой, за снопами. Рано утром. Смотрим, у крестцов стоит сивая лошадь в упряжке, а рядом никого нет. Ваша Сивка. Где же хозяева? Подхожу. На дне телеги ты с Фуатом. Лежите голова к голове и в руках у тебя вожжи. Спит правительство. А Сивка, трудяга, сама пришла куда надо и отдыхает, пока правительство спит. Умная была лошадь. Долго у вас прослужила?

-–

….Зима двадцать первого была малоснежная. Немало было на сыртах темных пятен, будто рваной простынью укрыты. Леса не снегом пушистым укрыты. Обледенелые ветки, как люстры хрустальные. Весна была ранняя, рано сошел снег. Речки не гудели по ночам паводком. Раньше, чем в прошлые годы высохла земля, раньше вышли на пахоту. Озимое поле зазеленело, но с проплешинами. Просо мы посеяли, как в золу. Едем с отцом с поля мимо Гальбергского пруда на Вершеузке. Здесь когда-то была водяная мельница приезжего немца Гальберга. Мельницу он забросил, уехал. А пруд так и называется Гальбергским. Потом здесь была водяная мельница Гутаркиных, тоже забросили после того, как завели мельницу с нефтяным движком. И вот слышно, как на пруде кто-то стукотит – Быковы, Григорий с Ариной, сваи забивают, пруд поправляют.

– Что ли, Григорий, с Гутаркиных нефтяной мельницей решил потягаться?

– Мельница-кормилица.

– Нынче, пожалуй, сама кормилица будет голодна.

– Поживем, посмотрим.

В мае похолодало. Некоторые каркают: в мае холод будет, голод. А дождей нет. Сушь. Жара в июне. На лугах уже хрустит под ногами засохшая трава. Не то что сенокос, и скот погнали в лес ветками кормится. Дубы во многих местах почти голые, на них вместо листьев клочки паутины. На озимом клину, не успев выколоситься, пожелтела, завяла рожь. В доброе лето от работы отдыхать некогда, а нынче слоняются мужики, не зная куда руки приложить. Поглядывают на мутноватое, и кажется, горячее небо. Вот показывается расплывчатая, темная туча со стороны Волги. Знают, что не с той стороны к нам приходит дождь, но ждут. Авось дождевая. Налетает пыльная буря, срывает с крыши сухую солому, бросает в лицо мужикам. Вот вам! Женщины группами сидят в тени у завалинок, от нечего делать ищутся друг у друга в головах. Вдоль по улице идет с посошком бывший карлыганец.

– Здравствуйте, бабоньки!

– Здравствуй, Тимоша! Соскучился за Карлыганом?

– Прошел по полям вашим. Нечему радоваться.

– А наши поля за Ендовищем давеча дождь освежил.

– Правда?

– С громом и молнией.

– Ия, Аллах! Под боком и мы не слыхали.

– Бог помиловал. Двое у нас святых. Есть, правда, и коммунист один, но и тот нечета вашим безбожникам, богу молится.

– Святые у вас с Афон-горы или из своей мордвы?

– Иван Бондарь у нас святой, свой местный.

– А другой? Уж не сам ли ты, Тимоша, до святости домолился, аж колена на штанах протер?

Тимофей обиженно осмотрел синие латки на серых домотканых штанах и не сказав больше ни слова, ушел, тревожа пыль лаптями. Босой был бы больше похож на святого, но пыль на дорогах горячая. Женщины смотрят вслед ему. В глазах было зажглись веселые искорки, каких давно не бывало в это лето. Но надолго опять опечалились. Нужны святые в тяжелую годину. Покажется туча пыльная, надеешься – авось дождевая.

Вершаузка почти пересохла, но в Галбергском пруде вода есть. У пруда неожиданно зеленый клин картошки. Григорий Быков открыл шлюз и по канавке побежала струя воды, на картофельном поле разделилась на малые струйки, по бороздам между грядками. Не верится, но настоящая темно-зеленая ботва картофельная с рябоватыми листочками, с мелкими бело-желтыми цветочками. Там с тяпками Арина, ее дочь Валя и племянница Дуся, та самая, которая пришла тогда вечером к Али Нуже «по силь». Дуся, направляя воду в борозды, поет негромко:

А на вас, вы поля, урожаю нема,

Тильки е ж урожай, кучерява верба.

В середине июля пошел проливной дождь. В сухой земле сомкнулись щели, жаждущая земля напилась. Но уже не выколосится засохшая рожь, не оживут яровые посевы. Но все же неожиданно взошло просо. Поднимается чистое, без сорняков. И оно в свое время, созрело. Мы собрали несколько мешков зерна проса. Единственное питание. На пшено не стали драть, смололи. Да еще на унавоженных задворках, кое-где в лощинах сохранилась лебеда. Тоже собрали. Всей деревней обшарили лес, собрали желуди, где только нашлись. И мы собрали пудов десять.

В конце лета отца направили на курсы учителей в город. Там он встретился с Кондраем Городским. Кондрай много лет работал подсобным рабочим на мельнице Козлова, в прошлый год запасся россыпью. И вот Кандрай пришел к нам.

– Давай-ка, Араб, отвози желуди, сколько у вас есть, ко мне на корм. Почти что мука, не свинячий корм нынче. В город с желудями к Кондраю поехали мы вместе с Фуадом. Были до этого дожди, дорога колеистая, местами колеса по ступицу в луже. При въезде в Ножкино правое заднее колесо хрястнуло, телега осела. Сивка остановилась, вздохнула. Ножкино на краю леса. Из леса на дорогу бежит малый ручеек. Несколько мальчиков на ручейке строят плотину. Шумят, смеются. В сусеках у них, поди, шаром покати, а им и горя мало.

– Куда направить воду? – кричит вихрастый – на Дон или на Волгу?

Ножкино на водоразделе. Повернешь ручеек чуть вправо – вода в Медведицу, в Дон потечет; чуть влево – в Вершаузку, Узу, Суру, и наконец, в Волгу. Заметили нас, бегут к нам.

– Эй, татарин гололобый, не ходи нашей дорогой.

– Цыц! – цыкнул на того вихрастый – Не видишь беда у людей.

– Топор бы нам – прошу вихрастого, заметив в нем доброжелательство – не иначе, костыль наладить.

– Топор не задача, заглянем сначала к моему отцу в кузню.

Кузнец, не обращая на нас внимания, отгладил гладилкой молоток, бросил в кадку с водой. Только потом, как будто только заметил, спросил:

– Хрястнуло, значит? Забастовало? – из груды поломанных колес в углу достал целое – Кати! Подойдет, пожалуй. А забастовщика сюда, к ответу.

Колесо заменили. Свое, поломанное, притащили в кузню.

– У нас желуди – говорю кузнецу, полагая дать ему ведро желудей за колесо.

– Добрый товар.

– Дайте ведро, принесу.

– А, ты вон насчет чего. Я должен вашему кузнецу Юнусу, вот в счет того долга и будет колесо. Так ему и скажи.

Желуди мы отвезли Кондраю Городскому, от него привезли домой шесть пудов россыпи.

Про колесо сказал дяде Юнусу Сунчали – кузнецу.

– …… другу, по мере сил своих расплачиваемся с долгами. Помни это.

Мешая просеянную муку, россыпь и лебеду, варим чумару. Корову, Комолую, зарезали на мясо – все равно кормить ее нечем. Резать Сивку ни у кого из нас рука не поднялась. Гложет Сивка ивовые и прочие ветки. Не лошадь, а шкура сивая на плетню. Отец из города привез мешок картошки. Приехал он с курсов более подготовленным, но учить в ту зиму было некого. Сивка исчезла со двора. Искали на речке, может где на лозняк напала. На задворках нашли копыта. Сивкины. Как же нам не узнать? Все щербинки, ложбинки знакомы.

– Ну, слава Богу, – сказал Хоснюк Седой – напоследок Сивка еще кого-то накормила.

-–

И я на вопрос Муффизала повторил то же самое.

– А ты в Ташкенте был тогда.

– В городе хлебном – подтвердил Муфизал – работал у Юлдаша Мирзоева. Грех обижаться, неплохо кормил. До сих пор добром вспоминаю.

-–

Неприятно вспоминать, Карлыган, но вот не забывается. К весне двадцать второго половина изб пустовала. Даже двери жердями снаружи не подперты. Хуже того. Во многих избах и дворах лежали трупы. Некому похоронить. Помню мертвый Динюк Баз сидел у себя во дворе, обняв столб навеса без крыши. Тиф почти в каждом дворе. У нас в семье из восьми душ осталось пятеро. Из них на ногах я и младший брат Фагим. Отец, мать и Фуад лежат в тифу. Из-за плетня слышу голос соседа. Али поет:

Нужа пляшет, Нужа плачет, Нужа песенки поет.

Бабушки Мары уже нет. Ее кормили внуки и правнуки, ведя под руки со двора во двор. Умерла по дороге от правнука к правнучке.

– Дядя Али уже поправился? – спрашиваю деда Нужу, который пока на ногах.

– Бредит. Пора за пайком. Пошли давай.

В начале мая в Карлыгане открылся «помгол». В школе, вдоль завалинки длинный ряд кувшинов. Мужчины, женщины и подростки сидят рядом на травке. К открытому окошку подходят в порядке кувшинной очереди. Кукурузный суп разливает Анна. Председатель сельсовета Закир Сали сидит тут же на завалинке. Он помнит кто в списке крайне нуждающихся, прочих не пропустит.

– С Янбулатовых почему никого нет?

– Вся семья Шигая Салиятлы слегла. Одна хроменькая девчонка на ногах не может ходить.

Дед Нужа с кувшином в руках стоит под окном, рукавом глаза утирает.

– Ну что, дедушка, раскис? Подай свой кувшин.

– Нам бы вас кормить, а оно вон как. Как рассчитаемся?

– Вон ты об чем. Спасем сколько сможем. В том и расчет.

– Спасибо, доченька.

– Советской власти спасибо скажи.

– Так та ж с Закиром и есть Советская власть.

В супе, кроме кукурузы, по одной картошке. Это Григорий Быков дал в фонд Помгола мешок картошки. Супа в кувшине одному бы мне мало, но я приношу домой, не дотрагиваясь до него, выливаю в котел, крошу в него зеленой крапивы, которая буйно растет теперь под плетнем, рвешь и опять растет, в котле все это перевариваю и едим вместе, трое-четверо, за исключением больных без памяти.

В сенцах уж разлагаются умершие зимой братья. Дня три копал на задворках яму. Не под силу. Выкопал глубиной себе по пояс. Перенесли на рогоже вдвоем с Фагимом, засыпали. Мать поднялась, вышла на солнышко, села на завалинку, прижала к острым коленям Фагима. Черных кос у мамы теперь нет, голая голова покрыта платком.

– Это они там? – кивнула на свежий бугорок на задворке. И меня, взяв за руку, притянула к себе.

В конце мая пришел приказ из волости отправить детей на Украину. В школе собрали до полсотни, среди них и мы с Фагимом. Сопровождающими назначили Кашафа Сунчали и Нафису Хайрову. Не зная сколько в селе лошадей сохранилось, видать мало, для нас снарядили две подводы. На телеги посадили малых и совсем слабых, а мы, более взрослые и сопровождающие, идем пешком.

Крыши скрались за увалом, виден только минарет. За верхушку минарета зацепился клубок белого тумана, минарет с этим клубком на макушке стал одуванчиком. Пушинки одуванчика, похоже, ветром сдуло, ножка его потонула за увалом. «До свиданья Карлыган! Мы не на совсем, вернемся!»

В городе Петровск нас поместили в большом кирпичном доме, называемом Карантином. Строем повели нас в баню, тоже кирпичную и большую. Голых осмотрели доктора. А после того как помылись, выдали нам казенную одежду. Оделись и не узнать друг друга. Потом разделили нас на две группы. Большую группу повел Кашаф Сунчали. В той группе и Кадир Мазун и девочка Дуся, племянница Быковых. Меньшую группу привела Нафиса к длинному дому, что между большим двухэтажным домом Устинова и городским садом. На дворе вонь от уборной и помойной ямы. Из открытого окна дома, как патока из кадки, медленно, лениво течет нудный хор слабых детских голосов:

Заинька причешись, серенький причешись

Туда-сюда причешись, туда- сюда причешись.

За дощатым забором цветут яблони. Сквозь неприятную вонь слабо пробивается запах цветов. Выйти тихонько из строя, скрыться за угол, перелезть через забор в сад? Теперь лето в Карлыгане, не пропадем. Но в строю, справа от меня слабый братишка Фагим. Он не сможет убежать и уйти в Карлыган. Слева локоть к локтю Халим Нужа. Да много тут своих: братья Исмай и Али Абузяровы, Каюм и Фатах Рамазан – дядя с племянником, почти ровестники, Кабир Марды, Кашаф Чапай, сестры Зифа и Закия Максудовы, сестры Ханифа и Масуда Шабаевы, сестры Зина и Марфа Салимжановы и другие. Из того же открытого окна донесся запах вареной картошки. И тут мне и Халиму на плечи положила руки Нафиса и всем объявила:

– Товарищи, для нашего детдома №4 за Медведицей отвели участок под огород, и УСНО выделил картошку на посадку. Малые останутся тут, вместе со мной, а старшие пойдут на огород вместе с воспитателем Василием Ивановичем. Вот познакомьтесь.

– Отлично там устроимся – сказал Василий Иванович – пожилой седой мужчина ниже среднего роста с подстриженной бородкой – есть там палатки, постельная принадлежность. Продукты получаем сухим пайком, готовить будем сами. Посадим картошку и обрабатывать будем урожай для себя на зиму.

– Хорошо, правда? – толкнул меня в бок Халим.

Я, довольный, кивнул. Довольны, пожалуй, и остальные. Не совсем сытно, но неплохо поужинав картофельным супом, в тот же вечер пришли за Медведицу, устроились в палатках. Посадку картофеля начали с раннего утра под лопату. Позднее, когда взошла картошка, обнаружилась неприятность. Некоторые грядки оказались пустыми. Вспомнили, что на этих грядках работали девочка Тереза Каруца и Кашаф Чапай. Сначала отказывались, что неправда, что это не их грядки. Более настойчиво Тереза, не очень Кашаф. Когда это было доказано заявили, что они не виноваты, раз семена оказались гнилые. Наконец признались: ведро картошки зарыли у речки в песок, потом несколько раз в ивняках пекли под костром. Василий Иванович пристыдил их. Старался всем нам пояснить, как это нехорошо обманывать своих же товарищей, в конце концов и самих себя. Говорил про честность. Пожалуй, все мы про честность понятия не имели и слово-то это услышали впервые. Когда я голодный носил суп помголовский мне и в голову не пришло хоть одну ложку супа попробовать без семьи. А тут, когда варили картошку, не голодный иногда съедал картофелину украдкой, не чувствуя вины. В чем дело? Там, дома, сам того не сознавая, чувствовал ответственность за большую семью, а тут я неответственный, за нас за всех Василий Иванович в ответе? Не знаю.

Позднее, уже зимой Халим Нужа по секрету мне сказал, что видел, как завхоз Ахмед Злобин раздвинул доски в заборе, бросил в городской сад два мешка картошки, а оттуда увез мешки на санках.

Весной двадцать третьего большинство детей заболело дизентерией, почти каждый день кто-нибудь умирал. Тела умерших отвозили за город к «мертвой» церкви и сдавали в мертвецкую. Умерли Кабир Марды и Фагим. Вместе с Васей Буртаевым, мы Фагима на санках отвезли в мертвецкую. Это кирпичный сарай вблизи церкви. Там трупов по нескольку набирается каждый день. Хоронят партиями, объеденных до костей крысами. В мае пришли из Карлыгана к нам в детдом мать Кабира, Айша, мать Зины и Марфы, Зуляйха, и моя мать. Рассказали, что дома с питанием плохо, в прошлую осень почти никакого урожая не собрали, потому что очень мало посеяли. Хотелось нам домой, но посоветовали потерпеть до следующей весны.

В городе открылся базар. Мы в своей мастерской изготовили тумбочки, табуретки, и на собственного изделия двуколке, вывезли свой товар на базар. Народу много. В продаже всего понемногу. Зерно в мешках, овощи разные, поросята, куры и всякий городской товар.

– Вот, вот, резиновый ход! – зовет покупателей и наш Чапай.

Дело не только в том, что колеса нашей тачки ошинованы резиной. Кашаф Чапай и сам на резиновом ходу. В детстве чем-то болели его ноги. Лечили его в теплом навозе. Не раз я его видел, по пояс закопанным в конский навоз, начавший «гореть». Но так и не вылечили. Ноги Кашафа и теперь хомутом, ступнями вовнутрь. Фатах Вальшин его походку назвал «куда идешь?». А тебе какое дело. На базаре охотников на наш товар не оказалось, кроме тачки. Тачку продали, а остальной товар на себе принесли назад.

В день похорон Ленина на площади между двухэтажным зданием УКОма и Белой церковью от народа яблоку некуда было упасть. Мы своей группой прижались к памятнику над братской могилой, где на камне, среди многих имен, высечены имена «Максутовы Юсуф и Жафар». Гудели паровозы на железной дороге. Мы в строю поклялись всегда идти по ленинскому пути. Дело не в словах, что мы повторили вслед за Нафисой, тогда уже коммунисткой. Я тогда уже имеющий свое личное убеждение, поклялся сам для себя в душе никогда не сходить с этого верного ленинского пути. Исмай Абузяров, Вася Буртаев тогда вступили в комсомол. Но я это вступление в комсомол считал лишней формальностью.

Весной этого года мы попрощались с детдомом № 4. Детей до 14 лет из Карлыганцев не осталось. Все старше. Исмай Абузяров и Вася Буртаев устроились на работу в УКоме комсомола. Кашаф Чапай и Али Абузяров устроились ремонтниками на железной дороге. Ахмед Злобин нас с Халимом предупредил:

– В Карлыгане вам делать нечего. Все равно уйдете. Если что приходите ко мне, я вас устрою.

Но нас Карлыган тянул. Пусть без тягла, своими руками будем работать на земле, вместе со своими. На Белых ключах мы с Халимом разошлись. Я решил заглянуть на хутор, где теперь дошли до меня слухи, дедушка Ибрагим с сыновьями Заки и Халимом и дядя Ходи Сунчали. У Халима родственников там нет, ушел прямо домой в Карлыган. Я полагал, что хуторские дворы по-прежнему разбросаны по своим участкам. Но увидел другое: на опушке леса десять дворов стоят тесно в одном ряду. Избу Надеевых узнал сразу, она та же, что была в деревне. Двор крайний с запада, ворота дощатые. Зайдя в калитку, сразу увидел дедушку. Постарел, седой. Крутит сепаратор, приблоченый на торце вкопанной в землю стойки.

– Здравствуй, дедушка!

– А! Городской! Здравствуй, угощайся. Наливай вот себе молока, сливок, хлеб в столе. Я уже давно верчу. Никого, кроме меня, не слушает. Почует чужую руку и: др-р, др-р, уходи прочь. Прямо из города? Вот так ешь, давай, без стесненья. Нынче дела у нас наладились. В прошлые годы, конечно, туго пришлось. Нет бабушки Айши, нет Сажиды. Из детей Халима двоих похоронили. Халим женился на другой. Живы-здоровы остальные. Все на работе. Эта штука только у нас на весь хутор. Коровы в каждом дворе. Привыкли бабы, весь удой носят, провеивают за десятый удой. Так что машинка за одну корову, а корма не просит. Муфизал? Вернулся из Ташкента, прокрутился два дня, не по душе ему тут. Подался в Саратов. Пишет, что учиться на судью, получает стипендию, мол, не беспокойтесь за меня, не нуждаюсь. Вообще-то мужик он толковый, не пропадет, но без семьи пока. Впрочем, что Муфизал? Старшему-то Заки, уже четвертый десяток и без семьи. Аллах с ними, как говорится. Тут я им не указ. Твои в Карлыгане живы-здоровы. Пока что туговато им.

Подбежал мальчик лет шести голубоглазый, похожий не Сажиду.

– Это Камил, младший Халима – пояснил мне дедушка – Чего тебе? Проголодался?

– Это Риф? Папа видел, как ты проходил. Сказал, чтобы пришел к ним. Я покажу куда.

На ближайшем к хутору клину сажают картошку. За сохой Фатах Плясай. Не был Фатах в хуторе. Когда же он вошел в хутор? Вдоль борозды с ведрами три женщины. Одну постарше узнаю – жена Губана, старшего сына Алима Лобастого. Не понятно. Дальше, на другом клину, тоже сажают картошку. За сохой Риф Янбулатов – младший брат Шигая Салиятлы. Я знаю и участок Шигая, но домика там нет. Наверно Риф теперь вместе с братом живет. Над кустами черемухи дымок. Пришли туда. Над костром, одна над другой половинки перерезанной бочки. У костра Шигай Салиятлы. Из верхней половинки бочки вытянут конец винтового ствола. Из него в кувшин течет тонкой струйкой, то капает – я уже догадался – самогон. «Как не течет, так капает» вспомнил я, сказанное Кизилбашем про доход с его лавки. Рядом, на небольшой поляне кружком сидят хуторяне – братья Заки и Халим Надеевы, Губан, Абдул Хайров и Шах. В центре круга чаша с кислым молоком, хлеб и кувшин. Я поздоровался. Дядя Халим показал место рядом с собой. Сел. Наполняемая из кувшина кружка с самогоном, начав от Заки, пошла по кругу, дошла до меня.

– Выпей, племяш. С возвращением на родину.

Где-то на Узе раньше был спирт-завод Данилова. В семнадцатом завод тот разорили, кто-то привез бочку спирта и в Карлыган. Вот тогда и я попробовал спирт. Теперь самогон выпил с трудом, чтобы быть на равных.

– Ничего, племяш, нынче не голодны. Все будет хорошо.

Хуторяне навеселе.

– Земля и воля – полукругом повел рукой Губан – за что и воевали. Только сумей попользоваться. Вот он – погладил рукой лист лопуха – ишь как раздольно раскинул лапища. А мелкая мурава зачахла под ним. Не сумела загодя отхватить себе места. Не дотянулся до солнца и соков, пеняй на себя.

– Ну да – нахмурился Заки, поглаживая левой рукой правую, покалеченную – пока сухорукие, да еще кто на костылях дотянутся до соков, высосут те, кто воевал «за советскую власть без коммунистов».

– Иной на ноги слаб, да головой берет, – председатель как бы мимо ушей пропустил напоминание о его прошлом – ишь как тонконогий хмель властвует над большим кустом – кивнул на оплетший весь куст черемухи роскошный хмель.

Шах, видно отвлечь от неладного разговора, махнул рукой в сторону леса, запел:

На горе да лес большой, лес зеленый шумит…

За рекой под горой хуторочек стоит –

Подхватили, повторили и Абдул с Халимом.

– Не иначе про наш.

– Нет, не про наш – возразил Заки – У нас комунна. Не забудьте, что мы помощь от государства получили. Половина Карлыгана без коров, без тягла, а мы обеспечены – раздвинул кусты черемухи, позвал – Тезка! Давай сюда!

Подошел с кнутом на плечах Заки Плясай.

– Тяпни, брат – Шах налил и подал Заки кружку с самогоном – и закусывай. Ну как, бабы наши не обижают, ладно кормят тебя?

– От пуза. И каждая знает свою очередь, не сбиваются.

– Ты им не давай подолгу спать. Зарей труби. Нет лучшего коровам, зарей, по росе пастись.

– И Хади на хуторе? – спросил я Халима.

– Тут. Вместе с сестрой своей горох сеют на своем участке.

С хутора я ушел с каким-то неприятным осадком на душе. Не знаю почему.

Своих, мать и Фуата, я застал на посадке картошки, под лопату. Не в поле, а на задворках. С радостью взялся за лопату и я. У себя дома, вместе с матерью и братом. Растянуть бы надолго эти радостные часы, но делать больше нечего, семян ненамного хватило. Братья Закир и Фатах Плясай уговорили Халима, зовут и меня на заработки в Саратов, мол, многие из наших там уже работают. Когда я сказал отцу про предложение Закира Плясай и Злобина Ахмета, он не сразу мне ответил. Молча сел на одно из тех двух бревен, заготовленных для ворот, так и лежащих у плетня уже лет шесть. И я сел рядом. Жду с надеждой, что отсоветует уходить, предложит какую-либо работу в Карлыгане.

– Что ж, в селах под Саратовом работа может и найдется, а скорее, что зря проболтаетесь. Мы насчет тебя и с Хафизом потолковали. Написать письмо Хану в Питер и ждать ответа. Хан братьев своих и сестер устроил в Питере. А, пожалуй, лучше к Злобину Ахмеду, раз он тебе твердо обещал. Тут и близко – и помолчав – Да. Лучше к Злобину.

Ахмед меня встретил приветливо.

– Ну молодцом. Так я и знал.

У Ахмеда в городе своя изба над Медведицей. Изба крыта тесом в одну комнату с сенцами. К сенцам примыкает небольшая бревенчатая кладовка, куда в первую очередь Ахмед и завел меня. В кладовке в двух ящиках мука и пшено, на жерди под потолком несколько кусков сушеной солонины. Ахмед подал мне пару новых яловых сапог.

– Надевай и носи. Дарю тебе. Бери, бери! Считай, что я тебя уже устроил на работу. Ты как раз вовремя пришел. Я на неделю отлучаюсь, хозяинуй тут до моего приезда. Вернусь, все устроим.

Живут Злобины вдвоем с женой, детей у них нет. Лятюк беременна. Нужно немного помочь ей в хозяйстве. Ахмед уехал. Вечером пришла Айша, сестра Ахмеда. Та самая, которая в начале войны показывала мне картинки. Айша теперь молодая женщина, ростом небольшая, тонкая.

– Лятюк, я хочу мяса жареного с картошкой.

– Ну сготовь, и мы не откажемся.

– Риф, пойдем со мной в кладовку, я мышей боюсь – уже в кладовке рассказала – Два года была замужем. Разошлись. Не рожала. Так будто ладная. Правда? Может он был виноват. В детдоме девчонки балованные. Ты уже парень. Побаловался с ними?

Мне обидно за наших девочек. Все они хорошие.

– Не надо, Айша так про них говорить. Все они хорошие.

– Обиделся? Ну, не буду. Ляпнула, дура. Идем. Взяла все.

В сенцах летняя кухня, на керосинке готовят.

– Не настоящая – шепнула мне Айша, сделав округлое движение перед своим животом и кивнула на дверь комнаты – у ней это уже третья беременность, и каждый раз впустую, исчезает.

Смотрю на Айшу в недоуменье. Поясняет:

– Это у ней болазит. А Ахмеда дурачит, мол, нечистая крадет. Вот увидишь, как нечистую гонят.

Пришла Суляй. На земляной пол сенцев, у порога в комнату вывалила с узелка пучок сена, пошептала над ним, взяла щепотку соли, пошептала и над солью, подожгла. Сено тлеет, чадит, соль потрескивает. Суляй настежь открыла дверь в комнату и шептала до тех пор, пока у порога остался только пепел.

Ахмед вернулся через три дня и порадовал меня:

– С работой все улажено. Для начала поедешь в командировку за Волгу. Вот командировочное удостоверение, проездной билет до Вольска. На тот берег лодкой. Дальше придется пешком до села Криволучье. Задание такое. В Криволучье найдешь местного жителя Сергея Гарина. Запомни хорошенько: Сергей Гарин. Ему и предъявишь свое командировочное. И все. Он тебя сведет к Ахметжану Тукаю.

– К Тукаю?

– Ну да, к тому самому. Ты его знаешь. Слушай дальше. Вот два пакета – важные документы. Береги, как зеницу ока. Чтоб было надежно, мы их вот куда – Ахмед сам вложил пакеты под прокладки яловых сапог, подаренных мне – Передашь лично Тукаю. Вот так. И назад ко мне. Вот тебе на расходы – подал мне четыре пятирублевых бумажки.

С деньгами до сих пор я дела не имел, слышал когда-то про миллионы рублей, а тут 20 рублей.

– Это в счет зарплаты? Я же, Ахмед, не знаю, что сколько стоит. Сколько стоит фунт хлеба или вот эти сапоги?

– Где как. В депо, к примеру, слесарю платят 50 рублей в месяц. Насчет зарплаты потом, как вернешься. Пока тебе этого хватит. Лишнее не трать. Присмотрись, что почем люди покупают. Ну, топай на поезд. Счастливого пути.

В село Сулан пришел на заходе солнца. Пошли стада. Почти в каждый двор заходят коровы, по несколько овец. Богато живут. Избы бревенчатые, крытые соломой или тесом. Лучше Карлыганских. Иду по улице. Впереди меня не спеша идут трое женщин, поют:

Милый мой по Волге плавал, Волга матушка-река.

Утонул где что ли, дьявол. Заливные берега.

Обгоняю их. Окликнули:

– Что ж, малый, не здороваешься?

– Я не здешний.

– Со Сланца, рудника, поди? А мы вот Машу нашу за вашего парня просватали. Погодь. Мы тебя так не отпустим. Надо кружку браги выпить за здоровье молодых. Иван, – обратилась к мужику, стоявшему у калитки ближнего двора – у тебя непочатый кувшин под лавкой. Сама видела.

– Домой. Домой пора. Коровы уже пришли со стада.

– Да мы и так домой. Молодца вот угости, Иван.

Зашли в избу. Иван из кувшина в черепяные чаши разлил брагу.

– Да нам бы уж не надо, Иван.

– Последний кувшин. Не свиньям же выливать.

Иду по полевой дороге. Вблизи с обоих сторон дороги озимые, а дальше справа туман. Рассчитываю засветло добраться до Криволучья. Оно уже видно километров в пяти впереди. Туман все ближе к дороге и уже темнеет. И вдруг как-то оказалось, что не вижу ничего дальше пяти шагов. Иду наугад. Кажется, иду долго, а села все еще нет. Справа несколько раз тявкнула собака. Иду туда. Слабо замерцал впереди огонек. Крутой спуск. Продираясь через кустарник вышел к речке, а огоньки по ту сторону. Как же так? Криволучье-то должно быть на этом берегу. Брага сбила с пути? Чтоб зря не блудить, переночевал в кустах. На рассвете продрогши ясно увидел свет на том берегу. Парнишка поит лошадь.

– Как называется это село?

– Знамо Прокопная Лука. А ты что с неба свалился?

– А Криволучье?

– Не видишь, что ли? Вот оно.

У Сергея Гарина оказался и Ахметжан Тукай.

Летом восемнадцатого в Карлыган пришел седой, по-городскому одетый старик. Идет мимо нашего двора. На бревнах перед нашей избой сидят дед Нужа и дедушка Ибрагим. Прохожий, не останавливаясь, поздоровался:

– Ассаламу алейкум!

– Ваалейкум салам! – разом ответили деды.

Дедушка, похоже, узнав прохожего, поднялся навстречу:

– Ба! Хаджа! Еще раз салам тебе, хаджа. Я – Ибрагим Нади. Помните ли? Это дом моего зятя, значит и мой дом. Прошу к нам в гости.

– Ибрагим? Да, да. Много вас было, не припоминаю – сели на бревне – охотно принимаю приглашение. Кстати, и отдохнуть мне надо.

– Юсуф Хаджа Дебердиев, хозяин фабрики, где я работал – пояснил дедушка деду Нуже.

– Был хозяин фабрики – усмехнулся Хаджа – а теперь вот мой хозяин – погладил рукой свой посох – Туган бак да шукур ит, югары бак да фикир ит. Смотри вниз и будь доволен, смотри вверх и поразмысли.

Пред нашим двором остановилась пароконная подвода. На телеге сидят только двое, груза нет, лошадь потная, видно после быстрой езды. С телеги сошел молодой человек в полувоенной форме. Подошел к сидящим на бревне, поприветствовал:

– Ассаламу алейкум!

– Ва алейкум салам!

– Ахметжан Тукай, из Ревкома – представился приезжий и к Юсуфу – Нехорошо так, уважаемый Хаджа. Ушли, не рассчитавшись с долгами.

– Извините. Я вас первый раз вижу. О каких долгах речь?

– Контрибуция – сказал Тукай. Вытащил из нагрудного кармана книжечку, не выпуская ее из рук, сунул под нос Ходже – Короче говоря, садись – одной рукой показал на телегу, другой потрогал на ремне кобуру с наганом – Остальное выясним там, в Ревкоме.

Юсуф растерянно попрощался со стариками, сел в телегу. С тем уехали.

Спустя некоторое время после того, Ахметжана Тукая, связанного вожжами привезли в Лопатино Суляевские мужики, сдали в милицию. В Суляевке Тукай, угрожая наганом, заставил нескольких мужиков уплатить «контрибуцию». Но там, в Суляевке, нашлись мужики, раскусившие Тукая. В марте двадцатого карлыганцы увидели Тукая в банде Попова. Возчик, который увез из Карлыгана Юсуфа Хаджу вместе с Тукаем, потом рассказывал, что Тукай, не доезжая Савкина отобрал у Юсуфа кошелек, высадил, оставил в поле. Из Савкина отпустил и «мобилизованного» возчика, а сам остался там.

В пакетах, переданных мной Тукаю, оказались чистые бланки конских паспортов с печатями.

– Порядок – засмеялся Тукай – Масть вороная, грива направо. Заполним сами, с натуры. Топай назад.

Когда я вернулся в Петровск, в первую очередь направился было в Уком комсомола, где работали тогда Исмай Абузяров и Вася Буртаев, но, не дойдя до УКома, вернулся. Нет. Не скажу про конские паспорта ни Исаю, ни Васе. Ведь Ахмед Злобин собственно мне ничего плохого не сделал. Иду к Ахмеду. Не дойдя до железного моста, останавливаюсь. Нельзя это дело так оставить. Ведь я поклялся сам себе ни когда не сходить с ленинского пути. Иду в УКом с твердым намерением рассказать Васе Буртаеву про шайку конокрадов. Зашел к Васе.

– Ты из Карлыгана, Риф? По какому делу в городе?

– В Карлыгане не нашел дела и здесь без дела болтаюсь.

– Не ладно – нахмурился Вася – Закир-абы знает об этом?

– Он считает, что я в городе устроился на работу.

Вася задумася. И я молчу. Сообщать ему про конские паспорта раздумал. Жалко Ахмеда, жена его, Лятюк, больная. И Айша сестра ведь Ахмеду.

– Вот что, Риф, – говорит Вася – Иди в Карлыган. Найдется дело в своей семье. Я твердо обещаю тебе направить тебя на учебу. Есть такая возможность.

У меня комок в горле. Дело не в учебе, не про учебу я тогда думал, дорог мне дружеский совет.

– Иду в Карлыган – сказал я Злобину. Разулся, отложил в сторону сапоги.

– Понятно. Ну что ж, дело твое. Парень ты не глупый. Понимаешь, что у Тукая В Карлыгане есть уши и глаза. А сапоги надевай. Сапоги тут ни при чем.

В сапоги все же обулся. Перед уходом у Ахмеда встретил Мухтара Сайфи, младшего брата Лятюк. В детстве Мухтар играл в куклы вместе с девочками, за что его прозвали Заламбай.

В Карлыган не посмел зайти в новых яловых сапогах. Мне казалось весь Карлыган спросит: откуда такие? Разулся за околицей, завернул сапоги в куртку, зашел в село босой.

Артелью в 6 человек – Закир Плясай, Халим Нужа, Гиняй Муртазин, сестра Гиняя Каукау, Масура Шабаева и я, с месяц работали у сокурских мужиков на уборке сена и еще с месяц так же на жатве. Плата натурой: десятая копна, десятый сноп. Хоть на себе таскай в Карлыган эти копны и снопы. Но нашлись покупатели из Саратова, продали. Заработок оказался, кроме хозяйских харчей, по 150 рублей на работника. Каукау была старшая из нас. Рослая, стройная и добрая. Незамужняя.

– Женись на ней – как-то я сказал Закиру.

– Что ты – возразил Закир – Разве я девушку себе не найду.

Вон, оказывается почему перезрелая Каукау в девках. Случай в роще Мечетной ей помешал.

Вернулись в Карлыган с тем, чтобы в Сокур еще раз прийти на молотьбу, но не пришлось.

В конце августа мы, несколько парней и девушек, сидели в читальне. Это в школе. Почитали газеты, в лампе кончился керосин, но и так светло. Здесь же и Масуда Шабаева, и Зифа Хайрова. В другом углу еще при лампе сидят секретарь комячейки Алимбек Какак, председатель сельсовета Яхия Яфаров, студент комуниверситета Ризван Абдрахманов, приехавший на побывку из Казани, Васил Сунчали, приехавший так же на побывку из Питера и отец, о чем-то ведут свой разговор. Негромко щелкнул выстрел. Васил, схватившись за голову, отскочил от окна. Ризван задул лампу.

– Ты ранен? – Подбежал к Василу Какак.

– Кажется нет, чем-то щелкнуло по виску.

– Я ранен – сказал отец, прижав руку к плечу.

Сделали отцу перевязку. Рана в плечо на влет. Хади Сунчали вызвался отвезти отца в Лопатинскую больницу. Хади недавно судился со своим старшим братом Хафизом, как батрак с кулаком. Суд присудил Хади хуторскую избу и лошадь трехлетку. Избу Хади продал сельсовету, потому что ему скоро идти в армию, избу некому оставить. Лошадь пока у него. Вот эту лошадь Ходи запряг в телегу. То ли под сиделкой или хомутиной колючка оказалась, то ли по другой какой причине, а только плохо еще обученная лошадь с места рванула в галоп. Телега с передка соскочила, осталась, а Хади, уцепившись за вожжи, волочится за передком. Левая оглобля вылезла из гужа. Дуга подпрыгивает у лошади на спине, пуще пугая ее. Лошадь свернула в переулок. Я через задворки наперерез. Прыжком бросился, повис у нее на шее, каблуком стукнул по ее коленной чашечке. Трехлетка, всхрапнув, остановилась. Держа под уздцы, поглаживаю ей шею. Подскочил к Хади Масуд Сунчали. Вожжи врезались Хади в запястья. Масут разрезал вожжи перочинным ножичком. Лицо Хади в крови, верхняя губа рассечена. Отца и Хади в Лопатинскую больницу привез я. Положили в больницу. У коновязи в больнице встретился Маркелов, секретарь Лопатинского райкома комсомола.

– За тобой милицию посылать? Срок путевки истекает.

– Какой такой путевки?

– Вызов получил? Две недели назад почти выслал.

– Никакой почты не получал.

– Пошли в Райком.

Оказывается Вася Буртаев прислал путевку для меня в Казанский рабфак. Срок явки первого сентября.

На обратном пути на опушке Переднего леса накосил отаву. Пошел дождь. Дружный. Быстро пройдет. Сел переждать под телегой, груженой отавой вровень с наклесками. Из лесу выбежали несколько женщин. Двое полезли ко мне под телегу. Остальные, укрывшись мешками, шлепая босыми ногами по лужам, побежали по дороге на Полчаниновку. Рядом со мной Настя Гутаркина. Она меня не узнала. Я напомнил ей как мы вместе катались на карусели.

– Ой, ну кто бы подумал. Помню еще однажды на мельнице у нас был. Эх ты! – у ней тоже на плечах пустой мешок. Видно пришли орех собирать, да дождь помешал. Одним краем мешка и меня укрыла, а руку так и оставила у меня на плече – Что ж не приходишь проведать старых друзей?

– Я в Казань поеду – похвастал я.

– Ну, вот и приходи, пока не уехал. Приходи завтра в наш сад.

К чему говорить о том, о чем каждый знает лучше, каждый по себе. На следующий день утром рано я пришел в сад Гутаркиных. Женщины выгоняют в стадо коров. И среди тех женщин Настя. Прутиком выгоняет корову. Рядом, а меня у плетня не замечает.

– Ну иди, чего стоишь?

Мне это или корове? Повернулась, ушла. Не к Гутаркиным. Зашла в калитку Колояровых. Так она замужем – понял я.

Глава 5

Земфира предложила, Борис поддержал и поехали мы послушать малиновый звон. Борис ведет машину по менее загруженным улицам. Я, по каким-то сохранившимся в памяти признакам, узнаю старые улицы: Новогоршешная, Дягтярная, Рыбпорядская, Большая Проломная, Малая Проломная…

-–

…Осенняя ярмарка Ташаяк. Среди пестрой толпы островками платки, карусели. Из общего гула выделяются отдельные голоса:

– Пэре, пэре, молты пэре, сахарин, чайны суда, мэфталин.

– Вот махорка ляхкович, не хочешь, да закуришь.

– Горный камень с Кавказа, режет стекло не хуже алмаза.

Голый по пояс, чумазый мальчик поет, приплясывая:

При царе, при Николашке

Я ходил в одной рубашке,

А теперь настал Совет,

На мне и рубашки нет.

Кое-кто, одобрительно посмеиваясь, кидает в рваный картуз мальчика медную монету…

-–

На Кремлевской площади Борис остановил машину. На башне загорелся малиновый огонек, и я услышал тихий звон. Да, малиновый звон. Иначе не скажешь. Едем по улице Ленина, «по Воскресенской» перевожу я по старой памяти и вижу…

-–

…Справа и слева над дверями и между окон, над спусками в подвалы пестрят вывески, понятные по картинам, но уточненные надписями. Стопка книг в переплетах и «Переплетная мастерская цирюльника», широкое лицо в мыльной пене и «Цирюльня мужская и дамская наикращей моды Кравченко», карандаш с бревно и «Ручки и карандаши фирмы Гаммер хороши», горки из разных фруктов и «Абастуман», пивная кружка с шапкой белой пены и «Красный Восток», «Тат полиграф», «Татпищетрест». Колокольня Воскресенской церкви та самая прежняя, Христос воскресе! Памятник Лобачевскому. У решетчатой, круглой ограды группа парней, среди которых узнаю Назифа Нади. Высокий, стройный, русые волосы зачесаны назад, но часть спадает на лоб и каждый раз Назиф откидывает их назад кивком головы. Узнал меня.

– Риф! Какими судьбами?

– По путевке, в рабфак. Говорят, тут он где-то.

– Записываю в артель грузчиков – подошел ко мне похожий на негра крупный парень с блокнотом.

– Подожди ты со своей артелью. Зиннат, дай парню очухаться. Вот он, рабфак.

Справа белое здание с рядом белых колонн. Университет им. Ульянова (Ленина). Слева серое, трехэтажное здание. Над дверями надпись арабским шрифтом «Дар эль фнум». Зашли в то здание. Пройдя по длинному коридору, подошли к двери, к которой прибита белая картонка с надписью «Ахо». В небольшой комнате за столом сидят двое – пожилой в очках и молодой, худощавый.

– Вот с путевкой, товарищ Абакумов.

– Очень приятно. Дайте сюда путевку и удостоверение личности – Путевку отложил в сторону. Прочитав удостоверение, засмеялся, протянул молодому – Ознакомься, Жалилов.

– Кто у вас председатель Сельсовета? – спрашивает Жалилов

– Яфаров Яхия.

– Секретарь?

– Писарь что ли? Муравьев Петр Максимыч.

– Все нормально. На Черноозерскую?

– В четвертую – вмешался Зиннат.

– Ты читай повнимательней. Дата рождения?

– Двадцатого декабря 1908го

– Дальше…. о чем занесена запись в реестре…

– Двадцатого января 1908г. – и тоже захохотал – Нарочно не придумаешь.

Перед отъездом в Казань я был у нашего писаря, попросил его дать мне свидетельство о рождении. В реестре оказалось несколько Рифов Сунчали. Во избежании ошибки, Максимыч предложил мне уточнить дату моего рождения у моей матери. Мать это помнит точно: в крещенский мороз, в бане. И все-таки Максимыч напутал.

На черноозерской улице в доме рядом с ГПУ, в комнате №4 нас оказалось пятеро: Рахматуллин Рахми, мужик лет 35, с орденом Красной Звезды, из Лапшева, Муратов Зиннат, сибиряк, Хубецов Георгий из Дагестана, Биккулов Искандер, шахтер с Донбаса, родители его выходцы из Карлыгана и я. Соседняя комната №5 женская. Гариф – жена студента ТКУ, Зифа большая – жена рабфаковца Муратова, Зифа малая и Зубаржад – девушки. Стипендия 35 рублей. Из них 20 рублей удерживается на неплохое общественное питание. Кроме того, четверо из нас (кроме Рахми) состоим в артели, по одному, по два дня работаем на лесопильном заводе в качестве подсобных рабочих. Месячный заработок от 30 до 40 рублей. Я купил кожаное полупальто на вате. Уровень знаний у нас у всех невысокий. Умеем читать по-русски и по-татарски, и писать далеко не грамотно. Знаем четыре действия из арифметики, кое-что из географии.

Однажды вечером у себя в комнате мы с Рахми прорабатывали историю компартии. Рахми, прервав занятие, подошел к дощатой перегородке, уткнулся к ней лбом.

– Голова заболела?

Постучавшись, зашла к нам Зифа малая.

– Погреюсь у вас. Мороз на улице. У нас Гарифа закрылась в комнате, купается.

Рахми отошел от перегородки, облизывается. В комнате у нас тепло, я сижу в рубашке. Ворот расстегнут. Зифа засунула холодные руки мне за пазуху.

– Нахальный вы народ- заметил Рахми – А если я или Риф засунем руки тебе за пазуху? Шум поднимешь на все общежитие.

– И подниму, если тронешь. А у Рифа того нет на уме, что у тебя.

Это верно, у нас с Зифой взаимоотношения сложились просто товарищеские. Иногда свободно ведем разговор об особенностях женского организма.

Поздно вечером мы пришли с завода домой и застали Рахми и Жору в драке. Прижатый в угол Рахми уже бледный. Разняли.

– Чтоб духу твоего не было в нашей комнате, задушу – не унимается Хубецов – Он знает за что.

Рахматуллин ушел не только с комнаты, но и вообще с рабфака. Вместо Рахми к нам в комнату вселился Умеркин Рамзи из Казалинска. Абдрахманов Ризван, будучи студентом ТКУ, работает в рабфаке в качестве лаборанта биологии и является секретарем партячейки. В общежитии рабфака, в доме, примыкающем к саду им.Ленина, Абдурахмановы занимают одну комнату. Я иногда у них бываю. Зифа и Айша Вальшина учатся на курсах РТЯ – реализации татарского языка – грамматика, печатание на машинке с латинским алфавитом. Айша могла бы жить с другими девушками в общежитии, но с Зифой они договорились по очереди ходить на курсы и присматривать за маленьким Нуром – сыном Абдурахмановых. По окончании юридических курсов из Саратова в Казань приехал Муфизал Надеев. Он назначен народным судьей Буинского района Татарии. Перед отъездом на место работы, Муфизал решил отметить свое назначение. Вместе с Муфизалом зашли к Зифе малой, чтобы пригласить ее на проводы. Зифа мнется, не отказывает и согласия не дает. Гарифа подмигнула мне, показав глазами на Зубаржад. Я понял и говорю:

– Пойдемте все вместе.

– Мужним женщинам неудобно – говорит Зифа большая – А девушкам, Зифе и Зубаржад грех отказаться. Вчетвером пришли к Абдурахмановым. Дома только Айша с Нуром. В общежитии есть общая кухня. Айша пошла на кухню что-то готовить. Погодя и я пришел на кухню в чем-нибудь помочь Айше. Айша у плиты одна. Я заметил, что она плакала, отвернувшись от меня, концом фартука вытерла глаза. Повернуться, уйти назад? Не смог и уйти.

– Что случилось? – робко спрашиваю.

– Да так – насильно улыбается – У девушек глаза на мокром месте. Иди к гостям. Я тут сама.

– Не уйду, пока не скажешь.

Ведь с малых лет мы с ней вместе: в Карлыгане, в детдоме. Айша посмотрела на меня, решилась:

– Дядя Ризван пристает.

Я обезоружен. Готов был до этого помочь Айше чем только смогу, а тут растерялся. Неожиданные, неразрешимые для нашего брата у девушек вопросы.

– Зифа знает? – спросил, чтобы не стоять балдой.

– Напросился? Теперь иди в комнату.

Пришли Ризван и Зифа. Ризван общительный. С его приходом и разговор стал более оживленным и свободным. После ужина и песни спели, Зифа неплохо играет на «тальянке».

Муфизал уехал в Буинск. Бросила учебу и уехала Айша в Царицын, к своему дяде Закаре. Работа на лесопилке меня интересовала больше, чем учеба. Нередко уходил я на лесопилку, пропуская уроки. Только к весне я заметил, что у меня нарастает интерес к учебе. Я полюбил преподавательницу русского языка Манцевич, и заодно, непрерывно связанный с ней, ее предмет – русский язык. Хорошие люди преподаватель математики Розанов, физики – Коровин, истории компартии – Виноградов. И у меня все больший интерес к математике, физике, истории. Все больше времени отдаю учебе.

У двери в наши соседние комнаты столкнулся с Зубержад, давно ее не видел.

– Знаться с нами не хочет – упрекнула меня – Как же в кожанке, в яловых сапогах – сердито нырнула в свою комнату.

Да мне и общаться с Зубержад неловко. Она невеста молодого поэта, Демьяна Фатхи. Даже однажды в клубе на вечеринке, перед немалой публикой Фатхи прочитал свои стихи, восхваляющие Зубержад, посвященные ей. Писателей и поэтов я уважаю вообще, даже если не читал ни одной строчки из их произведений, считаю, что они люди более высокого сорта. Секретарь комсомольской ячейки старшекурсник Заитов остановил меня в коридоре:

– Риф, такое дело. Мы с Шурой купили билеты в кино, а меня вдруг вызвали в райком. Если есть желание идите в кино вместе с Шурой. Она у подъезда ждет. А я к концу сеанса приду к «Униону».

Шура жена Заитова, дочь математика Розанова. Вместе с Шурой у подъезда оказалась и Зубержад. В кино пошли втроем. Картина шла тогда «Багдадский вор». Когда после сеанса вышли на улицу Заитов уже стоял там, ожидая нас. Заитовы ушли домой, а Зубержад предложила мне заглянуть к ее дедушке, проведать его. Дедушка ее, оказывается, работает садовником в саду им.Ленина, там же в сторожке живет. Один, без семьи. Хотя он и упрекнул Зубержад за то, что не навещает его, но оказался приветливым, общительным, угостил нас вином собственного изготовления. Даже похвастал, что он коммунист ленинского набора. Потом мы с Зубержад у ее дедушки бывали не раз.

-–

…Едем вниз, в сторону озера Кабан, пересекли проспект Баумана (бывшую Большую Проломную), свернули вправо. На улице Островского знакомый старый одноэтажный домик. На стене мраморная дощечка с надписью о том, что в этом доме жил драматург Шариф Камал.

-–

…Вместе с Зиннатом Муртазовым пришли к Назифу Надееву, другу Зинната, моему двоюродному брату. Квартира Надевых в доме на ул.Островского.

– Тьфу, тьфу – плюнула через плечо тетя Мистяк, мать Назифа, женщина дородная – Чтоб не сглазить.

– Сама виновата – возразил младший брат Назифа Рустам – все кутаешь нас. Ничего. Мы тоже с Назифом закалимся.

Я сообразил о чем речь: на дворе мороз градусов в 30, а у меня кожанка нараспашку, ворот рубашки расстегнут, грудь открыта. Я понятия не имею о какой-то закалке, просто мне так хорошо, легко дышится.

В квартире прихожая служит и кухней, одна большая комната, другая малая. Народа в большой комнате много. В одном углу группа мужчин на кушетке и табуретках, в другом углу группа женщин вокруг стола с шипящим самоваром, в третьем углу один дядя Нурали сидит за столиком, заваленным книгами, при настольной лампе. У Нурали коротко стриженная, круглая крупная седая голова склонена над столом и усы седые. Он что-то пишет. На полу кружком сидят Рустам, еще один мальчик Шавкат, двоюродный брат Рустама и четверо девочек – Фардана, сестра Шавката и младшие сестры Рустама Суюмбека, Гифат. Шумно играют в лото. Зиннат и Назиф устроились на табуретках играть в шахматы. Я прилег на полу. То слежу за игрой в лото, то прислушиваюсь к разговору в мужской группе. Там волосатый Карим Ами негромко рассказывает анекдоты, а хохочут почти все громко. Лишь похожий на Спартака Хади Такташ улыбается скромно. Ризван Абдрахманов отделился от группы, подошел к Нурали, что-то шепнул ему, Нурали, не отрываясь от своей работы, согласно кивнул. Ризван поманил пальцем милиционера Абузярова Халила. Тот, прихватив свою и еще одну табуретку, тоже подошел к столу Нурали, уселись рядком. Нурали освободил ближний край стола, куда Халил поставил, вынутую из глубокого кармана милицейской шинели пол-литра с водкой. Мистяк, потянувшись из группы женин, тронула за плечо Фардану. Та сбегала на кухню, принесла оттуда тарелку с ломтями хлеба, колбасы и соленых огурцов, присоединила к бутылке на столе Нурали. Халил разлил всю водку в три стакана, распили втроем, закусили. Халил с табуретками ушел на прежнее место. Ризван отдал бутылку и тарелку Фардане и тоже присоединился к мужской группе. Нурали прилежно продолжает работать. Но что-то у Нурали застопорилось, повернулся он лицом к публике.

– Требуется ваша помощ, друзья, товарищи. Кто знает, как называется баба по-татарски, чем сваи забивают?

После минутной тишины разом несколько ответов.

– Байбича, айбетай, губо, тундак.

Нурали отрицательно покачал головой: не подходит.

– Нужеклад – вмешался и я, заметив шутку в вопросе и ответах.

– Из какого словаря? – с серьезным видом спрашивает Нурали.

– Дяди Нужи. Сам слышал его рассказ.

– Поясни.

– Сено косили на Дону, считай за харчи, домой не с чем возвращаться. Подались дальше к калмыкам, еще хуже. Казаки хоть кормили, а калмыки сами голодные. Тут слух прошел обнадеживающий: где-то на Каспии порт строится, бешенные деньги платят. Едва волоча ноги, добрались до Улучая. Лес там непролазный и весь трещит. Бездельная и голодная братва вроде нас, груши околачивает. В самом деле околачивает. И груш, и винограда дикого в том лесу уйма. Только виноград к нашему приходу еще был зеленый. Порт верно, строится, да рабочих уже набрано больше, чем надо. Артель моя на меня с упреком «ты виноват, ты привел нас к черту на кулички». Я, было, оправдываться – сами, мол просились, да тут же сообразил: верно, моя вина. Нужа виновата. Так вот счастья искали у черта на куличках, а оно под боком. Заходит ко мне вечерком Иван Мордвин, шепчет «Клад нашел Шабер», «Брешешь». «С места не сойти. Сам пощупал, да одна загвоздка: не в мордовского бога. Полагаю, что клад во владении вашего аллаха. Верно дело, Шабер. Действуй. А там и мне толику уделишь за совет». Не мешкая запряг кобылу. Колеса переставил, задки наперед, передки назад. Телега на дыбки встала. Это чтобы нечистая не догадалась куда мой путь. Поехал затемно на Белые Ключи. Отмерил, как Иван наказал, на запад от казенного моста семь шагов и три лаптя. Верно, круглая плешина. С первого же штыка звякнуло. Откопал, очистил осторожно. Сундучок железный. Невелик, но увесистый, с места не сдвинуть. Лес рядом, ваги срубил. Пот со лба градом. Вершок за вершком вкатил сундучок на телегу, прикрыл травой. Еду домой. Рассветает. Пташки запели, и я запел:

Абдилмен купичнын кималари кинла

Камалари башанда Сарука

Какая же иная может быть песня, когда едешь на сундуке с золотом. В песне, правда, дальше говорится:

Малларым баринда, дустларым кубида

Алучулары юк парука.

Вопреки закону – слово из песни не вбросить – я полдовину на врем отложил. Благополучно приехал домой, бабка встречает: «Ну как?» Я смахнул с сундучка траву и ахнул: лежит чугунная баба, чем сваи забивают. С тех пор эта самая баба называется «нужеклад».

Нурали с ресницы смахнул капельку. Заблудилась, видно, какая-то капелька русской горькой.

– Непременно съезжу летом в Карлыган – пообещел Нурали.

Летом двадцать пятого я был в Карлыгане. Положение в деревне заметно улучшилось. Семей около двадцати вошло в колхоз в том числе и наша и Хоснюка Седого. Колхозу значительно помог Крестком, в кредит выделил несколько лошадей и конную молотилку. Лучше дела и у единоличников. На полях много полосок, занятых посевами. У нас с братом Фуатом появилась сестренка Ала. Я, вместе с колхозниками, с большой охотой работал на сенокосе, на подъеме паров, на уборке зерновых. Отец по состоянию здоровья на полевых работах мало участвовал, он, наряду с учительством вел бухгалтерию колхоза. Я, уже знакомый с сутью сдельной работы, обратил внимание на то, что колхозники не интересуются ежедневным заработком. Все работают с одинаковым стараньем не только с расчетом на конечный результат, урожай, но с любовью к самому процессу крестьянского труда, привычного, с веками выработанной сноровкой.

Али Нужа, наш сосед, не пошел в колхоз, единоличник. На току у Али ворох дневного обмолота ржи. Начал веять, Ветерок ладный, не слабый, и не порывистый. Подкинет Али легкой и ловкой липовой лопатой зерно с мякиной вверх, вниз дождем падает на обкатанный ток чистое зерно, а в сторону отходит, просвеченный лучами заходящего солнца алый парус. Парус за парусом на ровных дистанциях – целый караван. Все шире и толще на току круг золотистого зерна, радует душу. И вдруг последний парус не раскрылся, повис над током и осел прямо на провеянное зерно. Тишина. Пошла на посадку, прилетевшая откуда-то с дальнего полета белая паутина. Стая белой паутины. Садится на скирды соломы и еще не обмолоченных снопов, на изгородь. На заросли лебеды и даже на бороду Али. Славный вечер конца лета. Славный, да не всем.

– Будь он не ладный – сердито бросил лопату на горох Али – обмолота небогато, а заночевать поди на току.

Присел на краю тока, достал из карманов штанов кисет с махоркой, пачку нарезанной по нужному размеру газетной бумаги, насыпал на листок махорку, стал свертывать цигарку и…что за чертовщина? И в окопах под огнем не бывало такого. Бумажка с махоркой трясется, табак рассыпается. Ах, вон оно что! На соседнем колхозном току тарахтит и тарахтит веялка. Ни тишь, ни порывистый ветер ей не помеха. Мерно тарахтит, ровным ходом веет и веет зерно. Две девушки за ручки крутят, крутится ветрогон, качаются сита. Двое девушек ведрами насыпают сверху в ковш непровеяное зерно, двое отгребают мякину, двое по очереди подставляют мешки под чистое зерно, двое ведрами черпают зерно из –под веялки, насыпают в мешки. Хоснюк Седой едва успевает завязывать и отставлять чуть в сторонку полные зерном мешки. Рядом на току четырехкрылая конная молотилка с зубастым барабаном. Она работала днем, свое сделала, отдыхает. На трех подводах приехали возчики, грузят мешки. На тех подводах приехала Мунира, старшая дочь Али, рослая девушка. В руках у нее шуба и узелок, видно с харчами.

– Догадливая – встретил Муниру Али – поняли, что отцу на току ночевать.

– Видно же. И дым, вишь, из труб ровненькими столбиками над крышами.

Вечереет. В небе замерцали первые звезды.

Там-тара-рам, там-тара-рам. Вдоль по улице, не очень четким строем, стараясь настроить шаг под барабан, идет пионерский отряд. Рядом шагает в красной косынке вожатая Масуда Шабаева. Во весь голос четкое объявление на все село, а может быть, на весь мир:

– Владыкой мира будет труд!

Небо уже темно-синее и пестрое от звезд. Будто на сыром току горох молотили. Из калитки муллы Али выбежало белое привидение, подбежало к барабанщику, и старое решето, обтянутое заячьей шкурой, покатилось по придорожной траве. Отряд на секунду растерялся, но четкий голос вожатой восстановил порядок.

– Гражданин мулла. Подымите барабан, отдайте его владельцу. За нарушение пионерского строя несете ответственность. Мулла Али поднял барабан, отдал барабанщику и, что-то бормоча себе под нос, направился к своей калитке. Возможно мулла клянет аллаха за невиданное попустительство, за бесхребетность. Отряд пришел к пожарному сараю.

– Здравствуй, дедушка! Ну как на посту? Порядок? Или бочки рассохлись, постромки лыком шиты?

– Здравствуй, пионерия! – Приветствует Нужа – Молодые глаза вострее. Прошу проверить все.

Дети в самом деле осмотрели весь пожарный инвентарь и доложили деду, что на посту порядок.

– Дедушка, расскажи историю Карлыгана.

– Какая с Карлыганом может быть история? Стоит себе тут с покон веков.

– Говорят, когда-то был большой пожар и почти все село сгорело.

– Кабы сгорело не было бы его. Вершки иногда горят, корешки всегда остаются.

– Дедушка, как по-твоему: роса с неба падает или из земли выходит? Мы пустую кадку опрокинули над травой на ночь.

– Вот утром и посмотрите. Утро вечера мудренее. А теперь пора вам спать. Не тарабаньте барабаном. Народ за день умаялся, спит, отдыхает.

Где-то на задворках жалобно и с упреком замычал теленок: все его забыли, не встречают, за скотину не считают. Нет, народ еще не спит. В школе собрание насчет хлебозаготовки. В школе темно, возможно больше от табачного дыма, чем от ночи. Свет от семилинейной лампы на столе кое-как освещает секретаря партячейки с газетой в руках – Нафису Хайрову и Ленина на ближайшей стене. Народа почти не видно, но хорошо чувствуется, что яблоку негде упасть. Ленин все-таки довольный, улыбается: правильной дорогой идете, товарищи.

– Брехня – голос Тирая Немазал из темноты – В жизни не поверю, чтобы буржуй по своей воле свое добро в море утопил.

– Слышь, Нафиса, как называется газета откуда ты вычитала про потопленное зерно? – голос Юмая.

– «Правда».

– Ну вот. А ты «брехня». И не надо за примером за море летать. Тут он, поди, Сибай Казак. Гой, Сибай, в каком ты там углу? Чего молчишь?

– Ну что зря тревожить человека. Сегодня рассчитался Сибай Казак с поставкой, 8 пудов сдал.

– Верно, сегодня рассчитался сполна. А вчера что творил? «Нет у меня лишку» кричал «сметайте с сусека, что найдете. Вырывайте хлеб из рук детей малых». Жена Сибая самовар кинула на председателя Совета. На, мол, забирай, как при старом режиме, за недоимку. Так было, Сибай?

– Ну так, было – голос из дальнего угла. Был же слух, что будут подчистую забирать. Ну я и закопал про запас на такой случай.

– А знаешь от кого такой слух пошел?

– Уж извините – разом зашумели трое женщин – уж этот слух не от баб. Правда мы услышали от Гуль Нужи, но началось все не от нее.

– Так ведь говорили будто всем обществом решено придержать хлеб. Кому охота общество подводить?

– Колхоз сдал 100 пудов. Почему Хитрый хутор только по два пуда сдал со двора? Это вопрос к председателю.

– Отвечаю – поднялся и заслонил Ленина Яхия Яфаров – Колхоз сдал по наличию посевов. К вашему сведению хутора у нас нет, тем более хитрого. В комунне градобитие, так сказать, стихийное бедствие, на что имеется акт, заверенный районом.

– В том-то и дело что акт заверенная районом бумага, а градобития на полях Хитрого хутора, то бишь комунны, не было. Подмазали хуторяне, где следует. Давеча Губан хвастал: хорошо смазанное перо, мол, Петровку снегом может завалить.

– Гей, елегатка! – голос Сали Муртазина в открытое окно – Теленок со стада домой не пришел.

– Не велика шишка – зашумели женщины – мог бы разок и сам прокандыбать за теленком. Хамида раз отлучилась на собрание, а он ее елигаткой обзывает.

– Спать пора, спать пора – голос деда Нужи в открытое же окно.

– Что, дедушка, опять незваная явилась?

Видно, забыв про важность повестки дня, кое-кто засмеялся.

Дело вот в чем: однажды мулла Али и его жена Ашраф проходя мимо пожарного сарая заметили, как под водовозкой корчится дед Нужа, лицо бледное, искажено болью.

– Помираю – слабо простонал Нужа – незваная душу с мясом вырывает. Можешь мулла ясин, похоронку читать.

– Как его мусульманское имя? Ты помнишь?– обратился Али к жене, но та, не ответив, побежала. Вернулась назад скоро с кислым молоком в кувшине. Почти насильно влила немного кислого молока Нуже в рот. Через минуту дед Нужа сам потянулся за кувшином, выпил с краешка него несколько глотков.

– Святой у тебя айран, муллиха. Полегчало. Дай-ка еще выпью – выпил весь айран, вздохнул, распрямился и к мулле – Учись у своей бабы. Молодец она. Ложкой айрана незваную выгнала. А ты готов человека угробить «Как его мусульманское имя?», чтоб скорей загнать на тот свет. Ишь ты, получишь от меня за ясын-похоронку.

Собрания здесь открываются и закрываются автоматически, без особых объявлений.

В это же время мы – Риф Юнусович Сунчали, Халим Аликук, его сестра Зейнаб, сестры Масуда и Ханифа Шабаевы и я, болтали о чем придется в саду Шабаевых. Вдали тревожно зазвенел старый знакомый нам плужный лемех, висящий на веревке на углу пожарного сарая. Разом поднялись и в первую очередь заметили колеблющийся красноватый свет на правом боку минарета. Где-то пожар. Побежали туда. Правее минарета, группами и по одиночке, бегут люди. Горит соломенная крыша кладовки Мирая Хайрова, председателя колхоза. В той кладовке колхозное зерно. На крыше сам Мирай, Амин Седой, Фуат и еще несколько человек, одни разбирают, сбрасывают на землю незанятую еще огнем часть крыши, другие бросают в огонь землю, подаваемую снизу в ведрах и мешках. Народу собралось много, но далеко не все нашли за что браться. Некоторые полезли на крыши ближайших изб, чтобы защитить от случайных искр. Лошадьми подкатили бочку с водой и насос. Воду начали передавать на крышу ведрами и качать насосом. Фуад спрыгнул с крыши с обожженным лицом.

– Грязью, грязью мокрой залепи! – советуют ему, и он лепит.

Я багром стягиваю стропила. Водовозка, гремя порожней бочкой, укатила, но прибыла вторая водовозка. Из толпы десятки советчиков.

– Куда же ты зря расходуешь воду? Направляй струю не в середку, а сбоку отгоняй.

– Земли, земли побольше на потолок, прикрывай землей голые жерди.

– Стягивай багром все стропила.

– Подайте мокрый мешок Мираю, сгорит же.

– Пусть свежий кто, сменит Мирая.

– Хорошо, что улицы у нас широкие, не дураки были деды наши.

– Не дай Бог попробуешь и ты разок, поумнеешь.

– Моя изба с краю, да тридцать сажен прогалины. Сгорела только крыша, да обуглились только верхние венцы стен. Зерно спасли.

Только было успокоились, строя догадки чьих рук дело этот поджег, начали расходиться по домам, как опять тревожно зазвенел плужный лемех у пожарного сарая. Увидев зарево над гумнами, народ побежал туда. Загорелась было скирда соломы, тоже колхозная, но вовремя потушили. Тут заночевавши, на своем току, Али Нужа потихоньку шепнул Мираю Хайрову, что перед тем, как загорелась скирда, примерно за час до того, как показалось пламя, Тирай Губан прошел между скирдами.

Выездной суд. В школе судья, прокурор, защитник, незнакомые, заседатели Шигаб Рамазан и Маркелов, лопатинский, сидят за столом. Обвиняемые сидят на длинной скамье вдоль левой стены, 12 человек. Среди них Ахметжан Тукай, Ибрай Абуль, братья Билял и Кадыр Мазуны, Мухтар Баламбай, Шестоперов из Полчаниновки, Попов и Портнов из Лесовки. Четверо из разных сел. Троих, как не связанных с группой, судили отдельно. Билял Мазун, будучи лесником в лесу, застрелил из винтовки молодого карлыганского мужика, Муртазина Сафи. Свидетелей не оказалось. Билял сам заявил в Сельсовет, что принял в темноте за бандита. Кричал «Стой» – не остановился, дал предупредительный выстрел вверх – не остановился, и не отозвался. Тогда выстрелил в него, не зная, кто он есть. Узнал уже убитого. Биляла суд приговорил на три года заключения. Попов и Портнов ночью убили братьев Рамазановых, Абая и Мукая. Попов и Портнов пасли в поле лошадей. Ночью среди лошадей заметили двух человек, приняли их за конокрадов и убили, узнали уже убитых, поняли, что они не могли быть конокрадами, но было уже поздно. Так же, как Билял сами заявили в сельсовет. Остальные обвиняются в бандитизме. В течении нескольких лет банда совершила немало преступлений – конокрадство, грабежи, убийства. Никто из них не признать свою вину не мог. Кадыр Мазун, рослый парень, ни разу не поднял голову, только и сказал: «чего волынку тянуть – заслужили вышку». Мухтар Баламбай, плотный парень ниже среднего роста, попытался выставить себя наивным:

– Я бы всей душой против мокрого дела, да приходилось поневоле. В Сердобском, к примеру, магазин очистили тихо-мирно. Нагнала погоня. Пришлось отбиваться. Потери с обеих сторон. Изнасилование? Это насчет жены милиционера? Как вам сказать? Было и не было. Мне нужен был милицейский наган с патронами и только. Подкараулил их, милиционера значит с женой, на лесной дороге, оглушил его дубинкой. Убивать, боже сохрани, и в мыслях не было. Связал. Отобрал наган с патронами. Даже до бумажника не докопался. Некогда было. Жена его – да нужна она мне, как собаке пятая нога. Пальцем бы не тронул, как бы сама не набросилась, как рысь, мне на шею. Порвал ее платье и тем платьем связал ее. А не связать – следом побежит. С тем и ушел.

Суд приговорил всех девятерых к расстрелу.

– Порядок – сказал Тукай, криво улыбаясь – Анархия – мать порядка. Была анархия, теперь порядок.

– Аллах акбар! – громко произнес седобородый Ибрай Абунь, подняв руки к лицу – Душа в рай.

Биляла и двоих лысовских мужиков увезли в Лопатино на подводах в сопровождении четырех конных милиционеров. Мне, признаться, стало жалко, не бандитов, а прежних двух мальчиков, Кадира и Баламбая, с которыми беззаботно играли в чижика, ходили в лес собирать лесной орех.

-–

…Сводчатый въезд во двор без ворот. Оставив машину в тесном дворике, перекрещенном бельевыми веревками, зашли к Надеевым. Квартира та самая, что была полвека назад, но теперь малолюдна. Дяди Нурали давно нет в живых. Он даже не выполнил свое обещание непременно съездить в Карлыган. Не довелось ему заглянуть туда, где на площади около двух камней вместе со множеством покоятся и предки Нурали, и предки Мистяк, которой тоже уже нет в живых. В квартире живет трое сестер и один парень. Суюмбека пенсионерка, муж ее погиб на фронте. С Суюнбекой остался двухлетний мальчик Едигей, которому теперь больше тридцати лет. Я его назвал парнем, потому что он еще не женатый и щуплый. Музыкант. Гиффат старая девица, бывшая певица татарского драмтеатра, теперь тоже пенсионерка. Младшую, Клару, я вижу впервые, ей лет тридцать, работает библиотекаршей, незамужняя. Рустам вернулся с фронта слепой, глаза сжег в танке, ни к какой работе не приспособился, запил, умер от перепоя. Его жена, армянка по национальности, живет в Казани, в своей квартире, работает в качестве диспетчера на железной дороге. Назиф был в плену, в концлагере, вернулся на родину, отбывает положенный срок в Караганде. Шавкат до войны был преподавателем Казанского педагогического техникума, погиб на фронте. Нет в живых и Фарданы.

– Не знаете где сейчас Зиннат Муратов?

– Слыхать на родине у себя, в Сибири. Когда Зиннат был Первым секретарем Казанского обкома, однажды, по старой памяти, заглянул к нам, интересовался трудами нашего отца, похоже намеревался как-то отметить его память. Несколько печатных трудов по педагогике, переводы с русского на татарский мы нашли. А фото отца ни одного. Как это он умудрился ни разу не сфотографироваться? Не знаю.

– У меня есть его фото – вспомнил я.

– Риф, прошу тебя, пришли нам, пожалуйста, хотя бы копию.

– Пришлю непременно.

– Где-то в Средней Азии живут сыновья Кашафа Сунчали. Не встречаешься с ними?

-–

….В январе двадцать седьмого Кашаф Сунчали приехал с Украины в Казань с женой и двумя малолетними сыновьями, Камилем и Рафаилем. Устроился на работу в педтехникуме в качестве делопроизводителя. Интересно, какие дела производит мой старший брат? Я пришел в техникум проведать Кашафа. Застал его в приемной директора. Кашаф крупный мужчина, саженного роста, крупный в плечах, сидит, сгорбившись, за небольшим столиком. На столике бумажки: одни подшивает, другие откладывает на край стола. Я присел слева, не перебиваю.

– Минуточку, я сейчас – перебрав пачку бумаг, Кашаф, как ломовой конь из тесного стойла, вышел из-за стола, вошел в кабинет директора.

«Простор карлыганских полей бы тебе, братан» – подумал я – «Или в напарники к дяде Лешему на Волгу»

Кашаф вышел от директора и опять за подшивки.

– И Яхия Яфаров в Казани – сообщил между делом – где-то в Бешбалте устроился.

Проведать Яхию я выбрался уже весной, после ледохода на Волге. В Бешбалте, расспросив, узнал, что «новый фельдшер» живет в избушке на острове. Попасть туда очень просто в лодке. Лодка с веслами оказалась на этом берегу. Подумав, что если кому понадобится крикнет, переплыл на остров.

– Атана рахмат – встретил меня на берегу Яхия – не поверишь сам уж собирался к тебе. Некогда было. Пока работу подыскал, устроился. С квартирой, из одной в другую перебирались трижды. Наконец, вот тут обосновались. Избушка эта не хозяйская от поселкового совета. Ну идем. Порадуй сестру свою.

Изба на сваях в рост человека, видно в половодье вода поднимается до пола, а может быть, и выше. Жена Яхии Араб Немкаева мне приходится троюродной сестрой. Но иные и близкие родственники враждуют. В Карлыгане Немкаев и Сунчали много. Не со всеми ими мы дружили. А вот с семьями Абдульмена Немкай и Садыка Сунчали почему-то мы всегда были дружны. Помогали друг другу, кто чем может. Араб и ее младший брат обрадовались мне.

– Сельсовет, не поверишь, как бревно с плеч – говорит Яхия (Ух, не видел он, как мы сегодня как раз у Бешбалты оттаскивали и откатывали бревна подальше от берега на более возвышенное место) – Не поверишь, дышать легче стало. Не поверишь, ни дня, ни ночи спокойных. Муж побил жену, жена ко мне с жалобой на мужа. Посадишь мужа на денек в кутузку….. посева ко мне с жалобой: выручай зря загнали не столько за потраву, сколько по злобе. Хлеб прячут. Не поверишь, я не подглядывал кто где в яму хлеб закопал. Разве утаишь от соседей. Тем более комсомол глазастый. А злоба на Совет. Так и жди, когда пулю в лоб всадят. Не поверишь, мурашки по спине, когда ночью по улице идешь. А ведь сами выбрали меня председателем Совета. Не поверишь, единогласно. Тут я участковым фельдшером устроился. Кое-что знаю в этом деле. На фронте же и санитаром и помощником фельдшера побыл. Болеют нынче не очень, редко на дом вызывают. Благодать. И – Яхия поднял указательный палец – член профсоюза Медсантруд.

– Я на курсах РТЯ – похвасталась и Араб – Сын, Анварчик-то уже большой, да и Аллям помогает.

– Мещерячка будет татарам реализовать татарский язык – еще раз Яхия поднял указательный палец.

Как-то раз мы с Ризваном были в бане. Мужик он крупный, грудастый. Я просто жилистый рядом с ним щенок.

– Поди хоть в старую лапоть – подмигнул мне – Хочешь устрою? Запросто.

Я будто не слышал, зашел в парную. После бани Ризван предложил заглянуть в «Красный вестник», пивка выпить. Я знаю, что Ризван нередко бывает в пивных, но тут он меня удивил: выпил 12 бутылок пива. И ничего. Нормальный. И все-таки в этом самом «Красном вестнике» Ризван легонько шлепнул по затылку мастера музыкальных инструментов Шнейделя.

– Вон восвояси. Без вас, венгерских и всяких прочих подданных, проживем.

Шнейдель упал, распластался на полу, и его, потерявшего сознание, на извозчике доставили в больницу. Ризвана осудили, посадили. Я пришел на свидание.

– Дурость – говорит мне Ризван из-за двойной решетки – Ничего, пересидим, переживем. Умнее буду. А ты на верном пути. Так держать!

Умер Нур. Зифа осталась одна. Работает секретарь-машинисткой в партшколе, на Ново-Гаршешной. Ризвану носит передачу два раза в неделю.

Не явилась на учебу Зубаржад. Мне ее не хватает. Мне кажется она все-таки в Казани. Наверно устроилась где-нибудь на работу. Надеюсь где-то ее встретить. Спрашивать у кого-либо ее знающих, не знают ли где она, не смею. Не раз, случалось на улице, вижу идущую впереди меня девушку, похожую по походке на Зубаржад, догоняю. Не она. Наконец пришел в сторожку в саду им.Ленина. Старик по-прежнему там. Сердится.

– Откуда мне знать. Это тебя надо спросить. Маловольные. Разъехались кто куда не спросясь. С Урала, с Лысьвы было одно письмо. Работает, мол, на заводе.

На последнем курсе, по рекомедации Розанова, меня назначили в платную должность в качестве вечернего консультанта при физико-математическом кабинете. В физическом труде по-прежнему чувствую потребность, но теперь уж некогда. В пределах рабфаковской программы математику и физику я знаю неплохо и доволен тем, что я в состоянии отвечать на вопросы, помогать решать задачи студентам всех курсов, посещающих кабинет по вечерам. Обычно посещают до 30 человек. Работают тихо редкие разговоры только шепотом. Я подхожу к тем, кто меня зовет или к тем, которые сам замечаю нуждаются в моей помощи. Среди первокурсников младшая сестра Зинната, Надира и ее подруга Салигаскарова Фатима, сибирячки. Они из постоянных посетителей. Вот Надира знаком зовет меня. Стараясь не шаркать сапогами между двумя рядами столов, склоняюсь над столом пригласивших, спрашиваю шепотом:

– В чем загвоздка?

– Правда ты цыган? – тоже шепотом спрашивает Фатима.

Надира, прикрывши рот ладошкой, наклонилась над тетрадью, плечи мелко вздрагивают от сдерживаемого смеха.

Подобная несерьезность иных клиентов, возможно, возмутила бы меня, но тут сам, едва сдерживая смех и стараясь изображать не очень безобидного, спросил:

– Правда сибирячки на медведя с рогатиной идут?

Фатима, подозревая в этом вопросе подвох, молча смотрит на меня ясными голубыми глазами, а Надира не растерялась:

– У памятника Лобачевскому. Приходите после консультации.

– На консультацию? Приду. В остальном у вас порядок?

– Не все сразу.

– До свидания. Вон в том углу зовут меня.

Глава 6

… – Я часто с удовольствием вспоминаю, как мы гостили у вас в Карлыгане – говорит Нафиса, когда мы уже поздно вечером опять собрались на даче – Как там красиво! Поля. Леса. Это ваши места называются лесостепь? Пруд на Вершеузке. Особенно понравилось Ендовище. Сено там и мы косили вместе с колхозниками. И люди там очень простые, добрые.

– Как раз в то лето какой-то очень простой добряк поджег двор нашего соседа, Али Нужи. Заодно и наш сгорел. Одна изба сохранилась. Изба без двора, как конь без хвоста и гривы.

-–

. . . В июне двадцать восьмого по окончании рабфака мы получили путевки в Ленинград. Хубецов и я в политехнический, Биккулов Искандер в горный, Муратов Зиннат в институт востоковедения, Енгаличев Исмай – в Путийский.

Но до и нститута – в Карлыган. Едут вместе со мной в Карлыган молодожены, Муфизал юрист, консультант завода им.Вахитова в Казани, его жена Нафиса. Решили ехать поездом. На вокзал вместе с нами пришла Фатима Салмгаскарова. Она едет в Сибирь. Это мы договорились уезжать в один день. На вокзальной площади есть круглый садик, почему-то названный, я считаючто обидно, сквером. Цветет сирень. Муфизал с Нафисой на одном конце диаметра под кустом сирени, мы с Фатимой на другом конце под кустом сирени. Ну что с того, что мы через час разьедемся в разные стороны? Весь мир наш. Не может быть того, чтобы мы не встретились. И в голову нам такая возможность не могла прийти. Я глажу ее русые косы, ее русые кудряшки на висках. Целую ласковые ясные голубые ее глаза. Она гладит мою руку, прижимает ее к груди. Разговаривать нам то ли некогда, то ли не о чем, и так все ясно. Мельком гляжу на пахучую кисть сирени: есть ли там пятилепестковй цветок? Да все они многолепестковые. Первый звонок на восток. Фатима уехала. Чуть позже и мы.

-–

В Куйбышев мы приехали одновременно: мы с Заремой и Сашей из Казани, а Света с Любой из Карлыгана. Жду с нетерпением вестей из Карлыгана.

– Да ну его, твоего хваленого – отмахнулась Света – Сошли мы в Вольске с катера и на железнодорожный вокзал. Просим билеты до станции Вихляйка. Кассирша полистала справочник и говорит, что нет такой станции. Что делать? Обратно в Куйбышев или взять билеты до Канибадама домой? Тут дежурный пришел на помощ: «Есть такая станция –Вихляйка – только она теперь называется Подснежная». «Вы не шутите, не загоните нас куда-нибудь в Заполярье?» «Люблю пошутить, но пока в этой красной шапке – не могу. Езжайте, девушки, смело». Подснежная, бывшая Вихляйка в ста километрах отсюда. Приехали в Подснежную, на вокзале почтовое отделение. «Как дозвониться в Карлыган?». «Нет связи». «Повреждение?». «Нечему повреждаться». «А телеграмму можно дать?». «Пожалуйста». Дали. «Теперь – говорит девушка с почты – идемте со мной, отведу вас к Карлыганцам». Пришли к бабке Фатихе, она тебя знает, говорит, что вместе росли. Чаем угостила и устроила нас на попутный грузовик до Карлыгана. Через три дня, как мы гостили у родни, дядя Риф получил телеграмму под расписку.Читает: «Срочно приезжайте в гости» подпись – Бабкина. «Ничего не понимаю. Шифровка – говорит дядя – может сообщить в район?». Но мы пояснили «Срочно приезжайте, гости из Баткена». подпись – Сунчелеевы. Вобщем ничего провели время. За дворами пруд, гусей там пасли. Гуси к нам очень привыкли, даже бежали вслед за машиной, провожали нас. В лес ходили, веткорма заготавливать для скота колхозного. С километр от деревни. Сюда самолетом долетели через Пензу. п.Комсомольский. Гостила там еще старушка из Кургана. Привет тебе от нее.

-–

…В конце двадцать восьмого из Карлыгана в Ленинград ехали мы втроем – Зяйнаб и Назия, младшие дочери Хафиза, и я.

– Скосили, убрали, обмолотили рожь – говорит Назия – рассчитались с папиным индюком.

– С каким индюком?

– Не знаешь? Индивидуальное обложение. В колхоз не идут, пару лошадей держат. Не могут расстаться. Вот и обложили дополнительно. Да ну их. Надеются на нас. Что мы каждое лето будем приезжать на уборку. Какая нам нужда сюда ездить? Своей заботы хватает.

В коридоре института половина стены занята простынями списков зачисленных. В алфавитном порядке. Против каждой фамилии пометка о назначении стипендии в 45 рублей. Мы с Хубецовым нашли в списках свои фамилии. Хубецову стипендия назначена, а мне нет.

– Обойдусь – говорю Хубецову – у ворот читал объявление в артель грузчиков, приглашают в морской порт.

– Не в том дело – вмешался в разговор наш новый знакомый Федор Логинов, крупный мужчина лет тридцати пяти – Давай-ка сходим в профком, выясним.

Выяснили: в стипендии мне отказали из-за родственников за границей.

– Где, кто у тебя там – зачесал затылок Федор.

– Дядя Зариф в Турции. С германской войны, не знаю жив или нет.

– Как же ты его вспомнил наконец?

– Вопрос такой в анкете.

Стипендию все-же мне назначили. В институтской комнате в общежитии шестеро нас, первокурсников: Хубецов, Яшпа Большаков из-под Вольска, с поселка цементного завода, Миша Уханов из Гусь Хрустального, Сережа Волков из Старой Руссы, Мамут Чамбель их Бахчисарая и я. Мои сомнения, что институтскую нагрузку я не потяну оказались, пожалуй, напрасны. В тетради по первой контрольной по математике преподаватель Гавра Дмитрий Лазаревич написал: «чистоту и аккуратность (качества инженера) вы имеете». Качества инженера? Мне быть инженером? Мне верится и не верится. Посмотрим, как дело пойдет. На следующей же контрольной по математике я, уверенный в себе, решение какого-то интегрального уравнения закатал прямо на чистовик и где-то что-то упустил, запутался. Пришлось кое-что зачеркнуть и исправить. На этот раз Дмитрий Лазаревич подписал контрольную без приписки. Я сам себе напомнил: притормози, Риф, не зазнавайся.

От профкома общественное поручение в красном уголке Красного Выборжца: «Два раза в неделю вечером обучаю арифметике группу рабочих». Пожилые люди за тетрадями, как за станком серьезны, занимаются усердно. Посетители почти постоянные. Я уже знаю их фамилии, имена. Однажды среди них оказался незнакомый, просидел часовой урок. Уходя подал мне руку.

– Важное дело, продолжайте.

– Кто это? – спросил я одного из рабочих.

– Сергей Миронович Киров, новый секретарь обкома.

– И-Исарья би-иро-ом! – зычный голос из окна общежития, Сергей Волков окликнул его в форточку.

В комнату к нам зашел тощий старичок с жидкой бородкой, с тощим мешком за спиной.

– Давай что есть, студент.

Сергей вытащил из-под матраса, отглаженные матрасом штаны, подал старику.

– Эгей! Москва видать – протянул старик, осматривая на свет донышко штанов – я ваш брат, студент, уважаю, пятьдесят копеек полусай.

– Что вы – возразил Сережа – эти брюки еще носить и носить.

– Носи на здоровье – возвращает штаны.

– Ну хоть рубль дайте.

– Ладно, держи рубль. Я студент не обижаю – вложил штаны в мешок, вышел. Голос со двора – И-истарья!

Студентам раздали на руки желтые книжечки. Получаешь на временное пользование чертежный прибор или машинописную «Молекулярную теорию» Скобельцина в библиотеке – книжечку отбирают. Без этой желтой книжечки ничего не получишь. Библиотеку, кабинеты, обслуживают сами студенты. Студент, который выдал мне потрепанный справочник Расшифора 1910 года издания (чуть моложе меня) на минуту задержал меня по личному делу.

– Такое дело. Прошлым летом я был на практике в Средней Азии и по глупости ухлопал деньги на халат, новенький, полосато-пестренький, но он мне не нужен, позарез нужны деньги. Устроишь?

Я хорошо зная свой неправильный выговор, никак не могу исправиться, невольно говорю:

– Истары, исделаю – Коммунизым, социализым, явная родня того старьевщика. Понимаю владельца ненужного халата, пообещал – Ладно, увижу дядю, скажу ему. А если ты увидишь его раньше меня, то напомни ему, я продаю яловые сапоги, поношенные, но еще крепкие, носить да носить.

В институтском клубе выступал Маяковский, но наша артель работала в тот день в порту, перегружали пшеницу из вагонов в судно – сухогруз.

– Опозорились – говорит мне Алеша Стариков – Какое-то хулиганье топало ногами, свистело и кричало: «Сапожник, а тоже в поэты». Правда их вытурили, но факт никуда не денешь.

Но мне довелось послушать Маяковского в клубе южного землячества, организованного кавказцами и крымчанами. В небольшом одноэтажном домике, в чуткой тишине Маяковский читал про серпастый, молоткастый паспорт. Слушая я гордился – и у меня серпастый, молоткастый паспорт гражданина Советского Союза. И рядом с нами высокий гражданин с таким же, как у меня серпастым и молоткастым паспортом. На той вечеринке были Хубецов, Чембель, Искандер Биккулов, Исмай Янгаличев, Зиннат Муратов с женой Зифой и сестрой Надирой. Тогда Надира сердито подала мне фотокарточку Фатимы Салигаскаровой.

– На уж. Хотя ты не стоишь того. Ни ответа, ни привета девушке.

Не поймешь девичю натуру. Та же Надира, на той же вечеринке познакомила меня с девушкой Аминой. До получения семейной комнаты в общежитии, Муратовы занимали угол у родителей Амины. В старом домике на ул.Желябова, бывшей Конюшенной. На вечеринке засиделись допоздна. Я вызвался провожать Амину домой. Трамваи уже не ходят, все равно мне добираться на Лесное пешком. Неспеша идем по набережной, безлюдо, тихо падает снег. Из подъезда ближайшего двора выбежал человек, бросился на нас. Заметив в его руке нож, я бросился навстречу, толчком прижал к парапету, обхватил ниже пояса и сбросил в Неву.

– Что вы наделали – закричала Амина – Это парень с нашего Скорохода. Исхак! – зовет, нагнувшись над парапетом.

Исхак барахтается в ледяной воде, близко на якоре баржа.

– На барже! – закричал и я – Человек за бортом!

Исхак удаляется от берега, все ближе к барже. От баржи отчалила лодка, в ней двое, один на веслах, другой на корме. Подобрали Исхака. Я тут только заметил нож в кисти моей левой руки. Амина сорвала с головы косынку, перевязала рану. Пришли к Амине домой. У плиты сидит с вязаньем в руках щуплая пожилая женщина.

– Что не спишь, мама?

– Самой бы понять. Где ты всю ночь? Бог знает что.

– Мы в клубе были, мама, вместе с Муратовыми. А это Риф из Политехнического, переночует у нас.

– Чай вон горячий на плите. Молока налей. Иду спать.

В институт приехал утром первым трамваем.

Хан Хафизович Сучали с начала Германской войны служил в Балфлоте. В начале двадцатых женился в Кронштадте на Хадиче, дочери моряка Шарипова. В двадцать втором из Карлыгана в Ленинград перевез двух своих младших братьев, Васила и Масуда, и пятерых младших сестер: Сайду, Магиру, Зайнаб, Назиру и Никар. Нелегко было Хану прокормить всю эту ораву пока не устроились кто где. Хан умер в двадцать седьмом, Хадича осталась с одним трехлетним сыном Аскаром. Когда, примерно в марте двадцать девятого, я пришел к ним на Каменный остров, Саиды, Магруй и Зайнаб там уже небыло, они вышли замуж, разьехались, кто на Урал, кто в Сибирь. Масуд уехал в Карлыган, Никар умерла. Васил уже женатый на медичке Шамси, был на последнем курсе лесного института. Хадича работала учительницей в татарской школе, Назия в той же школе училась.

В начале мая вся наша группа направляется на производственную практику в разные места. Пятеро: Большаков Яков, Федор Логинов, Стариков Алексей, Данилович Болислав и я – в Ростов-на-Дону, в распоряжение Азчерпортиза. Я выехал из Ленинграда на три дня раньше, чтоб хоть на денек заехать в Карлыган. Ранне утро, из редеющей мглы выглянули было серые избы, но толи застеснявшись своего невзрачного наряда, то ли долой с глаз колхозного бригадира Ибрая Полетай, нырнули в туман. Не разберешь в тумане, то ли Ибрай едет верхом на худой кляче, то ли колхозный журавль плывет.

Здесь, вдали от всех морей, возможно кто-то из бывших краснофлотцев, затянул в тумане морскую песню:

– Над морем был туман, скажи куда задумал, скажи, наш атаман.

В тумане коровы, выгнанные в стада в эту весну впервые. Одни коровы спокойно ждут команду, другие нетерпеливо изредка мычат, требуя должного внимания, третьи зря лениво потоптавшись возвращаются в обжитые за зиму стойла. То у тех, то у других ворот появляются люди, стоят, ждут, не зная куда идти и нужно ли идти. Где-то высоко над туманом толкуют и толкуют жаворонки. Наверху тумана нет, им видней. Кажется, жаворонки напоминают – пора, пора, братцы на поле. А может быть просто дают знать своим подругам – мы тут, все в порядке, сидите спокойно в своих гнездах. Где-то скороговоркой заговорил кузнечик, басовато поддакнул ему молот, подключились и иные голоса.

– Риф, кто мои барки забрал?

– А я тебе сторож? Вон забирай с той брички.

– На ней Заки Плясай навоз возит.

– Вот и научи его поменьше спать.

– Ух, мать честная, хомутина опоросилась. Чем зашивать? Ушивальники ушились.

– Отполосни вон от тех ременных вожжей. Они слишком широкие. Алима Лобастого наследство.

До боли в зубах завизжали плужные колеса.

– Чтоб тебя черти серпами! Чего не смазал?

– Чем прикажешь? Чем Тирай Немазал мазал?

Чихнул раза три фарзон.

– Ну, чего опять заглушил?

– Салидола, оказывается, нет – чинно закурила группа трактористов, из выпускников Лопатинского ШКИ: Шакир Рамазан, Риф Янбулатов, Каюм Мазун – неделю об этом начальству толкуем. Горох об стенку.

– Нашему начальству телят пасти, а не колхозом командовать.

– Ну что ты, разве можно им телят доверить? Разбегутся от них телята и не найдешь.

– Возьми, Риф, ведро. Пойдем со мной.

Хоснюк Седой вместе с Рифом Янбулатовым сходили на мельницу, выпросили у Кузьмы Петровича с полведра солидола, смазали трактор и плуг. Бригадир Полетай, не слезая с лошади, постучал кнутовищем в окно крайней избы Биляла Мазун. Тряпичная затычка в окне уступила место кудлатой голове Биляла.

– Ну, чего тебе?

– Собрался на пахоту?

– А ты меня накормил?

– Манка с неба еще не выпала.

– Так я подожду. Даром горбить особого желания не имею. Три года отгорбил, так, то не даром – в окне на прежнем месте угнездилась затычка.

– Сеанс окончен – сам себе объявил Полетай – одной болячкой меньше.

Поехал к следующему двору.

– Ушли все трое, ушли в колхозный двор – сообщил старый Хусай Плясай про своих троих сыновей.

Двор Базовых Плясай миновал. Эти дома не будут сидеть. Либо давно на колхозном дворе, либо на одиночном клину. Не дожидаясь бригадира отошли от своих ворот Мазуны, Кабир, Гиляс, жена Кабира Мария, дочь Кандрая Городского и сестра Мархаба. Али Нужа выехал со своего двора с сохой на телеге.

– Не туда оглобли навострил.

– Куда мне надо, туда и навострил.

– Так твоя же Буланка вчера на колхозном дворе была.

– Побыла там, заскучала и сама домой прибежала.

– Ну с тобой, пожалуй, сам Исмай Абузяров потолкует.

Бригадир едет мимо нашего двора. Двора, собственно, у нас нет, он сгорел. Изба стоит одиноко. Изба без двора, как телега без колес. Мама окликнула:

– Бригадир, картошку мы приготовили. Когда заберешь?

Оказывается, семенная картошка колхозная погнила. Теперь картошку на семена с колхозников собирают с тем, чтобы вернуть с нового урожая.

Билял, отделавшись от бригадира, полез на печку. Марго, поручив старшей дочери младших, пошла на колхозный двор. Лежит Билял, подложив руку под голову. Не голова, а клубок путаной пряжи. Концов не найдешь, не за что ухватиться. В открытую отдушину протянулся солнечный лучь, высветил босые ноги. На пахоту? А в чем? Подметки оторвались на сапогах. Надо же было пешком топать в такую даль. Зря не остался на Турксибе после освобождения. Вольные там неплохо зарабатывают. А семья? Туда с такой оравой? Лапти бы. Нет обуви удобнее лаптей. На совесть служат. А что такое совесть? На чужой каравай рот не разевай. А те, кто выращенный не ими хлеб жуют бессовестные? Совесть совести рознь. Был бы запас лыка, сам бы сплел лапти. У Нужи, пожалуй, есть запас лыка, а может быть и готовые лапти. Опять же это у Нужи. Подметки подбить и то ни шила, ни молотка. Придется заглянуть в кузню. На стене у отдушины живая цепочка. Муравьи. Вот чертенята, в чужой избе, как у себя дома. Что-то строят, туда порожняк, оттуда с грузом. Может это к лучшему, клопов выживут. Вон какая дружная артель. Не во всем. Вишь один путается, тыкается туда-сюда порожняком. Пристает к тем, кто с грузом: «с чем идешь, кум, где достал?», а тот, трудяга без вниманя: «некогда мне с тобой балясы точить». Ага, похоже нашел нужный материал, соломинку. Пощупал лапками, обнюхал, пожалуй, подойдет. Поволок рачьим способом, муравьиным ходом. Забуксовал. И так, и эдак тянет, и толкает, и носом, и кормой. Ни с места. И вдруг легко пошел. Вон оно что – рационализация. Невиданный темп. За короткий срок муравьиной версты пути. Только по кругу. Концы соломинки движутся, а в целом соломинка на месте. Бросил муравей соломинку, уверенно побежал, толкая встречных. Убедился в никчемности давешнего труда или вспомнил более срочное дело? Я в общей цепочке, порожняк туда, с грузом сюда.

– Ну что же ты, особого приглашния ждешь? – это старшая дочь насчет завтрака напомнила.

Вареная картошка уже на столе и детвора за столом.

– Мать что ли тебя научила так с отцом разговаривать?

Не садясь за стол, съел одну картошину, пошел в кузницу. Проходя мимо услышал стукотню в избе Хафиза Сунчали. Заглянул. Риф Юмаев и Ринат Сунчали, сидя на полу просторной пустой комнаты, пробойником долбят лист кровельного железа.

– Пол испортишь дядин!

– Не дядин, а колхозный теперь. И не портим. Вишь доска подложена.

– Про дядю Хафиза слыхать? Где он теперь?

– Должно там, где мешенцы.

– И что это вы дырявите?

– Колхозную вывеску делаем – «Путь к социализму»

– Ну, продолжайте путь к социализму.

Дом Хафиза отведен под колхозную конюшню. Халим Нади скребком сдирает с боков кобылы клочья зимней шерсти.

– Сильна кобыла – заметил Билял – кабы не твое, Халим, усердие, все лето в зимней одежде бы ходила. И сколько за такое усердие тебе платят? Тридцать палочек в месяц?

Халим без внимания. Билял сел на кучу навоза, посидел молча, потом замурлыкал себе под нос:

– И с тех пор в хуторке да никто не живет, лишь один соловей громко песню поет.

Халим замахнулся на Биляла черезседельником.

– Тю, сдурел мужик!

Отскочил, ушел в заднюю калитку.

Над крышей кузницы Юнуса Сунчали дымок. Билял пришел в кузницу. Там Юнус с сыном.

– Салам, кующим счастья ключик.

– Валейкум салам, коль не шутишь.

– Зашел мимоходом. Вы как теперь? В колхозе со своей кузницей или сами по себе?

– А не все ли равно тому, кто мимоходом?

– Да я, собственно, и по делу. Расковался вот.

– Вижу. Тебе же и лапка нужна? Вон она в углу. Устраивайся. А вот гвоздей сапожных у нас нету.

– В инструменте не откажешь, то сам поделаю.

– Деда бы Нужу сюда еще с лыком. Вот тебе и промкомбинат.

Пахоту начали за Трещанкой. Утренней беспорядочной суеты как не было. Несколько упряжек конных плугов борозда к борозде, плуг за плугом подымают, валят чернозем. На отдельном клину длинный ряд женщин лопатами готовят почву на картошнике. Прикатил трактор с трехкорпусным плугом. За рулем Шакир Рамазан, рядом шагают четверо механизаторов – сменщики и плугатыри. Среди них и Назим Нади, сын дяди Халима. Сзади идет шумная детвора вместе с учителем, моим отцом. Трактору отведен отдельный клин. На плуг сел Риф Янбулатов, переставил рычаг на несколько зубцов вперед, лемеха врезались в парную почву. Пахари с конных плугов, остановив лошадей, женщины с картошника, оставив лопаты, пришли к трактору, идут следом, идут молча, задумчиво. Махина-то какая! То надежда на лучшее, то сомнение: к лучшему ли? дело новое, небывалое. И я вспомнил слова Ризвана: «Ты на верном пути, так держать!». На верном ли пути? Не сбился ли? Не здесь ли мое место, на родном полде, вместе со всеми своими карлыганцами? Здесь земля – кормилица. А что с инженера с его чистотой и аккуратностью? Азчерпортиз (Азово-черноморские портовые изыскания), тоже манит своей неизвестностью.

Трактор подходит к меже где старая могила Шакира Седого. Будто та могила охраняет старый уклад жизни карлыганских полей. Хоснюк Седой забежал вперед, машет шляпой трактористам:

– Помалу, помалу, ребята!

Трактор не охнув пересек межу, отвалил лемехом пласты закоренелого дерна. Единоличникам оставлено дальнее поле на изгибе Вершаузки. Буланка Али Нужи тянет соху бодро, да Али и сам подсобляет сзади. Кажется, они, Али и Буланка, на все поле единодушно заявляют: «Мы за свое постоим». Мунира ведет Буланку под уздцы, но мыслями не с ней. Мунира прислушивается, слышит, или кажется ей, что слышит, дальнее гудение трактора. Старший ее брат Халим в письмах своих советует идти в колхоз в одиночку, мол, теперь далеко не пойдешь. Халим курсант летного училища. В обеденный перерыв Буланке дали сена, припасенного на время весенней пахоты. Хорошо бы после водопоя дать хоть пригрошню овса, да его нет, зерна и на семена кое как наскребли. После обеда Буланку запрягли в борону. Али сеет ячмень. Пудовик с зерном висит на шее и придерживается левой рукой. Правая рука разбрасывает зерно. Широкий взмах вправо, короче влево. Засеянную полоску Али ничем не отмечает, так помнит до которой борозды. Мунира засеянную полоску боронует в три следа. Буланка, осторожно подогнув ноги, легла, покаталась. Это бывает от комаров или оводов. Поднялась, отряхнулась. Мунира поправила постромки. Боронует дальше. Буланка опять легла. На этот раз не стала кататься, вытянула шею, как-то неловко откинула голову. Почуяв неладное, пошел к Буланке Али.

– Что с тобой, милая? Уж не гнезда ли мышиного поела вместе с сеном?

Умные, добрые глаза Буланки виновато посмотрели на хозяина и потухли. Буланка сдохла в трудовой упряжи. Лишенный собственности обретает отвагу.

– Иди в колхоз – твердо приказал Али дочери – Я приду позже, схожу по делу в Вихляйку.

-–

…Зарема, Люба и Саша, поди, остаются у Халиуллиных в Куйбышеве, домой поедут поездом. Мы со Светой летим в Симферополь. Под нами молочное море почти на всем пути. Только в конце пути в белых облаках появились прогалины. В прогалинах этих, как на крупномасштабной карте поля и поселки и, наконец, увидел четкое очертанье северного побережья Тарханкутского полуострова, даже узнал село Чагалташ.

-–

…В Чагалташе я начинал производственную практику. Приехали мы сюда из Херсона на катере Азчерпортиза, заключили с Чагалташским сельсоветом подрядный договор копать и оборудовать глубокий колодец. Я зачислен в должность техника, но мне еще в Херсонской конторе пояснили, что буду работать в качестве рабочего в бригаде колодезников на равных правах. Бригада уже была в Чагалташе, заканчивала строительство школы. Бригада в 10 человек, вся из одной семьи Басовых: дед Харитон бригадир, три старших сына, Иван, Тихон и Тимофей, с женами, младший сын Матвей, внук Ваня и племянник Миша Слесаревский. Я одиннадцатый. Коротков уехал обратно в Херсон. Дед Харитон мне особо пояснил:

– Договор наш с риском, но без проигрыша. Вода в колодце может оказатся соленой, рядом море. Тогда мы получаем только половину договорной стоимости, немногим более, чем за харчи. Немалая надежда на хорошую воду. Тогда нам заработок приличный. Для большей надежности мы с тобой, Риф, пока тут ребята доделают школу, поедем за советом к Илье Пророку в Евпаторию. Есть там такой пророк Илья Рассадин, старый буровой мастер.

В Чагалташе тогда были больше единоличники, рабочая артель и небольшой колхоз. Поехали мы в Евпаторию на колхозной двуколке. По учебникам географии и по рассказам Мамута Чембеля, Крым я до этого представлял сплошным садом и виноградниками. А тут голая холмисая степь. Ни одного деревца. Не то, что речек и родничков нет, безводье. То солонцы, то чахлая полынь. Местами и неплохая трава, все больше сурепка в желтом цвету. Даль в любом направлении теряется в мареве. Справа нечетко виден ветряк. «Даулжар», пояснил мне Харитон. Впереди нас что-то вроде лестницы, то качается как на волонах, то мелко дрожит, то тонет в голубоватой мути. Догнали. Телега с очень высокими ребристыми бортами. И, кажется, движется своим ходом. Но из-за дробин показалась пара волов, широкая соломенная шляпа в дробинах.

– Цоп, цобе!

Волы, правда, ушами шевельнули, но хода не прибавили. Под вечер спустились в лощину. На дне лощины сочно зеленая осока и рогоза. Едва сочится ручек.

– Дорулдау – пояснил Харитон – По-русски значит «ночевка». Тут и переночуем.

Наутро прибыли в Евпаторию. Были у Рассадина. Пророчество Ильи Пророка внешне похоже на гадание цыганки, но по сути разница большая. В гадании цыганки больше вероятности, что оно сбудется, потому что оно рассчитано на часть встречающегося, обобщенные случаи. В пророчестве Рассадина намного меньше вероятности, что оно сбудется, потому что оно честное. Рассадин сказал: «В пористых известняках Тарханкутского полуострова везде есть вода пригодная для питья, но в каждой конкретной точке может быть, а может и не быть». Харитон в Бурводе заказал кадку диаметром и высотой в два метра. И с тем возвратились в Чагалташ. В Чагалташе все жители «наши». Наши греки, наши чехи, наши немцы, наши болгары и наши венгры. Старик немец Людвиг Цер показал нам конкретное место под колодец – лужайку, где растет подорожник.

– Фот тут, где растет эта трафа будет сладкая фода.

Первые пласты грунта брались на штык, с третьего метра пошел известняк. Клиньями и кувалдой откалывается пластами. Над колодцем оборудовали деревянный ворот на стойках. Две бадьи на канате. Порожняя вниз, с грунтом вверх. Трое рабочих в колодце, двое за воротом, двое принимают, опорожняют бадью. Женщины отгребают грунт подальше, чтобы вблизи устья колодца не оставалось ни комочка.

– Циркуль! – время от времени командует дед Харитон.

Одно это название вызывает уважение к бригадиру. Циркуль – это два бруска, шарнирно соединенные между собой в центре вращения одного относительно другого с двумя отвесами на концах неподвижного бруска. Циркулем проверяется точность диаметра и вертикальность ствола.

– Не портачить! – строго предупреждает нас Харитон – Иначе останемся без работы. Пойдет про нас такая слава, что никто впредь не доверит подряда. Нас весь степной Крым знает. В Симферополе бывал? – спрашивает меня Харитон – Так вот случится будешь в Симферополе, на Кантарной увидишь белый дом с четырьмя колоннами, весь с инкерманского камня под терку, карнизы, капители фигурные, так и приветствет каждого прохожего, каждому улыбаетмся. Наша, Басовых, работа.

Под жилье нам дали свободный домик Федора Бедратова. Сам Федор с женой и артелью на рыбалке, на этот раз на Азове аж, камсу промышляют, а дочь у младшего брата Леонида по соседству. Питанием нас снабжает население, в счет зарплаты. Неплохое питание, от мяса даже отказались. Непривычное то мясо – ягнят на каракуль забивают в двухнедельном возрасте. Хлеб хороший, вдоволь овечьего сыра.

Почти два месяца долбили известняк, ракушечник. Примерно на двадцатом метре в порах ракушечника показалась сметана.

– Стоп, ребята! – скомандовал бригадир – Все наверх. Можете загорать на пляже.

Сам спустился к морю, к самому прибою, стал лицом к берегу и пошел. Пройдет шагов двадцать останавливается, что-то шепчет (молится что ли?). Опять идет. Потом, дойдя до колодца, объявил:

– Ниже моря зарылись. Отдыхайте. Про сметану никому ни слова, я в Евпаторию.

Уехал он на этот раз на пароконной подводе. Ивану не терпится: что там за сметана? Попросил спустить его в колодец. Прихватил с собой ведро и кружку. Мы на корточках вокруг колодца, смотрим вниз, ждем с чем Иван вернется. Подняли. Почти полное ведро воды. Пробуем по очереди. После привозной Даунжарской воды эта кажется сладкой. Босоногая смуглая девчонка мимоходом остановилась около нас. Молча постояла и побежала в село. Немного погодя смотрим: гурьбой идут женщины с ведрами и вожжами. Следом за ними на бидарке сам председатель сельсовета Куюнжи.

– Что же это вы? Достали сладкую воду, сами пьете и молчите, а мы хоть помирай без воды.

– Откуда взяли? Нет еще никакой воды.

– Опускают сразу три ведра. Вожжи коротки. Два ведра вытянули назад, вожжи связали, пришлось добавит еще вожжи с председательской лошади. Вытащили с пол ведра молока.

– Ой, сладкая! Пробуют, передавая ведро по кругу.

Куинджи уже подает Ивану кувшин с самогоном.

– Нет, нет, хозяин – отмахнулся Иван – Рано. Доведем дело до ума, там будет видно.

Харитон привез кадку, пояснил нам, что это защита от морской воды. Я не тогда, а гораздо позже понял, что кадка там не может служить защитой от морской воды, но может служить фильтром. Харитон, возможно, не зная назначения, решил установить кадку на основе опыта в других колодцах. Осторожно заглубились еще на метр, спустили, установили кадку с отверстиями на боку выше дна. Пазуху заполнили прибрежным гравием, называемым здесь «чагалташ». Сверху кадку пригрузили по периметру поясом из штучного ракушечника. В колодце установился слой воды около метра. Пригодная для питья вода. В облицовке верхней части колодца штучным камнем и оборудовании конным водоподъемным барабаном я не участвовал. Приехал Сергей. Мне выплатили мою долю зарплаты. В Херсонской конторе Азчерпортиза мне начислена зарплата техника за два месяца. Я осведомился у начальника партии Антиховича нет ли здесь ошибки.

– Все правильно, так положено – подтвердил Антихович.

– Придержи, понадобятся – посоветовал Коротков.

На берегу протока Коневая строится элеватор, зернохранилище. Будут и подъездные пути, и портовые сооружения. Нам предстоит в этом районе топографическая съемка местности, включая дно Конвой. Георазведка. Осмотрев местность вчетвером, Антихович, Коротков, топограф Левченко и я, зашли пообедать в местную столовую. Девушка в белом фартуке на первое подала зеленый борщ, хороший, травянистый. На второе принесла перловую кашу, тоже посыпанную травой.

– Ты что нас, милая, все травой, да травой кормишь? – говорит Антихович только для того, чтобы девушку затронуть.

– Угождаем – сказала девушка – козлы траву любят – озорно покосилась на Антиховича, ушла.

Мы переглянулись, у одного Антиховича козлиная бородка. Он расхохотался:

– Накормила разводистая.

Сергей занимает частную комнату в частном доме Иоганса Нокс на Суворовской. И я устроился у Сергея. Официантка оказалась дочерью нашего хозяина квартиры, Эльза.

Левченко мне поручил инструментально проверить разность отметок двух реперов при гидрометрических постах на двух концах Карантинного острова. Со мной один речник из местных жителей, парень Ян Зубович. Длина трассы по полям около трех километров. С нивелиром я уже знаком, для большей уверенности сделал поверку, работаем. Проходя по краю поля, где женщины собирают помидоры, остановились обедать. Попросили женщин продать нам килограмма два помидор.

– Та хиба же мы торгуем. Нарвите и кушайте себе на здоровье – говорит девушка – А що це вы робите? Що вино такое? – кивнула на нивелир.

– Мордопысня – говорит Ян.

– А ты, хлопче, бачу из Зыбалчья.

– Откуда знаешь?

– Бо уси хлопци из Зыбалчья брехуны.

На заходе солнца обратным ходом вернулись к первому посту. Я взял последний отсчет. Мне не терпится узнать результат. Дома, при семилинейной лампе подсчитал отметки. Двухметровая неувязка. Повторил отсчет. Результат тот же. Чуть свет поднялся, сходил к Зубовичу домой, разбудил и на лодке опять на Карантинный. Опять прошли по той же трассе двойным ходом. На этот раз закончили часов в пять, не отходя от репера подсчитали отметки. Неувязка меньше сантиметра, допустимая. Что же случилось вчера? Сличив вчерашние отметки по рейке с сегодняшними, выяснили: там, где вчера обедали, рейка была поставлена вверх ногами – вот что значит приятный голосок – що воно таке.

Сергей женился на Эльзе. Я, было, собрался подыскать себе угол, но оказалось этот вопрос уже решен. Сергей перебрался в Эльзину комнату, а я остался на месте. Работаем в плавнях: промеры глубин, пробы воды на мутность, глазомерная съемка. Ерики местами до десяти метров и шире. А в некоторых местах наш баркас плывет в темном туннеле, в высоких зарослях камыша и верб. Тучи комаров, от них никакого спасенья. И всегда мы мокрые.

– Аж черт портки скидае – шутят ребята, переиначив Азчерпортиз.

Я веду дневник для отчета за практику. Днем некогда, пишу вечерами при лампе. Вечером под воскресенье на Суворовской гулянье. Люди парами и группами медленно, чинно, без шума, идут, идут по площади, где …………… и обратно по улице Резниченко.

– Э-эльза-а! – девичий голос под моим открытым окном.

Эльза пришла из своей комнаты, грудью легла на подоконник. «Да, разводистая», вспомнил я определение Антиховича.

– Здравствуйте! Что не заходите?

– Та мы на минутку. Завтра не покатаемся на баркасе? На Карантинный или на плавни.

– Риф – поворотилась Эльза ко мне – Девушки покататься хотят, Лена с Тасей. Поедем?

– Я охотно. Не знаю, как Сергей.

– А куда он денется. Поедет. Приходите, девчата, сюда пораньше.

Выехали утром рано, Сергей за рулем. Мы с Яном Зубовичем и Лена с Эльзой на веслах. Малая ростом Тася как девченка, на носу, изредка со дна баркаса ведерком вычерпывает воду. Чуден Днепр при тихой погоде, ни морщиночки. Прибрежные ивы четко отражаются как в зеркале. На рейде иностранный сухогруз, с георгиевским крестом на трубе, рядом с ним плавучий элеватор. На причаленной у берега шлюпке мальчик, покачиваясь с борта на борт, мурлычет как кот.

– Ой да Украина хлебородная, немцам хлеб продала, сама голодная.

Нагло врет мальчишка, откуда-то чужую песню подхватил. Украина нынче не голодная, и мальчишка этот тоже сытый. Вдали, пересекает Днепр поперек, баркас с вязанкой сена на корме, с гребцом ближе к носу. Ну точно улитка. Напротив строящегося элеватора, на воде сдвоенный пантон. Мы вчера с этого пантона бурили вручную скважину, а сегодня на пантоне никого нет. Подплыли к острову, причалили к одинокой прибрежной вербе, сошли на берег. Остов невысокий, ровный, густая трава по колено, над цветами мирно жужжат пчелы, шмели. Мужчина косит траву, парнишка вилами сгребает. Можно бы и порыбачить, но охотников не оказалось. Просто прошли до другого края небольшого острова. Идем обратно. Девушки запели:

– Реве да стоне Днипр широкий, сердитый ветер завыва.

Да разве может реветь, стонать, чудесный тихий Днепр? Он счастливо улыбается.

– Тату! Вода тече – закричал парнишка.

– А як же. Тече вона тишком-нишком и тиче на лиман.

– К нам тече, дывись! А баркас наш бачишь де?

Мы оглянули на свой баркас, он метрах в пятидесяти от берега, хотя по-прежнему у той самой одинокой вербы.Только верба стала ростом меньше. Мы все вынуждены раздеться. В трусах и купальниках, с узелками одежды в руках в воду. Она неглубока. По колено и ниже пояса. Первым до баркаса добрался Ян, нырнув отвязал от вербы баркас, гонит нам навстречу. Поехали домой. Подула низовка, все сильней. Плавные в начале пути волны все выше и круче. Волны стали гривасты, гривы рвет, срывает с гребней ветер. Пересечь реку поперек мы уже не можем, не рискуя опрокинуться. Сергей правит наискось, по возможности поперек волн.

И блидный месяц на ту пору

Взахмары де-де выглядав

Не наче чо вен в синем море

То выныряв, то потопав.

Грести трудно. То волной давит весло вглубь, жмет под баркас, то весло, потеряв опору, срывается впустую. На нашем баркасе кто-то внедрил новшество: весло из уключины можно вынуть только под определенным углом, иначе не вынуть. Весло Эльзы волной прижало к борту, весло прижало Эльзу, давит в грудь. Она не может освободиться. Баркас то тем бортом, то другим зачерпывает воду. Тася выбилась из сил, отливая воду. Я, отложив свое весло, подскочил к Эльзе, легонько отжимая ее груди повернул весло, вынул из уключины. Баркас уже неупраляемый. Лена вывалилась за борт, но Ян успел ухватить за руку. С его помощью Лена выбралась, опять села за весла. Приблизились к пантонам, палуба то оголяется, то пантон погружается в воду. Повторяется глухой удар.

– Знаешь что это? – спрашивает Ян Сергея.

Тот кивнул. В ходе работы случалось в плотном грунте заклинивало долото так, что вручную его не вытащить. Тогда мы на штанге укрепляли два или три зажима и ждали. Пантон поднимался от зыби и срывал долото. Вот и вчера долото заклинилось и на штанге мы оставили зажим. Вот откуда стук. Ян спрыгнул, поплыл то взлетая, то ныряя к пантону, к якорной цепи.

– Назад, ляхово отродье! – закричал Сергей, но поздно. Ян уцепился за яконую цепь, укрыло его волной. Вода схлынула, Ян на палубе, тремя прыжками подскочил, ухватился за штангу. Опять в воде по самые плечи. Я понял, что он хочет делать, но один не сделает. Так же как Ян, поплыл, взобрался на палубу и я. Уловив безводный момент, бросился, ухватился за ящик с инструментом.

– Пережди там одну волну – успел услышать Яна и меня накрыло волной.

На ощупь достал ключ и ломик. Еще безводный момент, подскочил к Яну. Ян отвинчивает гайку, я расклиниваю ломиком щеки зажима. Зажим сорвался со штанги, пантон с шумом всплыл. Большие якорные цепи над водой. Тогда и Сергей направил баркас к якорной цепи, к ней всместе и причалили, только тогда сообразили, что к берегу с баркасом нам не подойти, хотя до берега уже близко. Девушки плавают неплохо. Теряя друг друга из вида, поплыли с узелками на головах. Вылезли на берег.

Утром собрался на работу, постучался к Сергею.

– Риф, заходи – Эльза в короткой ночной рубашке сидит с краю кровати, расчесывает рыжеватые волосы – Сергей ушел, сказал, чтобы ты дома занялся отчетом. Вчера я пришла домой, как мокрая курица, так мама меня пожалела, сама пошла за меня на работу.

– Ладно, раз так, я займусь отчетом – ушел к себе.

Минут через 15 Эльза зашла со стопкой блинчиков в тарелке и чашкой со сметаной. В белой кофте, в синей в белый горошек юбке, причесана, сияющая.

– Ты не завтракал же еще, давай вместе позавтракаем.

Вчера осторожно жал ее упругие груди лишь с одним желанием скорее спасти ее от боли, а тут потянуло меня к ней иначе, обнял, поцеловал ее.

– Дотумкал – только и сказала она, покорная.

Лена Кокуйло иногда заходила к Эльзе. Однажды вечером я проводил ее до дома на ул.Резниченко.

– Вот наша хибарка – сказала она у калитки белой хаты под камышевой крышей.

Перед хатой на небольшом, огороженном плетнем участке цветут подсолнухи. Лена смуглая, тонкие темные брови строги.

– Спокойной ночи, Лена – сказал, в смысле, я доволен и тем, что с тобой вместе прошел до твоей калитки.

– Дро побачанья, Риф – подала руку, чуть задержала, взялась за щеколду калитки, добавила – Послезавтра уезжаю в Одессу, учусь в медицинском техникуме.

Я пришел провожать ее и неожиданно даже для себя, купил два билета.

– Ой, Риф! Я и рада, но тогда может быть и неприятность.

– Ты в Одессе скажешь мне «до побаченья»?

– Конечно скажу.

– Все. Поехали.

Ехали ночью. Места свои мы и искать не стали, до самой Одессы сидели на каком-то ящике. На плечах Ленин пуховый платок. Нам и без платка было тепло, Не скажу за всю Одессу, Одесса очень велика. На пристани Лена сказала мне «До побачиння», и я ей сказал «до побачиння». На том же теплоходе на котором приехали я вернулся в Херсон. На топе встретился с Антиховичем.

– Ты тоже здесь? Как?

– На минутку заглянул на Одесский порт, к отчету.

Глава 7

С аэропорта автобусом едем в город. Знаю, что едем по территории совхоза «Красный», но ничего прежнего не узнаю. Там, где были поля, сады, сейчас какие-то постройки. Русло Сангира сужено, вместо речки арык. Только вдали знакомый седлообразный силуэт Чатырдага – Палатгоры. Окраина Симферополя. Здесь кое-где сохранились старые дома. Вот и знакомая белая хата под серой замшелой татарской черепицей. Невысокая ограда из штучного камня с просветами и прежняя зеленая калитка. Здесь жил Эфендеев, здесь я бывал.

-–

….Заболел туберкулезом Сергей Волков. Ему из дома прислали сало и мед. Сало он только попробовал, не стал есть, отдал нам: «Нате, ребята». Сало я и раньше неохотно ел. Мед Сережа с чаем пил, а сало мы съели. Проведать Сережу приехала его мать, увезла Сережу домой. Услышали, что вскорости Сергей умер. Так же туберкулезом заболел Хубецов. Положили его в больницу. Когда я пришел его проведать, мне показалось, что он лучше себя чувствует. Даже шутил. Из-под подушки вытащил кинжал, который он носил еще в рабфаке, подал мне.

– Бери, Риф, мне брат другой сделал.

Через два дня после того Хубецов умер в больнице.

С Лесного на Каменный остров я изредка ходил по Ланскому шоссе. Приятная прогулка. В сентябре по пути на Каменный остров почувствовал слабость, неприятно вспотел. Васыл и Шамси по окончании лесного и медицинского институтов, уехали на Урал. И Назия вместе с ними. Осталась в Ленинграде Хадича с сыном. Пришел к ним.

– Что с тобой, Риф? Ты болен?

– Нет, я здоров.

– Все-таки покажись врачу. Обещай.

Признали, что у меня легкие больные. Профком дал путевку в санаторий, в Судак. Туда же направили Зинната Муратова. По его виду было ясно, что уже нет прежнего здоровяка. На территории санатория мальчик лет десяти принес продавать виноград. Мальчик общительный, разговорились, назвался Эфендием. Позвал нас в гости к себе в Таранташ. Мы были у Эфендиева, вместе сходили на гору Таранташ, не высоко, в местное ущелье на склоне горы. После почти ежедневных походов на Таранташ я лично почувствовал, что у меня нет одышки.

Письма от Лены из Одессы. Пишет по-украински: «Кажи мни мой добрый карче…» Пишет, что летом поедет на производственную практику в Голую пристань, но адрес прислала херсонский. Я ей написал, что летом поедем на практику на Днепрострой. И в самом деле в начале мая тридцать первого мы всей группой в 20 человек приехали на Днепрострой. Признанный нами всеми наш обычный вожак Федор Логинов, ушел на правый берег в управление строительства доложить о пибытии нашей группы и получить соответствующие указания. Все остальные сидим на штабеле бревен на левом берегу, любуясь величественной панорамой крупнейшего строительства. Федор возвратился скоро и объявил:

– Гордитесь, ребята, нам доверили участие в великом строительстве по индустриализации страны Советов. Вот слушайте кто куда направляется – вынул из кармана листок со списком – Алаторцев и Алешин рабочие на бетонном заводе, Бакатов и Воткин – сменные инженеры на щитовом, Вайгион и большаков – рабочие, правое крыло плотины, Базалюк и Вергилис – сменные инженеры на компрессорный, Данилович и Зурабов – сменные инженеры на левое крыло, Логинов и Лисинский – рабочие на шлюзе, Муркин и Смирнов – рабочие в центральных пролетах, Стариков и Сунчелеев – сменные инженеры на турбинной, Уханов и Чембель – рабочие в арматурный, Чередниченко и Югай – рабочие в деревообрабатывающий цех. Это на первое время, в дальнейшем поработаем на всех перечисленных объектах. Под жилье нам отвели барак на левом берегу. Вот наш комендант, сейчас с ним пойдем получать постельные принадлежности и слолому в матрасы и подушки. Горячее питание на объектах за наличные.

На следующее утро мы с Алешей Стариковым пришли на турбинное. В бетонном массиве из круглых колодцев вокруг каждого щетинится арматура. В одном углу плотники устанавливают опалубки из сборных щитов. В другом углу рабочие отбивным молотком, подобно дятлу, дробно стучат по бетонному полу, делают насечку. На стальных трубах, внутри которых может пройти грузовая машина, оглушительная трескотня, к стальным листам заклепками пришиваются стальные листы. Тут же на походных горнах готовятся заклепки: раскаленные докрасна, в ведрах подаются клепальщикам с пневматическим молотком. Поверх стен всасывающих камер проложен железнодорожный путь на деревянных гвоздевых балках. Рядом с полотном дороги стальные решетчатые стойки и стрелы вантовых кранов, связанные тросами поверху, между собой и по бокам, с анкерными опорами. Бадьями на платформах подвозится бетон, подается при помощи кранов в подготовленные под бетон блоки. Бетонщики укладывают бетон, трамбуя ногами. Мы разыскали прораба.

– Товарищ Хайврец, мы практиканты в ваше распоряжение в качестве сменных инженеров. Что нам делать?

– В курсе. Очень приятно. Сегодня походите по объекту, присмотритесь где что как делается. В обеденный перерыв в инструментальную будку в термосах привезут горячее питание, не прозевайте. Завтра смена другого прораба Савича, обращайтесь к нему.

Великое состоит из простых деталей. Заклепка она везде, не больше, не меньше, заклепка.

У плотников, устанавливающих опалубку, обычные везде топор, пила, молоток. В чертежах, синьках, как присмотришся, ничего особенного нет. Мы с объектом быстро освоились. В нашей обязанности ничего сложного нет. Понимаем: это инженерный труд, в любом творении в частях сложного целого, состоит из простых деталей взаимосвязанных по принципу – все за каждого, каждый за всех, образуя в целом тоже простую систему. А для этого творения нужна связь множества простых деталей. Мы теперь работаем посменно, перед сдачей каждой смены заполняем журнал, вроде судового. Забетонирован блок, установлена опалубка на блоке, установлена арматура по чертежу и прочее, заказано то-то и то-то. Принимая смену в первую очередь ознакамливаемся с журналом, потом в натуре. Кропотливая работа составления нарядов на каждую группу рабочих. Немало времени они отнимают и у прорабов. От нарядов зависит справедливая оплата труда рабочих, слаженность и качество работы. Я был в ночной смене, Алеша пришел в первую и сообщил:

– У тебя гости. Две девушки, Херсонские твои друзья. Пришли вечером. «Если срочно, то», говорю, «проведу вас к нему на работу». «Нет, мы подождем. А можно у вас в общежитии переночевать?» «Конечно, Рифина койка свободна, и моя тоже». Спят на твоей койке. На бревнах перед нашим бараком сидят Элиза и Тася. У Алеши я имен не спрашивал, настроился к встрече с Леной, но ее нет. Но все-таки рад.

– Здравствуйте. Купаться хотите? У скалы Дурной хорошо купаться. Потом позавтракаем в ИТРовской. Ладно, покупаемся и на стройку, у нас харч с собой. Но тебе же после ночной надо поспать.

– И так много просыпаем. Пошли.

Искупавшись, пошли по нижнему мосту. Все бычки плотины уже выведены на проектную отметку. Поверху два параллельных пути для поездов и кранов. Под большим плакатом на видном месте – здесь стоят зеваки – толпа. Толпы и внизу на обеих берегах. В пролеты между бычками с гулом вырывается вода, пенится, клокочет в нижнем бьефе. И там кишмя кишит рыба. Не надо быть рыбаком, не нужно здесь рыболовной снасти. Любой, кому не лень, стоя по колено в воде, черпают рыбу ведрами, тазами, даже рубашками и шляпами. На вечном пути рыбы неожиданная, неодолимая преграда. Рыба бьётся насмерть ради жизни, но безрезультатно. Не знает рыба иного пути, не знает пути и назад. Этот путь навеки запрограммирован в ее натуре. Морячок скинул с себя бушлат и бескозырку, бросил на песок, туда же ботинки, сел в шлюпку. Присоединился к нему еще один парень. Поплыли в сторону островка. Парень на веслах, моряк на корме. Черпнул ведром, высыпал на дно шлюпки серебристую массу. Нагнулся черпнуть еще раз, шлюпка крутясь волчком погрузилась в воду кормой, нос торчмя, сделала несколько оборотов и ушла под воду. Парень плывет к острову. Шлюпка кверху дном, килем показалась ниже по течению. Моряка нет и нет, на берегу запричитала девушка.

– Братику, родненький, ось твои бушлатик, блистючии ботиночки. Где ж ты, братику? Что я мамуси скажу?

Калил Байгисеев в бригаде бетонщиков Жени Романенко, в обнимку с девушками, в брезентовых куртках и штанах, в резиновых сапогах трамбуют бетон. Кажется, кадриль танцуют. С одного края блока в опалубке к другому, назад, поворот на 90 градусов. Женя Романенко ростом невеличка, русой косы немае, стрижена под мальчика. Кран снимает с железнодорожной платформы бадью с бетоном. Женя комадует, большой палец правой руки вниз – майна-майна, ладонью левой покачивает под большим пальцем правой – майна помалу. Бригада прижалась к стенке блока. Жалил дернул рычаг на бадье, дно раскрылось, бетон вывалился. Вира! Бадья поплыла вверх. Бригада разровняла бетон лопатами и опять танцует.

– Тезка! (так Женя называет Жалила) Хиба не танец. Ты приходь вечром до поселку иностранных консультантов. Ось там побачишь яки гарны мои дивчата, а тут не дивчата, а кибитки цыганские, брезентовые.

– Щиро дьякую, бригадир. У казахов глаза узкие и в щелку видят, что в кибитке.

Жалил вообще-то молчун, но если что скажет, то точно. Однажды Миша Уханов доказывает, что не в большой голове толк, а в густоте извилин мозга.

– А что остается делать мозгу в тесном горшке – Заметил Жалил – Морщатся, как жеваная теленком тряпка.

Заглянули к Алеше на турбинную. Алеша за нивелиром, дает отметки монтажникам. Не стали мешать, пошли дальше мимо бетонного завода на Хортицу. Оказывается, Эльза теперь живет и работает на Хортице поварихой в столовой, а на Днепрострой они приехали с Сергеем в прошлом году, но здесь разошлись. Сергей уехал в Ростов и не слыхать о нем.

– Бог с ним – говорит Эльза, неплохо живу без Сергея.

На острове Хортица молочная ферма, несколько жилых домиков, небольшая столовая. Эльза живет в одной комнате с пожилой женщиной и ее дочерью. На большой площади посевы люцерны. Тася приехала только на один день посмотреть Днепрострой, вечером уезжает катером. Пристань на левом берегу. Эльза осталась дома. Мы с Тасей по новому мосту, построенному взамен затопленного Кикасского, идем на левый берег.

– Риф, ты читал Анти-Дюринг?

– Нет, не знаю такого.

– А что читал из Энгельса?

Ну, Энгельса я знаю наравне с Карлом Марксом, ответил:

– Энгельса тоже не читал.

У Таси нежное, детское лицо, и кажется, чужие на этом лице глаза, усмехнулась было, но сказала серьезно:

– Ты читай, Риф, как можно больше Энгельса, Маркса и Ленина. Скажешь некогда?

– Время можно найти. Не в том дело. Учиться, учиться, и учиться жить, а жить когда? Вроде сапожника без сапог? Я сейчас в свободное время с увлечением читаю «Тихий Дон». Знаешь, я будто в самом деле в хуторе Татарском. Захожу на велиховский баз: «Гриша, ты на сенокос собрался?». Гляжу через плетень на соседний баз: «А Ксения там?»

– Говорят, Шолохов написал «Тихий Дон» по чужому дневнику.

– Есть такая побасенка «Украдь, мужик, пшеницу. Хоть раз пшеничный хлеб поедим», «Ну, что ты, сроду у нас не было пшеничного хлеба, соседи сразу догадаются, что из краденого». «Не беспокойся, я испеку не хуже, чем из лебеды».

– Риф, поцелуй меня – тихо сказала Тася.

– Передай привет Лене – сказал я, будто и не слышал.

Тася уехала. Потом я спохватился – ну что мне стоило поцеловать её? Ведь обидел девчонку.

На Днепрострой приехал отец. Просто посмотреть и со мной повидаться. Хотя заглянул и на мой участок работы, но сошёлся с Логиновым, ну прямо подружились. Всюду вместе. Втроём сходили на Хортицу. В аровниках отец сделал в своём блокноте какие-то записи. Встретилась Эльза. Пригласила нас на обед, не в столовую, а в свою комнату. На счёт моей работы отец мне ничего не сказал, но вижу доволен.

– Не важные нынче дела в Карлыгане – сказал перед отъездом.

В марте 32-го от отца получил письмо. Пишет, что из Карлыгана многие уехали, много дворов пустуют. Земляки зовут и отца уехать, и в Среднюю Азию, и в Татарию. Видно отец колеблется, не знает как быть. С этим письмом пришёл к Хадиче Сунчали и у неё застал дядю Хафиза. Дядя больше поседел, но выглядит здоровым. Мне он, похоже, искренне обрадовался, посадил рядом с собой на кушетку. Села рядом и Хадича, прочла письмо.

– Если есть возможность, Риф, съезди на побывку в Карлыган – советует дядя – Вчера я был на сенном базаре, молоко с рук купить, ячную крупу и сало.

Дядя, оказывается, из письма понял больше чем я. А теперь и я понял.

– Деньги я тебе могу занять, Риф – говорит Хадича – отдашь когда будет возможность.

– Только на сегодня. Давай вместе съездим на базар, купим чего-нибудь. Деньги у меня есть, я принесу.

–Так вот я мешинец, Риф, а живём не хуже не мешенцев. Работаем в совхозе, работа привычная. Вместе с нами и по своей воле приехавшие из Карлыгана Али Нужа с семьёй, Ибрай Полетай, Отяковы, Бахтиевы. И спокойно. Бывало зимними ночами стельную корову сторожишь: как бы не прозевать, телёнка не заморозить. Как бы кто лишнюю борозду себе не припахал, как бы лошадь кто не увел и – подмигнув мне – как бы кто на задворке черемуху не посадил. А что лишенец! Только что за пределы района без разрешения на то нельзя выехать. А куда нам ездить? Вот попросил разрешения приехать сюда, дали на неделю. Ну, правда, есть некоторая обида. Собрание какое, и я уже чужой среди других, не имею права голоса. На детей своих от меня тень. Ладно, племяшь, переживем и это. Давай соберись и съезди в Карлыган.

Мы с Хадичей купили на сенном базаре 20 кг ячной крупы. В ту зиму мы с Алексеем Стариковым из общежития ушли, поселились в небольшой комнатке в Гражданке. Хозяин высокого роста благообразный старик на восьмом десятке, бывший певчий бас Исаакиевского собора. Хозяйка вдвое моложе своего мужа, детей у них нет, Ирина зарабатывает на стирке студентам. Старик, пожплуй, побольше зарабатывает на чтении Евангелия старушкам. Дома я застал семейку за самоваром. За столом Алеша, хозяйка Ирина и Амина. Дружно почаевничали вместе, Амина осталась ночевать.

В Вихляйку приехал поздно вечером. Собрался, было, пересидеть на вокзале до утра, но встретил Кашафа Чапай. Оказывается, он работает в качестве ремонтного рабочего, занимает комнату барачного типа в служебном доме. У него и переночевал. Утром был небольшой мороз, потом потеплело. На подтаявшей дороге парится конский навоз. Идти хорошо, от двадцатикилаграммового рюкзака за спиной тяжести не чувствуется. Только за полдень, когда позади остались деревня Лысовка и речка Вершаузка, начались Карлыганские поля, почувствовал усталость. Сняв с плеч, сел на рюкзак. Нет, пожалй, не от тяжести, а от содержания рюкзака усталость. Что с тобой, Карлыганская земля? Ведь небыло засухи, доброе было прошлое лето. Неловко мне несть здесь четверть пуда ячменя из далекого города, где даже вблизи земля неурожайна. Изба наша одинока, без двора. На крыше сенцов копна сена, в сенцах корова. До десяти дворов справа – Али Нужи, Мазунов, Чапая и другие – пустуют. Слева заброшенная изба Вальшиных. За ним за огородом в избе Хафиза Сунчали контора правления колхоза. Семья наша, хотя до слез обрадовалась гостинцу аж из далекого Питера, не голодна: есть хлеб, картошка, молоко.

– Кашу сварим – пересыпают крупу из рук в руки сестры Ала и Юля.

Фуад учится в Саратовском педагогическом техникуме.

– Интересный случай – взял меня под руку, провел к простенку между окнами папа, где на решетчатой полочке стоит широкое, плоское фаянсовое блюдо с портретом Ленина – Гинай Муртазин подарил, он работает где-то на Урале, на фаянсовом заводе. Долго его небыло в Карлыгане. Прошлой осенью приехал в отпуск. Пришел, говорит, прощения просить. Моя, говорит, пуля тогда тебя ранила в школе. Хочешь верь, а хочешь не верь, только говорю чистую правду. Я целился не в тебя, а в Ризвана. Стекло, видно, оконное обмануло. Когда Ризван тушил лампу, я дважды щелкнул, но осечка. Мог убить Ризвана. За что? «До сих пор поражаюсь, что не убил. Ризван опозорил мою семью, повез отца в город, как предателя. Отца оправдали, а позор остался. Вот тогда, не зная того, я надолго расстался с Карлыганом».

Дипломного проекта и защиты диплома у нас не было. Всю нашу группу зачислили в ЛОГИДЭП (Ленинградский областной гидроэнергопроект) в качестве инженеров проектировщиков. Соответственно вместо стипендии зарплата. В просторном, светлом помещении рабочая обстановка. У каждого стол и стул. Вся глухая стена от пола до потолка занята полками с книгами, папками разных проектов и материалами полевых изысканий. Шкаф с чертежными приборами. Заведует всем этим хозяйством молодая женщина Мария Ивановна. Она отпускает по требованию, кому что требуется для работы. При входе в помещение на стенке справа с бортиками, с сеточной проволочной крышкой, на доске ряды с гвоздиками и номерами. Эта доска тоже в ведении Марии Ивановны. До девяти часов 10 минут эта доска открыта. В баню идешь, одежду сдаешь, получаешь жетончик с номером и веревочкой, привязываешь к ноге. Здесь, наоборот, сотрудник приходит, вытаскивает из кармана жестяной кружочек с номером и веревочкой, вешает на гвоздик с тем же номером. Ровно в 9 часов 10 минут доска закрывается крышкой, запирается на замок. С этой минуты на каждый жестяной кружок начисляется зарплата, гвозди без кружочков остаются без зарплаты. Не повесил кто свой номерок на гвоздь, работай не работай, остается без зарплаты. Время – деньги, время под замком. Не проведешь. А отдача на зарплату? Доска с решеткой о том не знает. А как же учитывается отдача? Как-то я надумал подшутить над Марией Ивановной, нарочно задержался на работе после шести. Не заметит Мария Ивановна мой номерок, замкнет ящик, и начисление зарплаты продолжится и ночью, и завтра.

– Ваш номерок? – заметила она – Забирайте.

Вторую неделю копаюсь в материалах изысканий к проекту Сунской ГЭС в Карелии, стопки полевых журналов топографической съемки, разрезы шурфов по обследованию грунтов. В журналах подписи – Н.Барсуков. Нужно начертить продольный профиль деривационного канала, но загвоздка – отметки нижнего участка канала ниже отметок верхнего участка. Что же это, вода потечет не от реки к ГЭС, а наоборот, от ГЭС к реке? От столов прошел молодой человек в полушубке, в прочных сапогах.

– Коля, Барсук, на минутку – позвал Митя Бараненков, и человек в полушубке прошел к столу Баранникова.

Да это же Н.Барсуков. Я подождал, когда он освободится у Баранникова и подозвал к себе.

– Здравствуте, т.Барсуков, у меня Сунская ГЭС, ваши журналы. Не понимаю почему отметки канала в верховье ниже, чем в низовье.

– А, понимаю, отметки у меня условные. Абсолютные отметки реперов у Марии Ивановны.

– Извини – я постучал у себя по лбу.

– Не бывал в Карелии? Приезжай. Финночки там и карелочки ядреные.

-–

….При Симферопольском автовокзале есть киоск «Горсправки». Нам нужно узнать адреса некоторых товарищей. Я подал список на 10 человек. Жду. Света стоит рядом, читает газету «Сельская жизнь». Я тоже взглянул на заголовок и задержался на слове Гирвас.

– Прочти, Света, что там про Гирвас?

– Я уже прочитала. Старушка-сказительница в средней школе поселка Гирвас ученикам рассказала страшную карельскую быль…

-–

…Еду в Крелию с назначением на Сунастрой. Харчами на дорогу в Ленинграде не запасся. Уже проголодался. В Петрозаводске поезд стоит 15 минут. Вышел купить что-нибудь из продуктов, но безрезультатно: ни в буфете, кроме конфет и чая, ни на руках ничего съестного не оказалось. На станции Кивач сошел с поезда голодный. Присматриваюсь кругом, нет ли магазина или столовой. Увидел вывеску «Столовая». Начало сентября, прохладно, но двери столовой открыты настеж, валит пар. Человек, сидевший на табуретке у дверей, костылем загородил мне вход.

– Столовая закрытая.

– Открыта же пока.

– Только по пропускам.

– Я приезжий, только что с поезда.

– Вот потому и закрыта, чтобы приезжие и прочие, кроме фабричных, не повадились.

Я стою, принюхиваюсь. Неужели так и не пропустит.

– Постой тут, никого не пускай – заковылял. Одна нога деревянная, другая в сапоге. Принес дымящуюся чашку, поставил на ближайший от двери стол – Поешь, хлеб, сам знаешь, только по карточкам.

Суп рыбный, очень вкусный, почти наелся. Поблагодарил товарища на костылях. Пришел, как мне пояснили еще в Ленинграде, на пристань. Двое пожилых мужчин прохаживаются туда-сюда у причала, сходятся, расходятся, будто не замечая друг друга. Трое с узлами сидят на скамейке под навесом, одна из них женщина.

– Здравствуйте! Не знаете на Тивдию будет катер?

– Кто знает. Ждем вот тоже, На Сунастрой, поди?

– Туда.

– Сама я оттуда. Не видела тебя раньше. По своей воле или как?

– По направлению.

– Тоже значит. Ничего, можно жить.

Плетется вдали показался катер.

– Из Тивдии – пояснил сидевший рядом мужчина. Народу мало, обратно может и не пойти.

– Что ж, не пойдет, так пересидим на вокзале. Утром должен идти.

Народу набралось немало. Двое парней приняли концы с катера, причалили. С катера за два хода они вынесли два ящика с глыбами белых камней, поставили под навес.

– Так, – сказал мужчина, сошедший с катера – можете брать билеты на Тивдию и Белогорку. На Лычный не заходим.

У меня рюкзак тощий, помог женщине занести один из двух ее мешков.

– Мы на Сунастрое уже второй год – говорит моя попутчица, как бы продолжая начатый разговор, когда устроились на скамейках – Из лишенцев. Съездила на родину кое за каким барахлом, оставленным у матери. Мы с Дона, с Куликова хутора. Это недалеко от станицы Сергеевской. В колхоз было записались. Мой Иван со своим братом и мужем золовки, отвели, сдали в колхоз лошадей. Кабанчика закололи. Вечером сели ужинать на свежину. Заходят председатель колхоза, секретарь ячейки и с района уполномоченный. Позвали к столу. Отказались. Не к добру.

– Ну, как с хатами решили, Иван? В станицу переведете или на полевой стан сдадите?

– А зачем их перевозить или сдавать? Исправны, будем жить в них сами.

– Не положено колхозникам в хуторах жить.

– А мы потолковали тут и решили не трогаться с места. Поля-то рядом.

– Кто это «мы»?

– Ну, брат и зять. Три семьи нас тут.

– Вон как. Агитнул стало быть. Ну, тогда с тобой, Иван, будет особый разговор – и ушли.

Кое-что напихали в два чувала, навьючили на корову, на рога налигач и погнали к моей матери в Веромы. Там другой колхоз. Ивана в лишенцы записали, значит на выселку. Вот так и попали на Сунастрой. Как звать –то тебя? Риф. Ничего, в Гирвасе можно жить. А деверь и зять так же и живут в хуторе, в колхозе работают. Нашу хату, правда, под полевой стан заняли.

Причалили к лесистому берегу. Уж стемнело. Меж стволами высоких сосен кое-где мелькают огоньки. Тивдия.

– Я уже тут была – говорит попутчица, назвавшаяся Екатериной Ивановной – Тут есть гостиница, туда и пойдем.

Гостиница бревенчатая, двухэтажная, на замке. Екатерина Ивановна показала на дом напротив, где живет хозяин гостиницы. Дом двухэтажный, в окнах второго этажа свет. Обойдя весь дом кругом и не обнаружив дверей, я тогда постучал камешком о стенку.

– Идемте – окликнул меня мальчик с «летучей мышью» в руках.

Зашли в избу. Семья за чаем.

– В гостиницу? Сейчас мальчишка проведет. Садись к чаю.

– Спасибо, я не один, там еще женщина.

А на столе ржаной хлеб домашней выпечки. В отдельной комнате яркий свет от десятилинейной лампы. На полках белые фигуры. Я невольно засмотрелся. Собака, вытянувшись, лежит на траве. Собака, приподняв переднюю лапу, насторожилась. Теленок сосет пальцы девушки, а рядом женщина доит корову. Жеребенок с гнедой шкурой на морде пытается сосать кобылу, а та отталкивает его…

– Ваши работы? – спрашиваю мужика за столом.

– Те отцовы. Вот моя – повернул на столе глыбу камня, глянул на меня Калинин Михаил Иванович.

Я бы все тут более подробно рассмотрел, но попутчица меня ждет. Гостиница из двух небольших комнат. В каждой по 4 койки с постелью. В первой комнате плита с охапкой березовых дров на полу. Мальчик зажег «летучую мышь» на столе.

– Вот все, что надо – мальчик показал на ведро с водой, тазик и жестяной чайник – с двоих рубль.

– Не подскажешь, мальчик, где бы хлеба купить.

– Ежели только у тети Вари. Ее муж капитан. Идемте покажу.

Мальчик привел меня к третьей от гостиницы избе и ушел. Я постучал в дверь.

– Кто там? Открыто же, чего стучишь.

В избе справа, как войдешь, русская печь. На печи в темноте можно различить несколько детских головок. Угол перед печкой освещен колеблющимся светом: в печи горят дрова. Женщина в квашне месит тесто.

– Здравствуйте, хозяйка. К вам с просьбой. Продайте, если есть с кило хлеба.

– Не торгую хлебом, нет продажного.

– Нет так нет. Извините.

– Постой – соскребла с рук тесто, вытерла тряпкой, подошла ко мне – А это продаешь?

Я не сразу понял насчет чего. Хозяйка взяла полотенце, конец которого высовывался из моего брючного кармана. В гостинице я было собрался помыться, вынул из рюкзака полотенце, которое, оказывается сунул в карман и пришел сюда. Вот она беспорядочность памяти. Надо возвращаться к марту тридцать первого. Тогда из Карлыгана в Ленинград привез двоюродного брата Назима, парнишку лет пятнадцати. Семья дяди Халима тогда голодала. Назима я устроил в детскую трудовую колонию, что на станции Лохта недалеко от Ленинграда на Выборгской дороге. В конце апреля шел на Выборгский вокзал, чтобы поездом ехать, проведать Назима. И тут на улице случайно встретил Ольгу Козлову, дочь Василия Ивановича, нашего детдомовского воспитателя в городе Петровске. Оказывается, Ольга вместе со своим старшим братом живет в Лнинграде, в Лесном на ул.Сигаля. В Ляхту к Назиму приехали вместе с Ольгой. Ребята работали в поле, копали дренажные канавы. На огороде. Ребята дружно к бригадиру:

– Пусть Назим погуляет с родней, а мы за него поработаем. Не часто и не у всех у нас бывают родственники.

Ну вот после того мы с Ольгой встречались. Перед отъездом в Карелию Ольга подарила мне вышитое полотняное полотенце. Вот это самое.

– Нет, это не продажное – говорю Варе – Подарок.

– О какая красивая вышивка! От жены? От невесты? Вот хлеба краючка еще есть. Возьми. Тесто приготовила, испеку. Есть у нас слава богу. Подожди, идем сюда.

Спустились в нижний этаж с фонарем. Половина помещения занята сеном. В углу, вздыхая, жует жвачку корова. Варя что-то достала из кадки, подает мне цилиндрическую берестовую посудину.

– Ряпушка маринованная. Нет, нет, не доставай деньги. Дети там. Куда это мама? До свидания.

Екатерина Ивановна уже натопила плиту, вскипятила чаю. Хлеб и сало у нее еще с дома. Хорошо поужинали. Только после ужина заметил, что она молодая и ладная. Когда она устроилась мыть ноги в тазике с уже согретой водой, я вышел в сенцы покурить.

До Сунастоя от Тивдии километров сорок. Транспорта попутного никакого не оказалось. Оставив мешки у скульпторов, взяв в мой рюкзак только харчи, пошли пешком. Лес и лес. Строевой сосновый. Узкая колеистая дорога под кронами сосен. Местами болота. Там дорога загачена слегами и хворостом. С утра был небольшой мороз. Лужи были покрыты тонким льдом. К обеду стало тепло, дорога раскисла. Навстречу нам попалась одноконная подвода. Потная лошаденка тянет воз с натугой. Двое мужиков в стертых сапогах идут рядом.

– До Уссуны далеко?

– Не далече, однако. Будет Петракиева пожня, а там и до Уссоны рукой подать.

Не дойдя до Петракиевской пожни, услышали глухой церковный звон. Вот и пожня. В центре небольшой поляны островерхая небоьшая скирда сена в жердяной изгороди. В изгороди есть перелаз. В скирде небольшая сводчатая ниша с сухим пахучим сеном. Сидя в той нише, пообедали и пошли дальше. Не узнать в какое время здесь темнеет. В Уссону пришли, когда было совсем уже темно, в окнах слабый свет. Бревенчатые дома и здесь двухэтажные. Нижние этажи без окон. Стены из бревен стоймя, в виде частокола, а стены верхнего эажа из обычных венцов. Двери наружные под масть частоколу под масть частоколу из горбылей, поэтому их трудно заметить. Я постучал в стенку крайнего дома. Навстречу нам вышел низкорослый коренастый старик с фонарем. И тоже, как в Тивдии:

– Чего стучите? Дверь же открыта. Пойдемте.

Высокая худощавая женщина встретила нас ласково.

– В Гирвас, поди. И по ночам носят вас черти. Проходите к столу.

Справа русская печь. Угол перед печью огорожен дощатой перегородеой, оставив проход. Слева вдоль всей стены широкая лавка и стол. Под потолком над столом висячая лампа. Вся левая часть комнаты вроде мастерской. В ближнем углу мальчишка крутит ручную мельницу, только не муку мелет, а свинцовую дробь обкатывает. Рядом молодой человек с темным чубом рубит свинцовую пластинку ножом на мелкие кубики. Дальше девушка с русыми косами за прялкой, еще дальше приветливо встретившая нас хозяйка за вязанием чулок. Встретивший нас на улице рыжебородый старик за подшиванием валенок. В дальнем углу под образами, где горит и лампадка, белобородый лысый старик вяжет рыбачьи сети, неуловимо играя отполированным до блеска кленовым челноком. Молодая женщина на скамейке с обратной стороны стола грудью кормит ребенка. На печи четверо девочек, наверное, погодков.

– Катя, уложишь дитя, собери на стол – говорит хозяйка.

Молодая женщина, Катя, прошла в следующую комнату, оттуда вернулась без ребенка. Из кухни вынесла, поставила на стол кипящий самовар. Собрала стол: ржаной хлеб, вареную в мундире картошку, соленую ряпушку. Заварила чай.

– Давайте ужинать, гости. Мы-то уже поужинали.

– Мы-то не голодны, но чаю уж попьем.

– Маша, ухаживай, Катя пусть стелется.

Русая девушка, отложив пряжу, села за стол разливать чай, а Катя ушла в переднюю комнату. Екатерина Ивановна выложила на стол и наши харчи, поели и хозяйское, попили чай, а донской хлеб и сало оставили нетронутыми – гостинец детям. На всем полу передней комнаты постель с узкими прогалинами, на всю семью и гостям. Здесь я узнал, что контора строительства в Уссоне. И руководящий костяк строительства проживает тоже в Уссоне в частных квартирах. Утром Екатерина Ивановна ушла в Гирвас, что в 10 км от Уссоны. Я пришел в контору, представился:

– Новый сотрудник, по направлению.

Начальник строительства Нифашев бывший днепростроевец уже осведомлен, назначил меня прорабом земельно-скальных работ.

– Парня потеплее одеть надо – предложила молодая женщина, на которую я не осмелился прямо смотреть, она мне показалась сказочной королевой.

– Само собой – подтвердил Ниафшев.

Пока получил на складе полушубок, меховую шапку-финку, ватные стеганые фуфайку и штаны, валенки, сапоги, настал вечер. Насчет квартиры, хотя дали мне адреса, искать поздно, пришел туда, где переночевал, к Нефедовым.

… – Немного пробовали взрывом. Тут есть мастер по взрывчатке Черкащенко. Но только нам нет расчета взрывом. Вручную нам способней.

– Вручную больше заработок? У вас есть наряд-задание?

– На ручную корчевку. Федчук дал.

Механизмов на стройке пока нет. С корчёвкой леса я столкнулся впервые, выгодно или нет применение взрыва не знаю. Надо посоветоваться с Черкащенко. На следующий день попросил у Нефашова разрешения снять рабочих с заготовки дров, поставить, пока не замерз грунт, на рытье траншеи под зуб дамбы Ваган. Нифашев разрешил, но после доставки заготовленных дров из леса в поселок автомашиной, когда она свободна от срочных рейсов в Кондопогу и Петрозаводск. Тут выручил мой хозяин Петр Иванович. Он посоветовал заключить договор с колхозом на конный транспорт. Так и сделали. Зависимость от автомашины, единственной, отпала. Все наличие рабочих, кроме плотников и дорожников, поставили на дамбу Ваган. Другая загвоздка: лопаты есть, а кирок и ломов нет. Есть кузница в землянке, есть кузнец Голобородько, но нет железа. Тут выручила машина и Голобородько. Ломы, кирки и кувалды купили за наличные в Петрозаводске. Привезли. Шофер неразговорчивый, но исполнительный парень, родом из станицы Вешенской, Петр Машуков.

– Петя, ты бывал в хуторе Татарском?

– Не знаю такого хутора. А где это?

На станцию Кивач прибыли два экскаватора для Сунастроя, на мой участок работы. Оба экскаватора импортные, прибыли в Ленинград из-за моря. Один, Визехютте, дизельный, на гусеничном ходу, другой, Минегамброк, паровой, работает на дровах. Принял экскаваторы главный механик Сунастроя и он же сопровождает, от станции пригонят своим ходом. Дорожники все же взрывают пни. Я на месте убедился, что это не менее пяти раз производительней, чем вручную. Но от Черкащенко узнал другое:

– Считай все вручную. Пусть хлопцы зарабатывают, а взрывчатку на скальные работы спишем.

Черкащенко бывший Днепростроевец, пожилой, семейный, общительный, добродушный. Я тогда ему ничего не сказал. Не смог сказать, потому что сам не разобрался сразу как быть.

По примеру Шпилева и я решил рубить себе избу, соблазнительно, хороший стройматериал под рукой, даром, можно сказать, под ногами валяется. И свободное время у меня есть. Оно здесь не заперто в ящике с решетчатой крышкой. Земля уже мерзлая, стойки ставить поздно. Ничего, готовый сруб проще поставить и потом. А там и родителей можно сюда вызвать на жительство. Хорошее же место. Купил нужный инструмент, начал рубить. Не в косую лопату, как у Чумака, а в прямую. Тут выгода в быстроте. Лапы стандартного размера на шпонах. Не надо перекатывать бревна, как делают Чумаки, подгоняя каждую лапу особо. Чумак поинтересовался.

– Може и нам так делать?

– Едва ли Шпилев у тебя примет. А я у себя приму.

В ходе рубки дома я обдумал сказанное Черкащенко и решил: нет, нельзя, надо прямо сказать, махинацию. Пропустишь раз, сам завязнешь. Я боялся за бригаду Осауленко, будут недовольны, и я окажусь прорабом занудой, не понимающим рабочих. Но, к моему удивлению, Осауленко одобрил мое предложение.

– Правильни, Закирыч, расценки нормальные, можно и так хорошо заработать, без выкрутасов. Давай так: в общем будем взрывать. Но иной пень попадется неудобный для взрыва, так или иначе нужно вручную. Будем учитывать отдельно. Зря не трать время на контроль за гамии. Все будет сделано на совесть. Лады?

– Конечно – подтвердил я, обрадованный таким поворотом.

– И еще, Закирыч, для ясности скажу тебе зачем нам понадобился чертеж на кролятник. Верно мы могли бы построить без чертежа. Для законности нужен был чертеж. От кролятника польза будет всем и наш труд должен быть законно оплачен.

Я невольно сравниваю Осауленко с нашим главным инженером Федчуком. Сидит Федчук в жарко натопленной конторе в 10кмот строительства и фактически не знает де, что и как делается, чем живут рабочие.

Чертежи на дамбы Ваган и Койкоры составлены мной в ЛОГИДЕП, как говорят проектировщики, в камеральном порядке, и утверждены главным инженером проекта Масловым Николаем Николаевичем. Он же был преподавателем у нас в институте. Решил инструментально проверить трассу в натуре. Канал берет начало на реке Суна выше порога. Первое, идет по лощине, как полагают, древнему руслу Суны к озеру Пялье, по заболоченной местности. Верхний слой болота теперь замерз. В помощники себе взял хозяйского сына подростка Шаню Нефедова. Приехали на место. Я верхом на Пойге, Шаня на лыжах. Ночуя в бараке за 5 дней прошли трассу. Под репера использовали пни. Назад в Уссону Шаня напросился ехать верхом. Я приехал на лыжах вечером под новый, тридцать третий год. Семья Нефедовых в сборе. С лесозаготовок вернулись домой Петр Иванович, зять Иван Мелехов и Маша.

– Пошли в баню – позвал меня Иван.

В Уссоне почти каждая семья имеет свою баню. Бани, похожие между собой, выстроились вдоль берега Сунд-озера. Разделись в предбаннике. В бане жарко, и хотя в углу светит «летучая мышь», темно. Иван брызнул на каменку кружку воды, камни зашипели, вся верхняя часть бани наполнилась паром. Иван полез на полок, чтобы пропотеть. Я с шайкой теплой воды сел на скамью, полоскаюсь. В предбаннике завозились и в баню вваливаются, конечно голые, Петр Иванович, Филипповна, Катя, Маша, и уже знакомая мне, их двоюродная сестра Настя Нефедова, рослая девушка.

В Карлыгане мы тоже парились в бане вместе всей семьей, но тогда я был не старше 10 лет, а тут почувствовал неловкость, прижался в угол, но баня тесная, далеко не уйдешь. Петр Иванович полез на полок и, пропотев, стал нещадно хлестать себя березовым веником, Филлиповна моется на полу. Настя с Машей на скамейке подальше от меня. Иван сидит на приступке полка и Катя моет ему голову, стала рядом и то и дело трется об меня тугим задом. Петр Иванович слез с полка и теперь моется на полу. Настя подошла ко мне, я было отвернулся, чтобы пропустить ее на полок, но она положила руку мне на голову.

– Сиди, голову тебе помою.

– Приучай его, Настя, а то я вижу стесняется.

Вышли из бани, а Шаня все еще не приехал, что-то не ладно. Оделся и пошел по дороге на Гирвас. То ли глаза здесь приспосабливаются почти к круглосуточной ночи, то ли ночи не очень темные, так что видно нормально. Шаню встретил километрах в трех от Уссоны.

– Что случилось, Шаня? Где Пойга?

– У портпорога, застрял в снегу. Я и так, и эдак, не может вылезти. Уже окоченел.

– Топай скорей домой, там баню истопили.

Пойга издали заржал мне навстречу. Он по брюхо в снегу. У передних его ног снег стоптан. А у задних не тронут. Руками разгреб снег у задних ног и наткнулся на сучковатое бревно. Правая нога заклинила между бревном и сучком, снег немного покраснел от крови. Я всегда за голенищем сапога ношу кинжал – подарок Хубецова. Попробовал кинжалом рубить сучок, но он мерзлый не поддается. Тогда снял с седла стремена, установив одно как распорку между бревном и сучком, подбил другим. Пойга, видимо, почувствовал облегчение, шевельнул ногой. Я резко оттянул его ногу назад, высвободил от капкана. Пойга вздохнул, скачком встал на твердую дорогу. С бабки сочиться кровь, надо перевязать. Собрался было снять портянку, но отложил, мороз крепкий, можно отморозить ногу. Не пожалел, отрезал кусок от хорошего ватника, им и обвязал бабку Пойги. Я не стал садиться верхом, чтобы не простудиться после бани. Иду впереди, пойга за мной без овода. С километр хромал, потом разошелся.

Ночью разбудила меня Филлиповна:

– Плохо дышишь, идем сюда.

На шестке печи что-то горячее в чугунке, пар идет.

– Наклонись над чугунком – укрыла с головой шубой – Дыши, дыши, пока лоб вспотеет.

Пахнет картофельной ботвой, чебрецом и еще чем-то лесным. Вдыхал этот пар может быть с пол часа. В груди тесно, дышать тяжело, но все-таки хорошо поспал.

В Уссоне на Новый год не устраивают елку. Елки и так рядом, за околицей. Девушки гадают. Бросают на улицу валенок, или клубок пряжи, следят, кто подберет. В стакан с водой бросают крученую нить и следят, как она раскручивается и по ней угадывают свое загаданное. Первого день не рабочий, я вместе с Нефедовыми поехал на рыбалку, на озеро. На льду люди посемейно, как в селе в жатву. Лошадь оставили на берегу под навесом из лапника. Маша с Настей расправляют сети, проверяя каждый поплавок и грузило. Иван ломом пробил дырку во льду, забил в дыру кол, и он тут же замерз. Рядом прорубил прорубь Петр Иванович, к длинной жерди привязал конец сетей, а другой к колу, жердь просунул под лед. Иван, отмерив шагами, прорубил как раз в конце жерди. Так, продвигаясь дальше спустили сети под лед, метров около шестидесяти. Присмотревшись, я заметил Петра Ивановича, он пошел под навес, напоить лошадь, дать сена и развести костер. Сеть под лед спустили в трех местах, и все пришли под навес обедать. Костер особенный, в двух бревнах лежит третье, а в щелях между ними короткие язычки пламени. Ведро с картошкой над огнем висит, подвешенное на проволоке, подвешенное к перекладине навеса. Картошка, прежде чем попасть в ведро, успела замерзнуть, сваренная она стала сладковатой. Хороша с маринованной ряпушкой. Пока сети подо льдом мы втроем, Маша, Настя и я, пошли охотиться на белых куропаток. С двумя ружьями. Я однажды в лесу близко встретился с волком. Волк вышел на тропу неожиданно, в десяти шагах от меня. Волков я видел не раз и в Карлыгане, но не на таком близком расстоянии. Кроме кинжала за голенищем у меня никакого оружия, но ничего и не понадобилось. Волк только покосился на меня и нырнул в ельник. После того я купил ружье шестнадцатого калибра, и носил с собой заряженное.

Залегли под старой елью, как в шатре. Снега под елью нет. Толстый слой сухой хвои. Впереди нас небольшая голубая поляна. Тишина. Где-то далеко, не нарушая тишины мерно «морзит» дятел. Раза два где-то от мороза щелкнуло дерево, рядом с легким шорохом с березы осыпался снег. Маша выстрелила дуплетом. Присмотревшись я заметил, что снег на поляне неровный, бугорочки чередуются с ложбинками. В ложбинке затрепыхали серые колючки.

– Лежи, следи – положила мне на плечо руку Настя – они глупые, не улетают.

Заметив медленно движущиеся комочки, прицелился, выстрелил и я. Потом ружье у меня взяла Настя, немного погодя выстрелила и она. Подобрали четырех куропаток.

– Бедненькая – погладила Маша куропатку с чуть окровавленным боком

– На то она и куропатка – возразила Настя.

На обратном пути к озеру встретился нам молодой высокий мужчина, обвешенный ружьем и десятком куропаток. Поздоровались, разминулись.

Под навесом продолжает гореть костер. Тепло. Не раздеваясь легли спать на лапнике. Только у костра кто-нибудь один посменно дежурит. Рано утром вытаскиваем сети. Рыба в ячейках то по одной, то по нескольку рядом. Маша с Настей, засучив рукава шуб, выбирают рыбу из ячеек, бросают на лед. Петр Иванович тут же следом сматывает сети в рулон, так как они замерзая, твердеют как проволока и становятся ломкими. Замерзает на льду и рыба. Голые руки Насти и Маши красные, с них пар идет. Мы с Иваном вытягиваем сети из проруби в мерзлых, как жестяные, рукавицах. Рыбы набралось около центнера. Почти всю рыбу Петр Иванович сдал в сельпо в счет плановой заготовки, по государственным ценам. В Уссуне есть и колхоз, но немало единоличников, в числе которых и Нефедовы.

Насальство у нас новое. Нафишева и Федчука сняли с работы. Начальник строительства теперь Травкин Петр Никитич, бывший Волховстроевец, член Карельского обкома партии, мужик среднего роста, хромой. Гл.инженер Надпорожский, бывший Днепростроевец, высокий, худощавый.

– Травкин за тобой соскучился – сказал мне Надпорожский, когда я зашел в контору – Зайди к нему.

У Травкина в кабинете сидит тот самый охотник с куропатками, которого мы встретили в лесу.

– Вы, Леонович, главный механик Сунастроя или свободный охотник?

Вон кто, оказывается гл.механик. Вижу второй раз.

– Одно другому не мешает – говорит Леонович – Везерхютте на ходу, работает. Мененгамберг неспособен работать в зимних условиях, стоит исправный. Машиниста Кайпулайнена поставили на циркулярку. Автомашина на ходу. Какие претензии к гл.механику?

– Нет у меня к вам претензий, лучше нам разойтись.

– По собственному желанию? – усмехнулся Леонович – Пожалуйста – написал заявление, положил перед Травкиным, и вышел из кабинета, не попрощавшись.

– Одобряю – положил Травкин руку на лежавшую на столе газету «Красная Карелия» – Все верно, будем поправлять дела.

Я несколько раз говорил Нафишеву и Федчуку о неполадках на стройке, не было толку. Тогда написал об этом в редакцию «Красной Карелии». Оказывается, газета опубликовала заметку под заголовком «Ну и клюем, как журавль из тарелки». Это в основном насчет Менегамброка, который безуспешно долбит мерзлый грунт, сжигая больше дров, чем вынимая грунт.

«Королева» Анна Степановна работает кассиршей. Зарплату я получаю у нее, не глядя на нее. Получаю подъемные. Побывав у Надпорожского, вышел из конторы на улицу. У крылечка «королева».

– Ты все у Нефедовых? По пути нам. Ну как Маша? «Женись, мол, а потом хоть ложкой хлебай»?

Вот так «королева»! Я и в карман забыл лезть за словом.

– Ну, это нормально, только не сглупи, не женись. Зайдем в магазин, купим по ИТРовскому талону тебе что-нибудь приличное пока деньги зря не растранжирил.

Сельповский магазин открыт. Продавец мерзнет и скучает.

Везерхютте работает на деривационном канале. Начал с будущего напорного бассейна ГЭС, копает лентой на ширину захвата до 12 м. Сверху мерзлый слой около полметра, грунтовые воды ограничивают глубину промерзания. Мерзлую землю машинисты приспособились на куски то подтягивая ковшом снизу, то ударом ковша сверху. Основная задержка в работе утром, в начале смены на вскрытии мерзлого грунта в первом забое. Посоветовавшись с Надпорожским и машинистами, организовали двухсменную работу. Машинист Смирнов и его помощник Блинов ленинградцы. Машинист «Мененгамброка» Капулайнен импортный, уроженец Финляндии, Канадский подданный. На циркулярке Капулайнен напилил досок в количестве достаточном для 8-квартирного дома. Капулайнена тоже перевели на «Везерхутте». К ним же поставили двух подсобных рабочих из землекопов – Корниенко и Недайвода, бывший помошник Капулайнена Поддубный понемногу работает на циркулярке, еще не совсем вполне освоился. Производительность экскаватора повысилась втрое. Только бы не было перебоя в доставке горючего, чем и занята единственная автомашина. По подготовке основания по дамбе Ваган делаем единственно возможное: Черкащенко взрывает траншею под зуб, да с полсотни землекопов, мужчин и женщин, убирают взорванный грунт. Дамба эта перекроет низину между двумя возвышенностями вдоль правого берега канала. Протяженность дамбы до полутора километров. Время от времени продолжаю рубить свою избу. Чтобы не затруднять себя подъемом бревен, верхнюю часть рублю на земле отдельно.

В начале марта приехал в Ленинград в ЛОГи ДЭП за чертежами плотины. В ЛОГи ДЭП остался работать Митя Бараненков. От него узнал, что Бокалов и Боткин остались в аспирантуре в институте, Стариков в военно-инженерной академии. Логинов Федор прораб на Баксанстрое, Зубарева Маргарита на Севанстрое, Байгисеев Жалил и Петр Югай на строительстве Кызылординской оросительной системы, Мамут Чембель в Крымводхозе, михаил Трубецкой тоже в Крыму, работает в качестве мелиоратора в садвинтресте, Раимов Абдул в Дербенте, в системе ЮЖДаг УОС. Остановился у Хадичи Сунчали, которая по-прежнему работает учительницей в татарской школе. Назима хотел только проведать, но он попросил меня взять его с собой на Сунастрой. Принял его под расписку, как ближайший родственник и вместе с ним приехали на станцию Кивач, пешком добрались до села Сопоха, где переночевали у моего знакомого Егора Мелихова, брата Ивана Мелихова. На другой день тоже идем пешком, уже стало показываться солнце, пригревает. И в то не верилось, но факт: на дороге, на конском навозе увидели красноватых мух. Мороз все-таки не менее 15 градусов, но мухи живые, летают. Груза у нас нет. В рюкзаке две папки чертежей, два кило сала и кило чеснока. Вся ноша. Заметили, как впереди два человека нырнули в густой ельник с дороги. Почему скрываются?

– Присматривайся – говорю Назиму.

Прошли мимо ельника, никого не видать.

– Риф Закирыч! – позвали сзади.

Оглянулись, на дорогу вышли наши Сунастроевские землекопы.

– Дело к весне, решили смотать удочки.

– Рассчитались?

–Нет. Двухнедельный заработок остался в доход Сунастроя. Где и наша не пропадала.

– Значит без документов?

– Старый паспорт отобрали, новый не выдали. С Ленинграда нас прогнали, а в Москве не приняли – с усмешкой пропел парень – Если есть, Закирыч, одолжи тридцатку на дорогу.

Дал 30 рублей, уверенный, что без отдачи. Так помог двум рабочим убежать со своей стройки. С удивлением через месяц получил по почте 30 рублей. Назима взял к себе в стажеры шофер Петр Машуков. На достройке избы теперь то врозь, кому когда придется, то вместе с Назимом работаем. Весна дружная. В начале мая в открытых местах растаял снег. Капулайнен самовольно ушел с «Везерхютте», растопил котел своего экскаватора, вывел на площадку против гаража, построенного еще в декабре. Капулайнен хороший механизатор, добросовестный, обычно дисциплинированный работник, но иногда, возможно пользуясь своей иностранной подданностью, самовольничает. Однажды он мне сказал, ставя меня в известность:

– Неделю меня не будет, иду к брату.

– Ладно – сказал я ему, зная, что возражать ему бесполезно – Учтем, как отпуск без содержания.

Когда Капулайнен вернулся и приступил к работе, прошел слух, что он незаконно пересек туда и обратно Финскую границу. Его вызвала тройка – Травкин, парторг Турков и председатель райкома Магилев.

– Законно пересек границу туда и обратно – без обиняков подтвердил Капулайнен – по той самой тропинке, где и раньше ходил. Родной брат там живет. Как не ходить к нему?

Ну так это дело и обошлось.

– Попробуем твой экскаватор? – спрашиваю Капулайнена – отрой вот тут котлован глубиной с метр, шесть на шесть.

– Запросто – согласился и отрыл за час.

Капулайнен и Поддубный погнали свой экскаватор на дамбу Койкоры, что на правом берегу по течению Суны выше порога Гирвас. На месте я показал им, предусмотренный проектом, створ дамбы, предназначенной для ограничения затопления правобережной долины. Надо отрыть там траншею. Среди вновь прибывших рабочих из условников оказался наш рабфаковский преподаватель математики Розанов Александр Александрович. Мне, удивленному, пояснил:

– Язык до Киева доведет, а то и до Прут. Прошлым летом, во время отпуска съездил на свою родину под Лапшев. Ну там поговорил со своими земляками, что у них то не ладно, это не ладно. И договорился. Местное начальство приписало агитацию против колхоза. Не огорчаюсь. Физзарядка полезна. Ну как математика помогает в работе?

– Помогает и математика, а пуще пример вашего труда. Я стараюсь работать как вы, как Коровин, Виноградов, Минцевич.

Розанова и еще трех рабочих поставили к экскаватору Капулайнена, на снабжение дровами. С жильем их устроили в селе Койкоры.

1 Мая в Гирвасе состоялась демонстрация. Кроме наших рабочих собралось здесь немало жителей из Уссоны и Койкоры, прибыли и сплавщики. На сколоченной на скорую руку трибуне Травкин, Турков, Маганов и председатели двух сельсоветов. Турков поручил и мне сказать несколько слов от строителей. Я, заикаясь, сказал что-то насчет замены «летучих мышей» лампочками «Ильича» и насчет лесопромышленности в Гирвасе. Дружные аплодисменты просто ради праздника. Я вспомнил подобные аплодисменты Васе Буртаеву. Однажды, не знаю по какому поводу, у нас в детдоме № 4 была вечеринка. Выступали кто чем может. Ольга Козлова, тонкая, вытянулась в центре круга, как лоза, высказала четко:

– Никогда, никогда, коммунары не станут рабами.

Калиф Чапай сыграл на ложках. Халим Нужа сплясал «барыню». Мы с Гансом Беннер дуэтом спели по-татарски:

Кызкаматы кат-кат булла, ир канаты ат була

Читтилярды кун юрусан тыган имият булла

И по-немецки:

Эс гет алле сфер убер, эс гет аллес фарбаин

Нах одер децембер фольк идер ин май

Вася Буртаев спел по-мордовски:

Кандрай ля аляй куляки

Сыреженкай Кандрай ляляй куяки

Спел это и стоит молча. Мы стоим ждем что дальше, куда собрался дядя Кандрай. Вася Буртаев постоял минутку и развел руками.

– Вась – стоит, не уходит.

И тогда кто-то догадался, громко захлопал в ладоши. За ним дружно захлопали все. Тогда Вася поклонился направо, поклонился налево и чинно вышел из круга.

На Подпорожье ледоход, народу собралось много на берегу. Цирк, а не ледоход. Что только не вытворяют льдины: делают стойки, мостики, пирамиды, кувыркаются на лету. Тут и бокс, и французская борьба, и ныряние с трамплина. С разбега налетают друг на друга и с грохотом рассыпаются. Все новые и новые партии прибывают с еще более интересными номерами. Я оказался рядом с какой-то девушкой и без всякого внимания обнял ее за талию. И она, не обращая на меня внимания, положила руку мне на плечо. Все наше внимание на льдинах.

– Риф! – кто-то окликнул меня сзади. Оглянулся. Стоят за мной Вася Патриков и Илмари Алтунен, уссунские знакомые парни – Тебе что своих, сунастроевских девок не хватает?

Я только тут обратил внимание, что рядом со мной стоит младшая сестра Васи Калит.

– Я сказал, Счастливо праздновать – добавил Вася – и ушли.

Это не очень простой разговор, если учесть, что не так давно нашли убитых у Парпорога Черкащенко и Гирвас-порога Корниенко. Костя Корниенко был парень лет двадцати, а у Черкащенко остались жена и дети.

Анна Степановна тогда в магазине выбрала мне отрез на костюм. Я настоял купить два отреза. Один из отрезов подарил своей уссонской хозяйке Филлиповне. Я не мог не отблагодарить хоть чем-нибудь эту женщину за ее доброту. Я редко бываю в Уссуне, но когда бываю непременно останавливаюсь у Нефедовых. Питание в Гирвасе неважное: в столовой уха из ряпушки, уха из налима или судака. Районная газета утверждает, что рыба по калорийности не хуже говядины. И все-таки в Гирвасе многие болели цингой. Именно поэтому я, по совету опытных в этом отношении, привез из Ленинграда кило чеснока. В магазинах продуктов питания нет. В селах тоже ничего не продают. Филлиповна уделяла мне то кувшин молока, то комок сливочного масла, отказываясь от денег. Второй отрез отвез в Тивдию Варе. Ее краюха хлеба и туесок маринованной ряпушки были мне куда дороже этого отреза. И Варя обрадовалась не столько отрезу, как тому что я ее не забыл. Потом она приезжала ко мне в Гирвас в гости.

Капулайнена и его помощников с подсобными рабочими застал на дамбе Койкоры в грязи, как чертей болотных. Капулайнен чертыхается на пяти или больше языках.

– Доннер ветер! Дурак выдумал такой работа, дурак выдумал такой дамба!

«Менегамбурк» по самую платформу сидит в черной тине, похоже уже попрощавшись с белым светом.

– Туна тяне, майстеро – потянул меня за рукав Капулайнен и, прихвтив с собой лом, повел меня выше по течению. Пройдя шагов двести, воткнул лом в грунт – Слышишь? На полметра скала – Это видишь? – показал на едва приметную тропу поперек долины – Вот где медведь ходит. Медведь не такой дурак, как мы с тобой. Медведь не полез по самую платформу в болото. Поможет майн гет, вылезу, пригоняю экскаватор сюда.

– Надо же согласовать с начальством.

– Согласовать твоя работа, я на полтарифа сидеть не хочу.

Когда вторично приехали сюда с Надпорожским, Капулайнен уже копал траншею на медвежьей тропе. И мы тоже убедились, что лучшего места под дамбу нет.

В котловане, отрытом Капулайненом мы с Назимом забили сваи, обшили жердями, прикрыли лапником и пазухи засыпали землей. Поверх свай срубили обвязку на высоте 70 см от поверхности земли. Балки снизу и сверху обшили досками, пол верхнего этажа, потолок подвального. Стены изнутри обшили досками. Поставили двери, окна под самым потолком. Справа, как зайдешь вдоль всей стены ларек, служащий и коватью. Комната размером 5 на 5 метров готова для жилья, сюда и переселились с Назимом.

Турков женился на Кате Ларионовой, дочери квартирной хозяйки в Уссуне. Пойгу впрягли в двуколку и на ней молодожены поехали в Койкору регистрироваться. На обратном пути зашли к нам в подвал. Кате наша комната понравилась.

– Я есть хочу – Катя прижалась к Василию Ивановичу, как девчонка к отцу.

Я попросил на кухне Катерину Ивановну пожарить рыбу в собственном соку. Рыба вместе с пайковым хлебом составила свадебный обед. Заселили новый восьмиквартирный дом в первую очередь семейными, в числе которых Голобородько и Куликовы. Сорганизовали входины, позвали и меня. У Куликовых то у плиты, то прибирает в комнате рослая девушка с толстыми темно-русыми косами.

– Сестра? – спросил я Екатерину Ивановну.

– Тоже Ивановна, Нина Ивановна – и добавила как-то смущенно – Дочь. Учиться в Петрозаводске, на каникулах.

На стройку поступила еще одна машина полуторка и бульдозер. Машуков сел на новую машину, старую передал Назиму. Ездят в Петрозаводск или в Кондопогу по возможности вместе. Бульдозер заравнивает вынутый из канала грунт вдоль канала. Теперь вдоль канала можно ездить и автомашиной. Экскаватор работает в две смены бесперебойно. Бригада Осауленко, расчищая просеку, двигается все дальше в направлении Тивдии. Назим дружит с девушкой из Койкоры Полей Пакконен. Поля работает подсобной рабочей при циркулярке, ночует у Куликовых, а по воскресеньям ходит домой в Койкоры. Обычно по субботним вечерам провожает ее Назим. Нина с Полей пришли к нам, а Назима нет, он еще не приехал из Кондопоги, что-то задержался.

– Поздно уже, завтра пойдешь – говорю Поле.

– Нет, непременно надо сегодня. Завтра чуть свет мы с мамой пойдем на пожню, сено косить.

– Давай вместе проводим ее – предложила Нина.

Напрямую по лесной тропинке от Гирваса до Койкоры около семи километров. Ночи светлые. Довели Полю до Койкоры. Обратно по той же тропе идем вдвоем с Ниной. Туда шли, весело болтали, оттуда идем молча, разговор не клеится. Молча робко взялись за руки, погодя робко поцеловались. Потом начали целоваться, останавливаясь, чаще и кепче. И наконец:

– Давай поженимся.

– Я согласна – говорит Нина, и уткнув голову мне в грудь, добавила – и мама согласна.

Вот оно как! Вопрос уже решен без меня. Тут на тропе и поженились. В эту весну мне очень хотелось жениться. Маша и Настя Нефедовы довели до того, что не знаю, как быть. Хороши же девки и лес за околицей, есть где уединиться, но только «душу отводить». С Катей, сестрой Маши встретились на пожне и не удержались. «Легче стало?» спрашивает Катя. Легче, конечно, шел с пожни, не чувствуя ног под собой. Но надолго ли? С Настей Скорик, свояченицей Голобородько, встречаемся иногда в лесу. Тоже хороша, без условий. «Бери, вся твоя». Много девушек хороших, много ласковых… не имен, животрепещих. Но одна из них вот стала женой.

– Надо по-людски, свадьбу устроить – сказала Екатерина Ивановна.

С Назимом несчастный случай. Из Кондопоги вез бочки с бензином. При выезде из поселка двое мужчин подняли руки. Назим проехал бы без внимания, но один из них оказался знакомым – Егор Мелихов из Сопохи. Егора Назим посадил в кабину, а другого в кузов. Перед Сопохой верхний пассажир постучал по крыше кабины. Назим остановил машину.

– Горим! – крикнул пассажир, спрыгнул с кузова, отбежал в сторону.

На полу кузова бездымное, сплош пламя. Егор, схватив лопату, стал кидать в кузов землю.

– Отойди! – крикнул Назим, открыл борта и погнал машину.

Бочки с бензином упали на землю, кроме одной, которая, будто растерявшись, будто не знает куда податься перекатывается туда-сюда, с места на место. Вдруг машину тряхнуло, машина легла в кювет, а Назим кубарем откатился в сторону. Машина сгорела, Назим ничком лежит на дороге, только плечи вздрагивают. Назима и бочки с бензином подобрал Машуков. Назим жив-здоров, но ждет суда. До суда Травкин дело не допустил, Назима поставили молотобойцем к Голобородько.

Свадьба. У Куликовых собрались Надпорожский, Турков с Катей, Коля Барсуков, трассирующий электролинию на Кондопогу, Розанов, Голобородькин, Шпилевы. По заботе Екатерины Ивановны и Голобородчихи накрыт стол. Еда, в основном, рыбная, есь соленая и водка.

– Горько! Горько!

И мы с Ниной конфужено целуемся. Откуда этот обязательный обычай? Для чего? Уловив момент, когда про нас, кажется, забыли, мы с Ниной сбежали в свой подвал. Но, погодя, вслед за нами пришла и Екатерина Ивановна навеселе.

– Мама, уже полночь, иди отдыхай.

Екатерина Ивановны поцеловала Нину. Потом, целуя меня, крепко прижалась:

– Люби ее, Риф, она у меня единственная. Она будет хорошей женой. Если по-молодости что не сумеет, я всегда рядом, помогу, Люби.

– Ну иди уж, мама.

– Иду, иду, спокойной ночи.

В сельсовете нас не стали регистрировать. Оказывается, Нине, такой рослой и женственно зрелой только 15 лет.

– Придете с достижением законного возраста – сказал председатель и пообещал – Зарегистрируем вместе с потомством.

Разве дело в регистрации, Нина моя, я ее. Так будет всегда. Идем в Гирвас по той же тропе, где было начало нашего слияния в одно. Учиться Нина уже не поедет в Петрозаводск, поступит на работу в Гирвасе. В воскресный день вместе с Ниной пришли на пожню Нефедовых помогать на сенокосе. На пожне из Нефедовых Катя с Машей и Шаня, остальные на рыбалке. Косим в три косы по очереди и по очереди ворошим скошенную траву. Маша, как нарочно, подходит ко мне, заводит разговор:

– Илмари сватал меня, отказала.

– Зря, Илмари хороший парень. На балфлоте служил, а ты уж зрелая.

– Парень он неплохой, но не люб мне. Потом он Настю сватал, а Настя не знает как и быть – и шепотом – От Пети Машукова она зачала.

Нина будто и не замечает, но чувствую не по душе ей наш разговор с Машей, тем более шепотом. Тут еще Катя:

– Риф, пойдем поможешь стояк вывести под пойло.

Идем, уж далеко в лес зашли. Катя остановилась, обернулась ко мне, улыбается:

– Где-то тут был срублен – по глазам видно другое, кофта расстегнута, грудь колышется – Соскучилась – и все сказано.

Командует инстинкт, независимый от разума. Ничто не удержит, когда тяга встречная. Даже разум потом идет на компромисс: ну что тут плохого? Все нормально, все хорошо. А Иван? А Нина? Но мы же их не бросаем.

– Мань, где это мы рубили? Облазили кругом, не нашли.

– Бог с ним, другой срубим – и подмигнула Нине.

У Нины душа еще детская, не умеет скрывать боли, ясно сказала мне об этом глазами и потупилась.

Живя в подвальном помещении постепенно к осени закончили свою избу. В светлой бревенчатой комнате приятный смолистый запах сосны. На окнах белые занавески. Справа кровать наша с Ниной, слева Назима, за занавеской, с чистой постелью. Посоветовались с Ниной: нужно вызвать родителей. Они будут жить в верхней комнате, а мы в нижней. Тоже хорошая. Отправили письмо в Карлыган.

Первая лента канала вытянула грунтовую воду, теперь к каналу можно ездить машиной. Экскаватор «Везерхютте» начал копать следующую ленту с погрузкой грунта на автомашину. Теперь у нас снова две машины, на вторую снова сел Назим. Грунт возят машины в дамбу Ваган, бульдозер там ровняет трамбует грунт. «Минегамборк» на глиняном карьере грузит глину на конные грабарки, грабари возят, укладывают глину в чуб дамбы. Школы в Гирвасе нет, но детей школьного возраста десятки. Ходить в село далеко, а возить нет возможности. Решили учить детей в Гирвасе, отгородив под класс угол в бараке. Нина стала учительницей.

В декабре меня призвали в армию. До этого я пользовался отсрочкой. Военкомат в селе Спасская Губа, что по дороге в Петрозаводск. В Спасскую Губу приехали втроем, машинисты Смирнов и Блинов Тоже получили повестки. Всех троих нас отпустили до особого распоряжения. Согласно ходатайству Сунастроя. Но мне место и срок явки определены: «г.Псков, первый саперный батальон, к 1 марта! №; года». В январе я в Сунастрое взял расчет и решил съездить в Карлыган. Отпускные получил за полтора года. Перед отъездом зашел к Нефедовым. Малые их дети ко мне привыкли. Пятилетняя Аня попросила меня, как и раньше поднять ее к потолку – поста лагия. Десятилетняя Поля надела мою шапку-финку и приплясывает вокруг меня: и не дам, и не дам. Наши в Карлыгане живут неплохо, отец учительствует, Ала и Юля учатся в третьем и первом классах. Фуат, после демобилизации из армии поступил в Казанский университет. В сенцах корова, на крыше сенцев копна сена. Население Карлыгана, по сравнению с прежним, сократилось вдвое, много пустующих изб. Дедушки Ибрагима уже нет в живых. У дяди Халима из пятерых детей остался один Камил, всей остальной семьей живут в Чувашии, работают на торфоразработках. Дядя Заки живет и работает в с.Камазан Такалышского района Татарии.

Глава 8

… Не успел я выкурить одну сигарету, как девушка в окошке горсправки протянула мне ответ на мой запрос: адреса Ивана Григорьевича Саливон, Никалая Васильевича Деркачева, Пахомова Георгия Леонидовича, Корсунь Серафима Павловича. Шестеро остальных не значатся.

– А номера автобусов есть? – спрашивает Света.

– Пойдем к Селивану, это на Ялтинской, здесь недалеко.

– Тебя хлебом не корми, дай пешком походить.

Идем вдоль левого берега Салгира. Прежней речки нет, в каменистом русле едва сочиться ручеек. Я уже знаю, вода под нашими ногами в метрового диаметра трубопроводе. На косогоре кое-где кусты вишни, акации, боярышника, невысокая, но густая трава, цветы. Света уже довольна, что пошли пешком. Поднялись на плотину Симферопольского водохранилища. Зеркало воды широкое, но уровень воды намного ниже нормального. Пересекли молодой сад на побережье водохранилища, вышли на Ялтинскую дорогу. Нужный нам дом № 4 второй с края. В прогалине, в густой листве вьюнов, оплетающих веранду круглая, лысая голова.

– Иван Григорьевич!

– Кто там? Заходь!

– Хаваткой – сообщил, как пароль, здороваясь.

– Стажа, поди, на пенсию не хватает? Тут у меня уже был Коновалов по этому вопросу.

– Может быть Кононов?

– Сидайте. Ей богу, Кононов. Память никудышняя стала.

– Лена и Гриша как?

– Ты насчет прежней жены? Нет Лены, погибла в войну. И Гриши нет. У меня теперь другая жена, Шура. Вон она, легкая на помине.

На веранду зашла пожилая женщина с чашкой, полной клубники.

– Риф – назвал я свое имя, здороваясь с женщиной.

– Сеотина – поднялся Саливон с места, обнял, поцеловал в щеку – Что же ты мочишь? Где твои цыганские патлы?

-–

. . . В ноябре 34-го, отслужив положенный срок в первом сапером батальоне, 5 дней был в Ленинграде, сдал экзамен при военной академии, получил кубики в петлицы. Был на каменном острове у Хадичи. Заглянул на Сигала,4, к Козловым. От Василия Васильевича узнал, что Ольга уехала в Петровск. Зашел в ЛОГИДЕП. В коридоре встретил Пашу, бывшую студентку экономического факультета, она жила в том же общежитии, что и мы. Я неплохо рисовал, и однажды с натуры нарисовал портрет Паши, только голову. Оставив лист ватмана с головой Паши у себя на койке, сходил в столовую пообедать. Когда шел обратно, навстречу попалась Паша, ветром прошла мимо, не глядя на меня.

– Пашу встретил? – Спрашивает Данилович, едва удерживаясь от хохота – она тут была, посмотрела на свой портрет.

Я глянул на ватман и ахнул – к голове Паши пририсован углем мешок с арбузами. Паша с неделю дулась, потом пришла.

– Бегемот. Не ты, а Славка Данилович. Это ж он, я уж узнала, нахулиганил. Ну дай мне портрет на память.

Урожай у Паши на арбузы не меньше, чем тогда.

– Риф, здравствуй. В форме – приоткрыла дверь в рабочую комнату, позвала – Митя, иди сюда.

Вышел Бараненков, оказывается теперь муж Паши.

– Отслужил? Ну теперь к нам? Очередь на квартиру тебе льготная.

Оказывается, Федор Логинов тоже работает здесь, в качестве начальника отдела.

– Давай к нам. Сейчас же зайдем к Николаю Николаевичу Маслову.

– В Крым еду. Получил вызов от Крымводхоза.

– Ну что ж, пиши, передавай привет Чембелю и Трубецкому.

Пришел на Конюшенную. Дома застал сестру Амины Фатиму.

– Нинок (так Фатима называет Амину) на Васильевском острове живет. Давай вместе поедем к ней.

Амину застали в светлой квартире, в новом доме. В коляске ребенок.

– Нинок, мы голодны. Чем ты нас накормишь?

– Присмотри за Закирчиком, я за хлебом схожу.

– Нужен мне твой Закирчик. Где твои карточки?

– На тумбочке вон, и деньги там, возьми и пол-литра, скоро и Исхак придет.

Ребенок в коляске поболтал ножками, подал спокойный голос, похоже напомнил: «вы же про меня не забудьте». Амина взяла его в руки, села на кушетку, дала грудь. Не могу выразить словами похвалу молодой женщине, кормящей грудью ребенка.

– Садись – показала место рядом с собой – Рассказывай, как живешь. Давно из Карелии? Где ты служишь?

– Отслужил. Еду на работу.

– Недавно на Невском встретила Алешу Старикова. В форме, но вовсе не похож на военного. Сказал, что уезжает, пока сам точно не знает куда.

– Соскучился? – подняла голову, склонилась ко мне. Я осторожно, чтобы не потревожить ребенка, поцеловал ее в голову и в грудь – Женись на Фатиме. Правда. Мне сейчас только в голову пришло. Она тебя уважает. Мы вспоминали тебя. И мама. Она умерла. Фатима вдвоем с папой. Жили бы вместе. Или опять в Карелию едешь?

– Нет. У меня билет на Симферополь. Зашел только тебя проведать.

Пришла Фатима. Амина уложила в коляску Закира. Плавная, уверенная походка хозяйки, матери. Накрыла стол. Она могла бы быть моей женой. А я раньше об этом не думал. Почему я такой беспутный? Голос Насти Скорик дразнит:

– У суседа хата била, у суседа жинка мила.

А у меня ни хаты нема, ни жинки и детины.

Есть и хата, и жинка, а я оставляю. Будучи в лагерях над рекой Великой получил письмо от Маши Нефедовой, адрес, мол, взяла у Назима. Маша пишет, что Илмари зарезал Петра Маукова. Сам заявил об этом в милицию. Был суд. Илмари на суде только и сказал: «Пусть чужаки наших девок не трогают. Пишет, что Куликовы купили дом в Уссуне и Нина живет вместе с родителями и спуталась с продавщиком Сугаком. Вот после того Машиного письма, я и написал письмо в Крым Чембелю, и заявление в Крымводхоз с просьбой принять меня на работу. Чем я уверен, что Маша не сплетничала? Допустим и правда Нина спуталась с Суганом. Почему я по своей воле должен отказаться от жены, которая все же была мне предана всей своей юной, чистой душой?

Пришел с работы, с фабрики «Скороход» Исхак. Тогда на набережной мы не могли друг друга разглядеть. Мы знаем друг друга только по словам Амины. Теперь по-дружески распили по стопке водки и разошлись друзьями. Я не на словах, а от души пожелал им счастливой жизни.

В Симферополе с поезда сошел я ночью. До рассвета просидел на вокзале. Уверенный в твоей, Карлыган, справедливости, не боясь того, что ты меня осудишь, обзовёшь меня бабником, что приятно просидел со случайно встретившейся девушкой. С рассветом на ул.Шаховской нашел контору Крымводхоза. Потом спустился на берег Сангира, проспал там часа три, втянув голову в короткий воротник армейской шинели. Наверное, было не холодно, полушубок оставался в рюкзаке под головой. К девяти часам явился в Крымводхоз и не позже чем через два часа вышел оттуда с приказом в кармане с назначением меня прорабом на строительство Альминской оросительной системы. До станции Альма 30 километров, можно бы ехать поездом или попутной автомашиной, но в этих местах я впервые. День солнечный. Я иду пешком, не спеша, любуясь пригорным Крымом. Контора Альмастроя, как мне и было сказано в Крымводхозе, в саду совхоза Хангли. Сад голый, листва на земле, но приятно пахнет яблоками. Уже вечереет, становится прохладно, но окно белого домика конторы открыто, оттуда слышна тихая песня:

– У самовара я и моя Маша, а на дворе совсем уже темно…

Я зашел в комнату, там за одним из нескольких столов, нагнувшись над каким-то чертежем, сидит лысоватый молодой человек с бородкой и усами под Ленина. Оказался главный инженер строительства Саливан Иван Гигорьевич.

-–

…Вот этот самый.

– Считай пацанами были, а, Риф?

– Не совсем пацанами, но и от взрослых, кроме бородки мало было.

– По тому времени с немалым делом управились.

-–

Переночевав в Хангли у Саливана, я пошел дальше вниз по Альминской долине. До моего прорабского участка надо пройти еще 30 км. Слева по обеим сторонам речки шириной до ста метров и меньше тянуться сады. Справа голая холмистая степь. Примерно на полпути деревня Ходжа Элт на краю сада. Будто овечье стадо на огороде. Низкие, серые, слепые с улицы плоскокрышие глинобитные домики. Дальше опять полосы садов. И вот другая деревня на краю сада, очень похожая на Хаджа Эли, разница только в том, что там кладбище справа от дороги, в стороне, а тут кладбище слева от дороги, рядом с деревней и занимает площадь побольше, чем сама деревня Ханашкой. Между двух ханских одна деревня Хаджи. Дальше с полкилометра прогалины без сада, и там одинокая барачного типа недостроенная постройка без крыши и с темными проемами вместо окон. Тихий прохладный вечер почти приятный запах кизячного дыма в чистом воздухе. У постройки телега и привязанная к ней лошадь. Из дверного проема, без дверного полотнища, вышел молодой человек с охапкой сена.

– Здравствуйте. Здесь прорабство Альмастроя?

– Вон в том углу.

В «том углу» дощатая перегородка и дверь. Я постучался, услышал «Заходь». Зашел. Справа и слева два топчана, между ними узкий проход до стола в трех шагах от порога. Коренастый, широкоплечий пожилой мужчина с жидкой бородкой зажег настольную лампу.

– Прораб, мобудь. Добре. Сидайте вечерять.

На столе хлеб, сало, скобочки чеснока и трехлитровая бутыль с каким-то соком.

– Добре, добре. Я туточки замотался. Рабочих нема. А кто сюда приде? Нема де притулиться Барак, бачишь, без крыши, досок нема. Гвоздей и тех черт мае. Прорабство ось туточки – кивнул на полку над головой, где лежат две папки, стеклянная банка со смальцем, чернюк с яблоками и связка чеснока – Як ще треба пишить акт приема-сдачи. А мни вин байдуже. Я туточки врива прораб.

Переночевал я у врива прораба Фастенко. Утром вышел ознакомится со стройкой. Конец ноября, а тепло, снега нет, небо чистое, в речке журчит вода, только у берегов узкой полоской тонкий прозрачный ледок. Утреннюю тишину робко нарушил звон молотка. Над высоким правобережным обрывом синий дымок. Там кузница в землянке. Там крупный кузнец в тельняшке мастерит какие-то завитушки из арматурного железа.

– Кровать – пояснил кузнец, не дожидаясь моего вопроса – из материала заказчика, на угле заказчика, своего ничего нет.

– А строительство ам и не платит?

– Тариф, мне по четвертоу, а ему – кивнул на щупленького молотобойца – по второму. И на то спасибо.

В обрыв правого берега врезан котлован. В котловане стукотят кирки. Четверо мужчин кирками, ломами, клиньями и кувалдой разламывают плотный плитняк. Одна женщина лопатой выкидывает разломанный грунт за борт котлована. Уже тепло, льда по урезу речки как и не было. Из-за каменной ограды слышны тихие звуки гитары и тихая песня:

Говорит про оставшийся путь, про катанье на маленькой шлюпке.

А сам смотрит на девичью грудь и на ножки из-под серой юбки.

Навстречу мне поднялся молодой человек в матросском бушлате и держит гитару, как винтовку на изготове, представился:

– Вайль, Соломон Абрамович, короче Саня, свободный десятник.

– Что значит «свободный десятник», Соломон Абрамович?

– Десятник есть, а работы нет.

Тоже значит «тариф», подумал я.

– Сколько у нас в наличии инструментов? Лопат, кирок?

– Лопат штыковых и совковых навалом, больше сотни. А кирки… Это? – приставив правой рукой гитару к ноге, большой палец левой и мизинец расставил – с рожками? Кажется, есть сколько-то.

– Уточните, Соломон Абрамович. Потом скажете мне сколько.

– Есть, так держать! – Вайль уже было шевельнул руку вскинуть, но раздумал, – на голове вместо бескозырки густая кудреватая шевелюра.

«Гидравлика, теория упругих оснований, интегралы» – промелькнуло у меня в голове.

– Рабочих примерно до сотни можем набрать?

– Навалом. В тёплые края прибыла братва, освобождённая с Беломорканала. С ограниченной возможностью курортничать. Вопрос в том куда мы их поместим и… – потёр большой палец об указательный – хотя бы по пятёрке на нос.

Вайль чем-то мне понравился.

– Давай будем выкручиваться, Соломон Абрамович.

И сам незнаю за что ухватиться. Одно за другое цепляется.

Вайль прислонил гитару к стволу кизилового дерева, достал из кармана пачку «Давай закурим» с «гвоздиками», протянул мне. Молча курим.

– Пожалуй, начнём с Шарикоподшипника – на мой молчаливый вопрос дал пояснение – Шарикоподшипники – это Попандополос, председатель соседнего колхоза Альма – Тархан. Давай сходим к нему вот насчёт этих тополей – Кивнул на сад по краю которого стоят ряд высоких, стройных тополей.

Папандопола мужик ниже среднего роста, круглый, кажется не ходит, а катится.

– Мы по нужде не малой к тебе, Константин Харлампович.

– Где её нет, не малой нужды, и у нас её вот так – чиркнул рукой по горлу – Что ж, выкладывайте.

– Лес нужен, солома нужна. Всего и не сказать.

– Так. На кой чёрт вы гоняете ЧТЗ на Биясалы?

– Лес буковый возим на сваи, на распиловку негодный.

– Вот с того и начнём. Дайте мне ЧТЗ на пахоту, а лес я буду вам возить конным транспортом.

– Можете вы это сделать?

– Про то, что не можем, я молчу.

– Тогда дадим вам ЧТЗ.

– Так. Насчёт соломы. Вам же не скирды. Три-четыре воза. Об этом и разговора не надо. А насчёт леса, между нами говоря, такой вам совет: объявите, что тополя под канал попадают.

– Не можем этого объявить, Харлампович, канал пройдёт выше, стороной.

– Вот уважаю за это – Хлопнул меня по плечу – Уладим это дело прямиком в правлении. Канал-то для нас.

Правление колхоза разрешило рубить тополя через одно. Не откладывая, землекопов переключил на рубку. Вайлю поручил строго отсортировывать: на распилку, на стропила, жерди и хворост забирать. В южном конце барака кухня и столовая, узкий проход туда через сеновал. На обед затирка на постном масле. Хлеб у каждого свой, по карточкам. Хлеб по карточкам на всех получает в Бахчисарае конюх Кононов, привозит на своей подводе и раздаёт.

– Уголь и стекло можно достать в Севастополе – говорит за обедом кузнец Василий Иванович.

– За красивые глаза? – вмешалась жена кузнеца повариха Тина – надо к Паше Урсиной подкатиться, яблок попросить в долг.

Паша Урсина – это жена садового бригадира, Тине она подруга и землячка. Хата Урсиных особняком в Альма-Тарханском саду. К Урсиным мы пришли вдвоём с Тиной вечерком. Урсин чех по национальности, худощавый, белобрысый, молчаливый, и кажется, неприветливый. Его жена Паша женщина дородная, у неё как-то особенно лучистые, ласковые глаза.

– Ой, кажется знакомый? – обратилась Паша ко мне – Вы копали колодец в Чагалташе?

– Ага – вмешалась чернявая девушка – Я была тогда вот такусеньки – показала на девочку лет десяти – Первая увидала, как вы сладкую воду достали.

Паша что-то пошептала мужу, тот согласно кивнул:

– Дадим вам яблок – сказала Паша Тине – расплатитесь, когда возможно, подождем.

– А если достанете стекла, уделите и нам.

С четырьмя ящиками яблок на своей подводе-одноконке, в Севастополь поехали кузнец Иван с Кононовым, и вернулись оттуда с двумя мешками кузнечного угля, ящиком стекла и грудой железного лома. Позднее я узнал, что железный лом болезнь Иванова. Он, то откуда-то тащит на себе обломки бороны зигзаг, изношенные лемеха от плуга, то волокет телефонный провод. Из Севастополя вместе с Ивановым приехали двое молодых мужчин в поношенных ватниках. У одного из них, подошва ботинок кое-как прикреплена к рантам проволокой. Предъявили справки об освобождении с Беломорканала на Гапоненко Протаса и Федора Ревякина, изъявили желание работать у нас, и если требуется, навербовать еще сколько нужно.

С Ревякиным мы пришли в Хай Эли. При содействии Саливона, я получил в кассе 500 рублей и протянул пачку Ревякину. Воздерживается брать.

– Рискнёшь или прощаешься?

– Убежден в действенности Беломорканальской науки.

Ревякин согласно кивнул и взял деньги. И не подвел. В Ханашкой группами начали прибывать рабочие. С последней группой прибыл и Ревякин. Набралось до сотни. И начали рыть траншею под зуб плотины. Декабрь. Снега нет, но по ночам заморозки. Народ неприхотливый. Окна барака заложили жердями и соломой, солому разостлали на пол. Спят ночами на соломе без постельной принадлежности, накатом. На кухне работы прибавилось, в помощники к Тине поставили жену Кононова Варю. Фастенко ведает доставанием продуктов. Контора перечислила деньги на счет РайПО, отпускает нам муку, подсолнечное масло. Вайль уже не свободный десятник, его тормошат то одна, то другая группа рабочих, едва успевает. На крыше установили стропила, накрыли соломой. Пара пилильщиков сама выкопала яму и уложив под яму поперечные брусья, начала распиловку досок из тополевых бревен. Сушить доски некогда. Из сырых досок сделали оконные переплеты, остеклили окна, навесили дверные полотнища. В бараке сделали сплошные нары. Фастенко из Альмы на автомашине привез насос с нефтяным движком, несколько пар резиновых сапог, рукавицы, чехлы для матрасов и подушек, байковые одеяла. Чехлы наполнили соломой и теперь рабочие спят в постели на нарах. Иванов с Алыцким заняты в основном заправкой инструмента: лопат, кирок, топоров. Они же сделали, установили в бараке железную печку. Отопление щепками, стружками, опилками, хворостом, частично расходуя буковые слеги. Колхозные подводы возят из карьера к будущей плотине глину. Среди возчиков и Урсина Паша со своей младшей сестрой Верой Бедратовой. Сухая часть траншеи поперек русла речки готова. В речке зимой воды мало, она перебрасывается над траншеей в дощатом лотке.

В газете сообщение об убийстве Кирова в Ленинграде. Беломорцы Кирова вспоминают с уважением. Как-то само собой организовалось молчаливое соревнование между группами. Начали углубление траншеи в подрусловой воде. Здесь нужна быстрота при ограниченном фронте работ. Организовали работу в три смены. Круглосуточно, с беспрерывной откачкой воды. На насосе посменно Иванов, Анацкий и Ревякин. Немедленно, после достижения проектной глубины на коротком участке затрамбовывается глиняный зуб.

Питание в столовой так же посменно. Тина с Варей из кухни, из столовой не отлучаются. Насчет заработка в эти дни никто не упоминает, но я предупредил Вайля и слежу сам, чтобы вся работа была учтена. Трехсменная работа продолжалась две недели пока зуб в пределах русла не был уложен до уровня земли. Потом работа пошла обычная, в одну смену. Забивка свай и заготовка камня. В колхозных садах много загородок из булыжника на прежних единоличных межах. Теперь эти загородки только мешают работе. Оба соседних колхоза охотно разрешили убрать нам эти загородки. Камень возим тракторной тележкой. Наряд -задание на заготовку камня дан по одной усредненной расценке. Поэтому заготовители сами выбирают откуда удобно возить. Но камня нам надо много. По проекту плотина всего два метра высотой, но вся сливная, с каменным заполнением между пятью рядами свай. Такая конструкция плотины не нравится и самому автору проекта, но по средствам и по сжатому сроку иной возможности нет. Я, когда еще ехал из Ленинграда в Симферополь наказал себе написать, отправить письмо в Карлыган, как только будет известно место моей работы. Но только в начале февраля тридцать пятого вспомнил, что письмо так и не написал, родители не знают где я. Теперь в бараке у меня есть своя коморка с топчаном и столом, и с железной печкой с трубой, выведенной в окошко. Вечером при настольной лампе сел написать письмо. Постучавшись в дверь, зашла Наташа Гузенко, рослая, молодая женщина из землекопов. Она местная, на стройке работает так же ее отец и младший брат Роман. Хата их в двух километрах от стройки, по дороге в Бахчисарай. Единственная хуторская усадьба с родничком в садике. Кругом голая холмистая местность.

– Дай-ка трохи приберу у тебя. Сиди, ты мне не мешаешь – кинула чурок в печку, сверху поставила жестяной чайник с водой.

Подмела пол, горячую воду из чайника налила в холодную в ведре, взялась мыть пол. Я только передвигаюсь с одного края топчана на другой. Письмо уже написал. Просматриваю наряды на выполненные работы. Наряды заполнены четким почерком Ревякина Федора, подписанные Вайлем. Чайник опять закипел. Наташа заварила чай, поели вместе по ломтю хлеба с салом, выпили по чашке чая.

– Я трохи отдохну у тебя. Ладно?

– Отдыхай, я еще с час поработаю.

Легла на топчан за моей спиной. С пол-часа лежала тихо, потом вдруг поднялась, задула свет.

– Ослепнешь до свадьбы, ложись отдыхай – прижалась к стенке, уступая место мне на моем топчане.

Ожидал этого. К чему ложная скромность? Поглядывал же я на ее ноги, когда она, подоткнув подол платья, мыла пол. Сказав «нехай бабы языки не чешут» заполночь поднялась и ушла.

Утром при выходе из барака, навстречу мне попалась Варя Кононова, и как бы между прочим, шепнула:

– Разговелся? Ну зачем так? Зачем в естественном взаимоотношении людей усматривать чуть ли не преступление?

Ночью услышал постукивание камней, явно по кузову тракторной тележки. В чем дело? Почему камень возят ночью, когда достаточно светового дня? Вышел на площадку, навстречу Гапоненко верхом на лошади.

– Натворили делов наши архары, разворочили кладбище. Я в Бахчисарай, в милицию. Надо предотвратить резню.

Из Бахчисарая ночью приехали на машине председатель Райисполкома и трое милиционеров. В первую очередь разбудили председателя сельсовета, вызвали троих стариков из уважаемых на селе. На кладбище прямо по могилам следы гусениц ЧТЗ, много могил уже без намогильных камней, часть камней уже валяется на могилах. Милиционеры, как часовые при важном военном объекте, прохаживаются около нашего барака, в ожидании возможного налета ханашкоевцев. Но, благодаря председателю райисполкома сельсовета и старикам, дело обошлось без скандала, ограничилось выговором мне.

С отменой карточной системы, мы оказались в затруднении по снабжению хлебом, потому что в магазинах зачастую хлеба не оказывалось. По распоряжению райисполкома мы некоторое время получали хлеб непосредственно из пекарни, но вскорости получающих хлеб из пекарни оказалось много, и наша подвода не раз из Бахчисарая возвращалась без хлеба.

– Я улажу это дело – сказал мне один из молодых рабочих Парамонов.

И действительно как-то уладил. Хлеб стали привозить более или менее регулярно. Крымводхоз как-то договорился, мне дали доверенность, и зарплату всему Ханашкойскому коллективу мы начали получать непосредственно из Бахчисарайского госбанка. Однажды я с немалым риском выписал чек на всю месячную зарплату на имя Гапоненко Протаса, работающего теперь бригадиром. Поехали в Бахчисарай втроем, Гапоненко, Парамонов и Кононов. Поздно вечером, когда я уже стал волноваться, приехали благополучно, и хлеб привезли, и деньги мне отдал Протас в целости.

– Кончилась с хлебом лафа – говорит Протас.

– Ну что ты зря каркаешь? – возражает Парамонов.

– Ты по скольку буханок за раз выносил из пекарни?

– По четырнадцать, а что?

– Последним рейсом две, и долго задержался.

– Остаток. А что?

– Муж пекарши милиционер, как раз при третьем последнем рейсе к пекарне подходил.

Фастенко недалеко от барака сколотил сак и завел поросят. Пожаловался мне:

– Немала баба хлопот, та купила порося. Опять нема чем гудувати, треба пошукать.

Я отпустил его на подводе, привез из Альматамака два мешка сушеной рыбы.

Сдохла наша лошадь. Кононов представил акт на падеж с заключением ветврача: «заворот кишок» за его подписью и печатью сельсовета. Уступил нам старую клячу колхоз, иначе нам бы и хлеб не на чем возить. По требованию милиционера, мужа пекарши, Кононова вызвали на допрос в райком. Оказалось, акт на падеж лошади написал Фастенко, подписал за врача. В сельсовете, не глядя, шлепнули печать. Кононов признался, что он задушил лошадь заверткой, а мясо пустили на корм свиньям. Был суд, Фастенко и Кононова посадили. Пекарня открылась в Альматамакской рыбачьей артели и хлеб мы начали получать там. Поручили это дело расторопному рабочему Степану Журавскому. Со Степаном мы вроде крестники. Однажды он, как бы поскользнувшись, крепко ударил меня в грудь так, что я еле устоял на ногах.

– Ты что пьян?

– Голова закружилась от хорошего заработка.

Понял. В нарядах за февраль я обнаружил приписку, и соответственно, урезал зарплату того звена. Степан после этого на работу вышел с перевязанным глазом. Вайль мне пояснил:

– Ребята ему подправили глаз, чтобы ровнее ходил, не поскальзывался. А насчет приписки моя вина. Собственно, приписки нет, чтобы лишнюю расценку не применять, перекидку грунта заменил кубатурой. Сможем поправить?

Чтобы поговорить по этому вопросу позвал бригадира:

– Зеленский!

Звеньевой явно слышал, но молчит, копает.

– Тебя зовет прораб – тронул звеньевого Ревякин.

– Зовет какого-то Зеленского, а я За-лен-ский.

– Извини, Заленский, я не знал, сам возмущаюсь, когда фамилию искажают.

– И мы извинения просим.

Рискуя быть неправильно понятыми, в следующем наряде мы учли неучтенную ранее перекидку грунта. Могут подумать, что Степан головой заработал.

Паша и Вера вечером в конце работы пригласили меня к себе в гости. Я охотно согласился.

– Вы идите прямиком садом, к Николаиди, а я отведу, поставлю лошадь и тоже приду – говорит Паша.

Усадьба Николаиди тоже в саду, с километр дальше усадьбы Урсиных. Когда мы пришли туда, Паша там уже доила корову. Подошла и Варя.

– Привет. Знаешь же где у них сепаратор? Риф, мы решили тебя немножко лучше устроить. Правда на время, а там будет видно. Мария Николаиди уехала к мужу. Муж у нее на выселке. А хозяйство свое вот оставила мне. Не скоро приедет. У меня, сам знаешь свое хозяйство, дети. Вера тут будет хозяиновать. И ты побудь, пожалуйста с Верой. На работу отсюда недалеко, даже приятно по саду пройтись. И с питанием, здесь все есть. Паша ушла. Мы с Верой остались с того же вечера как муж и жена.

Плотину с ряжевым водозаборным сооружением закончили к маю. Нормально прошел паводок. Начали строительство правобережного канала, чтобы закрепить трассу канала в натуре до самого Альматана. Приехали топографы Андрейчиков Федор и Семенов Семен. В помощники им дали двух рабочих, брата и сестру, Романа и Наташу Гузенко. Почти до сотни человек, звеньями по десять, расставили на первые два километра канала, в открытой холмистой местности. Уклон канала малый, поэтому инструментально нужно проверять отметки дна канала. Этим занимается Андрейчиков. Впервые на Ханашкойский участок приехали начальник строительства Воров и гл.инженер Саливон. Они в основном заняты на строительстве Базаржалгинского водохранилища, что недалеко от села Хан Эли. На канале по проекту предусмотрены бетонные водовыпуски. Воров распорядился, чтобы в Хан Эли прислали трактор с тележкой за цементом и затворами. Для цемента по трассе поставили ларек с крышкой, чтобы с прибытием цемента приступить к строительству водовыпусков. На этом дело задержалось. От установки прибывших вместе с цементом затворов я отказался. Затворы клапанные. Удивительное несоответствие простейшим законам физики. В скользящих затворах усилие требуется только на преодоление трения, а в клапанных на преодоление всего напора. Кроме того, при небольшом слое наносов перед клапаном, открытие его затрудняется во много раз. Система подъемных рычагов устроена так, что вместо облегчения подъема в несколько раз увеличивает подъемное усилие. Шарнирное соединение клапана в текучей воде быстро будет изнашиваться от вибрации. Кажется, все, спора тут не может быть. Но бюрократическая волынка сделала свое дело, застопорила. Потребовалось вмешательство обкома партии, чтобы клапанные затворы заменить скользящими.

На наш объект в начале июня приехал начальник Крымводхоза Кручинин Петр Сергеевич и геолог Колюбинский Вячеслав.

– Тебя Валиуллин ждет – говорит мне Кручинин.

– Где? Кто такой Валиуллин?

– Первый секретарь Куйбышевского райкома партии. В Бильбекской долине под угрозой гибели от засухи табачные плантации. Решили срочно направить тебя и Колюбинского туда, помочь чем только возможно. С Верой Михайловной мы уже поговорили на этот счет. Она говорит, что куда иголка, туда и нитка. Не устарела такая формула?

Я не сразу сообразил кто такая Вера Михайловна. Дошло постепенно. Это же моя жена, только отчества ее не знал. Как раз и Вера подошла к нам.

– Садитесь. Поедем вместе.

– А я? – спросила Вера так, будто ее маленькое дитя оставляют в поле.

Кручинин пересел на заднее сиденье, уступив место впереди Вере. Мне передал письмо из Карлыгана, прибывшее в Крымводхоз для меня. Отец просит сообщить более подробно об условиях жизни в Крыму, как я устроился. Не исключена возможность, что тоже переедут в Крым. В конверте еще фотокарточка Фатимы Салигаскаровой. Откуда? Как? Где она? На обороте надпись: «На память другу Рифу» рукой Фатимы, и «может быть тебе нужна» рукой Нины. Вот оно как, фотокарточка, по-видимому, была оставлена мной вместе с кое-какими вещами, у нее в Гирвасе. Но записка от Нины из Череповца. Нина работает на заводе чертежницей. У отца спрашивает мой адрес. Отец ей ответил, что не знает, потому что действительно не знал. Поздно. Назад уже не вернуться.

По пути в Бельбекскую долину за Бахчисараем свернули влево в урочище Ильгиз-абы, в чашу будущего водохранилища.

– Решето – сказал Кручинин, осматривая мелкощебенистое русло.

– Прав тот, кто скажет, что вода здесь не удержится, так же как в решете. Прав и тот, кто скажет, что вода здесь будет держаться, как в хорошем кувшине – сказал Колюбинский – В селе Акманай, в ста шагах от морского уреза, есть колодец с пресной водой, ниже уровня моря.

– Не вяжется у меня связь Акманайского колодца с Ильгизабинским водохранилищем.

– Кальматация и там и здесь естественная. Кальматация Арабадская стрелка построена Азовским морем из наносов Донской воды. А здесь в Ильгизабинском водохранилище мутная качинская вода сама себя закупорит, замажет все выходы. Именно с расчетом на естественную кальматацию я на техсовете поддержал автора Ильгизабинского проекта.

Дальше свернули влево, в Бельбекскую долину, остановились в селе Биюк-Сюрень. Здесь в собственном доме живет гидротехник Илья Бугайцов, вместе с которым мне предстоит работать. Веру оставили у Бугайцевых, Илью взяли с собой. Прибыли в райцентр Албат. Секретарь райкома статный мужчина средних лет, оказывается самарский волжанин, мещеряк. Он рассказал нам о том, где и какие мелкие источники воды, по мнению местных жителей, могут быть использованы для орошения табачных плантаций на склонах гор. Кручинин уехал в Симферополь, а мы, Колюбинский, Бугайцев и я, пришли в Отарчинскую долину, спускающуюся с юга к речке Бельбек восточнее села Албат. Здесь небольшое селение Отарчик на южном краю сада, орошаемого Бельбекской водой. За селением, на пологом склоне, на площади около десяти гектаров, табачная плантация. Серая земля прочерчена ровными зелеными строчками растений табака.

– Выше плантации воды мы не найдем – говорит Колюбинский – А здесь, на нижней кромке плантации грунтовая вода есть – ткнул ногой – вот тут будем копать колодец, и необходима насосная установка.

– Как с рабсилой, Илья?

– В колхозе туго. Но средства у них есть, найдем наемных.

Бугайцев ушел домой с тем, чтобы завтра рано утром приехать в село Фатисала на своей одноконной линейке. Мы с Колюбинским пошли вверх по Бельбекской долине, не по дороге, а по тропе на подножии левобережных гор. Справа, на известковых склонах, чахлые, редкие кусты шиповника, а слева сады, в основном яблок, окаймленные кое-где орешинами-великанами, кое-где стеной пирамидальных тополей. Колюжинский, облазивший все долины, горы и степи Крыма, рассказывает мне на этот раз про Бельбекскую долину, о ее больших и малых водных источниках, о том, как паводки временами с корнями размывают сады, как временами часть садов погорает неорошаемая. Интересно слушать Колюжинского. В Фатисале встретились с Юлианом Олешкович, бухгалтером-ревизором наркомзема Крыма, приехавшим сюда сделать ревизию в Фатисальской МТС. Вместе переночевали у агронома МТС Пшеничного. Бугайцев приехал рано. Его мы оставили в Фатисалы, где у него есть дело по водораспределению. А мы с Колюбинским на Бугайцевской линейке побывали на полях совхоза Гавры, Татар-Осман, Керменчик. Уже к вечеру перевалили к верховьям Качинской долины, переночевали в небольшом горном Юрхан-Керменчик. Утром поехали вниз по Качинской долине. И мне, и Колюжинскому нужно заехать в Бахчисарайский райводхоз. Где, что нужно делать в первую очередь мы уже наметили. Проезжая через село Суюрташ зашли в магазин купить что есть съестного и неожиданная встреча. В магазине что-то покупают братья Басовы Иван и Тимофей, друзья мои по Чагалташскому колодцу. В Суюрташе они заканчивают строительство кашары, охотно согласились строить Отарчикский колодец и еще что придется. Договорились завтра же встретиться в Отарчике. Бахчисарайский райводхоз по распоряжению Кручинина должен выделить для Куйбышевского райводхоза, как старший брат младшему, транспорт, мотоцикл или лошадь с бричкой. В Бирюк-Сюрень приехали на двух подводах. Вера за эти дни зря не тратила время, договорилась насчет квартиры с одной бирюксюреньской женщиной, Марией Канаки. Оказывается, ее родственник работает учителем в Симферополе, а в Албате его хата в данное время пустует без присмотра. Хозяин поручил Марии продать хату или отдать бесплатно под квартиру, только чтобы сохранить хату. Удачный договор. В той хате в Албате и поселились. Было намерение купить ту хату, но присмотревшись, от этого намерения отказались – хата стара, начни ее ремонтировать – развалиться.

Басовы, семейной бригадой в 8 человек, по договору с колхозом копать колодец. Иван был у нас в квартире, осмотрел местность рядом, посоветовал взять приусадебный участок и строить помалу свою хату. Когда есть решение, ищешь и находишь возможности его выполнить. Мария Канаки, оказывается, работает бухгалтером на известковом заводе, что вблизи Бирюк-Сюрени. Она согласилась по совместительству вести бухгалтерию райводхоза, съездила в Крымводхоз с моей рекомендацией, приехала оттуда с назначением и доверенностью на открытие счета в Бахчисарайском госбанке. Брат Марии Иван Канаки согласился работать в райводхозе в должности кучера-конюха, предусмотренного штатом. Но мне занимать подводу на разъезды по району нет расчета. Иван охотно согласился заготовлять и доставлять местный лесоматериал по положенной райводхозу разнарядке. По моему письму Ревякину, из Ханашкоя вместе с ним приехали Зеленский, Журавский, Парамонов, Анацкий с женой и еще трое, взялись строить Татар-Османский пруд. Басов набрал из своих знакомых тоже семейную бригаду Лизуновых, и заключил договор на строительство колодца в Гавре. Свой новый адрес я сообщил отцу в Карлыган, как только вселились в Албате, телеграммой. И вот со станции Сюрень пришли отец, мать и сестры налегке, оставив узлы свои в камере хранения. Отцу я и отдохнуть не дал с дороги, предложил ему ехать в Мелитополь на насосный завод им.Белицкого с договоренностью и аккредитивом. Отец за это поручение взялся охотно, он хочет и мне помочь и самому интересно побывать в новых местах. Не откладывая, поехал. Ревякин не сказал, что его старший брат служит старшиной в воинской части в Севастополе, и та воинская часть продает какой-либо организации на снос отслужившие складские помещения. Надо съездить туда, узнать. Напросилась съездить в Севастополь и вся моя семья: Вера, мама и сестры. Поехали на своей подводе. В Инкермане, в красной хате, у незнакомых попросили оставить у их на несколько часов лошадь. Вера Севастополь знает, все вчетвером поехали на катере в город. Я, по имеющемуся у меня адресу, разыскал Ревякина Николая. Вместе с ним осмотрели большой пустующий деревянный склад. Если осторожно разобрать весь материал – брусья, доски – годный и недорого. Но у нас на текущем счете и тех денег нет.

– Как, Николай, твое начальство согласиться подождать перечисления денег? С месяц, не более. Яблок для начальства на днях привезу.

– Сделаем – пообещал Ревякин – пошли в штаб.

Я взял счет, написал записку Бугайлову и Марии, чтобы договорились с колхозами насчет реализации этого материала и перечисления ими денег на наш счет. Семья моя с этим счетом и запиской поехала на подводе в Албат с тем, чтобы по пути забрали свои узлы на станции Сюрень, а мне надо идти в Балаклавский райводхоз к Павленко насчет труб. На катере приехал на Графскую пристань, стою соображаю не найдется ли на чем ехать в Балаклаву. Кто-то сзади закрыл мне руками глаза. Кто же? Чужой так не сделает. Руки будто женские.

– Сдаюсь.

Наташа Гузенко. В голубом платье с белым воротничком, рыжеватые волосы подстрижены под «горшок», причесаны, пришпилены.

– На базар приехала?

– Ни. Самосенька севастопольска. С Альмастроя рассчитались, хату продали, теперь всей семьей тут. Откуда ты? Куда? Едемо до нас. Мы там – кивнула на Северную – Баркас туда перевозит.

Невозможно ей отказать. Переехали на Северну. Идем и Наташа мне рассказывает:

– По каналу уже вода идет до Альматархана, строят дальше к Альматамаку. Протас теперь десятник, женился на Нюсе, знаешь же ее, младшая сестра Вари Кононовой…. Побыла замужем за Семеном Семеновым. Побыла и ладно. Он теперь где-то под Карасубазаром.

Северную уже прошли, Вартановка уже остается позади, а Наташа никуда не сворачивает. Наткнулись на заграждение из колючей проволоки.

– Нагнись, не зацепись – Наташа приподняла проволоку.

Я перелез под проволокой и тоже придержал, чтобы Наташа тоже перелезла. Виноградник совхоза им.Софьи Перовской. Подошли к кирпичной будке с плоской, односкатной крышей под черепицей, с одним небольшим окошком.

– Ось наша конура. Сторожка. Батя работает сторожем, а мы с Романом на винограде были, на подрезке, на обвязке, на окопке. Теперь готовим плантаж.

Старик и старушка приветливы. Переночевал, как у родни. На следующий день взял у Павленко доверенность на получение труб на Севморзаводе. В счет Бахчисарайского райводхоза. До Дуванкоя ехал поездом, а оттуда в Албат пешком. Вера, мама и сестры копают траншею под хату. Канаки Иван заготовил до двадцати дубовых бревен двухметровой длины, какие применяются на берегоукрепительных работах. Теперь набрал бригаду, с которой берется копать колодец вблизи деревни Заланкой. Привел на свое место возчика.

– Жалаладин ибн Камалидин Исфагани – прочитал я в удостоверении личности – Вот это фамилия! Не чета Сунчали, даже Заленскому.

– Это по бумажке – махнул рукой новый возчик – на деле Жамай, и все.

Поручил Жамаю заготовить сено на Мангуп Кале, так же сдельно. Мангуп Кала – это гора в виде усеченного конуса. На плоской площадке на той горе когда-то была крепость, остатки стен которой кое-где сохранились. На той площадке хорошая трава, но подъезда туда нет. Сено к подножью горы можно спускать только вязанками, волоком. С учетом всех этих трудностей мы с Жамаем договорились взаимовыгодно. Отец на станцию Сюрень поездом доставил три насосных агрегата с нефтедвижками. Забрали эти насосы Отарчик, Гавра и Заленский. На Отарчикской подводе отец заодно привез прибывший малой скоростью свой багаж: сундук, обитый мешковиной. На наш текущий счет в банке постепенно поступают деньги от колхозов. В некоторых колхозах мы побывали вместе с Марией. Она на известковом заводе взяла расчет, теперь работает только в райводхозе. Оказывается, в РайФО, в должности главного бухгалтера работает Эфенедиев, тот самый Таранташский мальчик. Он упрекнул меня, что взял бухгалтером женщину, мог бы он вести нашу бухгалтерию. Я опять приехал в Инкерман на отарчикских подводах с тремя ящиками яблок и копией поручения о перечислении денег. Отарчикский колхоз к нам относится с уважением. Здесь уже установленный насос сделал пробную откачку воды из колодца. Воды в колодце оказалось достаточно на орошение более 10 га. Отарчикские колхозники приступили к разборке купленного склада, на всех трех подводах в первую очередь привезли трубы к насосу. Следующим рейсом, так же на трех подводах, привезли лесоматериал, с одной из которых лесоматериал отгрузили около нашей квартиры. Трубы привезли Гавра и Заленский, доски возят Татар-Осман и Кок-Казы. Крымводхоз дал мне машину полуторку, чтобы съездить в Евпаторию, и заодно на той машине доставили в Албат трубы. В Евпаторию поехали вместе с Верой и заодно заехали в Альму-Тархан. И Паша изьявила желание ехать вместе с нами. В Евпатории живут три сестры Веры. Одна из старших Ольга, замужем. Ее муж Эдуардцер, можно сказать, бродячий музыкант, зарабатывает неплохо, выступая то в санаториях, то на свадьбах. Вторая сестра Мария, крупного сложения рыбачка, в рыбачьей артели. Третья сестра Надя, с Верой они двойняшки. Эдя, Ольга и Надя вместе с нами приехали в Албат, заодно привезли Верины вещи, бывшие у Оли. Надю взяла к себе поварихой татар-османская бригада. Эдя, хороший гармонист, я его назначил десятником над всеми работающими четырьмя бригадами. По выходным все вместе работаем на стройке своей хаты. Траншея уже готова. В трехстах метрах от нашей усадьбы едва сочащийся родничок. От него до усадьбы мы с Эдей проложили водопровод. Вся женская часть нашей семьи, пользуясь водой из водопровода, из глины под хатой делают кирпич-сырец. Отец понемногу готовит оконные и дверные коробки, переплеты и полотнища. Мы с Эдей стесали и забили по периметру, и под перегородки будущей хаты. Так по выходным, иногда вечерами, срубили поверх сваи обвязку, балки, уложили жердяной потолок, жердями же обшили снаружи сваи. Женщины без нас накладывают на жерди глино-соломенный раствор, продолжают делать кирпич.

Закончили Татар-Османский пруд бригады Ревякина и Гавринский колодец с насосной установкой Лизуновых. Бригаду Ревякина поставили на строительство запасного бассейна при роднике Ак-Тадор на территории совхоза Юхары Керменчик и Лизуновскую так же на строительство запасного бассейна при Керменчикском роднике. Степа Журавский женился на Наде. Матвей Белов женился на Марии Канаки, хотя, я знаю, у Матвея есть жена в Курской области.

По случаю свадеб и окончания Отарчикского объекта собрались на вечер в Отарчикском саду. Здесь в полном составе Басовская и Ревякинская бригады, Вера с Ольгой и новый моторист при насосной, Скорик, с женой. Скорик из военных летчиков, уволен по состоянию здоровья. У Скорика спросил, не родня ли ему Настя Скорик. Из близкой родни, говорит, такой нет, а там кто его знает, немало Скориков. На скатерти неплохая закуска, водка. Несколько пар танцуют под патефон. Подошла к месту нашей гулянки машина-полуторка, из кабины вышел отец, подозвал в сторону меня.

– Татар-Османский пруд прорвало.

– Отец с женщинами пошли в Албат, а мы все, кто тут были, кроме Скорика, которому надо быть при насосе, той же машиной приехали на пруд. На дне балки, спускающейся к Татар-Османскому саду, след пробежавшего потока, но заметного ущерба нет. В пруде только малый ручеек. В теле плотины сквозная дыра, диаметром около метра, вдоль дощатого донного водоспуска. Свадебного настроения как и не было, стоим как на похоронах.

– Что будем делать? – обратился я к старшему Басову, жалея, что нет с нами деда Харитона, которого уже нет в живых.

– Спать – убежденно сказал Иван – Утро вечера мудренее.

– Хорошо. Басовы и Ревякина бригады пусть здесь ночуют, а Лизуновы езжайте на свой объект, и я с вами поеду.

Машина Татар-Османовская. На ней, вместе с бригадой Лизунова, приехали в Гавру. Здесь есть остатки стомиллиметровых труб, по 6 метров длиной. Погрузили на машину 4 трубы.

– Ты уж извини, Лизунов, добирайтесь до Керменчука со своей бригадой пешком, а мы отвезем трубы к пруду.

К своему удивлению обе бригады застал в работе: носилками и ряднушками таскают глину к промоине.

– Так или иначе жидким раствором дыру заполнять – говорит Иван.

Я по-своему полагал прорезать плотину вдоль дыры, а тут с предложением Басова согласился, в самом деле, ведь плотина над дырой нисколько не нарушена. Убрали досчатый водоспуск, из которого сделали желеоб для подачи под напором жидкого раствора. На концах дыры сделали перемычки, в образовавшееся корыто начали подавать жидкий глиняный раствор. Ручеек направился в трубу.

– Ишь разогнались и завтракать забыли – говорит Иван – Отставить! Надо завтрак сообразить.

Мне не хочется отойти, пока полностью не закупорим дыру. Поручил Эде добраться до Фатисалы, по телефону сообщить в Крымводхоз про промоину, просить задвижки Лудло и с полтонны цемента на оголовки водоспуска. Цемент мы и раньше просили для запасных бассейнов, обещали прислать по возможности. С внеплановым объектом всегда так, материалом они не обеспечиваются. К вечеру дыру закупорили. Мне кажется, что я занимаюсь вовсе не инженерным делом. Ведь в институте ни о каких подобных делах не упоминалось. На следующий день на машине полуторке приехал начальник Капстроительства Нечаев Сергей Евгеньевич. Вместо ругани спокойный, улыбается.

– Ну как свадьбу отгуляли?

Уже знает. Из всех средств связи наиболее надежно действует «узун кулак» (длинное ухо).

– Свадьба была нормальная, а вот тут неладно.

Нечаев осмотрел нашу пробку, плотину, след воды докуда наполнен был пруд.

– Сколько времени потребовалось на наполнение?

– Менее суток.

– Ну что ж, будет работать. На машине цемент и задвижки. Расход по ликвидации аварии отнесем на госбюджет.

Я бы обнял, расцеловал Нечаева, но воздержался. Разгрузили цемент. Нечаев уехал.

После того, как установили задвижку и забетонировали оголовки, я пошел осматривать родники Ай-кузьма на Коккукской территории и Карло, на территории колхоза им.Карла Маркса, который в верховьях бассейна Черной речки. Эде поручил несколько дней присматриваться к состоянию пруда. Вернувшись домой два дня работал на кладке углов хаты из кирпича-сырца и заполнением глино-саманным раствором в опалубке первого шара стены. На подаче кирпича и раствора то мама с Верой, то Оля с сестрами. Потолок и стены подвала уже сухие. Отец на тяжелую работу не годен, но оконные и дверные блоки им уже заготовлены, обтесывает боковые слеги для перемычек над оконными и дверными проемами. Жамай уже заготовил сено. Послал его с подводой в распоряжение Ревякина на повозку песка и гравия. До Гавры ехал с ним, а оттуда в Татар-Осман пешком. Из пруда вода самотеком подается на полив табака. Воды в пруде немного, но след наполнения на проектной отметке. Состояние плотины нормальное. Откуда-то сверху по тропе спустился Эдя.

– Я бываю тут через день. Пруд наполняется за ночь, а днем поливают. Все нормально.

Уже вечер. Спустились в деревню, и ночевать пришли к тому шоферу, который тогда подвез нас из Отарчика. Эдя, шофер с женой и еще одна молодая женщина, сели играть в карты. Я почувствовал усталость, прилег на полу. Хозяйка подложила мне под голову подушку, и я заснул. Может быть через час разбудил меня шофер.

– Вставай, поужинаем, а потом спать, как следует.

Утром, уходя от шофера, на улице встретились с девушкой, которая вчера играла в карты. Она очень похожа на Салигаскарову Фатиму.

– До свиданья, Фатима – сказал я ей, не зная ее имени.

– До свиданья. Мы поедем к вам в Албат в гости.

– Подожди. Расскажем, как нас найти там.

– Найдем.

Два дня работали на своей стройке. Установили 6 штук дверных коробок: две в подвале, 4 наверху. Кирпичную кладку при дверях подняли до уровня подоконников, и на этом уровне по всей стене уложили сквозную обвязку из жердей и покрыли раствором. Установили 6 оконных коробок, одну в подвале, пять – наверху. При всех окнах, дверях, печных проемах, выложили кирпичную кладку на полметра выше подоконников. промежуток между кирпичными кладками заполнили глинно-саманным раствором в опалубке. Дни стоят жаркие. Пусть наша кладка сохнет и пусть, если хочет, растрескивается. Отец постепенно готовит стропила из тополевых слег. В понедельник решили отдыхать, всей семьей подняться на гору, подножье которой у нашей усадьбы, а известковый венец за ней, кажется висит над нашей хатой. На нижней, пологой части склона, редкий, чахлый кустарник шиповника и дикой желтой акации. Чем выше, тем круче склон, гуще и свежей кустарник. Выше чаще попадаются дикие кусты кизила, боярки, орешника. Еще выше настоящий лес, переходящий в дикую чащобу: высокие дубы и вязы, буковые деревья оплетены лианами, диким виноградом, под ногами валежник, гниющий и замшелый. Идем, пробираясь по круче с трудом, временами отдыхая, сидя на поваленных деревьях. Впереди Эдя и отец, за ними мать, Оля с девчатами. Мы с Верой в хвосте, то и дело отставая, любезничаем. Я редко бываю дома, скучаем друг за дружкой. Достигли основания серой отвесной скалы, с приросшими к ней прочными жгутами лиан. Выше хода, кажется, нет. Отдохнув в прохладной тени, собрались было спускаться обратно, когда позвал Эдя.

– Тут какая-то лестница.

Явно вырубленные человеком, разной высоты узкие ступеньки, наискось взбираются на почти отвесную скалу. Взбираемся. Любопытно, куда ступеньки поведут. Лестница кончилась, дальше почти горизонтальный, узкий карниз. Предупреждая девочек, чтобы шли осторожно, придерживаясь руками скалы, подошли к пещере. Она идет не внутрь, а открытая, в виде навеса тянется вдоль. Площадки шириной от двух до четырех метров. Длина навеса около десяти метров. Справа под скалой уступ высотой около метра. Сначала приняли за уступ, но потом наткнулись на прямоугольную плиту, толщиной около десяти-двенадцати сантиметров, шириной около 60 см и длиной до метра. Плита явно вырублена из цельного камня. Лежит на полу. Тогда увидели, что в уступе продольное углубление, поперечным сечением примерно 50х50 см и все это корыто крыто плитами. В корыте человечьи кости. От противоположного конца пещеры опять идут ступеньки наискось, взбираясь на скалу. Пошли дальше и вышли на широкую, горизонтальную площадку. Она не совсем ровная. Выступы, ямки, неглубокие трещины, в которых то сочная трава, то небольшие стелющиеся кусты каких-то деревьев. Отсюда видна почти вся Бельбекская долина. Под нами в садах Албат, четко видна и наша крохотная стройка. Слева под нами небольшое селение тоже в садах. Раньше это селение называлось Кучук-Сюрень. В двадцать седьмом году при землетрясении от скалы откололась глыба камня с 2-этажный дом величиной. Она прокатилась через селение, разрушив в прах половину селения и остановилась, будто оглядываясь: «что же я наделала?». Там и стоит эта глыба. А селение теперь называется Таш-Баскан, хотя там теперь и никаких следов разрушения нет. Наверно никому и в голову не пришло поселиться в другом месте. Вдали, на востоке, долина голубая, наверное, оттого и село там называется Кок-Коз. К западу долина все шире и положе, теряется в мареве.

Гром не грянет, мужик не перекрестится – это формула старая, но не стареющая. К спасению табачной плантации от засухи приступили в начале засухи, в авральном порядке. Фактически на этот сезон оказались полезными только три объекта: Отарчикский и Гаврский колодцы с насосными станциями, и Татар-Османский пруд. Они спасли от гибели почти около 30га табачных плантаций. А на двухстах гектарах табак погиб. Остальные объекты нашего строительства к нужному времени не были готовы. Они будут полезны только в следующий сезон, если не дождливый. Внимание к ним со стороны районного руководства ослабло. Соответственно и у нас стало больше свободного времени, больше внимания к личному объекту – хате. Подводу переключили на доставку черепицы кровельной, татарской, с Фатисальского черепичного завода. Пазухи за свайно-жердяной стенкой подвала засыпали ранее вынутым грунтом, удобнее стала подача кирпича и раствора в стены верхнего этажа. Стены вывели до уровня дверных и оконных перемычек. Вместе с перемычками уложили сквозную обвязку из буковых слег на всех наружных стенах и перегородках и над печными проемами. Над обвязкой стены нарастили только на 30 см кирпичной кладкой, только по углам, остальную часть глинно-соломенным раствором в опалубке. Балки уложили из сосновых брусьев, специально для этих целей, отобранных мной с Инкерманского склада. По нижним кромкам балок на пятидюймовых гвоздях (тоже Инкерманских) прибили узкие планки. По тем планкам жердяной настил, по жердям небольшой слой глиняного раствора. Установили, ранее заготовленные отцом, тополевые стропила. Стропила обшили досками. Женщины теперь переключились на штукатурку стен снаружи и изнутри, и потолков. Накрыли татарской черепицей. Теперь, если и будет дождь, остальная работа под крышей. Суглинистый грунт из подвального помещения весь ушел на кладку стен. Глину на штукатурку брали уже из отдельной ямки. Я еще в детстве слышал, как в Карлыгане про некоторых мужиков говорили «с говном не расстанется», осуждая этим скупость, скаредность. А вот сами мы специально сберегли конский навоз для глинно-навозного раствора для штукатурки стен и потолков. Такая штукатурка прочнее, менее звуко- и теплопроводима, чем известковая. Таким же раствором обмазали пол подвального помещения. В верхнем помещении настлали дощатые полы. Потолки и стены снаружи и изнутри побелили известковым раствором. Окна и двери покрасили голубой краской. Две плиты с обогревалками сложили из каменного кирпича. В подвальном помещении два отделения. Первое, проходное, освещается фрамугой над входной дверью, второе одним торцовым окном. В верхнем помещении по краю две комнаты размером по четыре на пять метров. В центре одна комната три на четыре и тамбур два на четыре метра, откуда двери в три комнаты. В крайних комнатах по два окна, а в средней одно. Подробности нашей хаты я описал на случай, что и в Карлыгане кому-либо придется по вкусу архитектура и конструкция, продиктованная ограниченностью средств и наличием подручных стройматериалов.

Центральную комнату с кухонной плитой заняли Эдя с Олей, другую отец с семьей в четыре души. В той комнате только обогревалка. Подвальные комнаты тоже пригодны для жилья, но мы используем их как кладовки. Марии Канаки сообщили, что хата ее родственника свободна. С Марией Канаки получилось неладно. С Курской области приехала жена Матвея Басова, и говорят, пощипала она волосы Мари. Наверно, пощипала основательно, потому что Мария после того на работу не явилась, а прислала мне заявление об увольнении по собственному желанию. Жаль. Бухгалтерию она вела хорошо и меня, неопытного, новоиспеченного распорядителя кредитами, многому научила. Ревякина Федора я направил в Крымводхоз с рекомендацией в должность бухгалтера. Без упоминания о его судимости, полагая, что Крымводхозу это известно. Ревякин прибыл с назначением, приступил к обязанностям главного бухгалтера. Он и раньше, до суда, был бухгалтером промкомбината и отбывал срок за непорядки в той бухгалтерии. Теперь Федор в костюме, при шляпе, в остроносых, начищенных до глянца, туфлях. Отарчикский моторист Скорик как-то застал в постели своей жены Федора. И распростился со своей женой без скандала. Ушел в отарчик на постоянное жительство. Как бы поступил я на месте Скорика? Пожалуй, так же, как Скорик. Как бы поступила Вера на месте жены Матвея? Наверно так же, как жена Матвея. А как правильно должно быть в таких случаях, не знаю.

Материально не нуждаемся. Я хотел, чтобы отец и мать отдыхали, но они без дела быстро заскучали. Отец оформился в должность учителя при Албатской средней школе, где пока занялся ремонтом. Мать купила козу удивительо молочную: дает 4 литра молока в день. Эдя неплохо освоил строительное дело, добросовестно справляется с должностью десятника на четырех строящихся небольших объектах. Как-то в нашей хате были Иван Басов и Лизунов. Похвалили меня и упрекнули:

– Ну что же ты молча. Разьве бы мы не помогли тебе?

Бугайцев постоянно занят водораспределением по всему району. Это нелегкая работа и он, разъезжая на своей одноконной линейке, с этой обязанностью справляется. Я, взвалив это дело полностью на него, только изредка с ним встречаюсь. Ольга, уже в августе попросилась на работу.

Впятером – Жамай, Ольга, Ала, Юля и я, на своей подводе, взяв с собой нивелир и запас харчей, по Ялтинской дороге приехали на старый арык, что берет начало с речки Кок-Козлы – левый приток Бельбека, по течению километрах в пяти выше с.Кок-Козы. Жамай там в лесу набрал воз сухого хвороста на дрова, для себя, и уехал назад. Про этот арык мне говорил Валиуллин и председатель колхоза «Маркур», что хорошо бы этот арык продолжить на территорию колхоза «Маркур». Вот и надо проверить такую возможность. Арык забирает воду из речки посредством каменно-хворостяной перемычки. Пропускная способность в начале около 300 л/сек. Ялтинская дорога здесь проходит вблизи от речки по крутому лесистому косогору. С верховой стороны дороги косогор укреплен подпорной стеной из тесаных камней неправильной конфигурации, образуя причудливую мозаику сеткой плотных швов. Высота подпорной стены 3-4 метра. Жамай сказал, что эту стенку сложили пленные венгры в Германскую войну. Удивительная точность подбора подгонки бесформенных каменных глыб и расчета устойчивости кладки. Арык пересекает Ялтинскую дорогу выложенной из камня трубой. По течению воды видно, что уклон арыка нормальный. Начали нивелировать от головного водозабора. Пикеты разбиваю шагами. Мой нормальный шаг годами уже выверен, так что ошибаюсь не более, чем на один метр на сто. Канал идет в лесу, лес чем дальше, тем гуще, нивелировать трудно, передвигаемся медленно. Уклон канала пошел неравномерный: то огибая старые коренастые деревья круто спускается, то идет почти без уклона, а потом вовсе пошел крутым уклоном оврагообразного сечения. Стало ясно, что переустройство старого канала обойдется дороже строительства нового. Девочки наскочили на орешник, а потом на кизил. Орех и кизил спелые, набросились, не оторвать.

– Ладно, собирайте орех и кизил в мешок и ведро, а я пойду без вас, без инструмента, дальше вперед, а потом вернусь сюда же к вам.

Я пошел, выбирая трассу канала приблизительно на глаз и делая пометки на деревьях кинжалом. Пройдя километра четыре, вышел на открытый, пологий склон. Справа, внизу земли и сады колхоза Кок-Коз и небольшая усадьба подсобного хозяйства НКВД. Впереди земли колхоза «Маркур» пахотно-удобные, но пустующие без полива. Есть расчет строить оросительный канал для этих земель. До села Маркур отсюда километров шесть. Маркур в садах, орошаемых родниковой водой. Рядом хороший лес, а на склонах ниже даже трава засохла. Вернулся назад к своей «бригаде». Ведро уже наполнено красными ягодами кизила, ореха набрали пол мешка и продолжают собирать.

– Кончайте сбор урожая, продолжаем работу.

– А куда все это? На себе будем таскать?

– Повесим повыше на сучок и пока оставим. Никто не тронет.

До вечера с трудом прошли еще один километр, закрепились на пне, как на репере.

– Ночевать пойдем в Маркур.

– Ой, не хочу я спать в чужой постели – возразила Оля.

А девчатам, видно, все равно где.

– Свою-то постель не прихватили с собой.

Тепло, можно ночевать и здесь, в лесу. Постель в сухой траве, но я предложил другое. В подсобном хозяйстве НКВД среди прочих рабочих, отбывающих небольшой срок принудительных работ, Надя Луценко, замужняя дочь Лизунова. Надя работала продавщицей в каком-то сельпо на Керченском полуострове, сама у себя обнаружила растрату, убежала, приехала к отцу в Гавру, и начала работать в его бригаде, но не долго. Ее нашли и осудили на год принудительных работ. Я попросил начальника подсобного хозяйства взять ее на работу к себе, если это возможно. Так Надя попала в подсобное хозяйство НКВД. Там я был дважды. Первый раз начальник попросил меня посмотреть какой-то старый, заброшенный насос. Я осмотрел машину, но не понял ее назначения, не насос и не двигатель внутреннего сгорания. Узнал позже. Участок подсобного хозяйства на бывшей усадьбе князя Юсупова. Кок-Козский старожил рассказал мне, что той машинкой еще задолго до войны как-то очищали речную воду для питья и называли ту машинку флотатором. Меня это заинтересовало, и я еще раз пришел специально осмотреть, чтобы понять принцип ее действия. Машина австрийского производства, каких-то деталей недостает и опять толком не разобрался. Встретились с Надей, пришли в их общежитие. В просторной, чисто убранной комнате, до десятка комнат, но живут там только четверо женщин. Ольга Надю тоже знает.

– Идемте ночевать в подхоз – предложил я.

В том Надином общежитии и переночевали в простеньких, но чистеньких постелях. На следующий день до обеда прошли невилеровкой до края леса. Вскипятив над костром в жестяном чайнике чай, сели обедать на краю опушки, когда к нам подъехали двое верховых – Валиуллин и председатель колхоза «Маркур».

– Присаживайтесь обедать с нами – пригласил Эдя.

– Охотно – согласился Валиуллин.

Привязали к кусту лошадей. С Валиуллиным я несколько раз встречался в поле. Ни разу он не спрашивал о ходе наших мелиоративных работ. Но в ходе прочего разговора выяснилось, что он знает, где что делается, вплоть до нашей личной хаты, о которой он высказался одобрительно.

Обычно он не дает мне никаких поручений, а как бы советуется со мной: «а что, если мы возьмемся за то-то». И на этот раз:

– А что, если мы организуем массовый выход на строительство этого канала?

– Я еще не выяснил, как он пойдет и куда придет, и какой объем работ. Надо на это время и потом согласие Крымводхоза.

– Ну, раз начал выяснять, значит выяснится. Время есть. Ознакомишь меня со своими соображениями. Согласование с Крымводхозом сделаем вместе. До первого ноября, к концу сбора яблок.

Приказа нет, но сам себе я уже взял обязательство. Валиуллин с председателем уехали. Мы продолжаем трассировать дальше. На открытом участке продвигаемся быстрее. Оля и Ала поочередно приучаются работать с нивелиром. Ничего. Мы еще по всей трассе пройдем вторично. Подъехал к нам на неоседланной лошади подросток, протянул мне узелок:

– Председатель велел вам передать.

В узелке арбуз, кружок кубете (пирог с мясом и луком), и в белой марлевой тряпке ком сливочного масла. Не посмели отказаться. Вечером опять пришли к Наде вместе с нашими дарами леса. Надя сказала, что к ней в четверг должен прийти отец. Я Лизунову передал, чтобы прислал в подхоз Жамая с подводой. Жамай работает в Керемчике, в бригаде Лизунова. Мы еще два дня работали на трассе. В подхоз пришли в субботу к обеду. Жамай уже там. Оказывается, у Нади был Бугайцев и наши орехи и кизил увез в Албат. Первого сентября Юля пошла в школу Албатскую, где теперь учительствует и отец. Русская школа только в Биюк-Сюрени. Ала пошла в русскую школу, жить будет там у Бугайцевых, приходя домой только по выходным. Зеланкойский объект к поливу табака не успели. Табак засох, погиб. Перепахали и посадили морковь и позднюю картошку, на полив которых и использовали колодец с насосом. Иван Кемани там и остался работать в качестве моториста. Бригады Заленского и Лизунова продолжают строительство резервуаров при родниках Ай-Тодор и Керменчмк. Резервуары там наливные, с бетонными стенками со штукатуркой и ожелезнением емкостью по 600 м3 каждый. Бригада Басова начала строительство такого же резервуара при роднике Ай-Кузьма на территории колхоза Кок-Коз. Этот резервуар на крутом косогоре, подъездной дороги туда нет. Материал – цемент, гравий и песок, доставляется вьючным транспортом на колхозных волах. Живет бригада прямо на объекте в построенной ими землянке. Я время от времени бываю в каждой бригаде, а в промежутках составляю проектно-сметную документацию на Кок-Козский канал. Оля приспособилась чертить по данным нивелировочного журнала поперечные профили (тогда составление поперечных профилей почему-то считалось обязательным) и подсчитывать по ним объем земляных работ, копировать чертежи. Таким образом райводхоз в основном стал семейным. Претензии в этом отношении пока никто не предъявляет. В те годы семейственность в работе пресекалась. Я лично такую установку считаю неправильной. Семейственность в работе не только неплоха, но повышает производительность и взаимную ответственность.

С проектом Кок-Козского канала в Крымводхозе были вместе с Валиуллиным. Проект утвердили и включили в план 1936 года позже, а начали строительство первого ноября 35 года. До праздника расставили рабочих со всех колхозов района по участкам. Каждый колхоз на своем участке поставил юрты, завез продукты, некоторые начали рытье канала. В праздничные дни погода стояла солнечная, теплая. На площади вблизи села Фатисала состоялось народное гулянье. Состязание на конях, борьба, прочие игры, самодеятельные выступления с песнями, местным национальным танцем. Сразу после праздника строительство канала Кок-Коз началось основательно. На объекте со мной и Ольга. Постоянно нужно проверять отметки дна канала, переходя с участка одного колхоза на участок другого и т.д. Ольга уже неплохо работает нивелиром. Я хожу вдоль трассы следом за ходом работы, проверяя и на глаз. Ольга ночевать ходит в подсобное хозяйство к Наде. Я ночую, где придется: то в юртах, то в Кок-Козе, то в Маркуре, то иногда прихожу тоже вместе с Ольгой к Наде. В конце ноября прошли дожди, земля раскисла, но работа продолжается, от глины никак не убережешься, ходим измазанные.

Как-то в то время приехали к нам на объект на своей подводе отец и брат Фуад. Я и Ольга уже три недели подряд не были дома. Отложив все дела (если где немного напортачат, не беда), поехали все вместе домой. В Фатисале есть чебуречная. Даже в Симфереполе и Бахчисарае нет таких вкусных чебуреков, какие печет Фатисальский грек. Привязав лошадь к коновязи при чебуречной, зашли пообедать. В открытые двери валит пар. Верхняя половина чебуречной наполнена паром, а в нижней нормально все видно. С обоих сторон узкого прохода широкие нары. На нарах народ большими и малыми группами сидят, подогнув под себя ноги в забранных в белые носки штанах, перевязанных в поясе учкурами с кистями. Одни в безрукавках, другие в чекменях с оборками в поясе. В чалмах, в фесках с кисточками, в тюбетейках, шляпах. Говор на нескольких языках. Нашелся уголок и нам. Сели.

– Турки, греки, каримы, русских мало между ними – говорит Фуад, инспектор отдела нацменьшинства Нижневолжского крайисполкома.

Взяли по десятку чебуреков, мы с Фуадом по кружке пива, а отец с Ольгой по чашке кофе. Большая часть сидящих здесь старики, некоторые здесь завсегдатаи, просиживают за чашкой кофе целыми днями, толкуя о делах соседских и мирового масштаба.

Вечером с Фуатом вышли во двор. Понравится брату наша хата? Обратит внимание на колонку с водой, на то, как мы начали на усадьбе подымать и плантаж под виноградник? Нет, не обратил внимания. Идем вверх по долине. Я только хотел сказать: «вот тут был маленький родничок, а мы его загнали в трубу, забрали к себе на усадьбу», Фуад перебил:

– Зря ты наших оторвал от своего обжитого гнезда.

– Жаловались?

– Они у нас не из таких, чтобы жаловаться. Сам вижу, и ты, конечно, видишь. Им же тут и поговорить не с кем. Соседи твои турки. Именно турки, а не татары, как говорят, крымские. Свояки твои немец, да поляк. Жена и свояченицы полунемки. Разговаривают между собой на каком-то полунемецком жаргоне. Кстати, что это вы там в Кок-Козах со свояченицей печь кладете? Оба в глине.

– Нет, там и без печи жарко.

– А я как-то полагал, что ты инженер. Насчет Алы. Живет девчонка у чужих, потому что ей здесь, при родителях, негде учиться. Отец, кажется, по-прежнему работает учителем. Нет, вовсе не по-прежнему. Кто тут его понимает? Турки? Греки-караимы?

Я брата не видел почти шесть лет, и вот мы вместе. Хотелось побыть вместе, хорошо и легко, пусть разговаривая, о чем придется, ничего не значащем, а разговор наш как-то с самого начала пошел как-то наискосяк. В той части, что родители и сестры наши теперь не в прежнем своем кругу, Фуад прав, о чем я тоже знаю. Но что мы тут могли предпринять? Ни я, ни Фуад уже не прежние, при всем нашем желании уже не можем возвратиться в прежнюю нашу Карлыганскую семью. Как-то печально отозвалось у меня в душе невозвратное.

Абы берлин бергалашип кара ерни

Сука белян ертып-ертып юганларым

Нет, нам уже не вернуться к той дружной, совместной работе: ни к пахоте чернозема сохой, ни к молотьбе в шесть цепов на гладко утрамбованном току, вдыхая пахучую рожью легкую пыль. Не наша тут вина, не вина турков, греков, немцев и поляков. Чем плоха моя новая семья? В ней я чувствую себя хорошо, чувствую, что в ней я нужен. С таким же успехом семья могла быть карело-финско-чухонской. Конечно, очень хочется, чтобы с нами был и Фуад. Я даже говорил ему об этом. Фуад с нами побыл два дня и уехал.

Продолжаем строительство Кок-Козского канала, включенного в план 1936 года. Местами канал огибает скальные выступы. Взорвать скалу не имеем возможности. В трех местах теперь Басовы и Лизуновы строят дощатые акведуки. Колхозников здесь теперь нет. За зиму колхозники сделали до половины земляных работ. Теперь все наличие наемных рабочих до 40 человек сосредоточено на Кок-Козском канале. Там же, почти постоянно, Ольга и Эдя. Мать с Олей повезли Веру в Кок-Козы, в роддом. Наверно для того, чтобы было ближе к дальним селам Биюк и Кучук-Узеньбаги. Роддом в Кок-Козах, а не в райцентре Албат. Низовым селам Заланкой и Дуванкой ближе Бахчисарай. Мы с Эдей в тот день посадили на усадьбе виноград. Уже к вечеру, а матери с Олей все нет, пришли к нам Татар-Османские сестры.

– Вот и мы. Обещали же к вам прийти.

– Молодцы, очень хорошо, что не забыли.

Пока мы с Эдей кухарничали, пожарили яичницу, что проще всего, вскипятили чай, гостям нашим Ала показывала альбом с фотокарточками.

– Вот и твоя фотокарточка здесь – показала Ала младшей гостье фото Фатимы Салигаскаровой.

Гостья вовсе не стала утверждать, что это не ее фото, согласно кивнула. Прочла на обороте «на память другу Рифу от Фатимы» и «наверно она тебе нужна».

– А ты хочешь, чтобы мы с твоим братом были друзьями?

– Конечно. Друзья моего брата и мои друзья.

После обеда Эдя взял свою двухрядку:

– Подружка моя, почти год я тебя в руки не брал – и заиграл на мотив крымско-татарской песни:

Ай, Фатима, ни чон, ни чон?

Антарым юк, анын учон.

Гости уловили мотив, подхватили песенку:

Антор сина да мин алаем

Тогмолары мин улаем.

Отец сидит, слушает молча, улыбается.

На дворе колесами простучала телега, мы с Эдей вышли навстречу. Приехали мать с Ольгой.

– Все хорошо, поздравляем с дочкой.

– Я постелила гостям на вашей кровати. Ладно? – говорит мне Ала – А тебе на полу.

Я выпряг лошадь, привязал ее к телеге, дал ей сена, убрал сбрую и зашел в свою комнату. Гости спят, лампа прикручена. Со спинки кровати взял полотенце. «Фатима» лежит с краю. Очень хотелось мне погладить ее русые косы, но воздержался. Умылся, повесил полотенце опять на спинку кровати и все-таки не удержался, положил руку на русую голову, «Фатима» вздохнула, положила свою руку на мою – ничего, мол, тут плохого нет. Чуть задержала, пожала мою руку, тихо отстранила – ограничимся на этом, «спокойной ночи».

В конце мая военкомат призвал меня на переподготовку, отправляют в лагеря под Новочеркасск. Кроме того, мне положен отпуск уже за два года. Крымводхоз на мое место временно прислал Чембеля Мамута, инженера проектной группы. После лагерей и переаттестации заодно, уж недалеко осталось, съездил в Царицын, к Фуаду. Его дома не застал, был в командировке в Нариманском районе и Астрахани. В квартире застал проживающего вместе с Фуадом Тажуризина, бывшего председателя «Путь к социализму» в Карлыгане.

– Не сегодня, завтра Фуад должен вернуться – сказал мне Тажуразин.

Фуад, будучи в Албате, мне говорил, что в Царицыне много карлыганцев работает на тракторном заводе ОТЗ. Пришел на завод. У Вахтерши спросил, как бы повидаться, например, с Вальшиным Фатахом.

– В каком он цехе?

– Не знаю.

– Что ж, будем искать иголку в копне сена – позвонила по телефону – Иван Тимофеевич, у вас есть выходцы из села Карлыган? Так вот пусть кто-нибудь из них передаст Фатаху Вальшин, что здесь, в проходной ожидает его родственник – положила трубку и мне – Подожди тут.

Примерно через полчаса в проходной появился плотный мужчина среднего роста в комбинезоне. Не прежний цыганский это Фатах, но все-таки он.

– Я у дяди живу, у Закарьи. Иди к нему. Я приду после смены – дал адрес.

На склоне, над Волгой изба на избе, теснящиеся кое-как садики. Тут и нашел собственную избу Закарьи Вальшина. Дома застал одну Муршиду, жену Закарьи, прежнюю соседку с бельмом на глазу. Тогда она была просто соседка, а тут встретила, как родного брата.

– Что за местность Крым? Что там сеют? Что растет? Как там Закир-абы? Араб-апа? Корову держите? Есть где пасти? А у нас тут, видишь какая теснота. Не то что корову, кур негде держать. Вот грядка картошки перед избой. Все с магазина. Сам пекарем работает, а хлеб покупаем в магазине. Слава Богу, в этом году в своей избе. А то жили у чужих. Не приведи господи! Не так наступил, не туда положил. Своя хатка, родная матка. У сплавщиков купили готовую, рубленую. За доставку с Волги немало содрали частные извозчики. Я домохозяйничаю. Доделки кое-какие.

Гурьбой пришли Закарья, Фатах, братья Каюм и Гиляс Мазуны, Мукай Абазов, Муфизал Магди.

На стол поставили поллитру и закуску, и пошло:

– Помнишь, как на Трех Вязах?

– А помнишь, как в Ендовище?

– Ахтям Сунчали с Богданом Базом соц.договор заключили – вспоминает Закарья – кто проиграет, тот кувшин браги ставит. У каждого из них уже есть, растут по Мустаю, по Юсуфу, по Хафизу, по Зарифу, по Закиру, по Динюку, по Нагиме, по Нафисе. У Ахтяма родился сын, назвали Ходи. У Богдана задержка, пахнет неустойкой. Год подождал Богдан, не дождался своего. Решил иначе выкрутиться: у Хариса родился сын, и назвал Богдан внука Ходи, и помалкивает. Ахтям пришел к Богдану напомнить про договор. Зимой это. Глядь – Богдан под навесом один, и один хохочет. Не спятил?

– Что же это ты, шабер, веселишься один, а я хоть помирай – разведывает Ахтям.

Богдан отмахнулся, хохочет, схватившись за живот.

– Скажи же, черт побери, что с тобой?

– Раззвонишь потом по всему селу?

– Клянусь Аллахом, никому ни слова.

– Ой, потеха же, только что были стенные, неповоротливые, а тут, вдруг, откуда только резвость взялась. Хвосты торчком. Ну, живот надорвешь. Скачут уморительно. Задние ноги то вправо выбрыкивают, то влево, головами мотают, рогами грозятся. Не коровы, а маркитане на ярмарке.

Богдан, вечный пастух, вот зимой вспомнил, как коровы летом пляшут от щекотки, от зудящего под кожей потомства оводов.

– Ну, это, шабер, ты придумал мне зубы заговаривать. Не выйдет. У меня Хади, а у тебя нет.

– У меня тоже Хади.

– Не у тебя, а у Хариса Хади. На чужом коне в рай? Не проскочишь, когда своя кляча повесила голову.

– Твоя взяла, есть брага, пошли в избу.

– А, знаешь, Риф, как дедушка твой, Ахтям, полоску свою метил? – продолжает Закарья – После растряски вся деревня выехала в поле, начала пахоту, и дед Ахтям с сохой. Приехал, минуя весь яровой клин до переднего леса, едет назад.

– Что, Ахтям, не пашешь?

– Да вот смотрю все ли заняли свои полоски.

– Что ли телегу свою не ставил?

– Поставил. Заметную, с добрую шапку. Да вот сколько грачей-то голодных.

Хохот. Много ли надо для хохота, когда вот так собрались не в Карлыгане карлыганцы?

– Немкай самовар привез с ярмарки – добавляет Муфизал – «Скипяти-ка чай», приказывает жене. Та налила в самовар воду, и вода вся вытекла в нижние дырки. «Самовар-то дырявый», набросилась Немкаиха на мужа «Куда же глаза твои смотрели?» – Воду она, оказывается налила туда, где быть огню.

– Ибрай Апанды с женой везут воз хвороста из Переднего леса. На спуске к Карлыганке в колеса палку не засунули. Лошадь понесла под гору. Ибрай успел выпрыгнуть и кричит вслед жене: «Держись, милая, хоть ты спасайся».

Опять хохот. Хорошо встречаться с земляками. Возвратился из командировки и Фуад. В том же доме, где они живут, внизу бильярдная. Пошли туда. Утопая в табачном дыму, на нескольких столах играют несколько пар. Начали играть и Фуад с Тажирузиным. Немало зевак, среди которых и я. Сначала с интересом наблюдал ловкие движения, точные, расчетливые удары, но скоро надоело. Вышел на улицу. Прохладный вечер. Не спеша спустился к Волге, посидел на берегу, как бы прощаясь с Волгой. Когда еще с ней увижусь? С Волгой. Фуад с Анваром из бильярдной пришли за полночь.

Утром я выехал в Крым. У меня есть дочь. Назвали ее Олей. Она уже не просто живой ком в пеленках, а разумное существо, с кое-что понимающими темными с синевой глазами. Вера ее кормит грудью. Она, чмокнув, отключается от груди, смотрит на меня как бы спрашивая: «Ты тоже наш?». Мы с Верой отец и мать. Беру Олю на руки, выхожу на прогулку: до родничка и обратно. Оля засыпает у меня в руках, несу домой. Вера ложит ее в коляску, которую, оказывается, сделал для нее дедушка, мой отец. Обнимаемся с Верой и днем, пока я дома, мало ночи. Отец днем то копается в огороде, то где-то в садах намнет серпом охапку травы, запасает для козы. А коза пока пасется на привязи у арычка. Вечерами отец, будучи в отпуску, сидит в конторе РайФО вместе с Афандиевым. Однажды, уже за полночь, не дождавшись отца, я пришел в РФО. Сидят вдвоем при лампе, щелкают костяшками счетов.

– Что вам божьего света мало?

– Видно не знаете вы, Риф, бухгалтерское дело. Ночь для бухгалтерии самое производительное время.

– Кончайте – задул лампу.

Не посмели протестовать. С отцом пришли домой. Приехал к нам Шах, из Керчи, где он, оказывается, работает в качестве подсобного рабочего на заводе им.Войкова. Он остался у нас ночевать. Мать, отец и Шах разговаривали, сидя на скамейке во дворе. Засыпая, я слышал их приглушенный разговор в соседней комнате.

В начале мая отец и мать заявили мне:

– Нас очень зовет к себе в Татарию Заки. Мы решили ехать к нему.

Не могу отговаривать, чтоб не уезжали, хотя мне очень не хочется их отпускать. Не могу просить, чтоб остались. Материально мы здесь не нуждаемся. В Татарии у них могут возникнуть затруднения. Но, похоже, действительно отец и мать не прижились здесь. Сестры в этом вполне нейтральны. Им все равно где. На станцию Сюрень едем на водхозовской подводе. Впереди за кучера Жамай. Он не согласился остаться дома не потому, что не доверяет мне лошадь, раньше доверял, а потому что хочет участвовать в проводах. Мы с отцом сидим справа, мать с Верой и Олей в руках – слева, Юля и Ала сидят сзади на сундуке, обшитом мешковиной. Судьба играет не только человеком, но и сундуком. Сундук родился и прожил полвека в Карлыгане. Вдруг зашили его в мешковину и завезли, как кота в мешке, ерти куда. Постоял тут на полу с запахом гнили из-под пола, постоял на свежеструганном полу со смолистым запахом сосны. Неплохо бы так стоять, да стоять. А вот опять зашили в мешковину, не знай куда завезут, как кота в мешке, чтобы не знал обратно пути. Ну как тут станешь хозяином своей судьбы? Справа от дороги косогор с редким кустарником, слева, вдоль арыка, вековые орешины и под ними мелкий кустарник – дееза.

– В Расею, значит, надумали, назад, на Родину? – не поворачиваясь спрашивает Жамай.

– В Татарию – ответил ему отец.

Жамай любит выпить, но понемногу. Вот и сейчас вынул из внутреннего кармана початый шкалик, четушку, глотнул только один глоток водки, заткнул пробкой четушку, засунул в прежнее место, закусить не закусил, понюхал чеснок. Жарко. Жамай, кажется, задремал, вожжи на коленях, ссутулился, покачивается в такт покачивающейся телеге на грунтовой дороге. Негромко, но неожиданно Жамай запел:

Сюда я больше не приеду

И прошу-у забудь меня

За-абудь ро-ост моей походки

И прошу забудь меня-я

И пояснил:

– Это Маша спела, когда я провожал ее в Расею. Давно это было, я тогда парнем был. Много российских девушек тогда работало на сборе яблок на усадьбе князя Юсупова. И Маша.

И про-ошу забудь меня-я

– до се не могу выполнить ее просьбы. Передайте там, в Россеи, Маше привет.

– Да где ж мы ее там найдем, Жамай?

– Да, просто передайте российской Маше привет от Жамая.

Уехали наши поздно. Когда, уже поздно вечером, возвратились домой, я взял в руки Олю и до темна бродил с ней у подножья Албатской горы. Тоскливо на душе. Вспомнился, услышанный в детстве чей-то рассказ: «У мужика был сын какой-то непутевый. Зайдет, было, в овчарню, а овцы шарахаются от него, как от волка. «Не будет из тебя человек», заметил ему отец. В армии Непутевый попал в конвойную роту, дослужился до ефрейтора, неплохо зажил в городе. Отец приехал к сыну в гости, а там, у сына гости из начальства, сидят за столом чин по чину, важные, на столе угощенье. Отцу места нет.

– Видишь, батя? А ты говорил: «не будет из тебя человек».

– И не стал таки человеком.

Повернулся мужик и уехал».

Вот и наши – повернулись и уехали.

Пришла Вера, поцеловала дочь и меня.

– Идемте домой, мои родненькие.

Глава 9

…Саливон проводил меня до Салгира и там попрощались с ним. Мы со Светой прошли на улицу 51-й Армии. У подъезда двухэтажного дома, стоят, разговаривают две старушки. Одна из них Катя. Я ее поцеловал в морщинистую щеку. Другая старушка, так и не поняв, что мы за родня, ушла.

Вернулся с бидоном молока Николай. С Катей мы не виделись с пятьдесят седьмого, а Николай тогда был в командировке, в Харькове, так что с ним мы не виделись с сорок пятого.

-–

…В январе 1937 Крымводхоз перевел меня из куйбышевского района во вновь организованный в связи с окончанием Тайганского водохранилища, Сейтлерский райводхоз. С Албата ехали на Крымводхозовской полуторке. Вера с Ольгой рядом с шофером в кабине, а я на узлах в кузове. Поздно вечером приехали в деревню Митрофановку, что не доезжая Сейтлера всего два километра.

Полагая, что в деревне скорее найдется место, где переночевать, чем в райцентре, постучался в крайнюю хату.

– Переночевать? Отчего же не можно? И машину ось туточки поставьте.

Но шофер не стал ночевать, уехал в Симферополь.

– Аж с Албата? С дитем? Сидайте ось коло плиты – захлопотала пожилая хозяйка Фрося Нудьга – Чи е у тебе сухие пеленки? Вода есть теплая, зараз искупаем. Так вы на работу в Сейтлер? Чи найдется там квартира, чи ни. А то живите у меня. Комнату вам, а я с детворой туточки, на кухне.

У Фроси двое детей: мальчику Лёне, лет 12, девочка, Зоя, помоложе. Муж на выселке.

– Евангелист он был – пояснила Фрося – Да Бог бы с ним, со своим Евангилием, так надо же людям головы морочить, читки свои устраивать дома. Ну и загубила попа грамота.

Так мы и остались жить у Нудьги.

По штату Райводхоза, кроме начальника, предусмотрены два техника, бухгалтер, кучер-конюх, но пока их нет. Послал приглашение Церу, с приглашением приехать к нам в Сейтлер, хату в Албате продать. Район раскинулся от предгорья до Сиваша, холмистый на западе, переходит в широкую ровнину на востоке. Несмотря на то, что район пересекают две речки – Салгир и Карасевка – орошаемых земель мало, только сады вдоль речек узкой полосой. На территории района в селе Желябовка, Крымская опытно-мелиоративная станция, подчиненная непосредственно Крымводхозу. По плану предусмотрено расширение площади орошаемых земель под Тайганским водохранилищем, расположенном в Карасубазарском районе, недалеко от села Карасубазар. Предусмотрено так же строительство базы райводхоза с двухквартирным жилым домом в Сейтлере. По распоряжению Крымводхоза получил от КОМС пароконную подводу. Вместе с той подводой изъявил желание перейти в Райводхоз и возчик Шеврикука, болгарин, из болгарского села Желябовка. На той подводе вместе с Шеврикукой приехали, в первую очередь, на водохранилище, где оказались старые знакомые: Доброхотов Ардалион Алексеевич, управляющий, и Вайль Соломон Абрамович, гидротехник. За обедом Доброхотов разлил по стопкам какую-то настойку.

– Дуванкоем пахнет, Ардалион Алексеевич.

– Нюх у тебя собачий. Водка настояна на Дуванкойском шалфее.

Вайль, как гидротехник совхоза, подчиняется Садвинтресту, поэтому спросил его про Трубецкого, инженера-гидротехника треста.

– Нет его там – сказал Вайль и добавил, нагнувшись ко мне, шепотом – Теперь одной такой фамилии достаточно, чтобы исчезнуть. Случаем не знаешь, среди князей не было Вайлей? Не дай Бог! А ты не потомок Чингисхана? Что-то в тебе есть такое, Чингисханское. НЕ дай Бог!

На водохранилище получили тонну цемента. Шеврикука поехал сгрузить цемент на складе КОМС, потому что у райводхоза пока никаких помещений нет. Я решил, начинать с пограничного с карасубазарским районом совхоза, чтобы пройти пешком вдоль Карасевки. В саду строится какое-то помещение с кирпичными стенами. Когда проходил мимо этого помещения, меня окликнул средних лет мужчина. Похоже плотник.

– Иди сюда, мужик, покурим – сели на пороге дверного проема без двери, закурили – «Кури, кури. А что, кума не пришла?», «Она не курит, ей бы сала».

– И я бы от сала не отказался – заметил я, потому что дело уже к вечеру, проголодался.

– Сорганизуем. Я в Сейтлере живу, а в Дорту старики мои. К ним пойдем – низ новой дверной коробки закрыл куском войлока. Хозяйственный.

Перночевали в деревне Дорту у родителей, как я узнал, Арсения Амеличева. Плотничает он в совхозе временно. Если есть в Райводхозе работа, то может взяться с двумя шуряками. Я сказал ему, что еще сам не осмотрелся, но работа есть, позже приду к нему сам.

Февраль, тепло, временами дожди, дороги раскисли. В воскресенье рано утром был заморозок. Оставив Олю у Дуси, с Верой пришли на базар. Пока Вера на базаре, я сходил в Желябовку, взял лошадь, вернулся на базар верхом. Базар уже почти весь разошелся и Веры там не оказалось. Догнал ее на полдороги в Митрофановку. В руках сумка и туфли.

– Что ж не дождалась? Садись на лошадь.

– Пожалел волк кобылу. Занесло нас сюда в болото. Гоняет тебя твой Крымводхоз из района в район, как зайца. Эдя с Олей в своей хате там живут припеваючи.

Вера все же села на лошадь.

– Княжна Мэри – улыбнулась, оглядывая свои босые ноги по колено в вязкой глине – Подай уж и кошелку, какая ж княжна без кошелки.

Пока мы с Олей прогулялись вдоль Салгира, Вера кураем затопила плиту, сготовила поздний завтрак. Уже умытая, сияет, кровь с молоком.

Приехал из Албата Басов Иван, от Эди передал мне 2500 рублей денег и письмо. В Куйбышевский Райводхоз, как пишет Эдя, был назначен Богер, приехавший с Кубани, но через две недели Богера почему-то арестовали ночью, куда-то увезли. Теперь начальником Куйбышевского Райводхоза работает Чембель Мамут. Эдя и Оля по-прежнему в Райводхозе, с Чембелем работать можно, уезжать из Албата пока не собираются. Хату купил Крымводхоз за 3 тысячи рублей. Живут там вместе с Чембелем и Ревякиным.

С Басовым договорились пока на постройку жилого дома. Шеврикука взялся пока на стройку возить штучный камень ракушечник из Бешарани. До получения ответа от Цера, брать техника и бухгалтера воздержался. Теперь в техники я зачислил Амеличева, но поскольку работой пока не загружены Арсений с Шуряками, Райзер взялся за жилой дом с тем, что войдут в Бригаду Басова, как она прибудет. В Сейтлере закончили строительство Дома Советов, в нем пместились райком, райисполком, РайЗО, РайФО, выделили комнату и для Райводхоза с положенным по штату телефоном. В конторе поставили два письменных стола и два стула, никем не занятые. Колхоз «Социализм», что в большом болгарском селе Ново-Царицыне своими силами взялся строить кнал для подачи воды из Тайганского водохранилища на поля своего колхоза. Как я заметил в начале же работы, народ здесь толковый, мастеровой. Мне было достаточно инструментально наметить трассу, а дальше управляются сами. Канал берет начало на территории Карасубазарского района, у села Тайпан, поэтому принимают участие жители Тайпана во главе с горбатым Абдулом Куртавалиевым. Дороги уже подсохли. Вера бывает в Сейтлере, подружилась с женой Амеличева Дусей, немкой по-национальности, родом из немецкого села Аленич. Веру зачислил в должность техика только для того, чтобы дежурила у телефона в нашей конторе. Олю днем она оставляет у Дуси Амеличевой, а вечером берет домой. Поскольку я дома бываю редко, часто Вера остается у Амеличевых ночевать, хотя они сами живут в одной частной комнате.

На речке Салгир, между селами Митрофановка и Ногайчи, планом было предусмотрено строительство пруда, но Колюбинский опротестовал этот проект. В пределах Сейтлерского района в Салгире обычно воды мало, но каждой весной проходит кратковременный, многоводный паводок, который плотиной пруда не удержать. Колюбинский счиает, что вблизи Салгира большой запас подземных вод и выгодней для орошения строить колодцы, глубиной в 10-15 метров. Решили на территории колхоза Нгайчи строить колодец в целях орошения хлопка. Приехали из Албата Басовы и Лизуновы, 17 человек. Из них 9 человек взялись строить жилой дом и 8 за Ногайчикский колодец. Амеличев и братья Райдер, получив свой заработок за начатый жилой дом, переключились на строительство колодца в колхозе «Талапчи», что на левобережьи речки Салгир. В колхозе «Третий Интернационал», что в селе Бешшарань взялись строить колодец своими силами, руководит работой бригадир Дьяченко Иван Сергеевич. На жилом доме и на Нагайчикском колодце опытные строители, а племянник Басова Миша Слесаревский, зять Лизунова, муж Нади, и Григорий Луценко, кроме опыта, хорошо грамотны. На их объектах я бываю редко. Чаще бываю в Талайчи и Бешарани на строительстве дамб лиманного орошения в Присивашье, на территории колхоза «Память Ильича», что в селе Емельяновке. Очень редко попадается попутный транспорт, в основном пешком, в радиусе до 50 километров. Нетрудно представить сколько я отдаю времени и мало бываю дома. Я не считаю себя дураком, но известная, не лишенная основания, поговорка «Дурная голова ногам покоя не дает», нередко приходит мне в голову, не добавляя ума. Мало того, что оттого я никакой материальной выгоды не имею, однажды, после недельной отлучки пришел в Дом Советов, полагая, что Вера там в конторе, но дверь конторы оказалась заперта на внутренний английский замок. Собрался уже уйти, как вдруг, внутри комнаты услышал шаги. Щелкнул замок, и Вера открыла дверь. – О, чего же не заходишь?

За столом сидит продавец раймага Жора Зябко, житель Митрофановки.

– Здрвствуйте, живем по-соседству и не бываем друг у друга. Так вот я решил зайти. Вера Михайловна как-то в магазине спрашивала пальто. Тогда не было, а теперь поступило. Пока не раскупили, возьмите.

– Пойдем, Рифочка, посмотрим.

– Иди сама. Мне надо с Крымводхозом поговорить.

Деньги у нас есть. Из вырученных за Албатскую хату я тысячу рублей послал отцу по их новому адресу в с.Вахитово Таканышского района Татарии, а тысяча пятьсот рублей лежат целые. Вера с Жорой пошли в магазин, а я, просидев в конторе несколько часов за нарядами и за сводками, пошел домой в Митрофановку. На улице встретился Бова (не помню имя отчество), районный лесомелиоратор по прозвищу Леший, лет шестидесяти. Я его, основателя Сейтлерского лесопитомнока, знаю с первых дней работы в районе и уважаю. «Вот с кем надо поговорить», пришло мне в голову посоветоваться со старым человеком. «Как бы он поступил в сегодняшнем моем положении». Но, встретившись, от разговора на эту интимную тему воздержался.

– К тебе большая просьба – говорит Бова, вынув из внутеннегоо кармана ученический пенал – Если примешь, то передам тебе на хранение вот эту штуку.

– Не взорвется? – шучу я.

– Совершенно безобидная штука, можешь посмотреть, только без свидетелей.

Ну что ж, надо уважить старину. Взял. Разошлись.

Вера пришла домой с узелком и с Олей в руках. В Сейтлере недавно открылись ясли и Оля теперь днем в Яслях. Оттуда и взяла Вера Олю. Дома развернула узелок, надела новое пальто.

– Ну как?

– Хорошо. Не должна?

– Расплатилась из тех.

– Здесь будешь жить или к матери поедешь?

– О чем ты?

– Сама знаешь.

Вера сняла пальто, сложила, завязав узелок, положила в фанерный ящик из-под чая. Взяв Олю в руки, села на койку, дала Оле грудь.

– Доця, папа спрашивает куда нам с тобой деваться? К бабушке? Больно нужна ей такая лавка с товаром – потом ко мне – Завтра я займусь стиркой, нужно же и тебе постирать – и капнула на лицо Оли слезинка.

На третий день после того пришли втроем на вокзал. Помог Вере и Оле устроиться в вагоне Евпаториенского поезда. Подождал пока поезд тронется, помахал им на прощанье рукой, когда Вера с Олей стояли у окна. Не похоже на похороны, а ведь я с женой и дочерью прощаюсь навсегда. Для меня это похороны.

На Ногаченском колодце на десятом метре пошел плывун, надо выбрать эту жижу… И гроза обвала. Вся бригада понуро сидит у колодца, не зная, как быть.

– Заработаешь от жилетки рукава – бросил Матвей недокуреную папиросу в колодец.

– Не плюй в колодец – цыкнул на него Иванн – пригодится напится. Не каркай. Идите обедайте. Мы придем потом.

Бригадир ушел. Обед в колхозной столовой в счет зарплаты.

– Что будем делать, Иван Харитонович?

– Пошли на Салгир, искупаемся, потом пообедаем, потом посмотрим..

В голове венегрет: Нагалтышская бочка, дощатые шпунты, кладка из штучного камня на брусчатом кольце.

Повариха в столовой, Галя Винторова, молоая приветливая женщина. На обед пельмени. Верхом подъехал председатель колхоза Осмонов, молодой мужчина богатырского сложения. Привязав к концу потолочной балки чумбур, зашел в столовую, присел к нам.

– Галя, есть там у тебя заначка?

Галя принесла початую поллитру с тремя стаканами. Распили по сто грамм. Только взялись за пельмени, как мимо столовки прошла райисполкомовская полуторка. Осмонов ушел. Доев пельмени, и мы с Иваном пошли к конторе колхоза. Бугаев распекает Осмонова на улице. Обычно спокойный, Бугаев в последнее время стал крикливым. От Осмонова переключился на меня:

– Что же вы ковыряетесь уж полгода? Когда дадите на хлопок воду? Вы у меня головой ответите за каждый подсушенный бутон.

Представляя, как за каждый подсушенный бутон из десятков тысяч, я преподношу Бугаеву свою голову, чуть было не прыснул смехом, но вовремя сдержался. Время не шуточное.

– Мы на риск пошли, товарищ Бугаев. Никто не может гарантировать, что в этом колодце воды будет достаточно на полив хлопка. Делаем, что возможно.

– В чем нуждаетесь? – уже спокойнее спросил.

Только сейчас выяснилось, что нам нужно полкуба половых досок. Об этом в Крымводхоз позвонить и пришли.

Плывун пошел. Бугаев сам связался с Кручининым и про плывун сообщил. На следующий же день из Симферополя пришла машина с досками. Из кабины вышел ниже среднего роста мужчина в короткой кожанке, перекрещенной румнями.

– Черкез Иосиф Абрамович – представился прибывший – Начальник ОКС.

– А где Сергей Евгеньевич?

– Не могу знать, увезли ночью. А где акт на аварию?

– Аварии нет.

– Плывун. Обвал может быть с часу на час – вынул из планшетки блокнот, мелким почерком, вздирая правые концы строчек вверх, быстро начеркал акт, подал и мне подписать – Не пренебрегайте подобным «бюрокротизмом». За шинным железом пришлите подводу в Джанкой. Бурводу соответствующее распоряжение дано. Желаю успеха.

– Боевой комиссар! – восхищенно покачал головой Басов вслед укатившему назад Черкезу.

В Джанкой, для большей надежности, на колхозной подводе съездил я. В Бурводе встретился с Протасом Гапоненко и его женой. Протас работает бурмастером. Привез из Джанкоя в Ногайчи шинное железо. Сделали пятиметровой высоты бездонную бочку на прочных обручах. Диаметр веху два метра. К низу чуть шире, с железным ножом по нижней кромке, опустили в колодец. Пригружая сверху кольцами из штучного камня, постепенно осаждаем, втапливаем в плывун. Уперлась кадка, ниже не идет. На кадке установили агрегат небольшого насоса с движком. Начали откачку жижи. Матвей, рискуя быть раздавленным в случае обвала грунта или разрушения кадки, следит за ходом откачки и медленным опусканием кадки. Насос захлебнулся, подача жижи прекратилась. Заглушили.

– Что там?

– Уперлись в плотный. Подрубаю один край, иначе будет перекос.

Так пересекли слой плывуна. Заполнили пазухи за кадкой песчано-гравийной смесью. Уровень мутной воды в колодце поднялся. Пробная откачка показала, что вода поступает с убывающим содержанием ила. Уровень воды в колодце быстро снижается. За ночь уровень воды поднялся. Следующая откачка показала, что вода почти чистая. Определили среднюю отдачу при установившемся динамическом уровне воды в колодце 10 л/сек, больше из колодца не выжать. На хлопковом поле в 50га зеленые рядочки, пока с нормальными кустиками. Контроль за уходом хлопчатника осуществляет узбек, специально прибывший из Узбекистана по договору с колхозом. Начали полив хлопчатника по бороздам. Воды хватает на 10га. 40 га остается неполивной, на риск.

Строительство жилого дома продолжается. Не дожидаясь окончания, я занял одну, хотя еще недоделанную, комнату. В большой пустой комнате живу один. Райвоенкомат направил меня в Феодосию на прохождение переаттестации при Феодосинском военкомате. Всего на один день. На обратном пути из Феодосии в поезде соседями по купе оказались молодые мужчина и женщина. По их словам, они учителя из Воронежа, приехали в Крым отдыхать в диком порядке. В Феодосии устроились в частной комнатке, но ничего хорошего в таком отдыхе не нашли. Едут в Джанкой, чтобы там в какой-либо деревне близ Джанкоя пожить недели две. Соседи мне чем-то понравились. Я им предложил остановиться в Сейтлере, в моей комнате, и ходить по окрестностям. Лучшего отдыха не надо. Согласились охотно, пришли вместе в мою комнату.

– Вот, устраивайтесь, как дома. Я дома бываю редко и вам не помешаю.

Подали мне свои паспорта Воронежской прописки. Интересное сочетание фамилий: Новохатко Богдан и Кимнатная Юлия.

– Держите паспорта у себя, я могу утерять.

Вскипятили чай, вместе пообедали тем, что из продуктов нашлось у них в рюкзаках и у меня. Заглянул в таланчи. Арсентий взял к себе еще троих рабочих, работают вшестером. Углубились на семь метров, признаков воды пока еще нет. К Ногайчикскому колодцу пришел вечером, у колодца штабель штучного камня, ракушечника. При насосе колхозный моторист, насос в работе, вода идет на хлопчатник, где виден с лопатой один поливальщик. Из бригады Басова никого нет, но видно, что они, не прекращая подачу воды на полив, продолжают облицовку стенок колодца штучным камнем. Подошел к колхозной столовой с намерением поужинать, но столовая оказалась на замке. Надо добираться до дома.

– Дядечка! – окликнули сзади. Оглянулся, повариха Галя смеется – Поужинал замком? Закрыли тут столовую. Теперь я кухарничаю на полевом стане. Идем ко мне домой, накормлю тебя по старой привычке.

У Гали своя хата, живет одна. Была замужем, разошлась, детей нет. Поужинали и ночевать там остался. Оказался повод: надо же раз уж пришел, завтра повидаться с Басовыми. У Басовых незачем особенно задерживаться. Заглянув к ним минут на пять, напрямик через Митрофановку и Пятый участок (так по номерам назывались тогда новые еврейские поселения), пришел в колхоз «Восход», что левебережнее речки Карасевки между селами Дорту и Желябовка. Председателем колхоза здесь Настя Рыженко, она просит, чтобы и в «Восходе» построили колодец для табака. Рабочих дает колхоз, только надо проследить за их работой. Я наметил место колодца, показал выделенным рабочим.

– Начинайте, будем к вам заглядывать.

Квартиранты мои устроились хорошо. За время моего отсутствия побывали на базаре, в лесопитомнике, порыбачили на Салгире. Купили себе продукты, неплохо отдыхают. С моим приходом, Юля на плите согрела воду.

– Искупайтесь, хлопцы. Риф, давай сначала я тебе помою голову.

Я не отказался. Раздевшись по пояс, нагнулся над тазом с теплой водой, поставленной на табуретке. Юля размочила, намылила мои патлы, тщательно помыла, на койку положила белье и вышла. Я, раздевшись, помылся, переоделся во все чистое, выстиранное и поглаженное Юлей. Потом искупался и Богдан. Вместе поужинали.

На следующий день втроем пришли в Желябовку.

– Кобыла за делом, лоша без дела – сказала Юля.

Желябовцы тоже попросили меня построить колодец вроде Нагайчикского на полив табака. Пока я выбрал место, показал колхозному бригадиру, болгарину, где и какого размера копать, Юля с Богданом ходили по садам вдоль речки Карасевки. Домой вернулись под вечер, поужинали, и Богдан собрался на рыбалку на Салгир с удочкой.

– Понравилась ему рыбалка на Салгире у лесопитомника. Тихая заводь там под кустом вишни. Теперь его оттуда не оттянешь – махнула рукой Юля.

– Ну, бувайте – ушел с удочкой Богдан.

Юля постелилась на полу.

– Риф, если не возражаешь, я сегодня буду твоей женой. Ну, на сегодня.

Я молча обнял ее.

Я отлучился на несколько дней, пришел домой и Богдан опять с удочками.

– Ну, бувайте.

Пожив у меня две недели, квартиранты уехали. К Октябрьскому празднику получил поздравительную открытку из Воронежа от Богдана и Юли.

Я пишу не в Воронеж и не в другой какой город или село, письмо это вручу тебе, Карлыган, из рук в руки. По-моему они правы. В то же время силы воли такой, как у Богдана, у меня нет, и похоронить живых жену и дочь дурости хватило.

Закончив жилой дом и Нагайчикский колодец, Басовы и Лизуновы взялись за строительство колодцев, подобных Ногайчикскому, в колхозах «Восток» и «Путь Ленина», что в Дорту. Амеличев, будучи в должности гидротехника, продолжает работать с бригадой на талапчинском колодце. Два-три дня в неделю дежурят в конторе поочередно то Арсентий, то Дуся. Жить Амелечивы решили перебраться из частной квартиры в водхозовский дом. Дуся с еще одной молодой женщиной взялись белить все комнаты.

– Здравствй, Риф, не узнаешь меня – говорит помощница Амеличевой – Узнал? Племянница Быкова, Дуся. Тогда в мае двадцать второго она была девчонкой лет пятнадцати, теперь ладно сложенная женщина лет тридцати.

– Когда вы жили у Фроси мне показалось, что я тебя узнаю, но сомневалась – говорит Дуся.

Оказывается, она уроженка из Митрофановки. Когда Крым был у белых, отца Дуси белые расстреляли, как партизана, а мать посадили, как заложницу, полагая, что и сыновья ее в партизанах. Старший брат Дуси действительно был в партизанах в лесу. Дуся с младшим братом Васей ночью по льду через Сивашь перебрались на Украину. Несколько раз проваливались, Дуся отморозила ноги. Быковы тогда жили в Акимовке. Арина Быкова, родная сестра Дусиной матери Марины. Вот к тете Арине и пришли. Вася позднее вернулся в Крым, а у Дуси долго болели ноги. Муж Арины, Григорий, тогда был в России. Арина, ее дочь лет тринадцати и Дуся приехали в Полчаниновку к дяде Григорию. Гутаркины и Быковы родственники. В Крым, в Митрофановку Дуся приехала тогда в мае двадцать второго. Братья Дуси Пантелей и Вася, и сестра Катя работали тогда на подъеме плантажа под лесопитомник, где командовал Бова. Рабочих на подъеме плантажа тогда было много, среди них братья Курганские из Митрофановки Петр и Семен, Митя Тимошенко из Сейтлера, Иван Дьяченко из Бешарани, сестры Лида и Дуся Райзер из Алекачи, Арсений Амеличев из Дорту. Дуся была замужем за Иваном Мятеш, венгерцем. Мятеш однажды ушел и пропал без вести.

Дуся теперь живет в Митрофановке, в своей хате, работает швеей в Сейтлерском промкомбинате, у нее есть восьмилетний сын Ваня.

Амеличевы Арсений и Дуся, и их десятилетняя дочь Аня вселились в водхозовский дом. Вместе устроили входины. На входинах была и Дуся. С тех входин Дуся и осталась со мной. Мы поженились.

Былую Дусину хату в Митрофановке купил колхозный сапожник. Рядом хата Дусиной матери. Марина Яковлевна живет одна, и Ваня бывает с ней больше, чем с нами. Там же рядом и брат Дуси Вася со своей семьей.

День первых выборов в Верховный Совет СССР в ноябре был теплый, солнечный. После того, как проголосовали за своих депутатов, собрались у Петра Курганского, моего нового свояка. За Петром младшая сестра Дуси Катя. Усадьбы Курганских на западном краю Митрофановки. Как зайдешь во двор, справа низенькая хата под камышевой крышей, длинный сарай, где мастерские, коровник, курятник, свинарник. На задворке сад. Мы пришли вчетвером: я, Дуся, малорослая, круглая Марина Яковлевна, празднично одетая в пеструю кофту и многосборчатую синюю в белый горошек юбку, и Ваня. На тополевых бревнах у сарая сидят покуривают Петр и еще несколько мужчин, в лицо уже мне знакомых, не знаю их имен. Вот молодой мужчина с бельмом на правом глазу весной с бочкой на одноконной двуколке возил фекалии на озимое поле. Подъедет к краю поля, вытащит чоб из бочки и едет по зеленеющему озимому полю. Из бочки темной струей текут жидкие фекалии. В другой раз я его видел с той же двуколкой у полевого стана. Из бочки в кадку сливал воду для кухни. «Бочка та самая или другая?», подумал я тогда. Высокий, худощавый, похожий на Максима Горького, колхозный кузнец, зять Курганских. Под навесом у плиты кухарничают женщины.

– Риф, как ты узнал, что в Ногайчикском колодце окажется столько воды? Или карта есть такая? – спрашивает Петр, скорее для того, чтобы и меня ввести в здешнее общество.

Специальное знакомство здесь не принято. Я, например, для сидящих здесь, сначала был Водхозом, потом Дуськиным новым Мужиком, а теперь вот от Петра и имя свое услышал. Таким же путем я узнал, что с бельмом на глазу Иван Кот, его жена Килена, кузнец, по-национальности молдаванин. Дмитрий Ионеску, а жена его старшая сестра Петра, тоже Килена. Колхозный шофер двоюродный брат Петра Семен Курганский. Пришли Деркачевы Вася, один из младших братьев Дуси, его жена Лиза, и их восьмилетний сын Васечка.

– Дядя Андрей, когда твоя электростанция будет готова – обратился к мужику Петр.

Столбы вот уж давно приготовлены для электростанции.

– Не спеши, Петя, ставить столбы – вмешалась Мария, жена Андрея – Зря будут стоять. Тут хоть вы сидите на них.

Оказывается Андрей Курганский строит у себя на усадьбе собственную ветро-электростанцию. Строит уже третий год. Башня до тридцати метров деревянная с лесенкой. На колесе, на специальных колесиках, свободно вращается вокруг вертикальной оси, горизонтально лежащий задний мост от списанной полуторки. На полуось заднего моста насажено другое колесо от сеялки с придавленными к нему лопастями из кровельного железа. Крылатка несколько дней бойко вертелась на ветру. Но, то ли хвостовое правило не сработало, то ли которое-то из вправляющих роликов заклинило, крыльчатка потеряла ориентировку на ветер, сорвало тыловым ветром одноклашника.. Андрей выправил и колесо, и лопасти. Наконец динамо от полуторки дало ток, и лампочка в комнате засветилась. Не раз уж Андрея колхоз штрафовал трудоднями за прогулы, но Андрей никак не может оторваться от электростанции.

– Вася вот вошел в мое положение – говорит Анрей – снабдил аккуиулятором.

Вася Деркачев работает шофером на почтовой автомашине.

Пришли Федор Куц с женой Варей.

– Хведя, не знаешь кто такой Коккинаки?

– А ты не знаешь за кого голосовал?

– Знаю, в газете о нем читал, и агитаторы рассказывали. Летчик. Я не об этом. Из каких он Керченских греков? Не из тех, что помидоры выращивают под Карерлезом? Или из рыбаков? Высшее правительство! А? Толковый должно.

– Дали листки на Калинина, дали на Коккинаки. Кого же тут выбирать?

– А как бы ты хотел?

– А так: «ну-ка, гражданин, называйте кто кого хочет в Верховный Совет».

– Ну и балда же ты, дядя Андрей. Представь себе: ты назовешь меня, я Ивана, тот Петра, и пойдет кутерьма невообразимая, сам черт не разберет.

– А по мне так лучше без выборов. Сталин правильно действует? Лучше не надо. Так нехай вин и командуе. Помощников себе пусть сам подбирает. Михайло Иванович хороший помощник. Нехай. Им там виднее, кого подбирать в Совет.

– Можно бы и так, как ты говоришь. С полным доверием. Но делают лучше. Вот, граждане, мы в Совет рекомендуем того-то из центральных руководителей, вам известных и кого-то из низов, из вашей среды. Нет возражения – голосуйте за них. Не хотите – не голосуйте.

– Верно. Из местных про местные нужды там в Верховном Совете позаботятся.

– Тут надо с оглядкой, из нас, да чтоб с нами остаться. А то засядет там в центре, да и забудет про низы. Так вот, например, с Вакулиным мы переборщили.

Вакулин Павел в Митрофановке был бригадиром. Хорошим был бригадиром. Его бригада получала лучшие в районе урожаи пшеницы и кукурузы. В прошлом 1936 году, надо было с района послать трех представителей на всесоюзное совещание колхозников. Назначили заведующего Рай ФО Тимошенко Дмитрия, Шмельц, как лучшего в районе комбайнера и Вакулина Павла, как лучшего бригадира. За счет колхоза одели Вакулина в городской костюм. От галстука Вакулину тяжело дышать стало, поводил шеей туда-сюда. Надо терпеть уважение народа. Вернулись из Москвы все трое с орденами. Многолюдное фото со Сталиным в центре переднего ряда пошло из рук в руки. Среди множества людей с трудом находили своих земляков. Кому же быть председателем колхоза, как не первому орденоносцу. Павел Вакулин стал председателем колхоза. Колхоз построил для Вакулина кирпичный дом, крытый шифером. Не хату, а дом, первый в Митрофановке. Что стоит колхозу построить один дом. Так Митрофановцы сами выставили Вакулина из своей среды, сами того не подозревая. Жена Вакулина жаловалась, что в новый на селе дом и соседки перестали к ней заходить.

На полуторке приехали гости из Маяксалына: Деркачевы Николай, самый младший брат Дуси, и его жена Катя с грудным ребенком в руках. Николай, бывший Митрофановский тракторист, потом балтийский краснофлотец Маяксалынской МТС. В той же МТС работает старший брат Пантелей в качестве моториста.

– К столу, хлопцы – командует Марина Яковлевна – сидайте кто де як.

Два стола в саду под яблонями. Устроились, кто на табуретках, кто на досках, уложенных на козлах. Столы ломятся от всякой еды и самогона в бутылях. Выпили по стакану за здоровье Сталина, добро закусили домашней колбасой, соленьями. Выпили по второму стакану за здоровье Всесоюзного старосты Михаила Ивановича, закусили тем, кому что приглянулось: картошкой с мясом, холодцом с чесноком, сальтисоном – холодцом, спрессованным в свином желудке. А хлеб с румяной коркой, пышный. Выпили за Коккинаки. Пусть он в Верховном Совете не забывает про нас. Федор Куц ушел. У него, председателя Сельсовета, есть дела, он член избирательной комиссии. Варя с дочерью остались.

– Маша, тебя опять на соленое потянуло?

– Та мы ж соревнуемся с твоей Киленой.

– Шос кума Варя отстает, застыла на одной дочери.

– Это Кацу, мабудь, недосуг за сльсоветскими делами.

– Позычила бы куму Кукурузнику.

– Та не кума, што под кумом не булла.

– Мария Курганская затянула одиноко нудную песню:

Бабуля, ридненька, ты усим помогаешь

Яко ж мини лихо, може ты узнаешь

– Да ну тебя, с твоей знахарской – замахали бабы на Марию руками – Ни беса вона не знае.

Килена Котова начала другую песню, к ней подключились Варя и Дуся:

Тай шли –то волы с дубравы, овеченьки с поля,

Размовляла молода дивчина с козаченьком стоя.

– Куды едешь, куды уезжаешь, сизокрылый орле?

А кто ж меня, молодую, сий вечер пригарне?

Вечер приде, нудьга найде, сумны станут хаты,

Вечер приде, нудьга найде, ни с кем размовляти.

– Приюртайся, моя мили, к другому такому,

Только ни скажи той правды, што мини самому.

Петр налаживает гармонь, попиликал что-то подбирая, нащупал какой-то мотив. Дуся уловила:

– Прощай хата, прощай риднинька, прощай Украина –

К Дусе подключились Варя с Катей:

– Прощай мой сад зелененький, прощай дивчина

А в том саду, саду зелененьком Да садочке сяде.

На калине под оконцем соловей спева

Спивай, спивай, соловейко, сидя на калине,

Не журайся дивчиноньку при лхой године,

А я пойду на край света, буду воевати,

Тебя мое, мое серденько, буду вспоминати.

Гармонь переключилась на плясовую. Варя Куц пошла плясать между яблонь, приговаривая:

– Ах, чоботы, чоботы вы мои, наробили хлопоту вы мени

Як бы мини молодого Василия знайти.

Марина Яковлевна взяла из рук Кати маленькую Женю, и Катя пошла плясать вприсядку, среди мужчин охотников из комнаты. Мать зашла в комнату, нескоро вернулась. На пляску не нашлось, сидим, как зрители. Хороши молодицы! И дети полукругом окружили танцующих.

В январе 1938 из Татарии получил телеграмму и письмо. «Отец при смерти. Ала». Отец пишет, что все здоровы, сам работает учителем в с.Вахотове Такалышского района. Девочки учатся.

Я позвонил начальнику Крымводхоза Кручинину, получил разрешение отлучиться на неделю. Вместе с Дусей поездом приехали в Казань, на несколько часов зашли к Надеевым. У Муффизала с Нафисой две дочери: Зарема 9 лет и Земфира 4 года. Вместе с ними в одной квартире живут младшая сестра Нафисы Фатих с дочерью Асей двух лет. У Надеевых же живет и Фуад, но мы его не застали, уехал в Вахитово. На вокзал провожать пришел дядя Халим. Работает он возчиком на лесозаводе. Живет со своей семьей в подвальном помещении на Левобулачной. Со станции кумкор на Вахитово попутного транспорта не оказалось, пошли пешком. День солнечный, мороз около 25 градусов. До Вахитова километров 30, пришли туда поздно вечером. Колхоз моим родителям предоставил бесхозную избу, изба рубленая, под тесовой крышей, состоит из одной комнаты, кухни и сенцев. В сенцах корова. В кухне при настольной лампе сидят мать, Фуад и сестры.

– Спит – сказала мать шепотом, кивнув на дверь комнаты – Чувствует себя лучше.

– Араб – слабый голос отца.

– Идемте, зовет.

Отец лежит на широкой деревянной кровати, до подбородка укрытый байковым одеялом. Лицо остроскулое, гладко выбрито.

– Фуад облагородил – сказал мне отец – Дуся, присядь тут – кивнул на край кровати – Я же помню тебя девчонкой. Ну, как доехали? Из Кумкора, конечно, пешком? Оттуда только два раза в неделю почта бывает. Хорошо. Все собрались. Ну, идите. Голодные, наверно, с дороги. Ужинайте.

Поужинали. Сидим в кухне. Только мать заглянула еще раз в ту комнату.

– Спит – сказала мать.

Отец заснул насовсем. На похороны приехали из соседних сел Заки Надев, Хамза Хайров. Много было жителей Вахитова. С матерью договорились, что к весне, как только девочки закончат школу, все вместе приедут в Крым. Одобрил это и Фуад.

Началось строительство Юз-Макского водохранилища на Керченском полуострове. Начальника Ленинского райводхоза назначили начальником ЮЗ-Макстроя. В должность начальника Ленинского райводхоза, вместо Абаева Ахмеда, Крымводхозом подбирается кандидатура. Меня это не касалось, но Пантелей и Николай Деркачевы посоветовали нам переехать к ним. Мы с Дусей на денек съездили к ним в гости. Живут Деркачевы на станции Салын в двух соседних квартирах в доме МТС. Жена Пантелея немка из Карасана, из кайзеров, Дусе Амеличевой двоюродная сестра. У них двое детей школьного возраста: дочь Валя и сын Анатолий. Простор Керченского полуострова мне понравился. Понравился мне и Ахмед Абаев, татарин с Поволжья. Он и предложил Крымводхозу мою кандидатуру в Ленинский райводхоз, тем более, что в числе кандидатур был Булган, уроженец Сейтлера. Так меня назначили начальником Ленинского райводхоза. В марте мы переселились в имеющийся жилой дом райводхоза на станции Семь Колодезей. Там же райцентр, контора Райводхоза в двухэтажном Доме Советов. Решили с Дусей здесь строить свою хату, и не откладывая, я взял участок под усадьбу у лесозащитной полосы рядом с водхозовской усадьбой. Абаев с женой и трехлетним сыном занимает другую квартиру в том же водхозовском доме. Бухгалтер райводхоза Парфенов живет в собственной хате с женой Тоней. Водхоз имеет пароконную подводу с возчиком Юхимом Драник, временно работающую на Юз-Маке. Посоветовавшись с Парфеновым, перечислили деньги на счет Промкомбината на штучный камень, что заготавливается в Акманайском карьере. Подводу переключили на подвозку камня-ракушечника. В госбанке оказалась старая знакомая из Бахчисарайского госбанка Таня Сотникова, теперь по мужу Сулайманова. Планом на этот год предусмотрено строительство нескольких прудов на дождевую воду, разбросанных по всему району, раскинувшемуся от Азовского до Черного морей. Работа начата только в Марфовке. Секретарь райкома партии Миронов и председатель райисполкома Цымлюк требуют ускорить строительство. Дуся начала копать землю под огород на своей усадьбе, а я пошел пешком ознакомится с районом. В первую очередь в колхоз им.Тельмана, что в Семи Колодезях. Здесь намечено строительство пруда севернее железной дороги в сухой балке, спускающейся к Азовскому морю. Чаша для пруда удобная, дно и берега суглинисты, но мне не верится, что пруд этот может быть наполнен дождевой водой. В это же время местные жители, немцы, утверждают, что по этой балке от дождей иногда проходит такой поток, что конем не переедешь. Марфовка – большое болгарское село. Здесь тоже есть МТС. В балке, подобной Семиколодезенской, начаты засыпка тела плотины конными грабарками. Бригадир грабарей Грабарь Иван, житель села Баксы, строительством прудов занимается уже лет 30. Вместе с ним работают сын, сноха и дочь. В обход плотины старый широкий обводной канал.

– Обводной мы строим в первую очередь – пояснил Иван – весной и летом обязательно то в одном, то в другом месте бывают ливни. Если до ливня поднята хоть немного выше дна Обводного канала, то плотину можно спасать от размыва ливневым потоком. Предусмотрена здесь насосная установка для полива огорода. Огород может быть полит самотеком при наличии донного водоспуска. Но донного водоспуска в плотине нет. Переделывать начатую работу с первых дней моей работы я не стал. Пусть продолжают как есть. Просто ознакамливаясь с районом, побывал на полях Узун аяка, Пятнадцатого участка, Кенегеза, Кашика. Дуся с Ваней уже посадили редиску, подсолнух, продолжают копать. Почва хорошая суглинисто-черноземная. В штабеле до сотни штук камней, привезенных Драпиком. Для Юз-Мака прибыл трактор с землеройной волокушей. Трактористом Абаев взял молодого парня из села Чукул-Татарский, Анвара. Чем пробовать трактор где-то, я попросил Анвара выкопать котлован под мою хату. Выкопали продолговатый котлован глубиной в один метр и шириной в шесть. В продаже нигде нет лесоматериала, нет лишнего и на Юз-Маке. На станции нашлись забракованные шпалы, еще прочные. Купил 20 штук за наличные деньги, доставил на усадьбу. В РайПО обнаружил жерди, но свободно не продаются, они предназначены для сушки табака, продаются только колхозам по специальной разнарядке Райисполкома. Я все-таки договорился с председателем колхоза им.Тельмана Жигановым на 200 штук. Жерди эти стандартного размера, длина 50 см, диаметром в вершине 6 см. Колхоз дал райводхозу счет на стройматериалы. Райводхоз через Госбанк оплатил счет. Стоимость материалов – камня и жердей, удерживается с моей зарплаты и оприходуется в кассу райводхоза. Про подобные операции здесь и в Албате я сам себе задавал вопрос: нет ли здесь присвоения государственных средств? нет ли использования служебного положения в личных целях? Прямого присвоения нет, но косвенная выгода есть. Перечисление денег через банк. Это, во-первых, пользование беспроцентным кредитом, и во-вторых, упрощение операции взаиморасчетов. Я не хожу ни в колхоз, ни в Промкомбинат за накладными, за распоряжениями, и внесением наличных денег, я не оплачиваю транспортные работы, выполненные лично для меня, оправдывая себя тем, что вместо положенного по штату разъездного транспорта, я хожу пешком. Отчасти это верно, но и здесь есть доля пользования служебным положением для личных целей. С другой стороны, я и время свое отдаю намного больше, чем положено по штатной должности. Я неделями не бываю дома. Это не значит, конечно, что я работаю круглые сутки, но ночую где придется для того, чтобы как можно меньше тратить времени на переезды и переходы. Как можно больше быть на объектах работы на более всего нуждающихся в моем присутствии. Обычно по проектным размерам строения подбирается соответствующий материал. А у меня получается наоборот, размеры купленных мной жердей и шпал продиктовали размеры комнат и в целом хаты – не шире четырех метров и дверные проемы не выше 170 см. Мой рост 173 см. 3 см хоть отрезай из-за этих шпал, не нашел никакого выхода хоть на 3 см их удлинить. В соответствии с продиктованными размерами начал кладку стен. За воскресный день, с раннего утора до вечера, сложил 20м3 израсходовав все наличие привезенного камня, 400 шт. Это около 20тн груза. В Ленинградском порту мы сгружали три вагона на брата по 60 тн или не меньше 50 тн. Так выложил стены подвального помещения до уровня поверхности земли. На следующий день засыпал пазухи за стенками, оставив только проход к двери.

Приехала, как и договорились бригада Басова, взялась за пруд колхоза им.Тельмана. Здесь и решил сделать пруд с донным водовыпуском, с него начали работу. Нужные для этого 30 м труб и полтонны цемента отпустил Абаев с Юз-Мака.

Дуся едет в Митрофановку и лесопитомник за черенками винограда на посадку. Я вспомнил про пенал Бовы. В пенале оказалась туго скатанная пожелтевшая газета за 1912 год, чуть ли не моя ровесница. Почти вся газета состоит из указов, начинающихся со слов: «Мы Царь всея России, князь польский…» и т.д. Зачем это старье понадобилось Бове? Для чего бережет? Все же просмотрел одну страницу, вторую, и на третьей наткнулся на указ: «Царь всея России и прочая Николай Второй, назначает Бову Николая Ильича лесничим где-то в Сибири. Вот оно что. Значит и тогда имелись лесные хозяйства, раз лесничие назначались царским указом. Я отдал пенал с газетой Дусе, чтобы в Сейтлере передала Ивану Ильичу Бове, которому теперь под 60 лет. Дуся из Сейтлера привезла 20 черенков винограда, специально отобранные самим Иваном Ильичем. Посадили виноград на усадьбе, обвязали каждый черенок колючим шиповником.

В начале мая Вася Деркачев на почтовой машине полуторке из Митрофановки в Семь Колодезей привез нашу семью: мать, сестер Алу и Юлю, дядю Халима с женой Ашраф и шестилетней дочерью Галей. Оказывается, мое письмо с новым адресом их не застало, они приехали по старому адресу. Сын их, Камил, остался в Казани, в той квартире на Левобулачной. Работает Камил в сапожной мастерской. Вася привез и письмо от Веры, пришедшее по старому адресу. В конверте фото светловолосой девочки: «На память дорогому папе от дочурки Оли». Вера пишет, что живут в Ак Мечети, работает медсестрой в районной больнице. Мать передала мне 1000 рублей денег – выручку от коровы и карлыганской избы. Оказывается, в нашей избе в Карлыгане живет Сунчали Яхия, мой троюродный брат, учитель. Он послал матери деньги, а мать ему, заверенный в сельсовете договор на продажу избы и получении денег. Оле послали денег из расчета четверти моей зарплаты, и с Дусей договорились высылать ей деньги и впредь из того же расчета. Оля не виновата, что у ее родителей не хватило ума беречь семью.

Все спешат устроится в работе не только потому, что средства ограничены, но и потому что не могут сидеть без дела. Дядю Халима я, было, принял в должность гидронаблюдателя, положенного по штату. Его обязанность следить за качеством и уровнем воды в колодцах. В с.Семь Колодезей не семь колодцев, а более семидесяти, и во всех этих колодцах вода для питья непригодная. Питьевую воду одни, у кого есть транспорт, привозят за десять километров из Келегезского колодца, другие ведрами носят червивую воду из Хадажачарского пруда за километр или, иногда, привозят цистернами на станцию и там за воду драка. Состояние колодцев нужно проверять не только в Семи Колодезях, а по всему району где они есть. Дядя Халим не выдержал эту работу, отказался.

– Не могу собак дразнить на дворах.

Зато за эту работу охотно взялся Драник. Вот и поменялись местами.

– Вот это дело, моя работа – сказал Халим, направляясь подводой на строительство пруда колхоза им.Тельмана в бригаду Басова.

Ашраф по рекомендации Сулаймановой поступила уборщицей в Госбанк. Мать с Дусей принимают заказы на дом на шитье. Заказов много, потому что в райцентре нет соответствующих мастерских. На станции Алиай обнаружил штабели забракованных рельс, как бесхозных. Вместе с Халимом привезли за три рейса около двадцати кусков рельс разной длины. Эти рельсы использовали в качестве балок на покрытие подвального помещения своей хаты. Камень уже заготовили в достаточном количестве. В дверных и оконных проемах подвального помещения установили коробки из шпал, из шпал же уложили перемычки. Через станцию Семь Колодезей прошел вагон, груженый березовым лесом на Керчь. Куда же? Я следом приехал в Керчь и узнал, что лес получает судостроительный завод, короткомерные, метровой длины, чурбаны. Купил на СРЗ кубометр этих чурбанов. Привез домой. Расколов эти куски на палки и отрезав по размеру между рельсами на перекрытии, заполнили палками потолок подвального помещения. На эти палки накидали нетолстый слой глинно-соломенного раствора, так, чтобы раствор частично провисал и в щелях между палками. Когда этот раствор просох, потолок и стены подвального помещения оштукатурили глинным раствором на конском навозе. Дуся по этому делу мастер, знакома по Албату и мать, а Ашраф в качестве подсобного рабочего на заготовке раствора. Побелили, остеклили окна на уровне поверхности земли. Хотя дверные полотна пока не из чего делать, жилое помещение готово, переселились туда, освободив помещение в райводхозовском доме для сотрудника Юз-Мака. Занял ее бухгалтер, татарин, фамилию не помню.

На Черноморском побережье район пока не осмотрел еще, но знаю, что там работает геолого-разведочная партия, и у геологов могут оказаться нужные нам материалы. Поэтому решил на юг ехать на подводе. Изъявила желание ехать на Черноморское побережье вся семья, тем более, что в деревне Дальние Камыши живет двоюродная сестра Дуси. Поехали всей семьей. Геологоразведочная партия находиться в с.Кармут, расположенном на высоком обрывистом берегу. Под обрывом узкая песчано-гравелистая полоса, облизываемая прибоем. В километре восточнее Кармута геологи бурят разведочную скважину. Рядом с буровой вышкой, штабеля труб разных размеров, от толстостенных диаметром 100 мм, до обсадных диаметром до 600 мм. Познакомился с геологами. Выяснилось, что у них есть забракованные толстостенные трубы диаметром 100 мм, которые могут продать только оплатой перечислением через госбанк. Согласились уделить несколько исправных задвижек Лудло. Взял счет. Разрешили авансом взять несколько труб без оплаты. Село Дальние Камыши на более пологом берегу с широким песчаным пляжем. Валентина Афанасиева, замужняя старшая дочь Быковых живет вместе с младшей сестрой Шурой, девушкой лет шестнадцати. Быковы Григорий и Арина живут и работают на Двухякорной недалеко от Феодосии. Муж Вали Афанасиев ветеринарный врач по специальности, служит в армии на западной границе. Валя получила от него вызов и вместе с сестрой Шурой собираются ехать к месту службы Афанасиева. Всей гурьбой спустились к морю, искупались. Вале до отъезда надо повидаться с золовкой, проживающей в с.Эльтогон. Договорились с Валей съездить в Эльтгон вместе. Мне так или иначе надо ознакомится со всем Керченским полуостровом. В Кормуте бричку сняли с передка, развели и погрузили трубы 6 штук по 6 м длиной. Семья моя поехала в Семь Колодезей, а мы с Валей, надеясь встретить попутную машину, пошли пешком по дороге на Камыш бурун. Никакой попутный транспорт не попался, так и пришли в Эльтогон уже поздно вечером. Остапенки работают в рыбачьей артели, в Эльтогоне у них собственная хата. Золовка Вали Варя дома была одна. Переночевав там, на следующий день походили по полям Эльтогона. Кое-где здесь есть посевы пшеницы. Южнее Эльтогона, заросшее по кромке камышом и осокой, озеро, отделенное от моря узкой песчаной косой. У озера приятный, солоноватый, йодистый запах. Попробовал на вкус воду, соленая, для питья непригодная. Но растет же по кромке озера камыш и осока зеленая, сочная. Значит как-то поступает к озеру пресная вода. Как бы ее уловить? Через Камыш Бурун прошел в Керчь, оттуда поездом приехал домой в Семь Колодезей. Грабари закончили Марфовский пруд, но пруд сухой. Грабарей переключили на пруд совхоза им.Тельмана, где уже глиняный зуб и частично плотина над готовым донным водовыпуском засыпаны вручную суглинком из бокового обводного канала. Насыпь вручную продолжается параллельно с копкой. Халим с подводой переключился на развозку труб из Кермута по намеченным к строительству прудам Узун-Аякскому, Пятнадцатого участка, Чукун-Татарскому.

Купили на две семьи одну корову. Надо заготовлять сено на зиму лошадям и корове. Сено заготавливают в ближайших лесополосах Халим, Ашраф и сестры. Я по выходным продолжаю кладку стен своей хаты. Теперь это с жердяных подмостей труднее. Помогают мне мать, Дуся и Ваня. На заготовке и подноске раствора. Кроме того, я начал, и постепенно копаю колодец на усадьбе. Земля здесь глинистая, поддается копке лопатой. Глубина ближайших колодцев около четырех метров. Первые два метра выкопал без помощников, а из нижних слоев грунт вытаскивали ведрами на веревках, то мать, то Дуся. Колодец необходим, на усадьбе уже зазеленели виноград и овощи, требуется хоть немного поливать. Солоноватая вода из колодца для полива пригодна. Вода оказалась на пятом метре. При заборе подряд до 20 метров вычерпывается, но на поливе виноградника и овощей все же помогает. Грунтовые стенки колодца пока держатся, облицуем зимой в более свободное время.

Карты района нет. В акте на вечное закрепление земель есть мелкомасштабные контуры колхозных земель. Кое-где на полях есть землестроительные знаки на колхозных границах. Я снял копии со всех этих контуров. На их основе заготовил на ватмане планшеты масштаба 1:10000. Бывая на землях, местами делаю съемки на глазомер, меряя шагами, привязываясь к известным ориентирам: населенные пункты, дороги, тригонометрические знаки. Постепенно наношу эти полевые данные на планшеты. Буду и в дальнейшем эти планшеты пополнять новыми данными, корректировать. Планово-высотную карту иметь в свободном пользовании запрещено.

Стены домов из камня-ракушечника некоторые ложат под терку, т.е. оглаживают теркой. На вид получается красивее, но качество страдает. Голый, неизолированный ракушечник впитывает влагу и стены делаются сырыми. Оштукатуренные стены остаются сухими и хорошо теплозащитными. Поэтому мы в первую очередь, пока стоит сухая погода оштукатурили глиняным раствором на конском навозе и побелили известкой. На уровне дверных и оконных перемычек наряду со шпалами уложили хворост. На тонком слое глиняного раствора уложили еще один шар из штучного камня т.е. толщиной 25 см. На этом слое уложили жерди так, чтобы уложенный на жердях глинно-саманный раствор частично выступал с низовой стороны. Когда на один метр высоты сложил фронтоны из камня и столбы на двух поперечных стенах, подняли на крышу четыре трубы, привезенные из Карлеута. Уложили по две трубы на столбах и фронтонах так, чтобы жерди длиной 550см образовали два ската крыши. По сплошному настилу из жердей наложили слой глинно-саманного раствора. Иного кровельного материала у нас не было. Когда хата таким образом была уже под крышей, сделали оштукатурку и побелку потолка и стен изнутри, остеклили окна. Сложили две кухонные плиты с обогревалками из жженного кирпича с Керченского кирпичного завода. Полы пока глиняные, двери без полотнищ закрываются ряднами, но в хате вполне жить можно. Своя хата и виноградник на усадьбе. Любо смотреть. Когда есть своя хата и местность роднее. Район мне все больше нравится. Нравятся и люди. Я стал замечать, что хорошо ко мне относятся секретарь райкома Миронов, председатель райисполкома Цымбалюк, заведующий айЗО Бородатый. Сложились дружеские отношения с землеустроителем Козловым, агрономами райЗО.

Ливень, грозные раскаты грома. Пока добрался до пруда Тельман промок насквозь. Ливень прекратился так же неожиданно, как начался. На плотине в ливень рабочие не бросили работу. Лошади грабарей мокрые стоят в упряжке. Бригада Басова и Иван Грабарь с сыном, снохой и дочерью, трамбуют ногами узкую перемычку. Поверх недосыпанной плотины таскают грунт на носилках. Ливневый поток по балке подкрался тихо. Казалось лениво катятся по балке камни перекати-поля. Дойдя до плотины, неистовый бурный поток закружился, катая как на карусели плавучий мусор. Уровень воды быстро нарастает. Поток сердито зашумел. Вода в пруде уже выше уложенной плотины, подтапливает перемычку. Рабочие продолжают наращивать перемычку, мало надеясь на спасение плотины. Поток несмело лизнул языком дно бокового отвода и убедившись, что тут есть выход, смело хлынул туда. Все мы топчемся на перемычке, досыпаем более низкие участки. Около часа тревожного ожидания: выдержит перемычка или, начав с небольшой промоины поток снесет всю плотину. Поток быстро стал убывать, поступление прекратилось, в пруду осталась вода на уровне дна бокового отвода. А в Марфовском пруду воды нет.

Умер Кручинин. Будучи в Симферополе с отчетом за 1938 год и с планом на 1939 год познакомился с новым начальником Крымводхоза Тарановым Яковом Ефимовичем. Ему лет сорок. До этого он работал в Ставропольском крае, так же в системе водного хозяйства. Колюбинский предложил и в план 1939 года включить строительство колодца близ села Огуз-Тобе на территории колхоза им.Мартина Белого, и бурение скважин на воду в пяти километрах западнее села Эльтогон на территории колхоза им.Ленина. В Эльтагон со своим оборудованием приехали буровики из Джанкоя, бурмастер Гапоненко Протас, начали бурение. С жильем устроились в Эльтогоне. По окончании Тельманского пруда, переключились на Узун-Аякский пруд, в бригаду Басова на Огузтобинский колодец. Жители Огузтобы в основном немцы, а председатель колхоза тоже Белый. Дома в Огуз-Тобе большей частью крыты железом – это источник питьевой воды. При каждом доме есть небольшие бетонные резервуары, куда собирается с крыш дождевая вода, ее после дождя хватает примерно на месяц. В остальное время воду возят из Акманайского колодца за 10км. Белый бригаду Басова приял с большой охотой, в их распоряжение предоставил комнату. Колхоз отпускает бригаде продукты в счет зарплаты. В мае прошли ливни, заполнили Марфовский, Тельманский пруды.

Дуся родила сына, назвали Борисом, по предложению матери, в честь кавказского Бориса Борсеева, которого мать вспоминает с уважением. Получили письма от Назима из Витебска через Казань. Служит Назим в Армии. Нашего адреса он не знал, письмо его нам прислал Камиль. Наша усадьба теперь огорожена живой изгородью из шиповника. Виноград разросся. Из овощей понемногу на огороде картошка, огурцы, помидоры, лук. Колодец облицован штучным камнем. Вода пригодна на полив, и корова пьет, не брезгует. Ухаживают за огородом Ала, Юля и Ваня.

Огузтобинский колодец в двухстах метрах от высокого крутого берега Азовского моря проходит в плотном известняке. Работа затянулась до осени, и наконец, на глубине около двадцати метров оказалась пресная вода. Пока не было известно о количестве и качестве воды, об оборудовании колодца водоподъемной установкой не было и разговора. Теперь решили оборудовать колодец насосом с нефтедвигателем, построить резервуар вблизи села на возвышенности и водопровод в самом селе. Басовы начали строительство резервуара. Юзмакское водохранилище рассчитано на емкость в 5 млн м3. Балка все еще сухая, но опыт марфинского и тельмансого прудов дает основание верить, что и в Юзмакском водохранилище, пусть и не 5 млн.кубов, но немало будет воды. Строительство идет медленно. Эльтаманская скважина оказалась водной. Глубина 115м, оборудуется ветродвигателем с глубинным поршневым насосом. Буровики перебрались в Кенегез, где так же предполагается наличие пресной воды на глубине около 100м. Конечно, здесь риск, воды может и не оказаться. На Керченском полуострове уже три водоносных скважины. Две действующие скважины старые, одна у с.Багерово, другая около Аджимускасского каменного карьера. Обе оборудованы компрессорами. Снабжают питьевой водой город Керчь. Весной 1940 года перед незаконченной плотиной Юзмакского водохранилища накопилось до миллиона кубометров дождевой воды. По ранее сделанному водовыпуску начали подавать воду на полив огорода близ села Ленинское.

Умер Абаев Ахмед. Продолжение строительства Юзмакского строительства временно по совместительству поручили мне.

Неожиданно к нам приехал Назим, старший сын дяди Халима. Теперь он возмужавший, крепкого телосложения молодой человек. Все мы обрадовались ему. Ашраф сварила пельмени. Вечером всей семьей сели за пельмени, мы втроем: дядя, Назим и я. Выпили по стопке водки.

– Выйдем, немного прогуляемся – подмигнул мне Назим.

Когда вышли с ним за огород, за лесопилку, сообщил мне:

– Я с волчим билетом, дизертировал с Финского фронта, с передовой. Для остальных я в отпуску, а ты мне советуй, как быть.

Ошарашил. Что я тут могу советовать? Я не видел фронта, тем более на передовой. Пытаюсь представить, как бы я сам поступил на его месте и ничего путного не могу представить. Одно дело присяга, сознательная убежденность в необходимости исполнения долга перед Родиной, другое дело неподвластный сознанию инстинкт самосохранения.

– Иди в военкомат и расскажи, как это получилось – сказал я, не найдя никакого другого выхода для Назима.

– По собственной воле в трибунал?

– Лучше самому прийти, чем придут.

Сели на скамеечку у колодца, закурили. Назим долго сидел молча, сгорбившись. И я молчу, не смея помешать ему в его тяжелой думе, курю нервными затяжками.

– Пойдешь со мной на поддержку штанов? – наконец спросил Назим, криво улыбнувшись, похоже, придя к определенному решению: все равно уж, была, ни была.

– Конечно пойду.

– Пойдем, выпьем пока по стопке. И пока молчок.

Утром вместе пришли в райвоенкомат. Военком Каракозов кавказец, лицо грубое и большие темные глаза, умные, добрые. Назим без обиняков сказал, что сдезертировал и теперь не знает, как быть.

– Вы идите – сказал Каракозов, а Назиму показал глазами – Сиди.

И Назим домой не пришел. Дядя рассказал в чем дело. Примерно через месяц после того, от Назима получил короткую записку: «Жив, здоров, служу» и номер полевой почты.

В командировку в наш район приехал Попов Михаил Иванович, инженер отдела эксплуатации Крымводхоза, и начальник отдела Романовский Вячеслав Михайлович. Высокие имена и отчества (заметил про себя) Всесоюзного старосты и Наркома иностранных дел. Вместе, втроем, осмотрели пруд Тельмана. В нем набралось воды около 200тыс.м3, орошается 10га овощей. КОМС намечает опробовать в нашем районе дождевальную машину при одном из прудов – Марфовском или Тельмана. На Марфовском работает малонапорная насосная установка, а из Тельманского вода на орошение подается самотеком. Остановились на Тельманском пруду, потому что Марфовский далеко от железной дороги и не стоит действующую насосную установку заменять другой, высоконапорной.

Севернее Тельманского пруда в пяти километрах есть балка на территории совхоза им.Чапаева, удобная для пруда. Осмотрели эту балку и решили этот пруд включить в план 1941 года. Отсюда недалеко остается до Казантыпского озера. Я хочу им показать, как жители Казантыпа на побережье озера добывают питьевую воду. Романовский и Попов непривычны к дальней ходьбе, неохотно согласились и прошли еще 10 км. В мелководном Казантипском озере добывается поваренная соль. Самый мелководный участок озера отделяется от остальной части перемычкой. Вода за лето испаряется, соль остается. Соль эту сгребают в штабеля. Несмотря на такую соленость озера на побережье местами растет осока. Большая часть пологого песчаного его берега без растительности. В этих песках множество лунок, будто мелкими бомбами бомбардировали. Во всех лунках горько-соленая вода.

– Вот так казантипцы добывают себе питьевую воду – говорю я своему начальству.

– Соленую?

– Нет, лунки отрывают на рассвете, в них набирается немного воды, столько, что только кружками черпают и наливают в ведра. И вода эта пригодна для питья. Только на рассвете. Часа через два вода в лунке уже соленая.

Явление это интересное, надо выяснить его сущность.

– Чуть не забыл – Попов вытащил из своей планшетки книжечку, подал мне – Будешь членом Воинствующих безбожников.

– Не к лицу Попову такая вербовка – засмеялся я в шутку, принимая книжечку.

– У меня еще есть помощник Протопопов – принял шутку Попов.

Глава 10

… Оставив Свету у Деркачевых, по полученному в горсправке адресу пришел к Корсунь Серафиму Павловичу. Он на несколько лет моложе меня, седой старик с брюшком. На пенсии, не работает. Узнав, что я живу в Средней Азии надел очки, написал на листке адрес, подал мне.

– Непременно зайди. Это моя младшая сестра, живет в Ленинабаде, работает в геологоразведочной партии.

Вспромнили про Юз-Мак.

-–

…В январе 1941го Корсунь приехал на Юз-Мак с назначением в должность начальника строительства, я от этой обязанности освободился, переключившись полностью на дела Райводхоза. В Огузтобе полностью закончили строительство железобетонного резервуара емкостью 100 тм3 с тщательной штукатуркой и озеленением внутри. Воду из колодца качает поршневой глубинный насос, по водопроводу длиной 2 км подает воду в резервуар, наполняя примерно на 15 часов. Бригада Басова строит водопровод в самом селе Огуз-Тобе. Канегезская скважина тоже оказалась с пресной водой. Начали там строить ветродвигатель.

В третьей декаде марта, когда при Тельманском пруде подготовили почву под посадку огорода, привезли туда двухступенчатую, высоконапорную насосную установку и дождевальный агрегат. Колхоз выделил рабсилу и за два дня под руководством научного сотрудника КОМС Данова смонтировали все оборудование и начали дождевание. Здорово! Искусственный дождь с радугой. Любо смотреть. На переносных трубах, подключенных к магистральному трубопроводу по соску на каждые 10 м, из которых веером разбрызгивается дождь. Даже дети прибежали, залюбовались. Полили полоску шириной 10м и длиной 50м. Подтаскиваем трубы на следующую позицию. Утопаем в раскисшей почве чуть не по колено. Размесили почву.

– Я вам ради науки бесплатно дам рабсилу и питание бесплатное – шепчет Данову председатель колхоза Константин Жиганов, мужик лет 50-ти, большинство колхозников его называют «дядя Костя» – только вот пробуйте машину не на огороде, а вот тут, на свободном участке.

Данов только согласно кивнул и на этом наше испытание новшества пока закончилось.

Я уже получил несколько писем от дяди Заки из города Мамадыша и от брата Фуада из Казани. И тот, и другой настаивают, чтобы мы переехали в Татарию. Дядя Халим и мать мне уши прожужжали про то же самое. Ну что за народ! Как можно сорваться с обжитого места? Хотя дядя и брат в письмах открыто не говорят, я понимаю: их тревожит накаленная обстановка в мире. Я понимаю, что война неизбежна. Какой-то иностранный корреспондент задал вопрос Сталину: «Германия сосредотачивает войска на границе с СССР. Как вы это расцениваете?». Это было в газете «Правда». Ответ Сталина я буквально не помню, но смысл был примерно таков: «С Германией у нас мирный договор». Я понял так: неизбежность войны с Германией Сталин знает, но не мог же он об этом заявить. Что меняет дело, если мы переедем в Татарию? Дядя пишет, что у него в Мамадыше теперь просторный собственный дом, на половину которого мы можем рассчитывать, как на свой, что мне обеспечена работа в Мамадышском РайЗО. К моему удивлению и Дуся заявила:

– Давай переедем в Мамадыш.

– Ладно. Продавайте корову и приготовьтесь к отъезду. С первого апреля я беру отпуск.

Отпуск мне положен. Крымводхоз не мог отказать. Райводхоз на время моего отъезда по совместительству поручили Корсуню. Николая Деркачева назначили директором Сакской МТС, туда он пока уехал без семьи, и Катя с детьми перебралась в нашу хату. И мы всем табором первого апреля поездом поехали в Казань. Дядя Халим остался в Казани в прежней своей квартире, а мы со всей семьей, побыв один день у Муффмзала, пароходом из Казани приехали в Мамадыш. Дядя Заки в самом деле для нашей семьи освободил одну комнату. Но это не дело. Мы решили строиться. Заки работает агрономом РайЗО, для меня есть вакантная должность мелиоратора в РайЗО же. В РайЗО я пока не сказал ни да, ни нет, попросил, чтобы мне выделили усадьбу под постройку.

Землеустроитель отвел участок рядом с участком дяди. Леса – бревен и досок – в леспромхозе в свободной продаже в неограниченном количестве. Купил за наличный расчет бревна и доски в нужном для однокомнатной избы количестве. Наняв частную подводу, привез на усадьбу, и не откладывая, приступили к стройке. Не рубленная изба, а каркасная, на стойках. Установив, в первую очередь, стойки в ямах, по ним сделали обвязку, установили стропила и досками накрыли крышу, не имея пока стен. Двухсторонней обшивкой по столбам, досками, и заполнением между ними, опилками, возвели стены. Потолок снизу по балкам обшили досками, присыпали сверху опилками и прикрыли горбылями. Помогали мне всей семьей, кто как может. Работал от темна до темна. Сложили печку, остеклили окна. Поставили двери. Приехал Фуад в командировку, читать лекцию в колхозе на тему «Ледовое побоище». Мы с ним вдвоем за день настлали полы. Избу сделали за 20 дней. Дети из городского сада даже принесли кусты вишни и посадили перед окнами. Вселились в свою избу.

В районном клубе Фуад выступил с лекцией. Народу было много, и мы пришли послушать. Хорошо говорит Фуад, на память знает много старославянских выражений. Слушать интересно. Оставив мать с сестрами в своей избе, мы с Дусей, Ваней и Борей, пароходом выехали из Мамадыша до пристани Сокольи Горы. С нами ехал и Фуад. В Сокольих Горах он так же будет читать лекцию. Здесь, на пристани случайно встретили Зину Салимканову в милицейской форме. Оказывается, она работает в Елабужском райотделении милиции, ведет работу с детьми правонарушителями. Пароходом ехали до Ульяновска, оттуда поездом приехали в Семь Колодезей. За время нашего отсутствия из Саки приезжал Николай, увез в Саки свою семью, с ними уехал в Саки и Пантелей. В нашей хате мы застали только Лиду с ее детьми. Отпраздновав дома Первомай, я вышел на работу, освободив от водхозовских работ Корсуня. Недолго Серафим Карпович был и на Юз-Маке, его, как командира запаса, командировали в Армию. Из бригады Басова ушли в Армию Михаил Слесаревский и Матвей. Басовых осталось только пятеро, продолжают строительство водопровода в Огуз-Тобе. Юз-Мак опять возложили на меня. Плотина уже закончена, начали облицовку камнем бокового сброса. В водохранилище около миллиарда кубометров воды, подается через донный водовыпуск самотеком на полив огорода. Грабари закончили Узун-Аякский пруд, переключились на Чукул-Татарский пруд, вместе с ними на райводхозовской подводе работает и Юхим Драник. Жена Абаева Таня оставила нам на хранение свои домашние вещи, вместе с сыном уехала на побывку к своим родителям в Саратовскую область.

По случаю окончания Юз-Макского водохранилища, туда приехал Таранов Яков Ефимович, было собрание, премировали несколько передовых рабочих. Таранов после собрания уехал в Симферополь, а на Юз-Маке вечером было кино. Экран повесили на стенку складского помещения, а зрители, колхозники из села Ленинское и рабочие на откосе плотины. Среди них и мы с Дусей. После кино мы на Юз-Маковской машине полуторке приехали в Чукул-Татарский к трактористу Анвару Алиеву, чтобы завтра заодно посмотреть ход строительства пруда. Шофер на машине, житель Чукула-Русского, соседнего села, уехал к себе домой. Хата Алиева глинобитная, с плоской глиняной крышей, на земляных полах, двухкомнатная, живет вместе со своим старшим братом Юсуфом, председателем колхоза. Сваи у стены на плоских, набитых овечьей шерстью подушках. Анвар снял со стены, с гвоздя круглый стол и поставил перед нами. В перегородке в виде «волчка» окошко, через которое Анвар с чьих-то рук принял лепешки, называемые здесь «чурек», пиалку с топленым маслом, и поставил на стол. Потом так же в окошко принял чайник с чаем, с полки достал пиалки и тоже поставил на стол. Зашёл Юсуф с кувшином, поздоровавшись, сел рядом с нами, из кувшина в пиалки разлил виноградное вино. Все четверо выпили по пиалке вина, закусили чуреком и топленым маслом. Юсуф поднялся:

– Вы не спеша ужинайте, отдыхайте, а мне надо сходить в поле. Начали комбайном косить ячмень.

Юсуф ушел, а мы после ужина немного посидели, поговорили. Молодая женщина, наверно, жена Юсуфа, постелила на полу постель и ушла. Пожелав нам спокойной ночи, вышел и Анвар. Ночью сквозь сон услышал дальний гром. Может быть ливень. А как с прудом? Ничем сейчас не помочь. Утром сходил на пруд. Уложены трубы донного водовыпуска без оголовков, начата насыпь плотины грабарями. Грабарей нет, сегодня воскресенье. До Семи Колодезей отсюда вдоль железнодорожного полотна около шести километров, но мы пошли вдоль лесозащитной полосы в сторону Казантипа. Решением Райисполкома эта лесозащитная полоса отведена Райводхозу под сенокос, я хочу посмотреть на состояние травы. Пожалуй, пора уже косить. В междурядье травы мало, местами вовсе нет, но по краям хорошее разнотравье, много пахучего дикого горошка. Трава росиста. Дождей не было с самой весны, дни солнечные, жаркие, но растениям, видно, достаточно росы. И лес в хорошем состоянии, и ячмень справа от лесополосы колосистый, уже спелый. Недалеко от полосы, на ячменном поле только что работал комбайн. К комбайну подошли две конные бестарки и комбайн остановился. Комбайнер с помощником сели на бестарку, едут к нам.

– Как там? – крикнул нам комбайнер, когда они поравнялись с нами.

– Что как?

– Не знаете? Война!

На бестарке вместе с комбайнером приехали в Семь Колодезей.

У Дома Советов на площади толпа. В тишине четко слышен голос с громкоговорителя, установленного на телефонном столбе:

– Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа за нами!

Радио смолкло. В толпе тишина. Люди не расходятся.

– Заниматься своими делами на своем посту – передали с передних рядов к задним негромко из уст в уста.

Народ разошелся.

Мы знали, что это раньше или позже, случиться, но, кажется, не вовремя началось, досадное чувство. Известная песня «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути» сегодня приобрела свой конкретный смысл. Я, командир запаса, не рвался в военкомат, не просился на фронт. Зачем пробки в дверях военкоматов? Есть Верховный Совет, есть Сталин, есть Ворошилов. Они планомерно расставят силы, они дадут команду военкоматам: кого, куда, когда направить. Я должен и готов выполнять поручение, которое мне даст руководство по своей обязанности занимающееся расстановкой сил. Пока нет распоряжения, я обязан выполнять поручение на своем посту.

Пришел Басов и заявил, что всей бригадой решили уехать на свою Родину, в Курскую область, где у них часть семьи, свои дома, куда то один, то другой из них ездили только в отпуск. Вместе с Иваном пришли в Огуз-Тобе. Вдоль всей улицы села отрыта траншея, вдоль траншеи разложены трубы, частично уложены, и бригада продолжает укладывать трубы, устанавливать колонки. Председателю Белому я сказал, что бригада уходит.

– Выделим человек 5 из колхозников, свободных от уборки, и водопровод будем продолжать – сказал Белый.

Через несколько дней Иван Басов получил расчет и мы попрощались, как родные. Надолго ли? Встречусь ли я когда-либо с этими породнившимися со мной людьми? Если и встретимся, то не все. Кого-то из нас не будет.

Грабарь Иван со своей семьей продолжает строить пруд в Чукуне-Татарском, и Драник Юхай с ними. Получил распоряжение сдать Юз-Маковскую машину в Райвоенкомат, а трактор с тележкой и прочим землеройным оборудованием и запчастями своим ходом переправить на Кубань и сдать в Краснодарский Крайводхоз. Шофера с автомашины мобилизовали в Армию. Анвар Алиев невоеннообязанный, он погнал на Кубань трактор. На Юз-Маке всего пятеро рабочих из села Ленинское продолжают каменную облицовку бокового сброса. Мы с Ваней косили сено вдоль лесополосы, когда к нам подъехала военная автомашина. Из машины вышли, подошли ко мне, шофер в военной форме, Дуся и незнакомая молодая женщина.

– Вот за цементом приехали – говорит женщина, кивнув на шофера – Ни доверенности, ни накладных. Сбейте, говорю, замок, если на то имеете право. Не стали сбивать замок, вот и приехали.

– Приказ командира части. Понимаете? – сердится шофер.

– Ясно, товарищ водитель, чего тут не понять. Поедемте в Семь Колодезей к командиру нашей части.

Оставив Дусю с Ваней на сенокосе, мы на машине приехали в Райисполком к Цымбалюку.

– Запишите номера машин и отпустите цемент – распорядился Цымбалюк – А завтра к десяти приходи ко мне.

Приехали на Юз-Мак. Там у складского помещения стоят еще две машины, водители лежат в тени, курят. Женщина открыла склад, где, кроме цемента, уже никаких материалов нет. Водители сами начали грузить.

– Потом замкнуть? – спрашивает меня женщина.

– Уже нечего замыкать.

– Тогда пошли вместе, я в Ленинском живу.

А я думаю насчет цемента. Пятнадцать тонн! Где был этот цемент, когда в Албате мы нуждались в цементе? Как бы он нам пригодился на строительстве резервуаров для воды! Ну что же, теперь его израсходуют на строительстве оборонных сооружений. Капля в море? Вот именно, море этих оборонных расходов. А сколько будет загублено людских жизней? Война! Почему нельзя обойтись без нее?

Дойдя до села Ленинское, спутница моя показала на крайнюю хату.

– Тут я живу. Зайдем на чай. Вы, поди, еще не завтракали. Я тоже.

За каменной оградой садик и белая хата. В саду колодец с журавлем. Не более четырех метров глубиной, по привычке определил я по «журавлю». И, тоже по привычке, достал из колодца ведро воды, попробовал на вкус. Чуть солоновата, но пригодна для питья. На земле много падалицы – вишни.

– Почему не собрали?

– А куда ее? Сварила банку варенья.

На примусе пожарила яичницу, вскипятила чай, нарезала домашней выпечки хлеб. Разлила из кувшина в две чашки молоко. Садясь за стол, возможно нечаянно, я положил руку ей на талию. Она, склонив голову, прижалась щекой к моей груди, и с этого дошло до постели. Дождевые капли встретились в ручейке, слились в одно. Не планировали же они эту встречу и не знали вовсе друг друга. Одни капли в ручейке сливаются, другие, не замечая друг друга плывут рядом. Дождевые капли неразумные? А причем тут разум? В подобных встречах разум не участвует. За чаем подала мне записку «Р.З., я к вам заходил, не застал. Ночью отправка. Ключи оставляю у Ани, доверяю. До свиданья. Дорофеев». Дорофеев был заведующим складом на Юз-Маке.

– Я жена Дорофеева – сказала Аня – работаю в колхозе. Вам теперь не нужно завсклада?

Утром к девяти, как было наказано, пришел к Цымбалюку. Оказывается, я и заведующий общим отделом Райисполкома Краснокуцкий назначены руководить строительством противотанкового рва на Акманайском перешейке. Направляются на это строительство до десяти тысяч человек со всего района. Представитель воинской части показал нам в натуре трассу рва от Азовского берега у села Акманай до Черного моря. Мы с Краснокуцким на трассе разбили участки поколхозно в соответствии с количеством людей, намеченных каждому колхозу по разнарядке Райисполкома. Люди прибывают и прибывают. Одни поездом, другие на подводах, а из ближайших сел пешком. Больше женщины, немного пожилых мужчин и подростков. Молодых мужчин много только среди колхозников Семи Колодцев, Мариенталь, Кенгез и Огузтоби. Каждый прибывший колхоз мы направляем на намеченные участки. Палатки устанавливаются вразброс и в стороне от рва в балочках. Костры можно разводить только днем. Продуктов в каждой группе достаточно: привозили с собой живых овец, свиней на мясо, картофель, муку, лук и горы арбузов. Некоторые приступили к работе в день приезда.

Поперечное сечение рва треугольное. Западная стена высотой в 3 метра отвесна, к востоку пологий откос шириной около 10м, т.е. 15тыс.м3. Выемки на каждый километр из 25 километров, почти 400 тыс. кубометров. Грунт суглинистый, в основном поддается на штык, местами приходиться применять и кирки. Вынутый грунт выбрасывается только за западную бровку. Здесь, в основном, целина, кое-где есть пашня, большая часть пшеницы уже убрана, местами переспелая пшеница сыплется на корню, на уборке никого нет. Трасса уже наметилась темной чертой по всей линии, кое-где оставлены узкие переезды. С восточной стороны Крыма идут колонны тракторов, с прицепными тележками, груженные плугами, запчастями, мешками с продуктами. Комбайны, сеялки на буксире идут на Керчь. Идут в тучах пыли стада коров, отары овец, тоже на Керчь. Одна из тракторных колонн остановилась вблизи нас на привал. За одним из тракторов наш колхозный плантажный широколемешной плуг.

– Слышь, парень. Помоги, пожалуйста, разрыхли нам плугом грунт.

– Да у меня так глаза запорошило пылью так, что ничего не вижу.

– Так у нас свой тракторист. Ты только дай нам трактор.

– Да горючего у меня и до Керчи не хватит.

– Есть у нас горючее. Мы тебе бочку солярки дадим.

Парень, тракторист, сдался. Сам же взялся перепахать грунт по дну и вдоль рва. Колхозники аж из Огуз-Тоби привезли бочку с соляркой. Тракторист прошел плугом несколько борозд, хорошо разрыхляя грунт. И вот на крутом повороте лопнула прицепная серьга. Привязав плуг буксирным тросом к трактору, выволок на край траншеи и там отцепил его. И, довольный, вздохнул – все-таки не по своей вине отделался от лишнего груза. Тросом позади трактора привязал бочку с соляркой.

Газеты сюда доставляются, сводки Совинформбюро читаем. Но слухи опережают.

– Немцы в Джанторге.

– Что ты! Тут, в Джанторге?

– Наши немцы, из Фрайдорфа. Их, было, отправили в Казахстан, а перекоп уж немцы заняли, нет проезда. Теперь через Керчь их везут. Туда же, в Казахстан.

Сняли с работы немцев, даже из смешанных семей. Наши ряды поредели. Все немецкие семьи эвакуируются в тыл. На закате солнца из-за Акмайюнского обрыва вылетел самолет, на бреющем полете летит на нас. Я крикнул «Ложись!» и сам нырнул под ближайшую защиту, под лемех плантажного плуга, что оставил тогда тракторист. Тут же почувствовал жег ниже колена. Тогда только услышал гул самолета. Самолет развернулся, улетел в сторону Арабатской стрелки. Я от боли не смог снять сапог, ножом разрезал голенище. Пулевое ранение на вылет, задета кость. Сняв с себя, разорвал рубашку, туго перевязал ногу.

– Маша Драника ранена – слышно вблизи.

Попробовал встать, не смог. Идут в мою сторону женщины.

– Подайте лопату или палку какую.

До Акманая не более километра. Там сельский лечебный пункт. Опираясь на лопату, пришел в Акманай, две женщины на случай помощи шли рядом. Оказывается, в Акманае уже не лечебный пункт, а госпиталь. Много раненых военных. Мне сделала операцию хирург Ибрагимова. Она, оказывается, из Семи Колодцев. Мы, пока здоровы, врачей не знаем. В противотанковом рву ранено 15 человек, убиты трое, все женщины. В Акманайском госпитале я был почти месяц. Приходили то Дуся с Борей, то Ваня. Дуся рассказывала, что проездом останавливались в Семи Колодезях Пантелей с семьей. Николай сопровождал колонну сельхозмашин из Сакского в Фатисолинский район. Пантелей со своей полунемецкой семьей эвакуируется в Казахстан. Акманайский госпиталь эвакуируется на Кубань. Я уже хожу с одним костылем. Едем в кузове автомашины. Есть лежачие раненые, есть ходячие. Обгоняем стадо коров. На бричке с молочными бидонами узнал Тишу Иванову. Постучал в кабину, машина остановилась.

– Здесь я остаюсь, вот мои родственники.

Сопровождающая медсестра, поколебавшись, согласилась. Я остался, подождал пока догонит бричка. Узнал и другую женщину, сидящую рядом с Тиной – учительница из Альматархана Машкова.

– Вон и Василий Иванович сзади едет.

Иванов едет верхом позади стада. Коровы, повесив головы, едва волочат ноги, с губ висят нитки слюны.

– Замучались – говорит Тина – Ящур. Доить, с трудом доим. Молоко девать некуда, больше в землю. Немного провееваем на сливки.

На задке брички приболчен сепаратор. К вечеру пригнали стадо к Семи Колодцам, оставили пастись за лесополосой. Семиколодезенские женщины с ведрами пошли доить. Ивановы переночевали у нас и с раннего утра погнали стадо дальше на Керчь.

В начале ноября в Семи Колодезях пожар. Горят Дом Советов, двухэтажная школа-десятилетка, больница, элеватор, нефтебаза, вокзал. Райорганизации эвакуировались. Старики, женщины, подростки с элеватора тащут пахнущую горелым пшеницу. Старик и старуха Скляренко несут на жерди мешок половиков. Один из солдат с винтовками наткнулся на репродуктор, валяющийся на земле, и откинул его ботинком.

– Набрехался!

– Чего? Чего он брехал? – набросился на солдата комсомолец Вася, сын райкомовской уборщицы тети Моти по прозвищу Пятый секретарь.

Вася чуть не лезет в драку. Солдаты, не поднимая шума, отвязались. Окна и двери раймага открыты. Оттуда тащат кто что найдет. К нашей хате подъехал на полуторке Николай Деркачев. В кабине Катя с двумя детьми, в кузове несколько узлов.

– Поехали – не заглушая мотора, сказал.

Наскоро запихали кое-что в два мешка, сели с Дусей и Борей в кузов. Вани нет. Он, оказывается, в мое отсутствие, вместе с Андреем Курганским поехал в Сейтлер. Андрей служит в обозе, его направили в Сейтлер за каким-то грузом. И вот нет ни Андрея, ни Вани. В Койкорах с трудом вместе с машиной устроиись на понтоне, переправились через пролив на Чушку. Оттуда своим ходом на станцию Крымскую, где стоит колона тракторов и сельхозмашин, переправленных сюда Николаем раньше. Здесь же тракторисы, большей частью пожилые. На станции Крымской случайно встретились с Тарановым, начальником Крымводхоза. Он с женой едет в Махачкалу и нам предложил ехать вместе с ними и даже билеты достать помог. Таранов в Махачкалу едет с направлением в Дагводхоз. А мы, как говорят, кобыла по делу, а лошадь за кобылой. Слышал, что мой товарищ по институту Абдул Раимов работает в системе Дагводхоза и справился об этом в отделе кадров.

– Работал – ответили мне – но теперь он председатель Дербентского райисполкома.

Вместе с Тарановым попросили, чтобы меня направили в распоряжение Юждаг УОС, что находится в Дербенте. Приехали с Дусей и Борей в Дербент. В первую очередь, оставив Дусю и Борю на вокзале, пришел в Райисполком. С Раимовым встретились как братья. ЮжДаг УОС назначил в должность инженера Рубисского гидроучастка, что восточнее города Дербент. На участке есть жилой дом, где мы и поселились. Хотя я с воинского учета Ленинского райвоенкомата и Крыма не снят, меня приняли на учет в Дербентскм райвоенкомате, учитывая обстоятельства.

До весны еще строился канал Самур – Дербент. Он уже действует от поселка Самур до поселка Рубас. Дни стоят солнечные, температура около нуля, в горах снег, а на Прикаспийской равнине снега нет. На первое декабря назначили массовый выход колхозников двух районов – Дербентского и Матжалисского. Организацией выхода колхозников на работу, снабжением питанием, устройством с жильем на объекте в палатках занимается специальный штаб из представителей ЮжДаг УОС и руководсвао районов. В моем распоряжении верховая лошадь. Вместе с техником Алиферманом ознакомились с трассой от Рубаса до Дербента. Ночевать приехали в с.Джалган, что на склонах гор, здесь лежит снег слоем до 0,5 метра. Дома расположены на склоне так, что издали кажется, что они стоят один над другим. Между плоскокрышими домами и хозпостройками сады. Дом Алифермана из двух комнат, на земляных полах, стены глинобитные, оштуктурены, побелены известью. В обоих комнатах очаги, отапливаются кизяком. Сын Алифермана в Армии. Дома старушка мать, жена, двое младших сестер идвое дочерей. Разговаривают между собой на смешанном языке тюрко-татарском и фарси, так что я почти все понимаю. Двое девушек будут участвовать на строительстве канала. Пока ткут ковер. Ужинали шурпой с солониной и чуреком. От Джалгана до канала около 6 километров. Утром, оставив лошадей в конюшне, где стоит и корова, пришли на канал. Решено разбить трассу на два участка. Народ начал прибывать на бричках и конной упряжи, на волах, буйволах и ослами. Установили войлочные юрты, развели костры. Все похоже на работы Акманайского противотанкового рва, только здесь канал глубиной 1.5 метра и шириной по дну 2,0 метра в плотном суглинке. Большинство рабочих женщины, молодые девушки, есть пожилые мужчины и подростки. Среди рабочих из села Маджалис услышал фамилию Барсеев, подошел к нему. Мальчик лет 15 усиленно работает киркой. На мой вопрос, как зовут его отца, пожав плечами дал понять, что по-русски и по-татарски не понимает.

– Его отца зовут Николай, он на фронте – пояснил работающий рядом старик.

– А Бориса Барсеева, случаем, не знаете?

– Отец Николая Борис. Николай был лесником в Маджалисе, летом он ушел в Армию, дед Борис остался на его месте.

– Здоров! В Маджалисе живет? У вас там есть лес?

– Лесов у нас больше, чем полей. Вся Улучайская долина в лесах. Много строевого леса. Дед Борис старик крепкий, на лошади по лесам ездит.

Повидаться бы с дедом Борисом, но я с раннего утра до позднего вечера на работе. Участок растянут на 10 километров, постоянно нужно проверять отметки дна канала нивелиром. Многие из рабочих научились пользоваться визирками, они значительно облегчают мою работу. Пользоваться лошадью на разъезды неудобно. Надо возить с собой сено вязанкой, надо присматривать за лошадью. Поэтому лошадь оставил у Алифермана. Ночевать прихожу то домой, то к Алиферману, в зависимости от того, где я оказываюсь вечером, ближе к Джалгану или к дому, что километрах в восьми ниже Дербента.

Второго января 1942го из ЮжДаг УОС мне привезли телеграмму «Немедленно приезжайте в Керчь, место прежней работы. Таранов». Телеграмма заверена Крымским военкоматом. В Дербентском военкомате мне пояснили, что без заверения обл.военкомата меня не могли снять с учета. Расчет и рейсовые талоны на сухой паек получил в тот же день. В Керчь приехали 6 января. Остановились у знакомых Тараненко. День солнечный, теплый, разрушенных домов немного. Расспросив, нашел в одном из переулков горы Митридат Наркомзем Крыма, вернее домик где он помещается. В комнате с несколькими столами оказалась одна старушка.

– Где Наркомзем?

– Законопатился. А тебя не касается, Ступай в щель.

– Таранова Якова Ефимовича, случайно, не знаете?

– В Семи Колодезях. Похоже тебе он оставил записку – достала из ящика стола листок из блокнота.

«Р.З. Приходи в Семь Колодезей, я буду там. Таранов».

– Там может будет нечего есть – сказала Мария Тараненко и насыпала полное ведро камсы.

По шпалам пошли в Семь Колодезей. У Дуси за спиной на платке Боря, у меня в сидоре ведро с камсой. Вдоль полотна железной дороги идет колонна пехотинцев, без строя, вперемежку с вьючным транспортом. Полы шинелей солдат заткнуты за ремни, ноги по колено облеплены глиной так, что не узнать во что обуты. На плечах винтовки, за плечами вещмешки, сидоры, на боку в чехах шанцевый инструмент. Шапки-ушанки сдвинуты на затылок, по щекам струится пот. Ослы, навьюченные разнообразными пулеметами и ящиками, втыкая тонкие жилистые ноги в густое, вязкое месиво, упорно идут вперед, похоже точно не зная задание и заданное направление. Один из ослов, задрав голову, голосисто поприветствовал весь Керченский полуостров, заодно тем самым известив о прибытии горно-стрелкового подразделения с надежным транспортом-вездеходом. Нас догнала самоходная дрезина, груженная шпалами, притормозила.

– Мамаша, папаша, полезайте на шпалы. Позвал нас, сидящий на шпалах сапер – С эвакуации? Далеко вам? Мы до Чукулского моста, дальше пути нет, разрушен.

Справа и слева от полотна в багерском рву копошится множество людей. Одни лопатами снимают слой земли в 20-30 см, другие со дна рва на носилках выносят трубы, складывают рядком на краю рва.

– Тут несколько тысяч керчан, расстрелянных немцами – пояснил сапер.

Бетонные устои Чукулского моста взорваны, теперь поперек всей неширокой балки установлены клетки из шпал, поверх клеток саперы укладывают рельсы. Оттуда до самых Семи Колодезей работают саперы, одни подправляют основание под шпалы, другие подносят, третьи укладывают шпалы, четвертые, подхватив на крючки, подносят рельсы, пятые укладывают рельсы, забивают костыои.

Наша хата цела-невредима, только виноградник втоптан в землю гусеницами и колесами тягачей и автомашин. В хате полно народу, почти все знакомы – заведующие РайЗО, агрономы восточных районов Крыма.

– Хади изба, хади печь, хозяину негде лечь – смеется Никитенко, председатель колхоза «Память Ильича» Сейтлерского района.

Таранов вызвал меня на двор.

– Ты с ума сошел? Зачем привел жену, да еще ребенка? Феодосию не удержали. Немцы уцепились за Акманайский перешеек. Чуть очухаются, начнут дубасить Керчь и Семь Колодезей. Куда теперь их?

– Пожалуй в Кашик, подальше от больших дорог.

– Никуда я из своей хаты не пойду – наотрез отказалась Дуся – Выкладывайте свои продукты, у кого что есть. Я у вас буду поварихой.

Резко похолодало, ударили морозы, небывалые в этих местах. Замерз Керченский пролив, чего не помнят старожилы. Мне, в первую очередь, поручено обследовать Тышлярский источник воды, выявить характер разрушений, доложить о наличии рабсилы, материалов, оборудования для срочного восстановления и подачи воды на станцию Салын.

Насосная станция взорвана вместе с фундаментом. На дренажной сети до десятка воронок от взрывов мин. Несколько тонких воронок на трассе трубопровода. Пришедшие вместе со мной двое минеров проверяют нет ли мин на дренаже и на трассе. Я доложил Таранову о потребности в рабсиле, в насосном агрегате, и хотя бы в конном транспорте. В рабсиле недостатка нет. До пятидесяти женщин с лопатами и кирками встали на вскрытии дренажа и труб в места взрывов. Бывшая до этого мокрой земля крепко замерзла. На подводе приехал Алиев Анвар, возвратившийся с Кубани. Я ему поручил, где найдет штучный камень для здания насосной, кровельный материал, шасси от сгоревших автомашин, жерди, солому и прочее. Чтобы не мерзнуть, то работаю вместе с женщинами, то перехожу от одной группы к другой. Восстановили дренаж, отрыли котлован за 5 дней. Здесь завозных материалов не требовалось. Трубы пришлось снять с крыш блиндажей. Восстановили и трубопровод, обматывая стыки кусками от автокамер и стягивая проволокой. Фундамент сделали из шпал в виде клетки на скобах, с каменно-грунтовым наполнением. Насосного оборудования, которое должны доставить саперы, пока нет. Заранее я пригласил моториста Багировской скважины Тимофея Дворжик для установки насоса. Пока кладем стены будки из штучного камня, разогреваем воду для раствора в ведрах над костром. Накрыли крышу чем придется. Тут шасси от автомашины, дверцы, обломки крыльев самолетов, солома и земля. Дверные и оконные блоки откуда-то сорвал и привез Анвар, установили. В будке даже поставили буржуйку, где можно погреться и вскипятить чай. Насосный агрегат привез Корсунь Серафим Карпович, капитан инженерных войск, с ним двое саперов. За установку насоса взялись все – саперы, Дворжик и Анвар. Женщины привезли из Керчи две бочки нефти. Движок нефтяной. Насос установили. Начали качать воду. Два стыка из новых дали течь, но из-за них не стали останавливать насос до тех пор, пока в Салынский резервуар не накачали около 20 кубометров воды. И это уже была большая помощь. Остановив насос, заново укрепили стыки. И тогда начали подавать воду в Салын регулярно. К тому времени, к 25 января восстановили железную дорогу до станции Алибай и туда начали доставлять воду поездом, а оттуда уже доставляли воду на передовые позиции то на бричках, то вьючным транспортом. На Акманайском, Огузтобинском, Келегезском, Акбельском колодцах саперы установили ленточные насосы с бензиновыми движками. Ленточные насосы здесь я видел впервые. На ходу они достаточно производительны, но часто требуют ремонта. Единственный источник воды на Акманайском перешейке – Акманайский колодец. А передовые позиции растянулись на 20 км. Как туда доставляется вода?

Жильцы из нашей хаты, кроме Таранова, разъехались по колхозам в качестве уполномоченных райкома по подготовке к весеннему севу. Подвальное помещение заняли сестры Таня и Лена Казакевич, сестры Валя Сулейманова и Нина Сотникова, и бабка судьиха. Имени ее не знаю, все зовут ее судьихой, как жену судьи.

По вопросу ремонта Марфовской и Тельманской насосных станций я приехал в Керчь на судоремонтный завод. И там на заводе встретился с Быковым Григорием и его сыном Василием, работают на СРЗ.

– Читай – подал мне Василий сложенную в несколько раз газету «Красный Крым».

– Я ее уже прочитал. А что?

– «В упорных боях в Крыму освободили населенный пункт Д». Это же Дальние Камыши, нет же здесь другого населенного пункта Д. Оттого мы и приехали с Кубани. А Дальние Камыши как были у немцев, так и остались.

– Освободили деревню Джанторг.

– Что за Джанторг? Не слыхали мы про такую деревню.

– Есть такая деревня западнее Акманая.

– Нам-то она вовсе не нужна. Спасибо, Добронравов, директор завода, принял нас на работу.

СРЗ выполняет военные заказы, но приняли на ремонт и наших два нефтедвигателя. Быковы обещали ускорить выполнение нашего заказа. С жильем Быковы, оказывается, устроились у Марии Тараненко. Ночевать и я пришел туда. В одной комнате сама Мария с пятнадцатилетней дочерью Надей. Семья Быковых в восемь душ: кроме мужиков, Арина Яковлевна, дочери Вера и Маня, и жена Василия Вера с двумя малым детьми. Переспали покотом на полу.

У меня еще есть задание от зав. РайЗО Бородатого – достать овощные семена. Найти сколько-то семян пообещала Мария. Я пришел в Ажимушкай к Егору Дворжик. Жена Егора прошлась по соседкам и принесла в кулёчках разные семена, около 6 килограммов. На кулёчках даже написаны названия семян и сорта. Мария и трое женщин Быковых работают на восстановлении кирпичного завода. Я пришел к ним на место работы. Мария тоже набрала несколько кульков семян. С этими семенами в рюкзаке я сел на поезд, на открытую платформу вместе с военными. Когда подъезжали к Чукулскому мосту, где-то в стороне от железной дороги застучали зенитки. Летит на нас группа юнкерсов. Один за другим начали пикировать, и освобождаясь от груза, уходить в сторону Азовского моря. Бомбы взрывались вблизи моста без вреда мосту и дороге. Следя за бомбёжкой, мы не сразу заметили, как на бреющем подлетел к нам «мессершмит». Поезд продолжает идти, прятаться нам негде. Некоторые открыли пальбу по самолетам из винтовок. Некоторые спрыгнули с платформы. Пролетев над всем составом, строча из пулемета, «миссершмит» свернул на север, улетел так же в сторону Азовского моря. На платформе есть убитые и раненные. Ранен и я в плечо. Поезд остановился на станции Семь Колодезей. Раненных, одних несут на руках, других ведут, придерживая, в госпиталь, бывшую райбольницу. Я, прижав рукой ватник к левому плечу, собрался, было, идти домой, но закружилась голова, чуть не упал. Один из солдат взял меня под руку, тоже пришли в госпиталь. Больница сгорела еще в ноябре прошлого года, остались только кирпичные стены. Теперь эти стены перекрыты плоской крышей из рельс, жердей и солом. Местами соломой прикрыты и окна. Помещение тускло освещено висящими на гвоздях жестяными керосиновыми лампами. Врачи одних раненых отправляют в операционную, других в перевязочную. У меня ранение легкое. Сделав перевязку, медсестра привела меня в общую палату. Раненные покотом лежат на полу, на соломенной подстилке. В железной печке в углу горят дрова. Кто-то дежурит у печки. У меня кружится голова, тошнит, прилег на соломе. Смесь запахов крови, какой-то кислятины, гнили. Но тепло, и сквозь соломенную мату в окно проникает струя свежего, прохладного воздуха.

– Сестра! А, сестра! – кричит кто-то с дальнего угла – Тут товарищ рядом со мной скончался.

В госпитале я был всего двое суток. Пришли ко мне Дуся и Халим Нужа, привели домой. Халим военный летчик, пилот. В треугольнике Семь Колодеей – Чукул-Татарский – Чукул Русский, теперь аэродром. Халим Дусю на улице встретил случайно, и экипаж самолета: Халим, радист-стрелок Решетников, штурман Петухов, поселились в нашей хате. Дуся отнесла в РайЗО Бородатому привезенные мной семена овощей. Таранов вместе с Корсунь уехали на Южный участок района. Экипаж самолета рано уходит и только поздно вечером приходит ночевать. Дважды вместе с ними приходил врач. Оказывается, при аэродроме есть медпункт. Врач мне делал перевязки. За три дня я почувствовал себя вполне здоровым, вышел на работу. С питанием у нас наладилось. Во-первых, нам выделили дойную корову взамен съеденной немцами. Коров на Керченском полуострове немало. Много осталось непереправленых на Кубань из восточных районов, и немцы не успели съесть более одной из десяти. Коровой пользуются и женщины, живущие в нашей хате. Сохранилось, заготовленное в прошлом году сено для лошадей и коровы. Лошадей еще в прошлом году сдали в военкомат. Во-вторых, по распоряжению штаба Армии интендантство нам отпустило боченок овечьей брынзы около 40 кг и 60 кг муки. В первую очередь пришел на пруд в Чукул-Татарском. Он не был закончен, но от таяния снега в нем накопилась вода. Женщины взялись наращивать плотину вручную. Алиев Юсуп во время оккупации был старостой села, и с освобождением села Юсупа арестовали.

– Чем-нибудь навредил населению Юсуп? – спрашиваю Анвара.

– Вся деревня родня. Помогал, чем мог.

В сожженном в прошлом году Доме Советов потолки первого этажа сохранились. Теперь там тюрьма. Заключенных до сотни: старосты, полицаи и некоторые другие. Сидит там и Юсуп Алиев. Среди заключенных и бывший агроном РайЗО Тимко, землеустроитель Козлов. В нашей хате поселился начальник тюрьмы Сметанин. Я его спросил о судьбе заключённых.

– Их отправят в тыл, а там будет суд – сказал Сметанин – Что суд решит, пока неизвестно.

Сметанин молча приходит вечером, молча уходит утром. Если бы его не тревожил Борис, можно было бы подумать, что Сметанин глухонемой. Но Борис тревожит:

– Капитан, ты уходишь?

– Ах, да. Разрешите идти?

– Идите!

И саженного роста Сметанин и Борис отдают друг другу честь по форме.

На часок заехал Вася Деркачев. Он служит в качестве водителя горючевозки при аэродроме. Воздушные налеты на Семь Колодезей бывают обычно вечерами – пожелание спокойной ночи. Повреждений от бомбежки мало, мешают зенитки. Севернее и Южнее Семи Колодезей в поле лежат обломки сбитых зенитками фашистских самолетов. Халим и его товарищи по экипажу на День Советской Армии получили посылки из тыла. Вскрывать не стали, не было времени. Посылки положили под свои койки. Дуся и сестры Казакевич берут из госпиталя белье на стирку, стирают дома. Выстиранное, поглаженное сдают обратно. Получают там сухой паек. Накануне 8 марта так же сдали выстиранное белье, и хирург Елена Дмитриевна обещала прийти к нам праздновать Женский день. Утром 8 марта экипаж самолета вскрыл ранее полученные посылки от незнакомых людей. В посылке из Азербайджана вязаный шерстяной свитер и сушеный виноград. Из Башкирии вязаные шерстяные носки и сушеный творог. Из Сибири меховая безрукавка, шерстяные носки. При всех трех посылках поздравительные открытки и пожелания возвращаться домой со скорой победой.

– Спасибо вам незнакомые родные – сказал Решетников.

Изюм и курт выложили на стол. Поставили пол литра водки. Сделали вареники с овечьей брынзой. В котле кипит вода. Ждем Елену Дмитриевну и Дусю, ушедшую за ней. Скоро собрались: Халим, Решетников, Петухов, Елена Дмитриевна, женщина лет сорока, военврач, сестры Казакевич, сестры Вая и Нина, бабка судьиха. Халим бросил в котел вареники. Сели за стол. Поздравили женщин с праздником, все выпили по сто грамм водки и разведенного спирта. Только взялись за вареники, как сидящий у окна Борис сообщил:

– Мама, Ганс летит.

Где-то вдали ахнул взрыв бомбы. Елена Дмитриевна, взяв на руки Бориса, легла на пол у стенки, в ряд с ней расселись и женщины. Халим скатертью накрыл стол. Мы, Решетников, Петухов и я, прижались к стенке. Распахнулись двери, вылетели стекла с окна, посыпалась штукатурка. Ахнул близкий взрыв бомбы. Еще, и еще, близко и дальше. И тишина.

– А что там у нас? – сказала Дмитриевна и убежала.

– Риф, ты не знаешь случайно сад по форме правильного квадрата?

– Я знаю один такой сад совхоза «Марино», юго-восточнее села Карасу-Базар. Дайте вашу карту, покажу где.

– Да, да, там у них и зенитки – подтвердил и Халим.

Летчики ушли. В тот день экипаж – Халим Нужа, Решетников из Сумской области, Петухов из Орловской области, не вернулись на свою базу.

Корсунь привез передвижную электростанцию ПЭС-30 и глубинные насосы. Вместе с ним и саперами передвижную электростанцию установили в штольне Акманайского карьера. Отсюда протянули кабель в Огуз-Тобинский колодец, где установили один из глубинных насосов, вместо ленточного. Начали качать воду в резервуар. Проводке кабеля к Акманайскому колодцу помешал усиленный обстрел из минометов. Ночью, хотя над позицией висели светильники, обстрела не было. Кабель проложили и к Акманайскому колодцу и там ленточный насос заменили глубинным. И там начали подавать воду в зарытую заранее в землю цистерну. Из Керчи в Марфовку привезли отремонтированный СРЗ нефтедвигатель. Вместе с нами туда для установки и опробования приехал Быков Григорий Иванович. Исправный насос стоял на прежнем месте, установили двигатель, опробовали, работает нормально. Вместе с Быковым на установке участвовала женщина, бывшая комбайнерка. Она будет работать на насосной установке. Быков обратно уехал в Керчь.

В Мариентале встретился с Тимошенко Дмитрием. Он там работает в качестве уполномоченного Райкома. Он же сообщил мне, что в Мариентале был Деркачев Николай, доставил туда с Кубани два трактора. Вместе с Деркачевым были и кубанцы, привезли в порядке помощи семена пшеницы. Уехали обратно на Кубань.

В середине апреля мы с Тарановым пришли в с.Ленинское, но часовые в село нас не пропустили, хотя мы имеем пропуск в любой пункт Керченского полуострова, включая передовые позиции. Позже узнали, что в тот день был военсовет в присутствии Буденного С.М. Мы тогда пошли на южное побережье. В селах ближайших к Акманайскому перешейку, Узун-Аяк, Арма-Эли, гражданского населения нет, эвакуированы в восточные села Марфовку, Кашик и прочие. Увидя вблизи Арма-Эли работающий буровой станок, подошли туда. Там оказался и Корсунь. Бурят скважину на воду. Я сказал Корсуню, что здесь пресной воды не может быть.

– Я тоже не надеюсь здесь обнаружить питьевую воду – сказал Корсунь.

Из-за моря прилетели два «миссершмидта», и на бреющем полете начали обстреливать лошадей. Лошади побежали в разные стороны. Здесь кое-где есть окопы. Мы с Тарановым побежали в ближайший окоп, нырнули. «Миссера» улетели. Откуда-то, наверно из окопа, вышли два солдата с винтовками на плечах.

– Ну вот напаслись. Сказано было хохлу упрямому: «перебьют коней». Нет, они свое: «нехай на воле попасутся».

– Сколько насчитал лежащих?

– Двенадцать, живые еще. Может, прирезать их на мясо?

– Да ну тебя. Тебе бы только пожрать.

– Какой толк с кавалерии против танков?

– Не говори. Кавалерия в своем месте такой тарарам наделает. Это ты еще не видел. Это уж я знаю.

Вдоль англо-индийской телеграфной линии с Акманайского перешейка идет на Керчь группа солдат без оружия. Мельком услышал разговор по-татарски.

– Фронта теперь нам не видать.

– Фронт большой, найдутся места.

Из Кермута, я знаю, жители были эвакуированы в тыл, но на низкой каменной ограде у крайнего дома сидит белобрысый старик.

– Ассаламувалейкум.

Старик не ответил. Посохом постучал в стенку дома. Из дома вышел старик. Похоже поздоровался с нами, пригласил в дом. В доме больше никого нет. На земляном полу старик постелил матрас. Все трое сели.

– Хуш килдегер (Добро пожаловать)

– Вас разве не эвакуировали?

– Выселяли. Кроме нас никого из жителей нет. Одни в Марфовке, другие в Сарайеши. Мы тоже были в Марфовке, да вот попросились у командира, разрешил. Жена стирает командиру и солдатам.

– Не знаете, нефть сохранилась на нефтеразведке?

– В Марфовке движок поставили огород поливать. Были тут марфовские, набрали бочку нефти. Должно в бочках есть еще.

– Мы не собираемся убегать.

– Это поговорка такая, очень старая поговорка. Кто знает, как оно придется. В прошлые годы мы тоже не собирались убегать, а убежали. Немцы же не собирались убегать, а убежали. Кто знает как оно придется.

Из другой комнаты вышла молодая женщина, сказав нам «мир аба», положила перед нами скатерть, пиалу и пайковый хлеб.

– Извините, чай холодный. После захода солнца нам не разрешают огонь разводить.

У нас тоже с собой есть хлеб и брынза. Выложили на скатерть, поели все. Рядом передовая позиция, но тишина.. Ночевать остались в этой же комнате вдвоем. Ночью разбудил меня Таранов.

– Какая-то мышиная возня на дворе.

Я вышел на двор. Тихая апрельская ночь. Тихо слышен прибой. Послышался конский топот удаляющийся на восток. Из-за угла дома вышел хозяин.

– Продукты привез внук из Марфовки.

Спать больше не пришлось. В комнату вошли двое военных, один из них скомандовал:

– Руки вверх! – и тут же ослепил нас электрическим фонариком. Автоматы в руках.

– В чем дело, товарищи? – спрашивает Таранов.

А руки подняли.

– Оружие есть?

– Там – кивнул Таранов на подушку.

Один из пришедших вытащил из-под подушки пистолет Таранова. Приподнял и край матраса.

– А еще где?

– Больше нет.

– Документы. Можете руки опустить.

Посмотрели, освещая фонариком, наши пропуска.

– По какому делу здесь?

– Пока сами не знаем, поэтому и пришли.

– Долго тут будете?

– Утром посмотрим пруд и назад в Ленинское.

– Спокойной ночи – и ушли.

– Я, конечно, командиру сказал: «люди, мол, насчет нефти и воды» – оправдывается хозяин.

В пруде только лужа, к луже тропинка, загаченная пучками прошлогоднего перекати-поля.

Оставив слева Узун-Аяк идем на 15-й участок. На траве, как стая голубей, листовки.. Свежие, чуть промокшие от росы. Я поднял один листок. Написано арабским шрифтом по крымско-татарски: «Мусульмане, большевики доживают последние дни. Переходите на сторону немецкой армии, будете обеспечены работой, хлебом, будете свободно использовать ислам».

– Будете в Кирхе молиться за майн-исламски души – перевел я на свой лад.

На обороте по-немецки «Пассирунг» и по-русски «С этим пропуском приходи сам и приводи с собой товарища».

– Тут зовут меня и предлагают вести с собой товарища – говорю Таранову – Махнем?

Есть же, идут на приманку. Надеются, что не вся шкура будет содрана.

В чистом небе натужный гул самолетов, юнкерсов. Летят на Керчь. Где-то справа застучали зенитки. Вокруг юнкерсов все больше белых шариков. Будто степные бутоны хлопка распускаются. Вблизи нас, как майские жуки, зафырчали осколки зенитных снарядов. Мы нырнули в ближайший окоп. Тут окопов много. Зенитки перестали стучать. Там, где только что летали «юнкерсы», теперь пчелиный рой: налетели наши «ястребки». Темный комок, оставляя за собой темный хвост дыма, косо полетел на землю. Два «юнкерса» один за другим спикировали и на бреющем полете свернули на море. Взрывы бомб в поле.

В кузнице 15-го участка позванивает рушник. В открытой двери кузницы узнал Иванова Василия Ивановича.

– Здравствуй, Василий Иванович. Как сюда попал?

(…страница пропущена).

Глава 11

(страница пропущена)

…ной бумаге, стянутой резинкой – тут четвертая часть стада. Половина подохла, остальных распустил: спасайтесь как можете сами.

В пакетике расписки о приемке коров на убой с подписями воинских частей или номерами полевой почты.

– Был в Райисполкоме у Цымбалюка, рассказал как было дело. Разберемся, говорит, потом, а пока вот определил сюда, в колхоз. Прежних жителей тут нет, одних перестреляли немцы, другим может быть, удалось переправиться. Живут эвакуированные с разных мест. Тина с Машковой, с учительницей-то нашей Аль-Тарханской, тоже здесь. Вон пруд насыпают.

Таранов отсюда ушел на Кашук, где теперь разместились райорганизации. Я подошел к женщинам, таскающим на носилках землю в тело плотины. В пруду есть немного воды. Тина и Машкова рады встрече. Тина – полунемка.

– Не спрашивают, я молчу – говорит она мне шепотом, оглядываясь на других женщин – авось обойдется. И так уж натерпелись.

Немного поработав с женщинами на погрузке носилок, я направился в Семь Колодезей. Из-за увала видна верхушка семиколодезенской ветряной мельницы. Медленно машет крыльями, как в мирное время. На Хаджаларском поле пашет землю одинокий ХТЗ. От вида мирно работающих ветряка и трактора легко стало на душе. Домой пришел поздно, дома застал одного Сметанина. Он, необычно для него, засуетился, несвязно заговорил:

– Тут такое дело… Тут вчера бомбежка была. Троих зенитчиков убило. И Дусю ранило. Не очень. Елена Дмитриевна помогла, все как надо. Ты давай, иди к ней, к Дусе. Она в крайней отсюда палатке.

На площади перед райбольницей до десятка палаток с ранеными. Елена Дмитриевна в форме медицинской службы куда-то быстро шла, заметив меня, остановилась.

– Здравствуйте. Вы еще не были у Евдокии Васильевны. Все нормально. Осколочное ранение в бедро. Сделали операцию, все будет хорошо. Она вот в этой палатке. Первая койка слева. Эта палатка женская.

Дуся, увидев меня, заплакала. Я присел рядом на корточках. Захлебываясь, с трудом высказала

– Дура твоя не уберегла сыночка нашего. Нет у нас Бори – Немного успокоившись рассказала – Нет бы остаться дома. Побежала спасаться в траншею. И женщины туда же. Два взрыва справа и слева. Боря повис у меня на руках. Боря! Боренька! Только раз взглянул. Попрощался. Горячая кровь на груди. Поднялася, и тут только почуяла: сама ранена. Валя с Ниной подхватили под руки. Рядом Таня Лену тормошит, а та без сознания. Солдаты помогли. Борю у меня из рук взял Сметанин. В обед похоронила Таня. Лена здесь лежит, тяжело ранена. Таня рассказала, что сегодня хоронили трех зенитчиков и Борю с ними. Хоронили недалеко от ветряка.

Дуся в госпитале пролежала неделю, попросилась домой. Я принес ее на руках. Сделал костыль, дома ходит, опираясь на костыль. Таня, Валя и Нина работают на огороде у пруда. Бабка судьиха с Дусей дома. Я опять на полях: от пруда к колодцу, от колодца к другому пруду. Одно то, что женщины с бутылками молока выходят к паровозу, выпрашивают у машинистов ведро воды, поясняет значение прудов и редких колодцев с пресной водой.

В Акманае случайно встретил Слесаревского Михаила. Младший лейтенант, взвод его на передовой. Про Басовых ничего ему не известно. Я, хотя и не фронтовик, вместе с Михаилом выпил фронтовые сто грамм. В конце апреля Слесаревский пришел к нам с куском белой материи в вещмешке.

– Тетя Дуся, большая к тебе просьба. Сшейте, пожалуйста, воротнички. От имени всей роты просьба.

– Где же вы будете щеголять в белых воротничках, Миша? В блиндажах, в траншеях?

– Первомай же, тетя Дуся. Он везде наш Первомай. А может быть тронемся. Четыре месяца в одних и тех же окопах. Закиснуть можно.

Дуся сшила с полсотни белых воротничков, и Михаил с благодарностью унес их на передовую. Михаил, по старой памяти, расспросил меня, где и что делается. Я, между прочим, помянул о потребности труб на 15 участок. Михаил сказал, что есть трубы в распоряжении его роты. Кажется, третьего мая, я попросил у Корсуня машину съездить за трубами к Акманаю. Машину Корсунь дал 8 мая. В тот же день я получил повестку – явится в Райвоенкомат 9 мая к 9 часам утра. К Акманаю подъехали под вечер. Оставив машину у каменоломни, по ходам сообщения пошел разыскивать Слесаревского, но прежде обнаружил нужные трубы. Просматривая дорогу, как подъехать к трубам, вернулся к машине. На передовой тишина. Можно, как только стемнеет, подъехать к трубам и погрузить. Слесаревский оказался у нашей машины. Кто-то ему передал, что к нему приехали на машине. Я, показывая в темноте дорогу, шел впереди машины. Трубы погрузили. Обратно я так же шел впереди машины. У каменного карьера решили переждать ночь. Дорога такая, что и днем трудно ехать, а ночью без света просто ехать невозможно. На рассвете загудел левый фланг. Здесь тишина.

– Кажется началось – сказал кто-то – двинем дальше.

– Что-то не то – возразил другой – нет никакого приказа.

– Гул на левом фланге продолжается. Со стороны Акобатской стрелки летят самолеты. Не в нашу сторону, а над морем. По звуку «юнкерсы». Я насчитал 28 штук. Едем на Семь Колодезей. Рассвело. В южной части неба ясно увидели множество белых точек.

– Воздушный десант – определил водитель Григорий – Похоже неладно дело.

В Семи Колодезях стоят наши женщины с мешками, с привязанными к ним лямками.

– Были здесь с час назад Таранов и Корсунь, приказали немедленно ехать в Капканы – говорит Дуся и подала мне записку.

Записка от Таранова мне. Я только мельком увидел в записке «буду у Тараненко», всунул записку в нагрудный карман и вместе с Григорием сбросили с кузова трубы и поехали. Дуся в кабине, а мы – Таня Казакевич, сестры Валя Сулейманова и Нина Сотникова – в кузове. В небе все гуще тучи. Близко загремел гром, пошёл дождь. Мы едем вдоль полотна железной дороги. Здесь других машин нет. Южнее по возвышенности, по другой дороге, идущей на Керчь, идут колонны машин. Дождь хлещет так, будто с неба сорвалось озеро. Дождь шёл менее часа. Неожиданно перестал, стало проясниваться. Во всегда сухой балке, перед Багировым бурный водный поток. В середине этого потока две авто машины. Одна из них перевернута вверх колёсами, у другой над водой только верх кабины. На железнодорожном мосту пробка пеших, военных и гражданских. В несколько сот метрах по течению выше моста берега балки скалисты и ширина русла всего около пяти метров. Там тоже толпятся военные и гражданские. Один из солдат кинул на тот берег скатку шинели, винтовку и вещмешок, разогнавшись прыгнул на тот берег. Чуть не сорвался со скалы, удержался, свалившись плашмя. Человек десять тащат к узкому месту шасси от автомашины. Перекинули на тот берег конец троса привязанного к шасси. Солдат на том берегу поймал трос, к нему подошли ещё трое солдат, по-видимому перешедшие на тот берег по мосту. Шасси уложили над потоком так, что она едва достаёт концами два берега. Люди гуськом начали переходить на тот берег. Наша машина горит. Оказывается, Григорий сам поджёг. Несколько человек бросились было перейти в брод, но первых же двоих полезших первыми понесло потоком. Они всё-таки переправились вплавь далеко ниже. Остальные не рискнули.

– Подождём, поток скоро пройдёт – говорю Григорию, но он втиснулся в пробку перед мостом.

Поток действительно, быстро убывая, почти перестал идти, раньше, чем рассосалась пробка. Мы перешли в брод, пошли дальше. Идущих на Керч всё больше. Прошли слухи будто в Камышбурун вошли немецкие танки. У Богировского рва от одной группы людей к другой скачет верхом молодой лейтенант, кричит:

– Приказано здесь держать оборону! Приказано здесь закрепиться!

Группы на несколько секунд задерживаются, и опять идут. Григорий, кивнув в сторону лейтенанта, покрутил у виска пальцем. Лейтенант придержал коня, отстал. Послышался короткий щелчок, лейтенант медленно свалился, кулем упал на землю. Конь стал щипать траву.

На Керч воздушный налёт за налётом. Наших самолётов нет, не слышно и зениток.

Дуся идёт с трудом, вижу по лицу, идёт пересиливая боль.

– Григорий, ты иди, не задерживайся из-за нас.

– Да, – пожал мне руку – желаю вам всего хорошего – ушёл.

– Девчата, зайдёмте сюда на минутку – позвала Дуся спутниц.

Пошли за каменную ограду мимо которой шли. На ноге Дуси сзади увидел тонкий след крови. Отойдя немного, остановился. То в Керчи, то левее, где-то в районе кирпичного завода вспыхивают взрывы бомб. Над проливом марево.

– Перевязку сделали – сказала Дуся, когда подошли.

– Идите тихонько в Баксы, к Ивану Грабарю. А я пойду в Керч. Таранов пишет, чтобы я пришёл к Тараненко.

В Керч я пришёл когда уже стемнело. На улицах всюду военные, идут к морю. Дверь в хату Тараненко Открыта настежь, но дома никого нет. Постоял, не зная, как быть. Уже было собрался идти на Баксы, когда меня окликнула Надя:

– Дядя Риф! Я уже который раз тебя выглядываю. Мы в щели. Идёмте.

– Якоф Ефимович тоже там?

– Он был, ушёл. Мама сейчас тебе скажет.

Марию встретили у входа в блиндаж.

– Риф, не буду тебя задерживать. Яша сказал, чтобы ты шёл к Доброводову.

– Не ошибаешься? Может к Добронравову? Где он может быть теперь, Добронравов?

– Нет, не к Добронравову, в этом деле нельзя ошибаться. Если что, я даже переспросила. К Доброхотову Кардалеону Алексеевичу. Иди Риф, уверена ещё встретимся. Иди, Риф, я уверена.

Над проливом, медленно снижаясь, горят несколько фонарей-ракет. Слышен гул самолётов, взрывы. Пришёл в Баксы к Граборю. От фонарей видно даже в хате. Сидят на лавке жена Ивана, мои спутницы, и девушка в форме медицинской службы. В тёмном углу похрапывает, похоже, сам хозяин Грабарь Иван.

– Переоденься дочка – говорит жена Ивана медичке – Санаха вот даёт тебе одежонку. Великовата тебе будет, но ничего. Подберёшь юбку, пояском опояшешься.

Девушка не говоря ни слова, выскочила на двор, за окном простучали её кирзовые сапоги. Присветив спичкой, я дочитал записку Таранова «Если не встретимся, то иди к Доброхотову А. А. Он на прежнем месте. Я.Е.»

– Не переправиться нам. Там не до нас – говорю своим спутницам.

– Идёмте обратно в Семь Колодезей – говорит Дуся – чему быть, того не миновать.

– Как же ты пойдёшь с такой ногой?

– Хоть так, хоть эдак с такой. Что ж теперь поделаешь? – и поднялась – Идёмте не задерживаясь. Спасибо, Ильинишна, за приют.

– Может вздремнули бы хоть часок?

– Какая уж тут дремота. Пожелали бы вам спокойной ночи, да её не будет. До свидания.

Пошли на запад, держась ближе к Озову, рассчитывая, что здесь путь спокойнее. Идём медленно, без дороги по полю, местами пересекая неглубокие балки. Глаза привыкают к темноте. Вблизи всё видно. До самого Ташлыяра никого не встретили. У Ташлыяра начало светать. В село мы не зашли, но издали было видно, что кое-где из-за каменных оград выглядывают женщины. Километрах в пяти слева из-за Липкнехцкой возвышенности поднялись на хребет три танка, немного прошли по эту сторону хребта идя на восток и снова скрылись за хребтом. До Чукула Татарского не встретили никого. Пересекли железную дорогу и сразу увидели немцев. Парни с закаченными рукавами серых курток сидят кружком на траве, как на сенокосе. Только вместо кос автоматы подмышками на ремнях через шею. Рядом стоят мотоциклы. Шумно разговаривая, что-то едят. Нас как будто и не заметили. Мы прошли мимо. На людей же похоже. А просто для забавы могут прострочить из автомата, уложить нас, а потом хохотать. Со стороны Хаджалара подошла колонна автомашин, не заходя в село, вдоль железной дороги ушла на восток.

Я ещё по дороге сказал Дусе, что буду пробираться в Метрофанофку. Дома задержался, может быть, минут десять. Засунуф в карман пиджака кусок хлеба и сыра, вышел на дорогу. Из-за угла сгоревшей школы вышла мне на встречу Нина Сотникова с узелками в руках.

– Дядя Риф, возьми меня с собой – чуть не плачет.

– Ещё этого не хватало.

– Я не знаю, всё может быть. Всё равно уж. Попытаемся – стараясь скорее пояснить – не боюсь я. Ну, родненький возьми.

– Ошибаешься Нина. Я буду работать у немцев. Иди к сестре будьте вместе.

– Ни за что не поверю. Ну, раз нельзя, счастливого тебе пути – осталась со слезами на глазах.

По дороге на Акманай много остатков сгоревших машин, повреждённых орудий. Туда, где была передовая позиция, пришёл на заходе солнца. Трава выше пояса, цветёт сурепка, всё поле жёлтое. Окопы, ходы, сообщения в траве, лежат у входа в полуразрушенный блиндаж военные убитые, валяются кипы обожжённых банкнот. Есть и целые пачки по десять и пятьдесят рублей. Пачки облигаций займа полусгоревшие и целые. Для меня они сейчас не дороже макулатуры. Кое-где и в окопах лежат убитые. Один мне показался живым. Сидит прислонившись к стене окопа, на коленях винтовка. Но он оказался мёртв. Мне тогда и в голову не пришло, взять хотя бы у нескольких документы. Не знал же, что будет со мной сегодня.

Над самой головой одного из убитых цветёт шиповник. В памяти промелькнула песня:

Будут пташки прилетати, колинушку исты

Будут в оны принастити, з Украины висти.

В тишине звонко заржал жеребенок. Я не сразу его увидел. В высокой траве он призывно заржал еще раз. Тогда увидел, как головка его мелькает, удаляясь на запад. Один за другим несколько взрывов как раз там, где только что мелькала головка жеребенка. Мины. Жеребенка я больше не увидел и не услышал. Малый, и откуда ты тут взялся, куда стремился? Мать свою разыскивал? Люди убивают друг друга, а ты тут при чем? Солнце скрылось за дальними горами, четко очертив силуэт Чатырдага. Переходить линию передовой позиции в сумерках не решился. Сидя на бровке, выкурил одну за другой папиросы «Беломор». Потом, подмяв под себя потолще слой сурепки, лег спать, но долго не спалось. Всякие в голову лезли думки, уж не помню какие. Почти двое суток я не спал, здоровый организм свое берет. Заснул и проснулся на восходе солнца. Прохладно от росистой травы. Разыскивая глазами более надежный хоть и рисковый переход, увидел следы танков и по одному из них пошел дальше. Там, где небольшая деревня Джанторг, одни глинобитные развалины. Иду, придерживаясь ближе к Сивашу, где мало населенных пунктов. На широкой равнине всюду густая трава, посевов нет, нет и людей. Слева вдали на предгорьях деревья в садах. Эти леса знаю, они не сплошные. Партизанам там не удержаться. Я слышал и читал в сообщениях Совинформбюро, что в Крымских лесах действуют партизаны. В уме прикидываю места их возможного расположения: на склонах Роман-Коша и Чатыр Дага, вблизи Ай Петри, в верховьях Кочи и Узен баша. Тайганское водохранилище, где работал до войны Доброхотов, в лесу, но недалеко от автодороги Симферополь-Феодосия, там партизан не может быть. Наши в Севастополе. Где позиции наших вокруг Севастополя? На Севере, наверно, Мекензовы горы, а на востоке Балаклава у наших или нет? Впереди северо-запада со стороны станции Грамматиково показалась пароконная подвода все ближе ко мне. Иду навстречу. Кто может быть? Немцы как будто на бричках не ездят. В моем представлении транспорт у немцев только моторизованный. Местные жители? Нет, не местные жители и не немцы. Военные в защитной форме. Румыны? Итальянцы? Подвода свернула с полевой дороги, остановилась. С брички сошли четверо, винтовки поставили в козла. Один из них достал косу, из-за голенища сапог достал точило, может быть даже смоляк, и я услышал милый сердцу звон косы. Наверно, в этот момент забыл про войну.

– Здравствуйте – сказал, подойдя к солдатам.

– Сапотато, мужик. Твоя староста? Ла мини мала, мала трава.

– Хорошая трава. У вас тоже такая?

– Ай, ай, нестралу! – задумчиво покачал головой солдат – Чи есть твоя комунна?

Насчет чего спрашивает коммунист ли я? Пожал плечами, мол, не понимаю, кивнул на косу.

– Можно мало-мало косить – помахал руками, изображая работу косой.

Мне действительно захотелось покосить. Пожилой солдат, улыбнувшись, охотно подал мне косу и смоляк. Уперев косу на носок левого сапога, я наточил косу и начал как бритвой оголять ровную полоску. Трава росистая, косится почти без усилия. Солдат положил руку мне на плечо.

– Ласао. Бон. Комрад косишь.

Другой, помоложе, взял у меня косу, начал косить.

– Антонеску треба? – спрашивает пожилой.

«Нестралу, Антонеску» значит румын, понял я. Но не Антонеску, ни король Михай мне вовсе не треба. Опять пожал плечами – не понимаю.

– Уна червонец дува Антонеску – протянул мне две пачки сигарет с надписью «Антонеску».

– Хорошо, треба – вытащил из кармана, подал ему две пятерки.

– Дай видишь – кивнул мне на карман, отстранив мои пятерки.

Все деньги хочет забрать. Бог с ними. Случайно в кармане оказалось рублей пятьдесят. Все и протянул ему. Солдат взял одну десятирублевую бумагу, остальные протянул мне обратно.

– Чи пишишь? – ткнул пальцем на надпись на червонце.

– Обеспечивается золотым фондом.

– Пять рублей золото не пишешь – подмигнул легонько – постучал пальцем по моему лбу – Чи твоя комунна, какая деревня твоя живешь?

– Я понял. В Сейтлере я живу.

– Ла мини в Сейтлер был. Граматиково коруца видишь.

Что за «коруца»? Вспомнил девочку из нашего детдома №4. Но по жесту румына понял, бричка называется «коруца». Сено уже накосили, погрузили чуть выше нахлесток на бричку. Косы воткнули в траву. Винтовки уложили сверху. Один, разобрав вожжи, сел впереди, двое сбоку. А тот пожилой, который мне продал сигареты, сел с другого бока сам, и меня пригласил. Не доезжая с километр до Грамматикова переезда, румын тихонько толкнул меня в бок.

– Туда не едешь, Гитлер патруль говло. Но я не знай. Ты партизан, чи ни партизан.

Я понял. Сказав «спасибо» спрыгнул с брички и пошел дальше, не приближаясь к железной дороге. Но так или иначе мне нужно где-то железную дорогу пересечь. Напротив пятидесятого разъезда издали увидел, как вдоль потна железной дороги прохаживаются двое солдат с автоматами. Шагов триста туда и обратно. Женщина по переезду прогнала корову. Патруль не задержал. Идут на переезд трое женщин с тяпками и пожилой мужчина с косой, присоединился к ним.

– Здравствуйте.

– Здравствуй. В КОМЭС, я, кажется, там видела тебя.

– Может быть. Я бывал и в КОМЭС и в Желябовке.

– То-то лицо будто знакомое, а толком не помню.

– Всех не упомнишь, ежели не очень крепко целовались где-нибудь в саду.

– Да ну тебя. Вечно у тебя черти что на уме.

Так прошли через полотно железной дороги. Оставляя Желябовку справа, пошел по полевой дороге на Вторую Пятилетку, но не дойдя до нее, перешел вброд речку Карасевку. И тут близко на Желябовской дороге увидел единоконную подводу. Узнал сначала верховую гнедую лошадь, а потом и возчика, старика Шеврикука. Присел спиной к дороге, над берегом, закурил «Антонеску». Узнает Шеврикука – ладно, а не узнает еще лучше. Брод на Карасевке я знаю лучше, чем Шеврикуку. Шеврикука проехал без внимания, возможно по соображениям, подобным моим. Отсюда напрямик, оставляя слева Пятый Участок, иду на Митрофановку. Уже вечереет. Вблизи Пятого участка посевов нет, только трава. Справа, ближе к Сейтлеру, видны посевы пшеницы и кукурузы. Со стороны Пятого Участка послышались отрывистые голоса. Немцы. В Пятом участке до войны жили евреи. Теперь их там, конечно, нет так же, как на Пятнадцатом. В селе есть колодец с конным подъемником в виде вертикального барабана, с намотанным тросом. Немцы у колодца с лошадьми. И на улицах. Присмотревшись, увидел часовых с автоматами и на том и на другом конце села. Пятый участок остался позади. Впереди Митрофановка. Она в садах вдоль правого берега растянулась на четыре с лишним километра. Западнее Митрофановки также в садах село Сеткен. За Сеткеном село Солнце. На поле недалеко от меня несколько женщин вилами сгребают недавно скошенную траву, связывают в вязанки. Жители Митрофановки меня знают. Мне хочется узнать есть ли в Митрофановке немцы, но лучше мне пока не показываться жителям Митрофановки. Присел в траву так, чтобы меня не очень было видно, не очень похоже на то, что я скрываюсь. Закурил. Вязанки травы, кажется, сами по себе покатились в село. Тех, кто их несет не видно под ними. Хата Марии Яковлевны пятая с восточного конца. Усадьба с юга огорожена густой живой изгородью из маслин. Над изгородью видна черепичная крыша на фоне ряда высоких пирамидальных тополей вдоль улицы. Подошел уже в сумерках, сначала к крайней усадьбе Андрея Зябко, остановился за живой изгородью из маслин, прислушался. Во дворе негромкий разговор. Узнал голос жены Андрея Степаниды. Идя вдоль изгороди, оставил позади избы Андрея Курганского, Жоры Зябко, бывшую усадьбу Дуси, зашел в кусты маслины. Прислушиваюсь. Стало самому смешно. Будто не очень трусливый, а вот, как лисица к курятнику, крадучись иду к своей теще. На блины?

– Катя, теля загнали? – голос Марии Яковлевны.

Катя Курганская? Михайловна же на Кубани.

– Да, Ваня загнал – голос Екатерины Михайловны.

Как же она здесь очутилась? И Ваня здесь.

– Катя, – позвал негромко – только не бойтесь, это я, Риф.

– Рифочка! – Катя обняла, поцеловала меня – из Керчи? Идём к маме.

Обняла меня Мария Яковлена. Я обнял Ваню, Женю, Аллу.

– Ой, не так мы вас ждали, почти пять месяцев ждали. Представляю, что там было. Где Дуся с Борей?

– В Семи Колодцах. Ну как вы тут? Васина семья? Курганские?

Ваня уже сбегал к Лиле по-соседству. Пришли Лиза и Васечка. Засветили лампу. Свето маскировки здесь нет. В Сейтлере две немецкие камендатуры: военное и сельско хозяйственное, и управление полицией. В Метрофановке ни немцев, ни румынов нет. Только полицаи из местных.

– Приказов много, за невыполнение каждого приказа объявили расстрел – говорит Марина Яковлевна – За выход на улицу с семи вечера до семи утра расстрел. Ну, вы посидите, я схожу к Петру, надо дать знать и посоветоваться.

– А приказ?

Махнула рукой, ушла. Кургандских усадьба на другом конце села. Марина Яковлева вернулась в полночь.

– Петя говорит, что пусть они нас бояться, а не мы их. Я ему сказала, чтобы не очень хорохорился, детей у него мал мала меньше. Так вот, договорились так: он утром зайдёт сюда и вместе пойдёте к Арсентию Амеличеву. Сенька в Селибляре старостой, а Дуся его работает переводчицей в виртшавкамендатуре.

У Амеличевых своя хата у лесо питомника. Нас приняли приветливо. Я с ними не виделся три года, но знаю, что Арсений до самой войны работал в сейтлерском райводхозе. Дуся выставила на стол бутылку с самогоном, стаканы, нарезала домашней колбасы, хлеб.

– Ну, вы сидите, а мне на работу – поднялся Пётр.

Но Арсентий настоял выпить по стопке за встречу. Пётр от стопки не отказался, и, выпив, ушёл. Арсентий налил ещё по стакану, но Дуся задержала.

– Подожди. Ты же по делу, Риф?

– Да, надо устраиваться на работу.

– Я не спрашиваю откуда ты и как. Какие есть с собой документы?

– Я с вами, Арсентий и Дуся, напрямик. Какой документ удовлетворит, чтобы попасть в Крымводхоз или на водохранилище?

– Приказ о назначении на работу хоть старый найдётся?

– При мне пять приказов с печатями Крымводхоза.

– Дай их мне, и подожди у Петра в кузнице. Ну, будем здоровы – подняла стаканг с самогоном.

– Будем здоровы, остальное приложится, Риф – поддержал Сеня.

Дуся только пригубила, оставила стакан. Все трое вышли их хаты. Навстречу девчонки лет десяти.

– Рита, мы пошли, завтракай сама.

Пришел в железнодорожную кузницу. Кроме Петра там Иван Кот. Куют костыли, чем прикрепляют рельсы к шпалам. Петр левой рукой клещами держит раскаленный кусок железа на наковальне, правой рушником раз стукает по раскаленному железу, дважды тринькает по наковальне. Иван дважды бьет кувалдой по указанному рушником месту.

– Ловко ты, Иван. Я, признаться, сомневался, как бы ты не промахнулся без правого-то глаза.

– Не сомневайся, Риф, – глянул на меня в упор своим ясным зрячим глазом и повторил – не сомневайся, говорю, насчет Ивана Кота.

Я понял в каком смысле я не должен сомневаться насчет Ивана Кота.

Пришла Амеличева, не скрывая от Петра и Ивана, подала мне пропуск в Карасу-Базар и Семфирополь.

– Подменные – показала на печать с орлом и подпись и добавила – Все прочее бнреги. Счастливого пути – и ушла.

Смысл «все прочее береги» я понял уже по пути в Митрофановку. Дома трудовую книжку и военный билет, скатав, затолкнул в бутылку и при Марине Яковлевне и Кате закопал в земляной пол в кухне. В тот же день пошел в Карасубазар через Пятый участок, чтобы поблизости проверить действительность пропуска. Ни часовой при входе в деревню, ни множество солдат на улице не обратили на меня внимания. При входе в Новоцарицыно остановил меня румынский патруль:

– Записка!

Вытащив из нагрудного кармана, показал ему пропуск. На стандартном типографском бланке фамилия, имя, отчество и место назначения написаны от руки по-немецки. Румын не взял пропуск в руки, косо глянул, раскинул руки, изображая орла, кисло скривив губы, сказал: «Гитлер» и махнул рукой – проваливай!

На улицах Новоцарицына каруцы со свежескошенной травой, лошади, привязанные к каруцам, румынские солдаты с винтовками за спиной и местные жители, болгары. Разговаривают смешивая русские, украинские и румынские слова. Несколько человек из болгар меня узнали, поздоровались. На Карасубазарской дороге встречались и румыны на бричках и колонны автомашин с немецкими солдатами в кузовах. В Карасубазар не зашел. По дороге, местами пересекающей лес, местами широкие поляны, иду к Тайганскому водохранилищу. Навстречу до десятка немецких солдат с автоматами.

– Ком! – один из группы показал дулом автомата на Карасубазар.

Я протянул пропуск, не стали смотреть.

– Вег! Ком! – повернул меня назад, показывая автоматом идти впереди них.

Ну что с ними поделаешь? Пошел впереди них, не зная куда, не ожидая ничего хорошего. Привели в Карасубазарскую военную комендатуру в бывшем частном доме. В комнате с письменным столом и телефоном, мешковато одетый пожилой майор, за столиком с пишущей машинкой русая девушка. Приведший меня солдат доложил майору. Поскольку в рабфаке и институте изучал не очень успешно немецкий язык, кое-какие слова постепенно восстанавливаются в памяти. Я понял: солдат сообщил, что задержали меня по дороге в лес. Понял я и вопрос майора, откуда, куда я иду, но обратился к девушке:

– Что говорит начальник?

– «Натшалник» – передразнил меня майор.

– Господин майор спрашивает куда, откуда идете.

– Прошу извинить, я в воинских званиях не разбираюсь. Вот мой пропуск, тут написано откуда и куда.

Переводчидца, не читая, передала пропуск майору. Солдат сидит у порога, я чуть впереди него. Переводчица сообщила майору:

– Он просит извинения, не разбирается в воинских званиях.

– В каком чине служите в большевитской армии? – спросил майор по-русски.

– Я не военный, господин майор, я мелиоратор.

– Кто есть мелиоратор?

– Ну который поливает сады, поля. Нам нужна вода на полив садов. По этому вопросу шел на водохранилище.

– Кто ваш шеф?

– Карнизер – назвал я фамилию, подписавшего пропуск, рискуя за себя и за Амеличеву, придумывая как выкрутится.

– Я спрашиваю про начальника Крымводхоза.

– Я его не знаю. С Симферополем у нас связи нет.

Майор прочитал пропуск и протянул мне.

– Идите в Виртшефкомендатур, ваш шеф, Гигольд, там.

– Меня опять не задержат?

– Идите, не задержат. Второй, два, андре дом.

Виртшафткомендатура оказалась в соседнем доме. В комнате за столом двое пожилых гражданских и старший полковник лет сорока. В углу девушка.

– Здравствуйте. Меня послали сюда к шефу Крымводхоза Гигольду.

– А! Зейтлер! – отозвался полковник, лицо его симпатичное – Я есть Гигольд. Вода? Поливать сад?

Значит тот уже сообщил по телефону.

– Да, господин Гигольд, в речке воды не хватает, прошу добавить из водохранилища.

– Понимаю – поднялся высокий, стройный – Альзо! Хайль! – поднял руку, обращаясь к тем, за столом, потом ко мне – За мной.

На водохранилище проехали на легковой машине. Гигольда встретили, сняв шапки, постаревший Доброхотов и незнакомый мне молодой мужчина.

– Я к вам насчет воды в Сейтлер, хотя у вас еще не оформили – по-возможности коротко дал понять Доброхотову и отошел, чтобы не мешать ему занятся шефом.

– Вы нас совсем забыли, господин Гигольд. Видно другие районы больше вам по душе.

– О, нет! На мой смотреть я имею жить у вас – сожалеючи раскинул руки – не имею воля.

Молодой мужчина и женщина зашли в сад, собирают черешню. Я пришел к ним помогать собирать. В разговоре выяснилось: это Кородовы Тихон и Мария, выходцы из Сеткена. Мария приходится двоюродной сестрой Деркачевой Екатерины Михайловны. Тихон собранную черешню, килограммов десять, отнес к машине Гигольда. Водитель поместил ящик в багажник.

– Семья в Семи Колодезях? – мимоходом спросил меня Доброхотов, направляясь в сад вместе с Гигольдом.

Немного походив в саду, Гигольд уехал. Доброхотов мне дал удостоверение о том, что я являюсь гидротехником при Тайганском Управлении Оросительных систем, по Сейтлерскому участку. На стандартном типографском бланке с печатью от организации Тодта – сапер. Срок действия до 1 июля. И разовый пропуск в Семь Колодезей на 10 дней. Переночевал у Доброхотова. На следующий день пришел в Митрофановку. Ваня просится со мной в Семь Колодезей. Ему 13 лет. Мальчик крепкий. Решил взять с собой. Вышли в путь на рассвете. Пропуск пришлось предъявить только на Грамматиковом переезде. Часа в три подошли к Джанторгу. Виден дымок. Увидели старика, сидящего между глинобитных развалин. Подошли к нему. Татарин.

– Мираба.

– Мираба. Садитесь, отдыхайте. С далека идете?

– Из Сейтлера.

– Вай! Вай! И мальчик, наверно, устал. Чай будем пить. Вот пиалки делаю – показал на желтые колпачки от снарядов.

Целый колпачок вставлен в перевернутый срезанный прикерновкой. Получилась красивая стопка.

– Откуда воду берете?

– С Акманайского колодца. Дочь туда пошла за водой.

– А почему не в Акманае поселились?

– Зачем Акманай? Мы Джанторгские. Вот это моя кибитка была. Кукурузу вот посеяли – показал на выкопанный лопатой участок около десяти соток.

– Кроме вас есть тут жители?

– Пока нет. Придут. Когда тут был фронт нас, всех Джанторгских жителей, перевезли в Ички.

Девушка на коромысле принесла воду, в двух снарядных гильзах с приделанными к ним дужками из проволоки. Рядом, оказывается, блиндаж со снарядным ящиком и с выбитым днищем вместо двери. Выпили у старика по стопке чая со своим хлебом и тронулись дальше. При подходе к бывшей огневой линии нас остановил немецкий солдат с автоматом. Перекрестив руки показал, что дороги тут нет. Повел рукой вправо и сказал «Армагли». Мы поняли: надо идти через Армагли. А здесь работают наши пленные – в траншеи закапывают уже разлагающиеся трупы. Южнее мы вышли на хорошо накатанную автодорогу. Пошли по ней. Когда подошли к развалинам бывшего села Армагли, уже заходило солнце. У дороги лежат штабеля бревен, мотки колючей проволоки. В сторонке от дороги у блиндажа сидят до десятка солдат с автоматами. Прошли. Идём дальше. Ваня уже едва волочит ноги. Отойдя с километр от Армагли остановились переночевать. Утром Ваня едва поднялся на ноги. Плетётся как телёнок на льду. Пройдя километров десять встретились с длинной колонной пленных. Одни в выцветших гимнастёрках, другие в ватниках, много босых. Некоторые идут парами под руку. С обоих сторон колонны конвойные с автоматами, некоторые из них ведут на цепи авчарок. Мы прошли сторонкой. Позади нас трахнула короткая автоматная очередь. Оглянулись. Двое пленных остались лежать на дороге. Понял, почему некоторые держаться под руки – пристреливают тех, кто не может идти. В полдень пришли на 15 участок. Здесь много румынских солдат, видны и женщины, работающие с тяпками на кукурузном поле. Несколько румынских солдат с лошадьми у кузницы. Узнал Иванова Василия он подковывает лошадь, держа меж колен её переднюю ногу. Рядом на станке для ошиновки колёс сидит генка, старший сын землеустроителя козлова. На рукаве куртки белая повязка полицая. Иванов, конечно, узнал меня, но продолжает молча работать.

– Здравствуй, дядя Риф! – первым поздоровался со мной Гена – вот доверили, как сыну пострадавшего – кивнул на свою повязку и винтовку.

Взбаламошный парень Гена, не угадаешь какое коленце может выкинуть. Встреча неприятная.

– Меня тоже вот назначили на прежнюю работу.

– Работа работе рознь, дядя Риф. Знаете, что мне поручили? Жидов ловить. Разыскивать и ловить. Ну, представь себе, к примеру, я Розу Краснокуцкую где-нибудь обнаружу. А? Как мне тогда быть?

– Мы с твоим отцом саратовские, Гена, водохлебы. В двадцать втором там был голод. В деревнях открыли столовые, помголовские назывались. Помощ голодающим. Отпускали суп на донышке котелка на 5-6 душ. Одному нечего есть. Так переваривали этот суп в большом котле с крошенной крапивой, чтоб всем хватило.

– Ничего, дядя Риф, у меня котелок не дырявый и дури все меньше. Не берись я за это дело, меня бы услали черти куда – и вдруг Гена переключился на ближайшего пожилого румына, в очереди подковать лошадь – Слышь, уважаемый руманеште, немцы уж пол кавказа захватили, а вы все тут околачиваетесь.

– Моя не понимай. Моя мала голова – пошлепал себя по макушке, потом похлопал по морде свою лошадь – Вот большой голова. Вон понимай. Сильва, че фаче? – Лошадь, будто действительно что-то понимая, покачала головой – А! Дракому Одесса. Сильва торба ячмень фаче. Вон большой голова.

– Потешный руманеште – от души засмеялся Гена. И ко мне – Вчера видел тетю Дусю, пол на элеваторе бетонируют. Почти всех станицкинских баб туда согнали. Деловой народ, к уборке уж готовятся.

Иванов упорно меня не замечает, наверно, есть на то причина. Направились с Ваней в Семь Колодезей. С кукурузного поля идут женщины. Среди них Тина.

– Риф, здравствуй – отстала от женщин, подошла к нам – Не удалось переправится? Тут будешь работать? А мы на Альму поедем. Пропуск выхлопотала. Фолькодойч. Немного по-немецки талдычу. Лошадь раненую с поля привели, вылечили. Ваня двуколку и сбрую собирает. Хлопочи, Риф, поедем вместе на Альму. На место прежней работы. И мы подтвердим.

– Может быть, и вправду надумаю. А вы когда собираетесь?

– В воскресенье, сегодня у нас среда.

– Я к вам загляну.

Дома застали одну бабку судьиху. Захлопотала, чем бы накормить нас. Собирается растопить плиту, согреть мамалыгу.

– Не надо греть, мамаша, мы так поедим и пойдем к ним на элеватор. Ба! У вас и молоко есть. Корова жива?

– Жива, в конюшне, постоянно на привязи, траву в мешках таскаем.

Дом Советов обнесен оградой из колючей проволоки в два ряда, высотой до 4-х метров. По четырем углам смотровые вышки с часовыми на них. Из ворот восемь пленных на себе выкатывают бричку, груженую выше наклесок трупами. Двое пленных тянут за дышло, остальные толкают бричку сзади и с боков.

– Иван Плужник из Шелхау – глядя себе под ноги, сказал один из пленных, когда поравнялись с нами.

Конвойный прикладом автомата ткнул ему в зубы. С губ закапала кровь.

– Иван Мукомол, из Мелитополя – так же, как первый, получил свою порцию по зубам прикладом автомата.

Бричку откатили за лесополосу, стали сбрасывать трупы в старую траншею.

Мы пришли к колодцу вблизи элеватора. Колодец этот с соленой водой был построен вблизи элеватора в противопожарных целях и был оборудован центробежным электрическим насосом. Глубиной около 5 метров. Сейчас женщины из колодца достают воду ведрами на веревках, ведрами же носят на элеватор, где несколько женщин приготавливают бетон, разравнивают, трамбуют на полу слоем около 6 см. Среди женщин Дуся, Валя Сулайманова, Нина Сотникова, сестры Таня и Нина Казакевич, Таня Парфенова, жена бывшего бухгалтера Райводхоза, Маша Драник, которая была ранена на строительстве Акманайского противотанкового рва, тетя Мотя – Пятый секретарь, Фрося, бывшая заправщица нефтебазы и другие. Командуют ими трое немцев в форме ОТ. У колодца стоят два пожарных насоса и шланги.

– Почему насосами не качаете?

– Пробовали. Не годны.

Я осмотрел насосы, оба исправны. На дне колодца, на уровне воды сохранились перекладины, на которых стоял прежний насос. Я попросил Нину и Машу принести с железной дороги метров 20 телефонной проволоки. Ее там вдоль дороги мотками валяется много. Вместе с Ваней от одного насоса сняли складные рычаги. С помощью женин на веревках спустили насос в колодец. Пришел один из немцев.

– Фада, давай фада! Варум нике работа?

– Господин офицер, айн момент. Вода будет, качать будем.

– Вег. Шайзе помпа.

– Помпа хороша, вода будет. Я мастер.

Немец согласился, дал мне полчаса сроку.

Я, засунув за голенище сапога прутик, по веревке спустился в колодец. Насос кусками проволоки прикрутил к опорам. Спустили мне сверху концы проволоки, которые привязал к коромыслу насоса. Поднялся наверх. Над колодцем установили второй насос, к коромыслу которых привязали верхние концы двух проводов. Немец стоит тут же и показывает мне руками, что проволока погнется.

– А ну, качайте, девчата!

Я закурил. Жду. Вода полилась из шланга.

– Русиш клюшт – снисходительно подал мне руку немец и пальцем ткнул себе в грудь – Их бин Пауль Шмидт.

Наши шофера русским ключом называют зубило. Немало зазубренных зубилом гаек на колесах автомашин. Пауль Шмидт под «русиш клюшт» подразумевает русскую грубую смекалку.

Вечером у нашей хаты встретил меня Подгайский, бывший начальник районной почты, а теперь, оказывается, староста Семи Колодезей. Райцентра теперь в Семи Колодезях нет. Виртшафткомендатура поместилась в более уцелевшем селе Ленинское.

– Регистрируйтесь – сказал мне Подгайский.

– С кем это? Кого сватаете? – с серьезным видом вмешалась Дуся – Мы с Рифом давно в законном браке. А налево можно без регистрации.

– Вы, Евдокия Васильевна, шутки в сторону. Они не шутят – кивнул в сторону прилепленногто на стену объявления, пестрящего расстрелами.

– Конечно, тут не место шуткам – протянул Поддубному свой пропуск – Я регестрировался и поступил на работу в Сейтлере. Денек отдохнем и послезавтра уйдем.

Дорога неблизкая. Выехали вместе с Ивановыми на двуколке. Вернее, на двуколке сидят только двое, по очереди, то Ваня с Машковой, то Дуся с Тиной. Мы с Василием неспеша шагаем следом. Едем вдоль железной дороги.

От румын узнали, что там теперь дорога открыта, а на дороге через Армагли, пленные делают ремонт. Там, где было село Армагли, теперь концлагерь. Проезжая мимо Джанторга, я поинтересовался, как живут там старик с дочерью. Кукуруза, посеянная стариком уже выше человеческого роста. Никого не видно. Дверь в блиндаж открыта. Заглянул в дверь, тяжелый запах разложения, на полу лежит старик мертвый, рядом лежат снарядные гильзы с дужками. Девушки нет. Ночевать остались в поле, не доезжая до Грамматикова. Трава хорошая. Лошадь, спутав, отпустили пастись. Спать расположились на траве. Караулили по очереди.

Утром пришли трое румынских солдат, обратали нашу лошадь, ведут. И разговаривать не хотят, грозят винтовками. Так и увели. Мы остались со своей двуколкой. На себе прикатили двуколку в Грамматиково, попросили незнакомого татарина поставить двуколку у него во дворе с тем, чтобы когда будет возможность, мы за ней пришли. Татарин согласился. Тут мы с Ивановыми разошлись. Они ушли в Альму, мы в Сейтлер.

-–

…Согласно, полученному в Горсправке адресу на ул.Радищева в третьем этаже большого дома, нашел квартиру Пахомова. На двери даже медная табличка с надписью «ПАХОМОВ Г.Л.». Дверь открыл лысый старик с брюшком. А серые глаза с искринками молодые, те же, что у тогдашнего Юрия. Тогдашнего – это тридцать четыре года тому назад

– Елки-палки, Таня, Риф заявился! Заходи. Сапоги долой, вот тапочки.

Из комнаты вышла полная, светловолосая женщина. И тогда она была светловолосая, но тонкая, стройная, как девушка.

– Таня, мы с Рифом на балконе посидим.

-–

…За траншеей, где утром пленные похоронили своих товарищей, остановилась лошадь, запряженная в двуколку. Уже вечер, в сумерках издали не различить кто в двуколке. Ивановы? Не может быть. Мужчина выпряг лошадь, привязал к двуколке. Женщина стоит рядом. Я подошел к ним.

– Переночуем тут – говорит молодой мужчина – нам еще ехать и ехать.

(страница пропущена)

….агронома КОМС.

– Юрий тут?

– А где ж ему быть? Кто там, в Саках, его ждет? И комнатку дал.

– Я назначен гидротехником Сейтлерского участка, от Тайганского Управления. Я к тебе с просьбой: можешь на два дня отпустить лошадь, что у Шеврикуки?

– Не будем тревожить тех лошадей. Шеврикука пусть сено заготавливает. Я дам тебе ту лошадь, на которой Пахомов приехал. Можно с двуколкой.

– Вот спасибо, пока только с хомутом.

– Пойдем по стопке шнапса пропустим и езжай куда тебе надо.

Дуся с Ваней ушли в Митрофановку, а я верхом в Грамматиково. Двуколка на месте. Поблагодарив татарина (имя забыл спросить), запряг лошадь в двуколку и в Митрофановку. Двуколка легкая, сделана Ивановым мастерски. На рессорах один снарядный ящик с крышкой, другой, снарядный же ящик укороченный без крышки, прикреплен под оглоблями под ноги.

-–

… – Странный был у меня начальник – говорит про Мухоеда Юрий – с шефом виртшафткомендатуры был прямо в приятельских отношениях. Карнизер запросто приезжал, вместе шнапс пили. Ну и первые фрукты с сада, первые овощи с огорода Мухоед доставлял Корнизеру. Я в первое время побаивался его. Мне казалось он за свою шкуру может продать кого угодно. Потом присмотрелся, он рисковал с умом. Двадцать девушек работали в саду и на огороде. Спаслись от отправки в Германию. Ухитрился доставлять фрукты и овощи партизанам, оформляя каким-то образом в счет госпоставки через комендатуру.

-–

…Женщины ходят на полевые работы. За ход полевых работ перед комендатурой несет ответственность староста, старосте помогают двое полицаев. Один из них бывший тракторист (фамилию знал, но забыл), другой молодой парень Леня Нудьга, сын Фроси, у которой мы в начале тридцать седьмого жили на квартире. Леню взяли в полицию, потому что его отец до войны был…..

…работают в своем личном подсобном хозяйстве. Каждый работающий в общине получает по пол килограмма кукурузы за трудодень, раз в месяц. И я получаю по 15 килограмм кукурузы. Катя и Лиза накосили по воскресеньям в поле сено, оно в копнах, в трех километрах от Митрофановки. Кате, как имеющей двух малых детей, староста иногда и в будни разрешает не выходить на общинную работу. Дуся на общинной работе. В будний день мы взялись с Катей возить сено на двуколке. Много в двуколку не погрузить, надо делать много рейсов. Я вожу на двор, а Катя малые копны стаскивает в кучу. В обеденный перерыв лошадь выпрягли, пустили пастись и сами сели в тени копны обедать. Подошел к нам Андрей Курганский, работающий на перевозке общинного сена.

– Откуда, думаю, мужик у Деркачевых появился, да еще с таратайкой. Вон оно кто. Здорово, Риф. Ну, брат, я должен извинится перед тобой. Подвел тогда вас с хлопчиком: обещал обратно доставить и не сдержал свое слово. Не думал тогда, что так получится. Я должен был доставить груз в свою часть через три дня. С тем расчетом я взял с собой Ваню. Очень просился мальчик бабушку проведать. Ну и мать разрешила, моему слову поверила. Клянусь, и в мыслях не было обмануть. Признаться, фронт тут ни при чем. Был слух, что фронт на Сирабузе, а может и дальше. Короче говоря, я нарушил приказ, не хватило сил оставить родную хату и семью свою. Выпряг лошадь, под навес поставил, и бричку под навес закатил. Думка у меня, примерно, была такая: нашим крышка, не только потому что немец техникой силен, а у нас техника жидковата. Народ не борется. Особо у кресьянства нет интереса из-за колхозов. Этим и возьмет немец. Колхозы распустит. Даром, конечно, землю не раздаст. Не затем воюет. Быть ему хозяином земли. Это факт. А хлеб-то нужен. Земля без труда хлеба не даст. А кто же будет трудится на земле? Крестьяне может будут из немцев, частично переселенцы, больше, конечно, наши, местные. В аренду землю сдадут. Вот и был у меня такой расчет: много не возьму, а гектаров десять парой коней осилю.

– А теперь раздумал?

– По неволе. И не совсем. За присвоение государственного и казенного имущества расстрел. Читал, конечно, афишу. Коней отвел и сдал. Бричку порубил на мелкие части, на дрова, кроме колес и осей. Оси и втулки смазал салидолом. Ох и колеса же! Вечные, сноса не будет. Рука не поднялась загубить такое добро. Закопал. Не скажу где. Донесешь – знать не знаю про колеса. Вот и получается, что не совсем раздумал. Авось еще перемелется. Авось колеса еще пригодятся. В той же афише записано: «частная инициатива поощряется». Когда? Кому? Или это не всех касается? Ума не приложу. Ну, бувайте, мужикам больше одного скоплятся не положено – ушел.

– Катя, кручусь туда-сюда, и некогда спросить. Как ты с детьми с Кубани возвратилась?

– По Кубани намоталась. С детьми в кабине машины, и днем, и ночью. Колю не сегодня, завтра мобилизуют. Куда я тогда с детьми? Иногда приходилось в хуторе каком ночевать. Грех про людей такое сказать. Приветливые. Ну, ладно, день, два у людей. А дальше как? На долго ли? В станице Запорожской с Васей нашим случайно встретились. Он на горючевозке. На Чушке дальняя наша родня живет. Посоветовались и решили: Вася отвезет нас на своей горючевозке на Чушку. Начальство ему разрешило, и он повез нас в Чушку. Там нас и оставил. А там вовсе на риск пошли. Чему быть, того не миновать. Родич рыбак. Ночью нас на баркасе на Крымский берег перевез. К счастью, немцев там не оказалось. В декабре же это, Риф… Ала на руках, полами телогрейки прикрыла. А Женя, бедненькая, рядом со мной пеши телепает. Ночь еще, к рассвету. Иногда спотыкается, падает, поднимется и дальше идет. Терпеливая, не хнычет. Четырех лет нет дитю, а понимает: так надо, ничего не поделаешь. На рассвете в Катерехз пришли, зашли к незнакомым. Люди понимают. Накормили, часа три отдохнули, поспали и дальше. И в скирдах соломы ночевали. Где у людей. Так и пришли в Митрофановку.

Я молча положил руку на голову Кати. Она тоже помолчала минуту, прислонив голову к моей груди.

– Я уверена, Риф, придут наши. И Коля придет. Женщины более смелые. Открыто говорят: все равно наши победят.

– Это так, но будьте осторожны, ни на минуту не забывайте, что мы на войне.

В любом селе района у меня есть хоть кто-нибудь знакомые. Ни в Митрофановке, ни в каком-либо другом селе не нужно задерживаться. В Новоцарицыне был у старосты. Как идут поливы садов и огородов? Хватает ли воды? Две ночи переночевал у знакомого болгарина. Иду в деревню Тайган. Женщина несет вязанку сена. Это вблизи села Шелхау, где больше украинцы.

– Здравствуйте, гражданка, вы из села Шелхау?

Женщина остановилась, улыбнулась.

– Здравствуйте. Из Шелхау я.

– В Семиколодезенском лагере военнопленных находится Иван Плужник из Шелхау.

– Не знаю такого – нахмурилась женщина – Мало ли теперь Иванов в лагерях – и ушла.

В тайгане побыл у Абдула Горбатого. Ему лет 35. Не женатый. Живут вдвоем с матерью. Мать его знает Марину Яковлевну. Абдул хорошо говорит по-русски, но ради его матери мы разговариваем только на крымско-татарском. Абдул работает в общине в качестве бригадира по садоводству. Умный мужик, лишнего не скажет, но понять не трудно: остался советским человеком. Наши оставили Севастополь, заглянул к Амеличевым. В воскресенье, в будни их дома не бывает. У татар, в том числе, значит, и у меня, выходной день пятница. Имея две законных «пятницы», нетрудно сорганизовать семь пятниц на неделе.

– Книги сожгли. Читать, кроме афиш на воротах, нечего – жалуется Арсентий.

Азбучную грамоту Арсентий постиг самоучкой, будучи уже парнем и, наверное, поэтому читал первую попавшуюся под руку книгу с жадностью, вслух. Когда мы вместе с ним работали в Райводхозе он мне иногда пересказывал то, что прочитал за ночь. «Проснулась как-то от его хохота», рассказала как-то Дуся. «Ты что, спятил?» «Попа», говорит «угостил махоркой». «Кто угостил?» «Павка Корчагин. Вот сорванец». Сводки о ходе работ Арсентий составлял обстоятельно, но при этом вслух произносил свои комментарии: «Чилябиляр, это, чтобы долго не забыть – вот в этом селе народ долго терпел грабителей. Сейтлер – ну, про этих ничего плохого не скажешь. Сееты – добрые были садовники. Из их рода поныне работают в лесопитомнике. Чуча, та и не татарска. Бог знает, что значит «чуча» и по-кавказски. А еще вот Алекеч, там живут немцы. И моя супруга оттуда. А спроси их, что значит «Аликеч» – никто из них не знает. Дорту – там живут хохлы и кацапы. А вот же не четыре хаты, не четыре избы в Дорту.

– Вот, посочувствовали мне доброжелатели. Рядом с немецкой афишей прилепили на моих воротах грамоту. Если соскучился за чтением, на, читай. Я прочитал на тетрадном листке печатными буквами от руки:

Хвост подняв, согнувши спину

Он подходит к господину,

Лижет шефский он сапог:

– Послужить бы вам я мог.

– Ну, служи, коли мошенник,

На-кось, вот, надень ошейник,

Все разнюхай, разыщи.

Курки, яйки, – все тащи.

Сам немножко откуси,

А мне целое неси.

Знает ли, как он завоет

Как помоями обмоют,

Как петлей кто погрозит

Дадут кличку «паразит»?

– Бывшие школьники наши скулят – вздохнул Арсентий – А зла им не хватает. Не припекло их еще до живого. Кого припекло, те кусаются. Вчера на Алибасском перегоне поезд под откос свалили – молча прошелся от стола к порогу и назад – Вот, оказывается наши коровы не породисты, надо половину наличия поголовья сдать государству, оставить пока одну корову на два, три двора. Государству, оказывается, выгодней получить центнер мяса от непородистой коровы, чем центнер молока за год. Из Германии пришлют высокомолочных симменталок. За присвоение колхозного и государственного имущества – расстрел. За присвоение государства со всеми человеческими жизнями кого повесить?

– Не разоряйся – шепчет Дуся.

– Уже разорился. За невыполнение приказа Виртшафта староста головой отвечает. Угадали пацаны насчет петли. Что ж, буду уговаривать: пойми, кума, за непородистую симменталку получишь.

Группа гестаповцев ведет по улице Митрофановки избитого до неузнаваемости Куца – председателя Сельсовета. Полицай объявляет: «кто узнает, тому награда». Никто не узнает. Даже у Вари хватило сил не узнать мужа. Все знают, что в районе, в подполье действует райком партии. Секретарь Райкома Дьяченко Иван Сергеевич. Семью Дьяченко – мать, сестру и зятя, – гестапо посадило в заложники. Придет Иван Сергеевич в Гестапо с повинной – и сам и семья будут на свободе. Не пришел Иван. Семью расстреляли.

– Умный же мужик, а мать, всю семью загубил. Ну остался сам в подполье, а разве не мог семью загодя эвакуировать в тыл? – говорит Катя Курганская в кругу своих про Дьяченко.

– Говорят ни мать, ни сестра его, не согласились уезжать. Не знаю уж как было в самом деле – возражает Марина Яковлевна – Думаю, что так и было. Так бы поступила и я.

К нам, в Митрофановку, на двуколке приехал Василий Быков. Мне он ровестник, мужик вобщем крепкий, но лицо изуродовано. В детстве Вася упал с брички, попал под колесо, нижняя челюсть его раскрошена так, что он ест только жидкое, разговор его понять можно с трудом. Оказывается, вся семья Быковых теперь живет в КОМС. Мухоед их устроил на работу. Григорий Иванович и Василий посменно работают мотористами насосной установки на поливе, а остальные в саду и на огороде. Под жилье дал им Мухоед бывшую баню. Василий привез подсолнечное масло в десятилитровой бутыли в плетеной ивовой корзине, мешок кукурузы и пропуск в Симферополь на мое имя. Масло и кукурузу я должен доставить в Крымводхоз для его сотрудников. Накладная заверена шефом Вирдшафта. Пропуск и накладную проверили только у Карасубазара и при въезде в Симферополь. Крымводхоз на старом месте и сотрудники прежние, довоенные: Попов Михаил начальник ОМС, бывший пом.бух. Бемс Фольксдойч теперь глав.бух., бывший ревизор наркомзема Крыма Олешкевич Юлиан теперь помбух, бывший главбух старик Беспалов рядовой счетовод, в проектном отделе Андрейчиков и чета Тимченко, Виктор и Ася, Колюбинский геолог, секретарь Петрова за машинкой на прежнем месте. Только главный инженгер мне незнакомый Чунаев. Говорят, приехал с Украины.

– Бронированый – подчеркнула Петрова, что я жив и здоров после Керчи, шепотом предупредила – Осторожней с нашим мусульманином.

Это предупреждение я понял, когда здоровался с Черкезом.

– Мираба – заговорил Черкез по-татарски – син балкым белмесен: мин Караим Юсуф Ибрагим оглы – улыбнулся, блеснув золотыми зубами.

Остановился я у Олешкевич по его приглашению, тем более, что там где его квартира, во дворе есть где поставить лошадь. При мне к Олешкевич пришла жена Попова Мария и жена Данова (имени ее не помню). Жена Олешкевича Эмилия отпустила им по бутылке масла и по ковшу кукурузы. Меня позвал Вячеслав Колюбинский.

– От шефа задание: в месячный срок предоставить сведения об источниках воды по Керченскому полуострову. Решили это поручить тебе, как знакомому с местностью – вытащил из шкафа, положил на стол кипу карт-планшетов с названиями населенных пунктов латинским шрифтом в масштабе 1:10000. Вот бы такие планшеты иметь когда я там работал. Не было их тогда – Так вот, все источники нанести на карту и приложить пояснительную характеристику. Пойдем к Гельжицкому.

– А кто такой Гельжицкий?

– Помошник шефа, Гигольда.

По пути в кабинет Гельжицкого в коридоре пояснил:

– У меня все это есть. Дело в другом. Тебе с семьей на время нужно отлучиться из Сейтлера.

Гельжицкий по-национальности поляк, в чине капитана, с нацистской повязкой на рукаве. У него я получил командировочное удостоверение, в котором вписаны жена и сын с правом ехать на поезде и на получение пайка в Ленинском Вертшафте. Мы предпочли поезду двуколку.

Хата в Семи Колодцах наша цела, в ней живут прежние пятеро женщин. Дома я бывал не более, как раз в неделю. Ездим из села в село на своей двуколке, нигде не задерживаясь более одного дня. Кукурузные лепешки брал запас из дома. Где приглашали знакомые на обед, на ужин, не отказывался. Корм для лошади требовал от старост и давали. В Эльтегене Остапенко не оказался. В Керчи проведал Марию Тараненко. Работает она в рыбачей артели. Был у братьев Дворник, работают машинистами компрессорных установок при скважинах на питьевую воду, Тимофей в Багирове, Егор в Аджимушкае. Егор рассказывает, что в Аджимушкайских штольнях погибли тысячи партизан.

6 ноября Дуся родила дочь. В Семи Колодезях, в своей хате. За акушерку была бабка судьиха. Дочь назвали Заремой.

По распоряжению Ленинского Виртшафта в Краснокутской рабочей артели получил бочонок камсы, и с этим дорогим приобретением возвратились в Митрофановку в декабре.

За время нашего отсутствия в Сейтлерском районе были облавы под названием «вербовка рабсилы». Марина Яковлевна своими путями собрала 50 пар фуфаек и штанов и сколько-то вязаных носков. Все это надо доставить на Тайганское водохранилище. Открыто везти рисково и маскировать трудно. Ничего иного не мог придумать, как уложить этот товар в ящик и на ящик в двуколку копну сена сверху. Устойчивость двуколки с таким грузом ненадежна. Сам сел верхом на лошадь. Магомет переселяется из Мекки в Мадину. Еще Катя дала с пуд кукурузы в мешочке, то уложил в нижнем ящике. Благополучно приехал на водохранилище, товар сдал Тихону Кородову, он передаст в лес партизанам. От Кородова узнал, что в партизанах Николай Деркачев и Дмитрий Тимошенко. Кородов мне дал мешок хмеля. С Катиной передачей заехал в Карасубазар к ее тете мари Здоровой. Старушка в своей хате живет одна. Взамен кукурузы для Кати передала 10 кг яблок и 20 кг сушеных фруктов. Захлопотала чем-нибудь накормить меня.

– Лес рядом, а дров нет. Не пускают в лес, расстрелом угрожают. Уже два корня яблонь срубила в саду на дрова. Ну хоть узвору выпей.

Чашку компота выпил и назад, в Митрофановку. В Новоцарицыне остановил меня румынский патруль. Пропуск мой не стал смотреть, пощупал мешок с хмелем.

– Самогон. Будущий самогон – стараюсь пояснить, показывая рукой спираль – змеевик самогонного аппарата.

– Бон, бон – понял румын, улыбается. Потянул носом воздух и обрадовано воскликнул – Мэри! – запах яблок учуял, докопался до мешочка – Дай уна.

Развязал я мешочек, дал пару яблок. Увидел яблоки друой румын.

– Пэри!

Прибежали до двадцати солдат и каждый, подняв указательный палец, только просят «Уна». Так по одному, по два разобрали все яблоки. Один солдат даже похлопал меня по плечу.

– Бон, козак, разбой нет хорош.

«Разбой нет хорош» означает, что война дело нехорошее, что надо мирно жить. Все население Советского Союза состоит из козаков и козачек. Так считают эти румыны. Хмель и сушеные фрукты довез домой благополучно. За хмель Марина Яковлевна выменивает самогон, а за самогон выменивает у румын то «пыню» (хлеб), то свиную тушенку.

В Сейтлер в командировку приехал Михаил Попов. Поездом. А из Сейтлера к нам в Митрофановку с чемоданом в руках.

– Кое-что из продуктов выменяем на это барахло? – в чемодане мужская и женская одежда.

– Кукуруза и без этого найдется, Михаил.

– Не нужно мне это барахло. Пусть носит на здоровье кому надо. Я уже в Симферополе выносил на барахолку, не нашлось охотников.

Приехали вместе с Поповым к знакомому мне Сеетали. В одежде, оказывается, Сеетали не нуждается, но жена его взялась помочь нам.

– Я твоего друга за муллу принял – говорит мне Сеетали по-татарски – Мы в Нагайчи муллу ждем.

Недавно приехал к нам из Симферополя благообразный пожилой татарин, назвался Крымским князем Балатук. В Крым будто бы приехал из Турции, через дружественную Германию.

Приехал помочь мусульманам. Сокрушается: «до чего довели большевики, мусульмане забыли Аллаха и пророка его Магомеда, в селах нет мечетей». Под мечеть мы подобрали хатенку безхозную. А вот муллы среди ногайчинцев на самом деле не нашлось. Самый из самых мусульманин не только «Коран», и молитву-то толком не знает. В должность озанчи, куда ни шло, согласился, пять раз в сутки скликать мусульман на намаз может. Пообещал князь Балатук прислать муллу из Симферополя. Пришлет, не пришлет, ждем без особой нужды. Полы в хате под мечеть помыли и лесенку приставили для озанчи, крыша плоская, есть где стоять. До лучших времен обойдется без минарета. У озанчи желудок частенько пуст, особо кричать не придется. Аллах велик и вездесущ, и так услышит, если захочет. Одно сомнение – да простит меня аллах – неужели к мусульманам своим не нашлось другого пути, как через Германию? Ну, это ладно. Вот пятерых парней уговорил, увез с собой Балатук. Увез шариату обучать, а слышно другое: те парни Кучук-Узенбаш сожгли.

Пришла Галя Викторова, протянула Михаилу бутылку с топленым маслом.

– Дайте что у вас есть из женской одежды.

Попов показывает новое шерстяное женское платье, отстранила.

– Мне на работу – сама выбрала попроще – вот это возьму.

Ну, как в песне: а всего взяла зазнобушка…

Пришли еще несколько женщин с кукурузой в платках. Получился баш на баш: чемодан барахла, чемодан кукурузы. Попов доволен.

– Проведай Османова – говорит мне Сеетали – больной лежит дома вот уже полгода. Живым гниет человек. Родная мать его отравила, от фронта спасла.

Был у Османова. Нет прежнего богатыря, председателя колхоза. Живая гниль.

Из колодца насос убран, нет горючего. Установлен барабан.

При колодце женщины лопатами готовят почву под небольшой огород. Михаила я отвез на станцию к поезду. Не знали тогда, что попрощались с ним навсегда.

Глава 12

…Таня вынесла на балкон пол-литра водки с рюмками и закуску. Выпили по рюмке втроем, закусили колбасой с хлебом.

– Я в тот день как раз был в Симферополе – говорит Юрий – Иду к Данову, навстречу мне незнакомая женщина, проходя мимо меня, шепотом, нечетко сказала: «К Данову не ходите». Я чуть было не повернулся к ней спросить: «Почему?». Но спохватился. Что-то не ладно. Не обращая на нее внимания, прошел, повернул в первый же переулок, не дойдя до квартиры Данова. Уже в апреле сорок четвертого встретились с Дановым, и он мне рассказал. За день до этого Данова предупредили, и они вместе с женой ночью перебрались к партизанам в лес. В ту ночь гестаповцы в их квартире сделали погром. Среди гестаповцев был брат бухгалтера Крымводхоза Бемс, работавший в полиции. В ту же ночь гестаповцы забрали Попова, Андрейчикова, Генералова и Марию, жену Попова. А меня, по поручению Данова, предупредила, как узнал потом, Ася Тимченко, одетая как старушка. Донов ей сказал, когда я должен прийти к нему и Ася караулила.

Братья Бемс уехали с немцами. Установлено, что предателем был Черкез. Его арестовали.

Поступок Черкеза мне не понятен, возможно потому, что я его мало знаю. Я столкнулся с ним только раз у Ногайчинского колодца в 1937 году. Тогда он составил акт на аварию, когда аварии не было. Поэтому я тогда посчитал его бюрократом. Но потом раздумал. Авария тогда могла быть. Не исключено, что с человеческими жертвами. Черкез актом на аварию себя перестраховал, а меня научил быть более осмотрительным к технике безопасности. Эта наука в дальнейшей моей работе пригодилась. Непонятно, если Черкез действительно караим, то почему до войны он был евреем. В чем, в национальном отношении, разница между евреем и караимом? В вероисповедании? До войны Черкез был атеистом. Уже в первые месяцы войны стало известно, что фашисты уничтожают евреев и цыган поголовно. Черкез мог быть в Советской Армии или эвакуироваться. Что заставило Черкеза предать своих товарищей по работе? Непонятно. Ни раньше, ни после того, как Петрова предупредила быть осторожным с «нашим мусульманином», я лично неприязни к Черкезу не имел. Выходит, Черкез мог предать и меня. Я ни в какой подпольной организации не состоял. Я оставался советским человеком по своему убеждению. В условиях оккупации на рожон не лез, по выражению Марины Яковлевны не «хорохорился». Осторожничал на каждом шагу, не только ради себя, пожалуй, больше ради своей семьи и близких. В этих пределах, конечно не без риска, выполнял долг советского человека, где своим поведением, где осторожным словом. При встречах с Поповым, Дановым, Пахомовым, Андрейчиковым взаимоотношения у нас были товарищескими, но о их связи с подпольной организацией я не знал, об этом не было и речи, но я был убежден, что они остались советскими людьми. С Доброхотовым у нас был только такой разговор: я сказал ему, что Таранов поручил мне прийти к нему, он ответил «Я знаю».

Юрий на пенсии, не работает, дочь их гидротехник, работает и живет со своей семьёй в Новочеркасске. Юрий и Таня несколько раз ездили к своей дочери в Новочеркасск. Юрий ездил в Самарканд, к Романовскому Вячеславу Михайловичу, работавшему в Самаркандском облисполкоме, о чем я узнал только от Пахомова.

– Постарайся встретиться с Романовским – говорит Юрий – ведь, можно сказать, рядом живете. Где-то в Узбекистане работает Чембель и Ход. К сожалению, не знаю их адресов. Если встретишь, то передай им привет от меня.

– Попытаюсь их разыскать. В сорок четвертом мне приходилось встречаться по работе с твоим бывшим начальником Мухоедом.

– Мухоеда и меня тогда выселила из квартиры войсковая часть, начальник мой, несмотря на дружбу с Вертшафтом, тут оказался бессильным. А мы, в свою очередь, были вынуждены выселить Быковых, баню заняли сами с Мухоедом.

––

…Быковы всей семьей, кроме младшей дочери Маши, переселились в Митрофановку к Лизе Деркачевой. Старшая их дочь, Вера, чтобы спастись от вербовки в Германию, назвалась матерью трехлетней дочери брата Василия. Это уже было в июле. На общинную работу, уборку пшеницы, ходили все наши женщины – Дуся, Катя, Лиза, две Веры, жена и сестра Василия, Марина Яковлевна. По очереди одна из них оставалась дома с шестью детьми, в собственном детском саду. Косили пшеницу косами или конными косарками, молотили конными каменными катками. Провеивали ручной веялкой. Работа на уборке под строгой охраной полицаев. За кражу хоть килограмма пшеницы объявлен расстрел. За сохранность зерна староста и полицай так же отвечают под угрозой расстрела. Общинницы нашли единственный выход: закапывали по ведру в ямки в поле, чтобы собрать потом, по окончании уборки. Полицаи об этом знали, но не замечали. Коменданта Корнизера я ни разу не видел, фамилия его мне запомнилась надолго, потому что специально запомнил на всякий случай его подпись в пропуске. А с новым, после Корнизера, комендантом я встречался несколько раз, в лицо, конечно, помню, но фамилии его не знал и не знаю, не интересовался. Однажды по пути из Митрофановки в Сейтлер, навстречу ехавшим в легком плетеном тарантасе комендант, агроном виртшафта Матвиенко на заднем сиденье и кучер Фрося на облучке. Матвиенко я знаю с 40го года, когда он был агрономом колхоза им.Тельмана. А Фрося в Семи Колодезях была нашей соседкой, ей лет 30, одинокася, бездетная.

– Привет, Риф – первой поздоровалась со мной Фрося. Будь на месте Фроси Сулейманова, Казакевич или Нина, они не стали бы со мной здороваться, с «незнакомым» – Тоже занимаешься ездой? А встречал кучера….?

Ответ я всегда в кармане ищу, и тут не успел ответить Фросе. Проехали. Живет Фрося где-то в Сейтлере. Однажды мы с Дусей встретили Фросю на улице Митрофановки. Как всегда приветливая.

– Дуся, подружка моя, неужто не уважишь своей подружке? Пусть Риф иногда заглянет ко мне – подмигнула мне: мол, захотим без согласия Дуси обойдёмся.

– Цыц! – нарочито сердито цыкнула ей Дуся – хочешь испортить моего мужика.

– Вот крест, клянусь Аллахом, ничем не больна – приложила руки к груди в меру пышной, чуть склонив голову на бок, невинно глянула в небо. Ни дать, ни взять кающаяся Магдалина.

В Сейтлере на улице мне на встречу попалась девушка в светло-голубом платье, в широкополой соломенной шляпе, туфли на высоких каблуках. Откуда такая, не по-старушачьи одетая? Когда поравнялась со мной, замедлила было ход, посмотрела на меня как будто что-то вспоминая, но, ничего не сказав, прошла мимо. Мне показалось, что где-то я ее видел, но не вспомнил. Через несколько дней после той встречи Марина Яковлевна мне сказала:

– Та девушка, которая встретилась тебе в Сейтлере, наша средняя дочь Шура, она работает переводчицей в военной комендатуре. Она тебя узнала, но подойти не решилась. Она при встрече на улице даже меня не признает.

На дворе дождь с грозой, ливень. В сарайчике у нас ручная мельница. Я взялся молоть кукурузу. Кукуруза у нас со своего приусадебного участка, недавно убрали. Участок за Салгиром, моста на Салгире поблизости нет, есть только пешеходная перекладина в виде рядом уложенных тополиных бревен. Женщины собирали початки. Катя по полмешка подносила к берегу, а я набрав по полному мешку носил домой. Марина Яковлевна тут же рассыпала початки во дворе сушить. Кукурузой, можно сказать, обеспечены, если, конечно, вертшафткомендатура не заберет, пообещав когда-нибудь вернуть сортовой кукурузой. Ручную мельницу я сделал из двух комбайновых балансиров. Эти балансиры как будто специально предназначены для ручной мельницы. Чугунные кругляшки примерно по пуду весом каждая с Т-образными отверстиями в центре, зубилом сделал на них своеобразную насечку. Нижний круг установлен неподвижно, в его Т-образном отверстии наглухо закреплен болт с гайкой наверху. В Т-образном отверстии Т-образного верхнего подвижного круга заклинен кусок … железа горизонтально на концах этой пластины отверстия. В центральное отверстие проходит болт нижнего круга, в крайнее отверстие вставляется ручка для вращения верхнего круга. Гайкой регулируется нажим верхнего круга на нижнем так, что кукурузу можно молоть на муку и на крупу. Ручка вращения длинная. Верхний конец ее вставлен в кольцо на потолке. Возьмёшься за ручку рукой повыше, то быстрее крутится мельница, но тяжелей, возьмёшься пониже легче крутить, но медленнее вращение. Можно крутить и вдвоем. У Петра Курганского мельничка была каменная, по-моему примеру и он сделал мельницу из комбайновых балансиров. Нашими мельницами пользуется много соседок. Хочешь, не хочешь, оставляй горцовый сбор – по жмене кукурузы с ведра. Вот так, пожалуй, начинается окулачивание. Кукурузу с кочанов мы шелушили или обдирали, правильней будет сказать путем трения кочана об качан, нудная работа. Однажды у Кати Курганской увидел машинку – кукурузодранку. Вроде мясорубки только покрупней. Одной рукой Катя крутит ручку, другой в ковш бросает кочаны кукурузы. С хвоста дранки вылетает кочерыжка, а снизу в ведро сыплется зерно. Простая машинка, а работать на ней одно удовольствие. Пришел к Петру в кузницу.

– Что, Риф, дранка понравилась?

– И спрашивать не надо. Найду у тебя тут в металлоломне что надо.

– Вон в той куче что надо найдешь.

Я сделал такую же дранку, как у Петра. Сам сначала надрал несколько ведер кукурузы, потом передал женщинам. Очень довольны. В благодарность накормили меня мамалыгой с молоком. Так вот в дождливый день я молол на ручной мельничке кукурузу, когда ко мне в сарайчик зашла Шура Быкова, та самая девушка в голубом платье и широкополой шляпе.

– Здравствуй, дядя Риф. Взялась тоже за ручку мельнички, помогает крутить. Вдвоем легко – Не обижаешься, что я тогда с тобой не поздоровалась?

– Я не узнал тогда, Шура, тебя. Потом Марина Яковлева мне сказала, что это была ты. И трудно узнать. Ведь тогда в Дальних Камышах в тридцать восьмом ты была девчонкой.

– С тех пор будто и времени немного прошло, но я побывала кое-где и повидала кое-что. Я к тебе, дядя Риф, по делу. Сможешь меня перевести в Емельяновку?

– Запросто! Когда?

– Завтра. Независимо от погоды. В Сейтлере я живу у бабки Борщихи. Знаешь её? Живёт в своей хате за Элеватором, на Бешаральском выезде. Утром буду ждать там.

Тут Дуся в сарайчик зашла с Заремой в руках. Толи шутя, толи в серьёз ляпнула:

– Куда, думаю, исчезла наша гостья. Вот где она. Рифу свидание назначает. Что тебе коменданта мало?

Шура ни слова не говоря, как была в платье и в шляпе выскочила под проливной дождь и ушла.

– Что это на тебя нашло?

– Держи – подала мне Зарему, собралась за Шурой.

Я задержал её.

– Не ходи. Ничего с ней не сделается под дождём, ни сахарная. До Сейтлера не растает.

Дождь, как будто специально, чтобы Шура не промокла, неожиданно перестал. Я с Заремой на руках сел на пороге сарайчика лицом во двор. У самого порога бежит мутный ручеёк. Дуся села рядом, молчит. Тучи рассеиваются, выглянуло солнце, отражается в лужах. Зарема ручонкой тянется к ручейку.

– По глупости ляпнула, думала в шутку примет. А и в самом деле на неё зло берёт. Расфуфырилась. Ну зачем ей надо было в комендатуру лезть? Ну работала бы со всеми вместе в общине. Люди ещё не знают, что она из нашей семьи. Узнают нам позор из-за неё.

Ничего путного я не могу сказать Дусе. Смотрю на мутный ручеёк. Вот проплыла палка, в узком месте встав поперёк русла, застряла, проплывает мимо мелкий плавучий мусор, застревает за палкой. Образуется маленький прудик. Приплыла щепка. Похоже, заметив перемычку, раздумала пристать к ней, сделала крутой поворот и решительно вдоль бережка поплыла назад. Что-то путное задумала щепка? Выбрала иной путь, чем прочий плавучий отряд? Плотина прорвалась под напором воды. Вода стремительно побежала, пруда не стало. И ручеёк иссяк. Щепка запуталась в гусиной траве, села на мель, так там и осталась. Этого она хотела? Ничего она не знала, так распорядилась судьба. А что такое судьба? Конечно не божье предопределение. Независимое от нашей воли, движение природы вообще, ход истории в частности. Движение это слепое, то уму непостижимое, разумное, целесообразное, но также уму непостижимое бестолковое. Воля человека бессильна противодействовать этому движению, остановить или ускорить его. Но человеческий разум сотрудничая с этим движением во многих случаях частично может отрегулировать его, бестолковое направить в разумное русло. Энергия паводка, т.е. незарегулированного потока воды, наносит огромный ущерб, та же энергия при зарегулированном стоке воды погашается в полезной работе.

– Не журись. Всё будет нормально – успокоил я Дусю наконец, обняв её за плечо.

Утром я встретил Шуру в хате у бабки Борщихи. На двуколке вместе с ней поехали в Емельяновку, что у самого Сиваша. В треугольнике между сёлами Сейтлер, Бешарань, Бурнаш, запретная зона, усиленно охраняемая. Все жители района знают, что в этом треугольнике склады авиабомб, отсюда авиабомбы автотранспортом доставляются на Сарабузский аэродром, окольцованный зенитками. С аэродрома самолёты бомбовозы доставляют смерть нашим родным и близким, нашим товарищам, разрушения нашим сёлам и городам.

От взрыва бомб язвы на наших полях. И вот мы, не менее, чем за километр объезжаем и обходим этот Бешараньский источник смерти и разрушения. Не лезем в этот треугольник, обвешавшись гранатами, чтобы взорвать этот источник на месте, заплатить верной смертью за жизнь миллионов. Не буду говорить за других. Я себя спрашивал не раз: Риф, сможешь поступать как те, кто своим самолетом таранит фашистский самолет, закрывает грудью амбразуру фашистского дота, ложится, обвешанный гранатами под фашистский танк, чтобы ценой своей жизни спасти жизнь своих товарищей? Прямо ответа не мог дать. Почему? Трус? Шкурник? Как можно понять выражение «безумству храбрых – слава»? Пытаюсь найти объяснение из примеров своей жизни.

Взбешенная от страха молодая лошадь скачет, волоча за собой Хади Сунчали, моего дядю, но почти ровесника. Для Ходи это верная смерть. Я бросился навстречу, повис на шее лошади, остановил. Тут был и расчет, и немалый риск. Я мог промахнуться и сам попасть под копыта. Каждый, я считаю, в какой-то степени трус, иначе не может быть. Но бывает момент, когда об этом не думаешь. Перевес берет в тот момент сердце над разумом. В этом смысле я понимаю «безумству храбрых – слава». В первом саперном батальоне нас обучали взрывному делу. Командир, в частности мне, после теоретической подготовки, поручил взорвать кусок рельсы. Я рассчитал сколько надо шашек тола по норме, привязал к рельсу, как положено. Все сделал, как учили. Поджег шнур и отбежал в убежище. Прошло положенное время, а взрыва нет, подождал для верности еще немного, и командир мне говорит: «иди проверь». Иду. Командир окликнул: «подожди, вместе пойдем. Оказалось, все цело. В конце шнура чуточку опалина. Он не загорелся. Трусость взяла верх, и я поспешил убежать не убедившись, что все сделано до необходимой точки. Не хватило практического знания дела, что является верным помощником трусости. Тогда мне было 20 лет. В ту же зиму я участвовал в…………. расчетливо, безотказно.. Подвиг может быть только когда определенное сочетание – теоретическое и практическое знание. Убежденность, сердечное чувство подсказывают – иначе нельзя.

В Емельяновке тогда стояла румынская воинская часть. Из румын

Никто на нас не обратил внимания. По дороге Шура говорила мне, что в Емельяновку едет встретиться с «одним человеком», с которым мне встречаться не нужно. Поэтому, условившись, что встретимся у моего знакомого, во дворе которого я и оставил свою лошадь, разошлись. На равнинных лугах в низовье Салгира есть перемычки и невысокие земляные валы, предназначенные для лиманного орошения на территориях Емельяновского и Амелачекской общин. Я походил на этих лугах, осмотрел эти простейшие мелиоративные сооружения. Перемычки и валы в большей части разрушены. Потом я был у старосты, спросил, какие у общин возможности к восстановлению этих сооружений.

– Возможности, считай, нет. Да сейчас нам не до лиманного орошения. Пойдем на баштан. Арбузы поспели, пока румыны еще не разнюхали.

На баштане староста выбрал один арбуз, сели вдвоем на траве, разрезали. Хороший арбуз. И как бы между прочим, спросил:

– Как ты думаешь: погладят нас по головке за нашу работу?

– Кто? – переспросил я, хотя понимаю о ком речь.

– Наши, конечно. Уже ясно, придут. Что скажем?

Староста явно хочет разговор по душам, но я не могу.

– Цыганок не стало, гадать некому – увильнул я.

Шура пришла туда, где условились под вечер. Ехать в Митрофановку уже поздно. В Митрофановке, тем более в Алекече, где стоят немцы, Шура наотрез отказалась ночевать.

– Ты лучше меня знаешь местность, выбирай место для ночевки в поле, подальше от деревни.

Остановились ночевать в лесозащитной полосе, примерно посредине между Емельяновкой и Алакечем. Тут Шура радостно сообщила:

– Я на седьмом небе, Рифочка. Данное мне поручение выполнила, теперь мне ничего не страшно.

Не стал спрашивать ее о том, что за поручение она выполнила. Выразил за нее свою радость тем, что обнял, поцеловал ее.

На рассвете она заявила:

– Попращаемся здесь, Рифочка. В Сейтлер и Митрофановку я не поеду. Остаюсь здесь. Не беспокойся за меня. Передай и матери пусть тоже не беспокоится за меня. Пусть беспокоятся за себя, а про меня «знать не знают».

Я уехал. Шура осталась там, в лесополосе.

Я ехал по проселочной дороге из Дорту в Митрофановку в послеобеденное время, когда в чистом небе над Сейтлером показались белые хлопковые шарики. Их все гуще. Донеслась стукотня зениток. Потом там же, над Сейтлером заметил журавлиный строй самолетов. Строй вдруг нарушился. Самолеты один за другим пошли на пик с большой высоты. За Сейтлером, кажется, вырос темный сосновый бор. Потом этот бор превратился в бурую сплошную тучу. Почувствовал, как под моей двуколкой колыхнулась земля. Послышался оглушающий волнистый гул. Сейтлер потонул в бурой туче. Волнистый гул, то нарастая, то убывая, продолжался до ночи. Ночью в той стороне было зарево пожара. Казалось Сейтлер стерт с лица земли. Но утром, издали мы увидели: по крайней мере ближайшая к Митрофановке часть Сейтлера невредима. Петр Курганский пошел на работу в кузницу. Пожар в той запретной зоне, что в треугольнике – Сейтлер, Бешарань, Буркани. Пожар и взрывы продолжались там два дня. Ваня и Вася просят меня проводить их к партизанам. Настояли на этом и наши женщины Дуся, Зина и Марина Яковлевна.

– Надо переправить, пока в облаву не попали – говорит Марина Яковлевна – Уже не удержать их. Уйдут сами, на беду наскочат.

До деревни Белогорка ехали вместе. Ехать мимо Карасубазара, где всегда патрулируют немцы, вместе с ними я не стал рисковать. Оставив их ночевать в Белогорском саду, сам приехал на водохранилище, посоветовался с Тихоном Кородовым, как быть с ребятами. Тихон взялся их проводить. Оставив свою лошадь на водохранилище, сам пешком вернулся к ребятам и окружным путем привел их к Тихону. На обратном пути в деревне Тайган остановил меня Абдул Горбун:

– Давай, заведи лошадь ко мне, переждем.

Дома у Абдула, на земляном полу, на кошме сидит незнакомый мне рыжебородый мужик.

– Виктор Гарбуз – подал мне руку – Тебя знаю, не надо говорить. Ты сообщил женщине насчет Ивана Плужника. А я тоже из Шелхау. Иван Плужник теперь в партизанах. Про случай в Армаэлинском лагере слыхал?

– Слышал. Признаться, не очень верю.

– Верно вот что. Кстати я тоже был там. Мы там рваный камень крошили кувалдами в щебень для ремонта Феодосинской автодороги. Около пятисот пленных. Охрана с овчарками и в лагере, и на работе. Растягиваемся вдоль дороги и колотим потихоньку камень с утра до вечера кувалдами и молотками. Навезено камня вдоль дороги много. Питание обычное, лагерное, но на месте работы. Утром, после часовой работы, вроде физзарядки, кофе с тонким ломтиком хлеба, кус – и нет его. В обед и ужин жиденький суп. Короче: сыт не будешь, с голоду не помрешь. С позволения конвоя немного паслись на ячмене. В поле, вблизи от дороги, поспел ячмень. По пути на работу и с работы конвой специально водил нас по краю ячменного поля. Без остановки, конечно. Ну мы на ходу рвали колосья, набирали за пазуху, кто сколько успеет. Кто в воде размачивал, кто в сухую грыз. Все же дополнительный паек. Недолго была эта лафа. Конвою нагоняй был за это. Потихоньку пели на работе. Это не запрещалось. Чаще «Славное море Байкал». Именно это славное море привело нас к сговору. Мысль о бегстве была, конечно, у каждого, но врозь. Одного на колючей проволоке срезали из автомата, другого овчарки загрызли в поле, в бурьяне. Помалу от товарища к товарищу, от группы к группе сговорились. Сигнал – «Ожил я, волю почуяв» повторяется, и команда «Начали!». С кувалдами и булыгами все разом кинулись на конвой, на овчарок. Слышал, успели тявкнуть автоматы. Коротко. Сколько там полегло нас не знаю. Разбежались. Кому как. Удалось ли спастись – не знаю. Мы с Плужниковым прорвались в лес к партизанам. Как там?

Абдул сидит у окна, смотрит на Новоцарицынскую дорогу.

– Не видать!

– Ну, бувайте – Гарбуз ушел.

По дороге на Карасубазар прошла колонна автомашин, впереди шесть «Черных воронов», в открытом кузове задней, как патроны в обойме, автоматчики.

– Кончилась привилегия и болгарам – заметил Абдул.

Со стороны деревни Мишашь послышались несколько коротких взрывов, автоматной трескотни. Это южнее деревни Тайган, на речке Карасевке. Переждав еще немного, я уехал от Абдула. На месте Шелхаусской мельницы торчат одни, закопченные дымом, каменные стены. Когда мы ехали на Тайганское водохранилище, там работали румыны, и мы попросились к ними ночевать. Те, видно, не очень охотно, покивали головами. Румыны мололи пшеницу на муку… Мельница, видно, сгорела за ночь и никого не видно вблизи обгорелых стен.

Советские войска на Украине, за Перекопом. Из уст в уста передают названия новых освобожденных населенных пунктов, эти названия теперь хорошо знают и те, кто раньше про них ничего не знал. Десант в Эльтегене.

Мы едем в Карасубазар. Впереди я на двуколке, сзади на пароконной подводе жена Шеврикуки. На дне брички мешок с кукурузной мукой и разная теплая одежда, в основном ватные фуфайки, прикрытые слоем сена, сверху кочаны капусты. У Шеврикуки пропуск и заверенная комендатурой накладная на капусту для Карасубазарского Виртшафта. Не доезжая до Карасубазара, нас встретила группа автоматчиков. Меня она пропустила без внимания, а Шеврикуку остановила. «Влипли» подумал я, но продолжаю ехать не останавливаясь. Через минуту услышал, как тронулась с места бричка Шеврикуки. За поворотом дороги я подождал, она догнала:

– Все в порядке, проверили пропуск, накладную, пощупали капусту, отпустили.

На водохранилище вместе с Тихоном и девчонкой лет десяти все с брички сгрузили под навес. Капусту загрузили обратно, и Шеврикука поехала в Карасубазар. Я остался у Тихона.

– Твоя дочь? – спросил я у Тихона про девчонку.

– Нет, она Гвоздиковская.

В Старокрымском лесу была проческа с участием танкеток и бронемашинами. Многих там захватили с семьями. Слышно, что многие близлежащие к лесам деревни сжигаются дотла. Жителей тех деревень, в основном татарских, выселяют, непокорных расстреливают.

Еду в Симферополь не через Карасубазар, а окольными проселочными дорогами через Корсань и Табунанаргин. В ящике подо мной с центнер кукурузы. Здесь по дороге никого, ни военных, ни местных жителей, не встретил. Не доезжая до села Мазанки мне так или иначе надо выйти на большую автодорогу. Впереди примерно в километре увидел стоящих на дороге несколько крупных автомашин. заметил, что две автомашины опрокинутые, лежат в кювете. Понял: взорваны. У машин несколько солдат с автоматами. Возвращаться назад мне более опасно, чем ехать вперед, к тем машинам. Но около машин меня не задержали. Проехал. Двое солдат с автоматами задержали меня при въезде в Мазанку. Протягиваю пропуск.

– Вег! – показывает нацеленным автоматом, чтобы сошел с двуколки.

Один держит меня на прицеле, другой сбросил лежащее над ящиком сено. Не сразу догадался, как открыть ящик (крышка вместе с грядкой открывается сзади на перед). Наконец, повозившись, открыл, поворошил рукой кукурузу, отставил. Показывают автоматами, чтобы впереди них шел в село. Показываю на лошадь, пытаюсь объяснить, что нельзя ее так оставлять. Только крикнули:

– Таффай! Таффай! Шнель!

На улице много машин и немцев. Издали слышу крики женщин и плач детей. В кузове ближайшей машины гробы с касками на крышках. Дальше несколько «черных воронов». У меня пересохло во рту. Ясно перед глазами увидел наш, Карлыганский, Светлый ключ с кудрявой ивой над ним. Явно услышал тихое журчание светлой родниковой воды. На душе стало легко. Когда обходили машину с гробами, слева у другой крытой машины увидел группу солдат в форме годтовцев, среди которых мне показался тот самый Пауль Шмидт. «Держи меня, соломинка!». Махая рукой, крикнул:

– Пауль Шмидт! Гигольд!

От толчка в спину прикладом автомата едва не упал, выпрямился, опять машу рукой на годтовцев, кричу под новым толчком:

– Пауль Шмидт! Гигольд!

Подошли годтовцы и действительно Пауль Шмидт.

– Руссиш клютш! Вас ист дос?

– Аус вайз! Гигольд! – протягиваю пропуск.

Годтовцы отгородили меня от автоматчиков. Те, пожав плечами, ушли. Найдем, мол, других.

– Майн пферд – показываю Паулю свою лошадь, стоящую на прежнем месте.

Когда мы подошли, лошадь, протянув в мою сторону морду, тихо заржала одними ноздрями. Вместе с Паулем на моей двуколке проехали почти все село. Пауль показал мне крайний с юга двор. Заехали в тот двор.

– Нике форен вайгер. Сегодня нет ехать, шайзи – пояснил мне Пауль.

Зашли в хату. За столом трое годтовцев. Пауль им пояснил, что я его товарищ, буду с ними ночевать. Те, видно не очень охотно, покивали головами. Пауль, пожав мне руку, ушел. Остальным я кое-как пояснил, что выхожу устроить свою лошадь. Подал ей сена. Под навесом у летней плиты сидит женщина, к ней прижались трое девочек. Все четверо тихо плачут. Подойдя к ним, поздоровался.

– Племянница прибежала насмерть перепуганная – говорит женщина, видно хозяйка хаты – сестру, мать в «черный ворон» посадили. А вы откуда? Пауль вам знакомый что ли?

– Да, знакомый – рассказал, как было.

– Они у меня с неделю стоят. Ничего, не обижают. На минах подорвались там машины на дороге. Мины-то, наверно, партизаны подложили ночью. А в «черные вороны» загнали женщин и стариков. Меньшие мои. Ой, сколько их осталось без матерей! Ну ладно, не хнычьте, у вас пока мать с вами.

Хозяйка назвалась Пашей Подгорной. Она очень похожа на Пашу Урсину, мою бывшую свояченицу.

– Давайте, девчата, вечерять готовить – поднялась будто забыв, что творится в селе и кругом – Маша, неси сюда ступу.

Девочка лет восьми вынесла из сарайчика снарядную гильзу и сердечник от брички. Паша из хаты вынесла полведра ячменя, взялась было, толочь ячмень в ступе.

– И мне нужна разрядка – говорю ей – уступи мне это занятие.

Она понимающе посмотрела на меня лучистыми, как у Урсиной, глазами, улыбнулась.

– Хорошо. Занимайся. А я растоплю плиту. Кашу сварим – из-за сарайчика принесла охапку курая.

– А я буду провеивать – Маша вынесла из хаты решето и скатерть, разостлала скатерть на земле, села рядом по-татарски – ссыпайте в решето.

Пошло у нас с Машей дело. Я толченый ячмень высыпаю из гильзы в решето, Маша веет, а я толку следующую порцию. Самая старшая девочка, по-видимому племянница Паши, немного постояла, как посторонняя в чужом дворе, но спохватилась, нашла себе дело, взяв ведро, сбегала к речке, принесла воды, налила в кастрюлю, поставила на плиту. Паша села на низкой скамеечке.

Побасенка: вечером, накануне Рождества, старик собрался в гости к замужним дочерям. Подошел к хате одной дочери, сквозь стенку слышит голос зятя: «Ты б одну ляжку отцу отнесла» и голос дочери: «Нет, нет, это все на базар. Ножки, мабудь, на холодец». Старик не зашел в хату. Подходит к хате другой дочери. Видит и слышит в окно, дочь пляшет и приговаривает: «И в печи горить, и нема чего варить». Зашел старик к дочери со своим гостинцем.

Немец вынес из хаты раскладушки, кивнул мне.

– О, работать. Тут! – облил раскладушки бензином, изображая рукой прыжки блох, пояснил – Филе, партизан. Во ист ду спать?

Я показал рукой на свою двуколку.

– О, карош. Нике партизан.

– Пауль Шмидт поехал в Керчь?

– Керчь шайзе, перекоп шайзе – помотал головой, помолчав, добавил – Шатырдаг, Айпетр шайзе.

«Неплохо раобрался в географии Крыма» подумал я.

Переночевав в Мазанке, утром я приехал в Симферополь. У въезда в Симферополь с обеих концов дороги стоят бетонные доты с торчащими из амбразур стволами пулеметов. В тот мой приезд этих дотов здесь не было. В Симферополе остановился у Емельяна Олешкевича. В контору Крымводхоза не пошел. От Олешкевича узнал, что гестаповцы забрали Попова Михаила, его жену, Андрейчикова, Генералова. Остальные водхозовцы живы-здоровы.

Вечером к Олшкевичу пришел Гимжицкий. Говорит он по-русски с польским акцентом.

– Прошу, пани Эмилия, поджалиста, заварите кофе – вытащил из кармана френча жестяную баночку, сахар в бумажном кульке, поставил на стол.

– Здравствуйте – приветливо подал мне руку – зтари знакоми, если память мне не здменяет. Здвините забыл имя.

– Здравствуйте, господин Гимжицкий. Меня зовут Риф.

– О, да, вспомнил. Я недавно продлил вам срок действия аусвайс на четверты квартал. Как работа? Как джизнь? Жена, дети здоровы?

– Спасибо, нормально, здоровы.

Эмилия поставила на стол чашки с кофе и сама села за стол.

– За дзяшкой кофе неплохо дзыграть дзурядьска – Гимжицкий вытащил из внутреннего кармана пачку карт – Воздраджений нет?

Во время игры в карты Гимжицкий отпил из чашки глоток кофе и, кажется, задремал.

– Пан Гимжицкий, ваш ход – напомнила Эмилия.

– Ах, да – встряхнулся – Что там? Семерка и валет? Поджалиста. Так, так. Капут, капут. Гитлер капут.

– Пан Гимжицкий – Эмилия положила на стол свои карты – бог знает, что бормочите.

– Бог знает – усмехнулся – год мит уже – ткнул пальцем на бляжку своего офицерского ремня – бог з ним. Бог уступил Вермахту даже свои храмы под кузню и конюшни. Подымите свои карты, Пани Эмилия, продолжайте. Вот вам король. Михай. Не всех ещё королей побили. Эх, к своим бы русским братьям, да вместе немцев в хвост и в гриву.

– Я пожалуюсь Гигольду, Пан Гимжицкий.

– Игольд послушает Пани Эмилию с улицы Пролетарской?

– Твой ход, Пани Эмилия – посмеиваясь вмешался Юлиан – будь умницей, когда играешь в подкидного дурочка.

– А как Риф!

– Принимаю, нечем крыть.

– Я на счёт немцев. Насчёт победы русских

– «Земля крестьянам». Ура! Да здравствует Карл Маркс! И семь базаров на неделе. «С земли налог» моя по-русски не понимает.

– Ха-ха, куда ветер дует. Риф по-русски хорошо понимает. Ну, збазибо Пани Эмилия дза кофе – Гимжитский собрал в кододу карты, сунул в карман, встал из-за стола – разрешите идти. Зпокойной вам нотси.

Юлиан проводил Гимжицкого до калитки. Я напоил свою лошадь, сена больше нет. На обратном пути что-нибудь на корм ей найду. Ночью приснилась змея под подушкой, уползла. Выспался хорошо. В следующий день на обратном пути Мазанку проехал без задержки. Позовчерашних автомашин, и стоявших у дороги, и сваленных в кювет, уже нет. На двух телеграфных столбах двое повешенных мужчин. Бородатые, лица изуродованы и окровавлены. Надпись «партизан». В татарской деревне, не далеко от Мазанки, западнее автодороги (название не помню, а, может быть, и не знал), остановился покормить лошадь. Сам я не голоден и лепёшка в запасе есть. Не знакомый старик татарин на мою просьбу покормить лошадь охотно откликнулся:

– Чего другого, а сено есть, тем более такой уважаемой гостье. Веди во двор.

Выпряг лошадь, не снимая хомута привязал к двуколке.

– Зайдём в хату. За лошадь не беспокойся, накормлю. Тут у нас ещё кунаки есть – показал старик на телегу с непарным ярмом – на корове приехали из Биясалы.

В хате на полу вдоль стены сидят две старухи, двое женщин молодых, пятеро или шестеро детей разного возраста. Перед ними на скатерти кукурузные лепёшки, сушёные яблоки и сливы, чай в пиялках. Женщины, все четверо, поднялись с мест, уступая место. Я по-татарски поздоровался и попросил, чтобы не беспокоились. Они всё же простояли пока я сяду, потом расселись и они с детьми, боязливо притихшими.

– Будь как дома, брадар, угощайся чем есть, я схожу корма дам лошади – и старик вышел.

Старушка придвинула ближе в мою сторону несколько кусков лепёшки, сушёные фрукты, подала в пиалке чай.

– Розовый – пояснила, и сама взяла свою пиалку с чаем.

– Мама, у этого дяди тоже дом сгорел?

– Не знаю, дочка.

– Я тоже не знаю, девочка – благодарно ответил ей – мой дом далеко отсюда и давно там не был. Живу у своих родственников в Сейтлере.

– В Сейтлере? – осмелилась девочка – А говорили Сейтлер сожгли русские с самолётов.

– Сожгли советские самолёты не Сейтлер, а бомбы, которые хранились не далеко от Сейтлера.

– Бомбы? Ну это пусть жгут. А наш дом сожгли потому что думали, что у нас партизаны прячутся. А у нас вовсе партизанов не было. Ни разу я их не видела. Ни одного партизана.

– Мама, теперь нашей Биясалы совсем не будет – обратилась к матери ещё одна девчонка, поменьше первой.

– Будет, дочка. Были бы вы здоровы, Биясалы будут.

Женщины не перебивают детей, не запрещают говорить. Похоже они довольны, что дети не бояться чужого человека.

– Толком мы и не знаем – говорит старушка – староста говорил, что нашу деревню будут бомбить русские, поэтому надо переселиться дальше, в степные районы, ну мы собрались, корова наша приучена к ярму. На ней мы пахали землю под кукурузу. Не успели погрузить на телегу самое необходимое, как изба наша загорелась, многие не собирались уходить, мол от судьбы не убежишь, а когда и их дома загорелись, убежали кто в чём был.

– Ай Аллах, астакфирулла – шёпотом молиться другая старушка – видимо наказывает Аллах за грехи наши. Приходит в нашу деревню полицай. Не наш, будто из Симфирополя. В городе, мол, по такому-то адресу много детей сирот. Партизанские, мол, дети, за родителей не ответчики. Кто желает взять на воспитание, приходите, по селе возможности берите. Пятеро бездетных женщин пошли и до сих пор не вернулись.

Старика что-то долго нет. Вышел на двор, а старик у лошади, щупает у неё под гривой.

– Проголодалась она у тебя. Жадно ест. Ну что ж. Пора напоить – рядом вода в двух вёдрах. Из одного ведра лошадь выпила всю воду, из второго немного и опять взялась за сено.

– Общинная?

– Общинная.

– Частных у нас нет. Как там у вас в Сейтлере? Озимые посеяли?

– Мало. С тяглами ещё так сяк. Можно бы и побольше. В семенах недостаток.

– Тоже самое и у нас.

Поблагодарив старика, выехал. К вечеру приехал в Митрофановку.

Марина Яковлевна иногда по воскресеньям бывает в церкви, в тот день обязательно оденется поприличней. Но на этот раз она пришла из церкви, и позвала меня на огород.

– Тебе поручение от Ивана Дъяченко.

– Ты виделась с ним?

– Нет, не видела. Не знаю даже где он находится. Передал от него верный человек. Надо все делать, как для себя на полях.

Я доволен сообщением Марины Яковлевны. Конечно, Дъяченко знает, как и чем я занимаюсь. Направление делать как для себя чувствуется в общинах. В садах Чотты и Ишкене людей не больше, чем раньше, но производительность, пожалуй, вдвое, даже втрое раз больше. Обрезка деревьев закончена, по краю сада кучки навоза, мусора, на случай ночных заморозков. Когда случаются ночные заморозки во время цветения садов эти кучки навоза и мусора поджигаются, они горят не пламенем, а дымно тлеют. Дым расстилается по всему саду, сохраняя безопасную для цветов температуру. Продолжается окопка деревьев и очистка оросительных каналов.

Был в Новоцарицыне. Там узнал, что на колонну автомашин из «черных воронов» и с вербованными из Новоцарицына жителями напали партизаны. На машины с партизанами бросили гранаты. Несколько автоматчиков убиты в кузове. Колонна остановилась. Между остальными автоматчиками и партизанами завязалась перестрелка. Заключенные в «черных воронах» где сумели выломать двери, где выломали решетки с окон, разбежались. В Новоцарицыно они не возвратились, где-то прячутся. В Новоцарицыне после того ждали карателей. И теперь ждут, но пока спокойно. Новоцарицынцы тоже вышли на поля и на очистку, на ремонт оросительной сети. И если и нагрянут каратели, то лучше быть на работе в поле, чем застигнут дома.

Я еду из общины в общину. Среди работающих все чаще слышны прежние названия колхозов. Вместо общины Дорту, например, Путь Ленина, Новоцарицыно – Социализм.

В Митрофановке облава. Три «черных ворона» остановились на улице. Автоматчики прочесывают каждую хату, каждый двор. Кого найдут, угрожая автоматами, заталкивают в «черные вороны». В нашем дворе, как и у большинства, есть убежище незаметное снаружи. Вход туда под копной сена и через колодец. Дома в это время были из наших я, Вася, Марина и Арина Яковлевны с детьми. Остальные в поле на работе. Арина Яковлевна, увидев издали «черные вороны», ушла в поле предупредить работающих там. Мы с Васей спустились в убежище, Марина Яковлевна, прикрыв за нами вход соломой, осталась во дворе вроде заложницы. Вербовщики навербовали все-таки три полных машины. Когда колонна проходила мимо нашего двора, Марина Яковлевна видела и слышала, как в решетку заднего «ворона» стучала женщина и кричала:

– Дите, дите ж грудное осталось! Истуканы проклятые.

А истуканы, как настоящие истуканы сидят в кузове задней машины, как патроны в обойме. Выполненна ими только часть нелегкой работы. Еще может быть вылетит на них граната из-за каменного забора, или автоматная очередь из слухового окна какой-либо хаты. На коротком пути от Митрофановки до станции Сейтлер какая-либо каверза тоже не исключена. В тот день вогнали в «черный ворон» попавшего под руку Андрея Курганского.

Перед Рай Советом 19 апреля загудел Перекоп. Первая поднялась Марина Яковлевна, затормошила нас.

– Поднимайтесь. Благовещенье.

На рассвете гул внезапно стих. Тишина кругом. На выгоне между Митрофановкой и Сейтлером стоят брички с привязанными к ним лошадьми, как на ярмарке. На вздернутых кверху дышлах белые рубашки. Чуть в стороне от бричек стоят в козлах винтовки. Еще чуть в стороне сидят и полулежат на земле, как на привале румынские солдаты. Двое привезли вязанки курая с полевой кухни, двое во фляге несут воду из Салгира. В Сейтлере ни комендатур, ни какой-либо воинской части нет. На восходе солнца к Митрофановке подошли три танка с Северо-Запада, со стороны села Когайчи. Танки остановились, не заходя в село. Советские. Из люка переднего танка выглянул танкист. Его окружили женщины. Варя Куц взобралась на танк, обняла, поцеловала танкиста и заплакала. Подходят, бегут еще и еще женщины, детвора.

– Товарищи женщины, освободите, пожалуйста. Нам надо дальше. Где немцы?

– Тут их уже нет. На Карасубазар подались. Румыны вон там сидят.

Танки тронулись, прямиком через огороды пошли на Пятый участок. Со стороны Сеткена вошли в Митрофановку колонны военных машин, не останавливаясь прошли направляясь к Сейтлеру.

Под вечер прибежали Ваня, Вася и еще двое подростков с винтовками на плечах.

– Мама! Бабушка! Мы на минутку. Нам поручили румын отвести в Джанкой

– Постойте, поешьте хоть.

– Ну, дай лепешки, мы дорогой поедим – втиснув в карманы брюк лепешки, убежали.

Пришел Николай. Он без оружия, сдержанно улыбается:

– Здравствуйте, ну как вы тут?

Чуть позже на бензовозе подъехал Василий. Он мягче характером. Всех обнимает, целует.

– Мамочка моя, жива-здорова, женушка, сестрички. А где ребята? Вася и Ваня где?

– Только что убежали. Пленных румын повезли в Джанкой.

– Вот пострелы. Уже воюют.

Вынесли во двор столы, скамейки. Лиза несет чашку с мамалыгой и солеными огурцами. Марина Яковлевна вынесла бутыль с самогоном. Пришли Курганские со своей мамалыгой и бутылью с самогоном.

– Вах! Вы, вижу, тут при немцах окулачились – смеется Василий.

За обедом Николай передал приказ Крымводхоза о назначении меня начальником Сейтлерского Райводхоза, за подписью Таранова Якова Ефимовича и печатью. Приказ отпечатан на машинке. Когда, где, кто печатал?

– Где видел Таранова? Где он сейчас?

– Приказ дал мне Тимошенко Дмитрий. Он встретился с Тарановым на Тайганском водохранилище. Таранов едет из Керчи в Симферополь. А Дъяченко передал, чтобы ты сегодня пришел к нему в Сейтлер, он будет там.

Василий дома побыл около часа и, попрощавшись с нами, уехал в Сарайбаши в свою часть.

Дъяченко я увидел на привокзальной площади окруженным множеством людей, в большинстве женщинами так, что к нему не пробраться. Нет прежнего коротко стриженного Ивана Сергевича: глаза впалые, даже немного сутулится.

– Иван Сергеевич, где Райком будет? Целы бывший военкоматский дом и водхозовский? Комендатуры немецкие там были. Мы и там и там полы помоем, уберем.

– Хорошо, убирайте и там и там.

– Побелить сейчас или к маю?

– Отстаньте вы, дайте очухаться. Молока вот бутылек подайте ему.

Мне не протиснуться. Иван Сергеевич заметил меня, крикнул:

– Риф, свяжись с Тимошенко, и давай вместе с ним приступайте к работе. Транспорт у тебя сохранился? Вот езжайте по колхозам.

– Объявление висит. Иван Сегеевич, всем военнообязанным завтра явится в военкомат.

– После военкомата действуйте.

На следующий день рано утром привокзальную площадь в Сейтлере заполнила толпа, откуда взялось столько молодых мужчин? Не было же их в деревнях.

Посреди площади стол и табуретки. Там комиссия. В распоряжении военкомата никаких списков нет. К комиссии живая очередь.

– Не толпиться! В одну шеренгу становись! – устанавливает порядок начальник первой части.

Подходим к столу раздетые по пояс сперва к писарю.

– Документы.

Одни показывают документы, у других их нет.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения – писарь составляет список, заполняет соответствующие графы.

Я подал военный билет и паспорт. Вопросов нет. К врачам.

– Неплохо сложен. На что жалуетесь?

– Не жалуюсь.

Для проверки прослушали, осмотрели глаза.

– Годен к строевой.

Решение комиссии еще не известно, наверно, оно будет объявлен позже. Народ не расходится. Ждем. Увидел, как в общей очереди прошли комиссию Амеличев Арсентий и некоторые другие старосты, полицай Леонид Удьга. Видно отношение к бывшим палицаям и старостам изменилось, чохом их не сажают. Подошел к Амеличеву.

– Похоже Севостополь будем освобождать – говорит Амеличев.

Настроение у него хорошее. Военком объявил:

– Слушайте внимательно, сейчас прочтем список. Всем, кто будет назван в этом списке, завтра явиться в военкомат к девяти часам утра, для отправки в Советскую Армию. Остальные продолжайте работать, где кто работал.

Меня в списке не оказалось. РайЗО и Райводхоз должны устроится вместе в доме Райводхоза. Иду туда встретиться с зав.РайЗО Тимошенко. На улице идущей в сторону элеватора стоит колонна военных автомашин, много военных. Из группы военных отделилась, идет мне навстречу девушка в военной форме связистов. Обнялись, поцеловались.

– Рифочка, я в своей части, сейчас уезжаю, пока в Феодосию, к своим в Митрофановку зашла только на несколько минут. Как ты?

– Пока остаюсь в Сейтлере.

– Ну, мне на машину. До свидания. Пиши

– Куда?

– Марине Яковлевне. Я тоже ей напишу – побежала к машине.

Тимошенко застал в доме райводхоза. В партизанском отряде, оказывается, он был начальником штаба. Договорились сегодня же ехать в Емельяновку на моей двуколке. РайЗО пока состоит из одного Тимошенко без какого-либо транспорта. Я сходил домой в Митофановку. Николай уезжает в Саки. Катю с детьми пока оставляет в Митрофановке. Быковых Григория Ефимовича и Василия предупредил, что они будут работать в райводхозе. Они не военнообязанные. Старший по возрасту, младший по физическому недостатку. Поручил им осмотреть состояние насосных установок в Нагайчах, Желябовке, в колхозе «Восход» и в Дорту. Сказав Дусе, что остаюсь работать в райводхозе, и что как вернутся Ваня и Вася, то пусть присоединяются к Быковым, уехал к Тимошенко.

Восточную часть района мы с Дмитрием объездили за неделю. В одних колхозах еще до нашего приезда были общие собрания, выбрали правление колхоза и председателя правления. В других общие собрания созвал Тимошенко и тоже выбрали правление и председателя. Только в одном колхозе «Победа» председателем колхоза выбран старик, в остальных женщины. Везде идет сев яровых, везде недостаток тягла и семян. Из орудий труда мало конных плугов и борон, в основном лопаты и грабли. Кое-где еще во время прошлогодней уборки население смогло спрятать зерно, оно идет на сев и на общественное питание на полевых работах. Когда мы возвратились, моя семья оказалась в одной из комнат райводхозовского дома. Ваня работает вместе с Быковыми. Девушки Быковы Вера и Маня уехали в Симферополь, поступили учиться в организованный на днях строительный техникум. Лиза и Вера Быковы, жена Василия работает в колхозе.

В Сейтлере и Митрофановке стоят военные части на переформировании. В Сейтлере случайно встретил карлыганца Хайрова Махмуда Юнусовича. Он в мотострелковой части старший лейтенант, от него узнал, что его младший брат Жафар погиб при освобождении села Акимовки, что недалеко от Перекопа. Там и похоронен. Махмуд уже в Крыму, только позавчера встретился с другим карлыганцем Муслимовым Жавдатом Мухаммедовичем, в данное время он в Симферополе. Махмуд пришел к нам в гости вечером. Вспоминая Карлыган и многих Карлыгацев засиделись, и он остался у нас ночевать. Комната у нас одна, пока без всякой мебели. Спать все, я, Дуся, Ваня, Зарема и Махмуд на полу легли. По соседству с нами живет бабка Бордиха. Поздно вечером она зашла к нам и вызвала меня на хвилинку:

– Риф, давеча у нас были двое из особоотдельцев, спрашивали кто тут поблизости живет из татар. Сказала, что не знаю. Был слух, что татар будут выселять из Крыма. Ты мабуть, иди к теще в Митрофановку и посиди там денька два.

Я сказал ей «спасибо» за предупреждение и лег спать. Ночью зашли к нам двое военных, лейтенант и рядовой с автоматом, посветили электрическим фонариком.

– Извините за беспокойство, проверка документов.

В первую очередь взял пистолет Махмуда, лежащий на полу, рядом с ним, вместе с ремнем. Махмуд подал ему свои документы.

– Почему не в расположении своей части?

– Вам, должно быть, известно, что моя часть расположена в Сейтлере. Здесь у родственников своих.

– Предупреждаю, товарищ старший лейтенант, чтобы больше подобного не было. Ваши документы.

Я уже взял с подоконника свои документы, Дуси, свидетельство о рождении Вани, подал лейтенанту все вместе. Он просмотрел все, перелистывая паспорт и военный билет дважды, все вернул.

– Спокойной ночи – и ушли.

В окно то и дело светят фары автомашины. Наша квартира метрах в двухстах от железной дороги, откуда явно слышен глухой шум. Мы с Махмудом вышли во двор. Я уже догадался, что началось переселение крымских татар, о чем и сказал Махмуду. Пришли на станцию: одни машины подходят груженные людьми, другие порожние отходят. Отсветы фар на дорогах во все стороны.

Один эшелон с людьми в товарных вагонах ушел на север. Подали другой. При свете фар люди, мало пожилых мужчин, больше женщины, дети, сгружаются с автомашин. Взрослые с мешками, с узлами, детей ведут за руки, малые на руках. Солдаты с автоматами распределяют людей по вагонам, следят за порядком. Сохранить порядок трудно. Кто-то терял детей, чью-то семью по ошибке рассадили в разные вагоны. В общем шуме более четко слышны отдельные голоса:

– Куртвали! Куртвали! Возьми же детей.

– Сейчас, сейчас, Халима – из дверей вагона – Вот только узлы размещу. Ну куда ты на мешок.

– Куда ты с пилой? Выбрось пилу.

– Оставь-ко, солдат! Пила! Это не пила, садовая ножовка.

– Лучше бы кусок хлеба лишний взял вместо пилы или ножовки.

– Садовая ножовка, она тоже хлеб.

– А ну, проходи в следующий вагон.

– Не пойдем в другой вагон. Талапчи в этом вагоне.

– Не положено сюда больше. Ехать-то три тысячи километров. Стоять будете всю дорогу? По пути разберемся где чуча, а где талапчи.

– Асма, корову не потеряла? У кого корова? Квитанция, говорю, на корову где?

– У меня, у меня, мама, квитанция на корову. За детьми присматривай лучше, а ты все за корову беспокоишься.

В толпе Абдул Горбун из Тайгана. За горбом у Абдула мешок на лямках, а вдвоем с матерью несут сундучок за ручки. Абдул заметил меня:

– Риф, ты в этом эшелоне?

– Нет, Абдул. Ну, счастливого пути.

– В Ташкент, город хлебный, едем. Будь здоров. Может там где-нибудь увидимся.

Вместе с Тимошенко были на Тайганском водохранилище. Тихон Кродов в Армии, Доброхотов на месте, дали ему заявку на воду. Вдвоем поднялись на лесистую возвышенность, на небольшой поляне с густой травой присели. Отсюда виден сад совхоза «Марьино». Ардалион Алексеевич, глядя на сад, улыбается.

– Дружно цветут. Хорошо.

Мы тогда не знали, что наша с Ардалионм встреча была последней.

Уже налажена телефонная связь с Симферополем. Меня по телефону вызвал Таранов в Симферополь, в Крымводхоз.

– Поездом ехать не советую – предупредил меня Тимошенко – Всякие там опергруппы, проверки. Чем черт не шутит. Не станут разбираться какой ты татарин. Езжай на лошади через Карасан. А я пока без транспорта обойдусь.

В Крымводхозе с Тарановым встретились, как братья. Из тех, кто был в оккупации, на своих местах Олешкевич, Беспалов, Кирюхин, Колюбинский, Тимченко муж и жена, Петрова. Чугаева нет, главный инженер новый, до этого мне незнакомый, Должанский. Тогда в мае сорок второго Якову Ефимовичу с трудом удалось переправиться на Кавказ. Работал в Дагестане в системе водного хозяйства. В Элтеген приехал в январе сорок четвертого. Четырнадцатого апреля вместе с наступающими войсками приехал из Элтегена в Симферополь.

– Вот для чего я вызвал – говорит Таранов – есть такая полувоенная организация ОНИЛ (Особая научно-исследовательская лаборатория). Севастопольская экспедиция этой организации сейчас в Симферополе, ей нужны инженеры-гидротехники и геологи. Начальник экспедиции Губанов обратился в Крымводхоз с требованием выделить соответствующих специалистов для работы в Севастополе. Выделенные специалисты будут оформлены через военкомат. Уже выделен Колюбинский, как геолог. Рекомендую тебя, с твоего согласия.

– Не хочется из Крымводхоза уходить, но раз надо, значит надо. По состоянию здоровья и по возрасту под бронь я не подхожу. Так или иначе мобилизуют в Армию. Когда явиться?

– Работа эта временная. Вернетесь потом в Крымводхоз. Сейчас вот по этому адресу иди к Губанову. Он ознакомит в военкомате, с предписанием военкомата, придешь сюда, получишь расчет.

Когда все было оформлено, я вернулся, по разрешению уже моего нового начальника Губанова, в Сейтлер. Только для того, чтобы предупредить районное начальство и семью.

Глава 13

…Хотя согласно «Горсправки» Колюбинский в Симферополе не значится, я все же решил разузнать по старому адресу, на улице Гаражной, где раньше я бывал не раз. Пришли туда вместе со Светой. Калитку открыла молодая женщина, мне незнакомая.

– Здравствуйте! Колюбинские здесь живут?

– Да, я в лицо вас узнаю, но имя, отчество, не могу вспомнить. Вы вместе с папой работали в Севастополе в сорок четвертом. Я тогда была маленькая.

– Я –Риф

– Ну вот, вспомнила. Идемте в хату, дядя Риф. Мама дома.

Старушка Колюбинская меня узнала, встретила приветливо. Дочь ее захлопотала накрывать стол. Я уже понял: Вячеслава нет в живых.

За столом старушка разлила по рюмке водки.

– Помянем, Риф, Вячеслава.

– Дочь и зять Колюбинских тоже геологи.

––

…Из Симферополя втроем – Колюбинский, Губанов и я – поездом приехали на станцию Сюрень. Дальше путь еще не восстановлен. Вышли на ККП, чтобы попытаться сесть на одну из идущих на Севастополь автомашин. Не удастся сесть на автомашину, будем добираться пешком, кроме легких вещмешков у нас груза нет. Это было 11-мая, когда было сообщение, что Севастополь освобожден. На ККП четверо военных, похоже так же, как и мы пытаются сесть на попутную автомашину. Девушке-регулировщице мы показали свои пропуска и попросили помочь сесть на машину.

– Подождите – пообещала девушка.

Машин проходит много на юг и на север. Регулировщица большую часть пропускает не останавливая. Некоторых останавливает, проверяет документы. Останавливает «Козлик». Он, не остановился. Вслед автоматная очередь. «Козлик» в ста метрах от ККП остановился, осев на спущенных задних колесах. Стоявшие на ККП военные одобрительно закивали. С «Козлика» идут офицер в плащ-палатке и водитель с автоматами.

– Вы с ума сошли? Мне срочно в Симферополь.

– Документы.

Старший лейтенант притих, подал документы. Водитель оправдывается:

– Ей Богу, не заметил знака.

– Можете ехать – девушка вернула документы.

– Спасибо. У нас нет запасных баллонов.

– Машину оставьте, будет цела, а вас посажу на попутную. Полезайте в кузов – скомандовала нам девушка, остановив грузовую машину.

На той машине мы приехали на станцию Бельбек. Мне Губанов поручил осмотреть насосную станцию, до войны снабжавшую питьевой водой Севастополь. Насосная взорвана, по-видимому еще в сорок втором. Висит у развалин табличка «! Проверено, мин нет». Ничего уцелевшего нет.

Насосную станцию нужно восстанавливать заново. У моста через речку Бельбек кто-то повесил плакат «Севастополь – наш». Переночевали в селе Дуванкой. Разрушений здесь мало, но местных жителей здесь нет, дома заняты военными. На следующий день я, осматривая, прошел по трассе водопровода до совхоза им.Софьи Перовской. Местами водопровод разрушен авиабомбами. Вернулся в Дуванкой. О результате обследования письменно доложил Губанову. В Дуванкой приехали 10 сотрудников экспедиции. Помню фамилии троих – Рождественский, Чичасов и Петров. Четырнадцатого всей группой пришли в Севастополь, через Мекензовы горы и по Сухаревской балке. Сухаревская балка в ранах, всюду на склонах разной величины воронки от бомб, развороченные блиндажи, с обеих сторон уже расчищенной автодороги обломки автомашин, орудия. Севастополя, как города нет. Развалины и развалины. Поднимаемся от южной бухты к панораме. По Нагорной улице уже не только проехать, но пройти трудно. На расчистке этой улицы работают саперы. Справа и слева на колышках таблички «Разминировано!» или «Проверено, мин нет». Видно первыми за освободившими город частями прошли здесь минеры. Полуразрушенная панорама без кровли, вместо крыши полусферический скелет. Между остатками стен груды бетона и кирпича вперемежку с искорёженными железными балками, арматурой, лестничными перилами, оконными и дверными коробками, нижние этажи придавлены обвалившимися верхними этажами. Один двухэтажный дом как бы разрезан по вертикали, вертикальный архитектурный разрез. В открытых комнатах устоявшей половины видны столы, шкафы, настенные часы, какие-то картины в рамках. Хоть сейчас занимай свободную меблированную комнату. На склонах Сухарвской балки мы уже видели пирамидки со звездочками на братских могилах. Под развалинами все еще находят трупы. Две комнаты одного полуразрушенного дома почти целы, нет только оконных переплетов и дверных полотнищ. Осмотрев эту комнату, мы решили занять ее под контору экспедиции. Дверные и оконные блоки нашли в ближайших развалинах других домов, временно вставили в свои оконные и дверные проемы, убрали мусор, подмели полы, но воды близко нет. На короткой планерке распределили обязанности. Мне досталось обследование состояния Северного дока. Совместно с группой минеров и водолазов. В конторе всем пока делать нечего. Она для всей экспедиции пока остается местом явки. Я в первую очередь пошел подыскивать себе жилье. Пришел на Графскую пристань. Колонада стоит целая, только на колонах щербины от пуль и осколков. Под колоннадой уже стоит художник с мольбертом. На полотне я увидел контуры начатой картины. Контуры того, что видно на Северной бухте: над водой торчит часть носа какого-то потонувшего судна, плавают полусферические рогатые мины. На противоположном берегу развалины домов. Работает переправа, старик на деревянной шаланде (или баркасе) перевозит людей на северную сторону. Вместе с несколькими военными я тоже сел на баркас. Молодой сержант предложил старику свою услугу – сесть за весла. Старик, кивнув головой на мины, от услуги сержанта отказался. Переправившись, прошел мимо сухого дока. Никого там нет. На северной стороне всюду развалины, жилья тут не найти. Пришел в Бертельевку. Здесь есть уцелевшие одноэтажные домики сельского типа. Облюбовал себе пустующий домик в саду.

– Что вы тут ищете? – окликнула меня женщина.

– Квартиру себе ищу. Мне работать на доке.

– В этот дом скоро хозяева возвратятся. Идемте я вам покажу бесхозный домик, татарский.

«По праву наследства» – подумал я про себя. Вместе с женщиной пришли к домику в три окна в саду.

– Занимайте смело. Это я вам говорю точно, хозяин дома мой сосед Мамед, в Армии. Вместе с его женой и детьми мы эвакуировались еще летом сорок первого в Ходжели. Недавно его семью переселили в Узбекистан. Мы с дочкой только сегодня приехали из Ходжали. Хата моя вот рядом, почти целая.

– Спасибо, вселюсь без прописки. Видно надо кое-что подправить. Где воду берете?

– Из колодца в совхозном саду. И двух километров не будет отсюда. А до войны тут водопровод был. Кем вы там, на доке, работаете? Рабочие нужны? Я бы пошла. До войны я на Севморзаводе работала. Заглянула сегодня туда, одни развалины. Ну, устраивайтесь.

Большинство перекрещенных газетными полосками стекол в окнах целы. Через выбитую шибку заглянул в комнату. Трус видно все-таки я, пытаюсь осмотром определить: не может ли быть дом заминирован. Нет, не должно, не вижу в этом необходимости. Подобрав на полу сенцев ведро, пошел по воду. К северу от Бертеньевки лагерь. Только устраивается. Румыны, одни в гимнастерках, другие в белых рубашках, третьи голые по пояс расчищают от обломков кирпича, бетона и мусора площадку, засыпают воронки, забивают колья, ставят палатки в оживленных разговорах. На полотнах палаток нарисованы красные серпы и молоты, пятиконечные звезды. Один советский солдат сидит на глыбе бетона с автоматом на коленях. В саду совхоза знакомая сторожка. Крыши на ней нет, стоят кирпичные стены с пустыми оконными и дверными проемами. Кажется, вот из-за сторожки покажется Наташа Гузенко, самосанька, севастопольска, но там никого нет. У колодца в саду румыны. Один крутит ворот колодца, другой достает ведро с водой и наливает в канистру. Услужливо налил и в мое ведро. Здесь около них нет охраны. Видно убегать им нет расчета. Оказывается, румыны будут работать на расчистке улиц, и в первую очередь, на восстановлении водопровода. В занятой мне хате я обрызгал водой пол, подмел. Нашлась кастрюля, влил в нее воды, поставил на плиту. Дров в соседних развалинах немало. Поискал топор, но не нашел, обнаружил лом, чем и расколол дрова. Затопил плиту, вскипятил воду. На питание я должен быть зачислен в воинской части, но там еще я не был. С собой еще есть остаток хлеба и рыбных консервов из полученных мной в Симферополе, чем и поужинал, запивая кипятком. Из-за каменной ограды окликнула давешняя соседка:

– У вас с собой ничего нет, пойдемте с нами ужинать. И вот, возьмите это – подала матрас и байковое одеяло – Зачем спать на голом полу, когда есть постель.

– Я уже поужинал. За постель спасибо, возьму.

На следующий день встретился на доке с минерами и водолазами. Минеры уже заняты обследованием дна бетонного дока. Территория вблизи дока ими уже обследована, поставлен знак «Проверено. Мин нет». Уступчатые бетонные стенки дока целы, неповреждены. Входная перемычка и насосная станция взорваны так, что требуют восстановления заново. Водолазам нужно подробно осмотреть основание шлюза. Для этого натянут трос по оси перемычки. Измерили глубину, вода до взорванного основательно основания через каждые полметра. Наибольшая глубина 5 метров. Потом, спускаясь посменно метр за метром осмотрели полностью состояние оставшейся после взрыва части. Каждый сообщает мне на словах, я записываю: «бетон целый, трещин нет, поверхность неровная. В бетоне мелкие трещины, в слое столько-то сантиметров толщиной, верхняя поверхность неровна». Примерно есть характеристика на каждом метре. Когда водолазы окончили осмотр, спустили меня для общего представления состояния подводной части. Питаюсь вместе с водолазами. Румыны начали расчистку территории. Водолазы продолжают обследование дна бухты. Дома я начертил чертеж, написал пояснение о состоянии всего дока, включая насосную станцию. Предоставил Губанову. Контора в прежней комнате, полы помыты, окна вставлены, расставлены несколько столов и два книжных шкафа. Мою пояснительную записку и профили Губанов передал Рождественскому Алексею Николаевичу, чтобы он дал заключение и предложение к составлению проекта к срочному восстановлению северного дока. Мне Губанов разрешил съездить за семьей. Поезда ходят, но попасть на поезд трудно, заняты военными. Решил перевезти семью подводой, поскольку есть такая возможность. Колюбинский приспособил себе жилье в одном из нагорных переулков. Он попросил меня захватить на обратном пути и его жену с дочерью из Симферополя. В мое отсутствие подводой Сейтлерского Райводхоза пользовались Ваня и Быков Гргорий. Двуколку они заменили одноконной бричкой. На той подводе с разрешения Таранова мы – я, Дуся, Ваня, Зарема и Лиза – выехали из Митрофановки. При выезде из Мазанки, среди женщин, работающих в поле у самой дороги узнал Пашу Подгорную. Остановил лошадь, подошёл к женщинам, поздоровался, и Паша узнала меня. Хотя время было под вечер, мы ещё могли доехать до Симферополя. Но Паша настояла, чтобы мы непременно пошли к ней, у ней переночевали, у ней и лошадь есть чем покормить. Ведь всего несколько часов случайно я был у ней в хате и вот опять встретились как будто родные. Переночевали у ней и ещё Вася сообщил Лизе, что его часть стоит в Симферополе, сообщил и адрес. В Симферополе, оставив лошадь у Олежкевича, в первую очередь пошли к Васе на территорию совхоза «Красный». Эмилия Олежкевич пошла к Колюбинской, чтобы предупредить её о поездке в Севастополь.

Вася здоров, загорелый, весёлый. Лиза осталась с ним, а мы, попрощавшись с ними, вернулись к Олешкевичам. Колюбинская с маленькой дочкой и с узелком уже ждёт нас готовая ехать в Севастополь. Уехали из Симферополя не задерживаясь. В Севастополь привезли с собой целый мешок кукурузной крупы. Около десяти килограмм Дуся смолола на мельничке за время моего отсутствия. Питание у всех сотрудников экспедиции, включая и Губанова, не важное. Мы раздали по пол ведра крупы Губанову, Колюбинскому, Часову и Рождественскому. Губанов, в свою очередь, раздал нам талоны на литр водки каждому. В то время уже началось восстановление дока. Я занят изготовлением рабочих чертежей. Мне Рождественский поручил разработать второй предложенный мной вариант блочной кладки, без опалубки, под водой. Проекты блочных стен набережных, молов уже имеются. Но здесь, на шлюзе дока должна быть обеспечена водонепроницаемость. Николай Алексеевич упорно сидит над чертежами, не выходя из своей комнаты. Я ещё не единого чертежа не сделал. Хожу прикладываю в уме разные формы блоков, подбирая лучшие, удовлетворяющие условиям монтажа и устройсва водонепроницаемого экрана. Был у проектировщиков моло, познакомился с применяемыми формами блоков. Чичасов уже приступил к восстановлению насосной придоки. В его распоряжении саперы из ОСМЧ. Чертежей у него нет, но насосный агрегат уже заказан, той же марки который стоял до войны. Под соответствующий агрегат готовиться фундамент. Я посоветовался с ним насчёт шлюза. Ему руководить строительством. Сущности того и другого вариантов он в принципе представляет. Ответил мне не сразу. Присев на уступе бетонной стенки дока, в блокноте сделал какие-то расчёты.

– Думаю, что техсовет утвердит блочный вариант. В моём распоряжении есть рабсила и материалы. Не дожидаясь проекта, приступлю к изготовлению блоков. Не пропадут, несколько блоков будут готовы после завтра. Принеси свои чертежи, вместе посмотрим.

Посоветовал как увязать защитный экран с блоками. Когда через два дня я пришёл на строй площадку, три разные конфигурации бетонных блоков уже стояли там готовые. Посмотрели вместе с Чичасовым мои чертежи, кое-что уточнили. По просьбе Чичасова и инженера Петрова, Губанов предоставил на рассмотрение техсовета блочный вариант восстановления шлюза дока, не дожидаясь оформления опалубочного варианта. Хотя Рождественский настаивал на опалубочном варианте, сомневаясь в качестве блочного варианта, тех совет утвердил к строительству блочный вариант.

Вспомнил, и надо упомянуть. Подводу, на которой мы приехали из Митрофановки, Ваня отвёл и сдал, согласно распоряжения Таранова, в Балыкчи, начальнику райводхоза Павленко. Обратно Ваня шёл пешком. Увидев, как у дороги двое солдат устанавливают пирамидальный обелиск, остановился, обратил внимание на список красной краской на жестяном прямоугольнике

– Всем оставим, никто не будет забыт – сказал солдат.

Ваня прочитал списки и домой пришел испуганный:

– Как же так? Там в списке на обелиске «Сунчелеев Р.» Папа же живой.

– Все нормально – говорю ему – Тысячи Ивановых и Кузнецовых, живых и погибших. Немало и Сунчелеевых.

Говорят, были предложения некоторых специалистов строить Севастополь на новом месте, чтобы избавиться от дорогой уборки развалин и обломков, но Сталин приказал безоговорочно восстановить Севастополь на прежнем месте. Уже многие улицы расчищены, ходят автомашины, вернулись многие из старых жителей, даже открылся базар. Дуся и жена Рождественского (они устроились тоже в Бертеньевке) на талоны получили водку и на базаре выгодно променяли водку на продукты – яичный порошек и свиную тушенку. И все-таки пришли с базара возмущенные.

– Понимаете, какое гадство! – говорят, перебивая друг друга – какой-то тип, прилично одетый, по виду интеллигентный, предложил нам из-под полы ордена: «Покупайте, мол, недорого. Книжечки с печатью и подписью. Фамилию проставит сам покупатель».

– И милиции не видать.

– Я пошла сообщить в милицию или офицеру постарше.

– Я хожу следом, не теряя из виду того типа. Задерживает меня другой тип «Гражданка, есть шерстяное платье, как раз для вас», «Отстаньте, не нужно мне платье», «Чего из продуктов? Есть сливочное масло». И вот из-за этого типа я потеряла того типа с орденами. Ну, как же это так, Николай Алексеевич? Разве орденами можно торговать? Честью, славой, кровью воинов? Как же эти гады живут среди людей? Вы, Николай Алексеевич, столичный ученый, скажите, как быть, кому сообщить?

– Не беспокойтесь, Евдокия Васильевна. Тех гадов найдут без нас. Найдут те, кто обязан найти.

– А мы не обязаны?

– Как вам сказать. По совести, будто обязаны, но не по службе. На то есть обязанные по службе.

– Может быть они, обязанные по службе, об этом не знают ничего. Сообщу в милицию – решила Дуся.

Втроем, Рождественский, его жена и я, составляем проект восстановления сухого дока. Николай Алексеевич является главным инженером проекта, руководителем. Но один из возможных вариантов – бетонировка стен шлюза в опалубке с нагнетанием раствора под напором посредством труб.

Зареме понравилось море. Часто просит:

– Папа, сходим туда, где много-много воды.

Пришли вместе с ней на берег. На песке прибитые волной трупы.

– Фрицы! – испугалась Зарема.

Пошли дальше по берегу. Успокоилась. Шутливо машет руками на прибой.

– Куда, куда лезешь? Уходи! Ага, испугался, ушел.

В одних трусиках, то бежит по пологому песчаному берегу за откатывающейся пологой волной, то бежит обратно впереди волны, наступающей на песок с тихим шорохом. Смеется, будто играет с шаловливым котенком. Знает, что «котенок» опасный. Но рядом папа, ничего плохого не случится.

Рождественскому поручили другой проект, но живут в Бартеньевке, в прежней квартире. Меня оставили на доке, пока водолазы подготовят под водой основание шлюза. Дуся, соседки и Ваня участвуют на бетонировке блоков. Зарема остается дома вместе с десятилетней девочкой соседки. С началом монтажа стен шлюза с помощью автокрана, я на доке был только два дня. Командировка в Баку. На длительный срок, так что со всей семьей. Так и перечислили всю мою семью в командировочном удостоверении. Перед этим получили письмо из Мамадыша. Пишет Роза Надеева. Она пишет, что мои мать и сестра Юля продали дом в Мамадыше, переехали в Алма-Ату к Зифе. Туда Роза и отправила мое письмо матери, о том что нет в живых дяди Заки, брата Фуада и сестры Алы. Дядя Халим на фронте. Младший его сын Камил демобилизовался по ранению и живет в семье Надеевых в Мамадыше. Я написал и отправил письмо матери в Алма-Ату, по адресу присланному Розой. Сообщил свой будущий адрес, пока не четкий: г. Баку, остров Артема, экспедиция ОНИЛ-1». Этот же адрес сообщил в Митрофановку, Марине Яковлевне. Получив рейсовые талоны на продукты, выехали поездом. В Ростове пересадка и задержка. Тысячная очередь за билетами и на компастировку транзитных. Очередь заняли, но беда в том, что она не продвигается. Переночевали на привокзальной площади. Заметного продвижения вперед к кассе нет. Дуся пронюхала в чем дело. Взяв у меня билеты пошла и вскоре вернулась с компастированными на тот же день.

– Сто рублей взяли. Да бог с ними, иначе бы тут месяц загорали.

Приехали в Баку.

– Где тут остров Артема?

– На электричке до Бузавны.

На электричке приехали в Бузавну в лес нефтевышек.

– Где тут остров Артема?

– Попытайтесь на попутных. Бывают туда машины.

Приехали наконец на попутной на остров Артема. Ряд двухэтажных стандартных домов и несколько одноэтажных. Кругом пески. Нельзя сказать, что ни деревца, ни травинки. Стоят несколько чахлых невысоких тополей в персональных решетках, как в камерах-одиночках. У причала стоит металлическая цистерна для воды, около цистерны пятачок зелёной травы. Контора экспедиции ОНИЛ-1 оказалась в небольшом одноэтажном доме. Представились начальнику геологического отряда, Юрию Давидовскому, мужчине лет тридцати пяти. Он уже предупрежден, что мне поручено проектировать подводную опору под нефтяную вышку. Но не знает о том, о чем я, конечно, промолчал: я не имею представления с какого бока подойти к этому проекту. Немало нефтяных вышек и на самом острове, и над водой вблизи острова, к которым подходят от берега эстакады на сваях. Непонятно мне. Не может быть, чтобы в нефтяном Баку не было специалиста по подводным опорам. Какая была необходимость присылать из Крыма меня, никогда не имевшего дела с этими опорами?

Нам предоставили хорошую однокомнатную квартиру с газовой плитой. Поскольку мы впервые видим газовую плиту, жена Давидевского показала, как пользоваться этой плитой. На короткой улице две водопроводные колонки, но воды в них нет.

– Вода привозная – пояснила Давидовская – привозят воду из Баку, перекачивают в цистерну, из цистерны вода подается в водопровод раз в два дня.

Давидовский дал мне разрезы подводных скважин. Они, конечно, нужны, но не в них загвоздка. Контора в том же доме, где квартира Давидовских. Есть рабочее место. Жена Юрия работает лаборанткой, ей в помощницы зачислили и Дусю. Ваню устроили к буровикам.

Я пришел на надводную вышку. Глубина воды здесь не более 5 метров. На сваях, из стальных труб. Посидел, поговорил с нефтяниками. Опор на большой глубине нет. Бывает в шторм волны перекатываются по платформе, но вышка стоит прочно. Сваи между собой связаны ригелями на болтах. Из давних институтских сведений ничего подходящего к данному случаю память не подсказала. Читали лекции профессора Галеркин об упругих основаниях, Маслова – о мостах и кессонах. Что-то бесследно забыто, что-то помнится, но не подходит. Знаю, как строилась подводная часть Днепровской плотины в отгороженных перемычкой котлованах. Не то. Узнал, что есть библиотека. Оказалось, богата технической литературой. Весь день просидел в библиотеке, просматривая мосты, портовые и другие гидротехнические сооружения. Есть кое-что похожее, но не то. Брожу без дела от края до края песчаного острова. «Что посоветуешь, Шигай Салиятлы?». «Не дрейфь, не спеши – голос Шигая – не так продырявишь одну-две колодки – не беда. Бумага выдержит не выдержит – потеря небольшая. Главное, чтобы опора выдержала».

«Помнишь кадку в Ногайчинском колодце? – голос Ивана Басова – от той кадки и пляши». «Да, да, от той кадки плясать» – решил я, и придя в контору, засел за эскизы и расчеты. Сборные, железобетонные кадки. Нижняя кадка с подножьем. Верхние звенья наращиваются на болтах. Куст железобетонных колонн соединяется в одно целое железобетонными и стальными ригелями. Расчеты деталей, расчет устойчивости куста в целом, при десятиметровой глубине воды на осадочном основании. Не спешу, придерживаясь совета Шигая Салиятлы, не сижу за чертежами и счетами до отупения. Зарплата и командировочные идут. Никто меня не гонит. Значит все это учтено. Отложив бумаги, то брожу по острову бесцельно, то купаюсь в море. И опять за бумаги. Показал чертежи Давидовскому. Он геолог, но суть понял, одобрил.

– А деньги? Ведь не дешевое дело. Потом одна колонна ничего не даст.

– Даст. Важно проверить возможность монтажа одной колонны. Остальное ясно. На том и договорились.

-–

…После визита к Колюбинским мы со Светой приехали в Севастополь. На площади у Панорамы пестрая толпа, к кассам длинные очереди. Тут туристы организованными группами и неорганизованные вроде нас. Света, постояв в очереди, взяла билеты. Я видел панораму Севастополя до войны, но на этот раз, как очевидец Севастополя, вернее развалин Севастополя в сорок четвертом, я с особым интересом посмотрел старую панораму обороны Севастополя, чувствуя связь ее с увиденным в натуре. В войну полотно Панорамы было в эвакуации, здание было полуразрушено. Теперь восстановлено заново. Потом были на Сапун-горе. На граните длинный список погибших в дни обороны и освобождения Севастополя. В списке Ревякин. Не Федор ли? Нет. Или брат его? Нет, инициалы другие. На фоне этого списка на граните мне показались знакомые лица Арсентия Омеличева, Дмитрия Вакулина, Федора Машукова. Но в списках их нет. Разве уместишь всех, кто здесь полег?

Время уже к вечеру, остаемся в Севастополе ночевать. Побыли в трех многоэтажных гостиницах – мест нет. У меня есть адрес Степаниды Зябко, проживающей теперь в Севастополе. Было собрались к ней, но при выходе из гостиницы незнакомая женщина спросила:

– Что, мест нет? Устрою законно через регистратуру. По трояку с носа.

Я дал бы ей 6 рублей, как гадалке, ни одному слову которой не верю. Но деваться некуда. Подошла еще женщина.

– Идите с ней, она вас устроит, заплатите ей.

В двух комнатах более десятка мест. В одной женщины, в другой мужчины. Почти все места уже заняты. Заплатили еще по трояку и хорошо переночевали в чистой постели.

Оказывается, есть рейсовый автобус Севастополь-Джанкой, через Старый Крым. Поехали тем автобусом по Южному берегу. В автобусе туристы, больше молодёжь. Народ веселый. Транзистор громко поет свое, человек пять громко поют свое, иные хохочут самостоятельно.

Приближаемся к Старому Крыму. На склонах гор леса, небольшие поляны. Та самая, конечно, та самая. Вон и тот родничок.

––

…На острове работает СМУ ОСМЧ на строительстве эстакады. ОСМЧ организованно связана с ОНИЛ. По нашему заказу СМУ начало изготовление звеньев ж/бетонной колонны. У меня теперь есть свободное время. Мы еще не видели и самого Баку. Грузовые машины возят из Баку цемент. На трех машинах и поехали. Дуся с Заремой в кабине одной машины, мы с Ваней в другой. Идем в городе куда придется. Приморский бульвар.

– Мам, пальмы – кричит Ваня.

Да, на бульваре настоящие, живые пальмы. Мы видим их впервые. Даже потрогали чешуйчатые их стволы. Были в нескольких магазинах. Деньги у нас есть, но ничего не купили. Нам скоро ехать обратно в Севастополь. Зачем лишний груз? Были на толкучке, в толпе трудно продвигаться. Идет война, а здесь много молодых мужчин. Некоторые торгуют всяким барахлом. Чего только нет. От зажигалок и часов разных марок до офицерских шинелей, до меховых воротников. Были и за городом. Там видели дикорастущий инжир. Срок командировки истекает, но Давидовский попросил Губанова продлить срок командировки еще на две недели. Таким образом я участвовал при пробной посадке нижнего звена колонны с плавучего крана и монтаже еще трех звеньев при помощи водолазов.

Приехали в Крым поездом. Перед Джанкоем в поезде проверка документов всех пассажиров. Проверяет опергруппа. Я подал свой паспорт и командировочное удостоверение.

– Татарин? Почему татарин? Почему в Крыму?

Паспорт и удостоверение мне не вернул. Взял паспорт Дуси. Заглянул в удостоверение, где мы перечислены все четверо.

– Риф! Дуся! Здравствуйте! Около нас стоит, откуда-то подошедший Андрей Парфенов, бывший бухгалтер Ленинского Райводхоза, теперь старший лейтенант – Откуда? В Семь Колодезей?

– Здравствуй, Андрей, мы из Баку, в Севастополь.

– В Семи Колодезях недавно был. Тины моей нет, погибла в сорок третьем. В общем там ни семьи, ни кола, ни двора. Сам весь тут, в опергруппе.

Лейтенант вернул нам документы, прошел в следующее купе. Сошли мы с поезда в Сейтлере. Дуся, Ваня и Зарема пошли в Митрофановку. Я пришел в райводхоз. Начальник новый, мне незнакомый. Фамилию свою он, кажется, мне назвал, но я не запомнил. Поспешил позвонить Таранову, сообщить о своем возвращении из Баку.

– Давай, приезжай прямо в Крымводхоз – ответил мне Таранов – вопрос с экспедицией разрешим здесь. Колюбинский уже вернулся, работает в Крымводхозе.

По возвращении из Баку, в Севастополе мы уже не были. Увольнение из ОНИЛ -1 оформили в Симферополе. Крымводхоз назначил меня начальником Приморского райводхоза (так теперь называется район на Керченском полуострове). Приехал пока туда один, без семьи. В первую очередь заехал в Семь Колодезей с намерением устроится в собственной хате, и если есть какие повреждения отремонтировать. Но на месте нашей хаты оказались одни обломки ракушечного камня и глубокая воронка от авиабомбы. От виноградника и следов не осталось. Из старых знакомых встретил только Таню Казакевич. Она рассказала:

– Нину Сотникову увезли в Германию, Сулейманова переехала в Оканкой. Генку Козлова и Васю, сына Пятого секретаря, расстреляли немцы. Мотя сама переехала в Феодосию, по вызову Миронова. Бывший Первый секретарь Ленинского Райкома, Миронов, теперь работает Первым секретарем Феодосинского Горкома Партии. Танину сестру Лену нашли убитой в лесополосе. Приезжайте сюда, Риф. В Хаджаларе есть пустующие дома. Я тоже там устроилась.

Райцентр в селе Чистополье, что рядом со станцией Салын. Вопрос с жильем пока отложил. Надо осмотреться. А переночевать место мне найдется. Секретарь Райкома Чернышев и председатель Райисполкома Порельский ранее мне незнакомые. Из старых знакомых зав.РайЗО Бородатый. У него узнал, что Райводхоз пока конторы не имеет, а начальник Райводхоза Мухоед живет в Чистополье. Мухоеда я нашел на частной квартире. Согласно приказа он переводится в распоряжение Керченского водоканала. Мухоед по-прежнему усатый, крепкий и вовсе не хромает. В штате, кроме него, никого нет. Из хозяйства Райводхоза имеется только пароконная подвода с запасом сена на зиму. Приемо-сдача не сложна. В Керченском Госбанке есть текущий счет. Доверенность и образец подписи я привез, надо представить. Переночевав у Мухоеда, вместе с ним на подводе приехали в Керчь. В Госбанке меня предупредили, что я должен подобрать в свой штат бухгалтера, иначе через месяц прекратят операции по текущему счету за одной подписью. В прежней своей хате застал Тараненко Марию и ее дочь. Надю не узнать, стала рослой девушкой, учится в девятом классе. Двор у Тараненко открытый, ограда разрушена, но лошадей все же есть куда ставить. Остался ночевать у них. Мария работает на СРЗ (Судоремонтном заводе). Надя при лампе готовила урок, когда к ней зашла подруга, позвала на танцы в офицерский клуб. Сославшись на головную боль, Надя в клуб идти отказалась. Подруга ушла недовольная.

– Надя, хочешь работать бухгалтером? Паспорт у тебя есть?

– Вы шутите, дядя Риф? Какой из меня бухгалтер? Паспорт есть. К тебе бухгалтером, Риф?

– Да, в Райводхоз срочно требуется.

– Раз Риф зовет к себе, то иди, Надюша, смело.

– Я же учусь.

– Одно другому только поможет. Когда можешь ехать в Симферополь?

– Ну, это хоть завтра. Когда надо, тогда и поеду. В Крымводхоз? Дядя Яша там, он весной был у нас. Я же насчет бухгалтерии понятия не имею, дядя Риф.

– На любой работе понятие приходит в ходе работы. Иди, не раздумывай.

Надя с моей запиской к Таранову поедет в Симферополь поездом. Из Керчи приехал в Эльтеген. Застал дома Остапенко. Оставив у них лошадь пришел на скважину с ветродвигателем. Обсадная труба открыта. Нагнетательной трубы нет. Совсем нет или упала в скважину? Пока проверить нечем. Вышка целая, не повреждена. Крыльчатка свернута в пучок, висит, как кисточка на турецкой феске. Поднялся на вышку. Редуктор по наружному виду целый. С этой скважины и начать работу. Ближайшие к скважине населенные пункты возят воду, по словам Остапенко, из Багирова. За двадцать километров. Вблизи Эльтегена есть небольшое озеро, отделенное от моря узкой песчаной полосой, называемой пересыпью. Таких пересыпей в Крыму много – в Ярлыгаче, Акмечети, Карадже, Саках. Самая длинная из них, до 10 километров, – Арабатская стрелка. Эльтегенское озеро мелкое, почти все заросло камышом и осокой. Попробовал на вкус воду. Соленая. Но растет же камыш и осока. Значит пресная вода все же в озеро поступает со стороны суши. Здесь картина иная, чем на побережье Казантыпского озера и на Ташлыярском дренаже. Там пресная вода – это обильная роса. Здесь приточная. Надо найти способ перехватить эту воду до поступления в озеро, не дать ей засолиться от постоянного испарения. Но это потом. На Феодосинской дороге догнала меня машина, груженая сеном, остановилась.

– Папаша, я правильно еду в Сараймин?

– Пока правильно, но километров через тридцать надо свернуть с феодосинской дороги вправо. Как бы вам пояснить? Первый поворот вправо будет под косым углом. Туда сворачивать не надо. Второй идет под прямым углом, он идет в Сараймин. До Сараймина там населенных пунктов нет. Сено вы туда везете? Кого кормить? Там, кроме диких кошек, никого нет.

– Скоро будут и люди, и коровы. Уже едут. Ну, спасибо, папаша.

Обогнали меня еще две машины с сеном. Они не остановились. Передняя машина у них на виду. Я тоже приехал в Сараймин чуть позже. Две из тех машин стоят на улице уже без груза. Подошла третья машина со стороны Айманкуя, тоже без груза. У машин стоят двое, старик и молодой в форме военного летчика с черной повязкой на правом глазу. Они попрощались с шоферами, машины уехали. Молодой оказался председателем колхоза из переселенцев. Старик – житель из соседнего села Айманкую. Помог в Сараймине сгружать сено, потому что в Сараймине жителей нет. От них узнал, что на станцию Салын прибыл эшелон из России с переселенцами, распределяют их по колхозам. В Сараймине есть глубокий колодец с пресной водой. До войны он был оборудован конным барабанным подъемником воды. Оборудования теперь нет, верхняя часть каменной облицовки обвалена. Я полагал, что этот колодец подождет, но оказывается необходимо срочное восстановление. Еду через Айманкую. Хотя село называется колодец Аймана, но колодца здесь нет, есть родник с солоноватой водой, которой прежнее население и удовлетворялось. В Айманкую среди татарского населения жили несколько семей русских. Кое-кто из русских есть и теперь. Председатель колхоза женщина лет тридцати, назвала свое имя – Стеша. Степанида она или Анастасия не знаю. Одна машина сена сгружена здесь в Айманкую. Я знаю в километре юго-западнее села Либкнехт есть малый родник. Я еще до войны удивлялся: почему у этого родничка нет жилья? Он в стороне от дороги. Оставив лошадей на дороге пошли к родничку пешком, он на склоне пологой возвышенности, едва сочится в зарослях осоки. В самом глазке вода чистая, пресная. Сбоку полная водой лунка, из которой видно по следам, черпают воду ведрами. Дал себе слово непременно этот родник заключить в закрытый дренаж и оборудовать запасным резервуаром. В небольшой, в двенадцать дворов, деревне Либкнехт до войны жили немцы. Теперь большинство домов пустуют. На улице встретил молодого мужчину в солдатской форме. Назвался – Владимир Косюга. Эта встреча решила выбор места жительства. Володя позвал к себе переночевать. Оказывается, в Либкнехте в данное время проживают только две семьи. Кроме Косюги по соседству его зять, они Керчане. В Керчи дома их разрушены. Оба изъявили желание работать в Райвдхозе и посоветовали мне устроиться с жильем в Либкнехте. Вместе осмотрели два-три пустующих дома, можно занять любой из них. Я облюбовал себе крайний домик с запада. Две комнаты на полах, кухня, сенцы. Крыша под татарской черепицей. Рядом земля под огород сколько осилишь. Пока свободная. И главное, всего в километр родник с водой. На следующий день в Чистополье приехали втроем. Владимир и Григорий взялись перевезти заготовленное сено в Либкнехт, во двор Григория. Я послал письмо в Митрофановку Дусе, чтобы приехала с семьей в Либкнехт не дожидаясь меня. При желании могут приехать и Быковы. Квартиры есть. Встал на учет в Райвоенкомате. Мне теперь тридцать шесть лет, т.е. подхожу под бронь, что и оформили. Бородатый знает, что в Семи Колодезях разрушена моя собственная хата и с его подтверждения Райисполком оформил Либкнехтскую хату под мою личную собственность. Видно крестьянская мелкособственническая жилка сработала. Сено уже перевезено. Переночевав опять у Володи, утром втроем приехали туда, где до войны была нефтеразведка у села Кашик. Это село в котловане в форме ложки, вроде нашего карлыганского Ендовища. Оттого, видно, и название – Кашик. Мое предположение подтвердилось: на месте разведки нашли одну целую и другую, требующую частичного ремонта, ручные лебедки, некоторый буровой инструмент, штанги и трубы разных размеров. В первую очередь погрузили лебедки, штанги, инструмент. Все это привезли на Эльтегенскую скважину. Володя с Гришей остались налаживать лебедки, расчистить и подправить, оказавшийся вблизи скважины, блиндаж. Есть риск случайно наскочить на мину, но этот риск на Керченском полуострове, в особенности вблизи пролива одинаков везде. Я подводой приехал в Керч в надежде найти трос на СРЗ. В первую очередь заехал к Егору Дворник. Кроме троса еще нужна «кошка», которая до войны, я знаю, была и у Егора, и у его брата. Хата Егора разрушена до основания, строит новую, пока живет в землянке.

– Есть пустующие татарские дома в Аджамушкае, в Кайканах. Зачем строить новую?

– Даром не хочу чужих хат. Своими руками построю.

– Замечание правильное. Учту. Я пока занял чужую. К тебе, Егор, я с просьбой. Помоги. Нужны «кошка» и трос.

– Где же «кошку» найдешь, как у меня. Знаю я хороший новый трос в частных руках. Согласится продать или нет – не знаю. Давай сходим вместе.

Вблизи кирпичного завода большинство домов разрушены, кое-где есть уцелевшие. У одной из уцелевших хат усадьба огорожена тросом диаметром 18 мм. Новый трос, даже смазка солидолом еще сохранилась. Вышла из хаты старушка.

– Что, Егор, посматриваешь?

– Вот тут, смотрим, непорядок. Военное имущество незаконно используется.

– Где? Что, Егорушка? Боже сохрани от всякой военной гадости. Не мины ли?

– Хуже. Вот эта вещь, чем огород огорожен. Трос называется. Как она сюда попала?

– Господи! Ну кто ж его знал? Сама прикатила. Он вроде колеса был скручен, в том окопе лежал. С трудом прикатила. Что ж теперь делать? А?

– Вот что, Петровна. Давай мы твой огород огородим колючей или не колючей проволокой, а эту штуку без шума отдадим хозяину.

– Отдай, Егорушка, с глаз вон. Ограда на зиму не нужна, огорожу потом потихоньку. Проволоки у каменоломен немало валяется. Трос смотали в круг, откатили в бурьян. Подводой бабке Петровне привезли мотки телефонной проволоки, трос забрали. С тросом и «кошкой» приехал к Тараненко. Надя уже вернулась из Симферополя, вышла навстречу.

– Выпрягать будем, дядя Риф?

– Нет, сена только подброшу. Как успехи?

– Идемте, покажу.

В хате с полочки достала свой паспорт, подала мне.

Мария молча, улыбаясь, сидит на скамейке, наблюдает. В паспорте приказ Крымводхоза о назначении Надежды Тараненко бухгалтером Приморского райводхоза, и заверенный горсоветом бланк образца подписи.

– Дядя Юлиан сомневался: «Сколько лет? Работала где-нибудь или нет?» В кабинет дядя Яша сначала зашел один. А я сижу у пожилой секретарши сама не своя. Хорошо, что секретарша ни о чем меня не стала расспрашивать. Серьезная такая, какие-то бумаги раскладывает. Дядя Юлиан потом меня позвал в кабинет. «Ага, старые друзья!», говорит дядя Яша, «Смелей берись, Надюша. Что непонятно, спрашивай у начальника своего, у работников банка, и в особенности у Олешкевича, когда будешь приезжать с отчетом. Все будет нормально, желаю успеха». Сказала: «Спасибо». Что мне теперь делать?

– Сходи в банк, предъяви копию приказа. Потребуют паспорт – покажи. Сдай образец подписей. Пока все, ходи в школу. Я приеду через недельку, дам тебе работу.

Я приехал на скважину уже поздно вечером. По ночам уже холодно. Володя с Гришей в землянке. На полу настлана солома. Сидят на соломе, пьют горячий чай. В железной печке горит курай.

– Я хотел ехать в Эльтеген, но теперь раздумал. Зачем Эльтеген, когда есть гостиница с чаем. Трос и «Кошку» привез. И сено в бричке есть.

– И я, на всякий случай, привез вязанку сена из колхоза – говорит Григорий – Садись к чаю, а я пойду, устрою лошадей.

– И камса! Вот здорово!

– Целое ведро, рыбаки принесли. Ждут же воду.

Переночевали в тепле. Лебедки уже налажены, смазаны, смазана и резьба на всех штангах. Не буровики, а знают, что нужно. Прикрепив блочек на верху башни, опустили штанги с «кошкой» в скважину. Уперлись на глубине около 50 метров: нагнетательные трубы, значит, в скважине. С «кошки» могут сорваться. Для перестраховки спустили трос с петлей в конце. Володя поддерживает штанги свободно на весу, а я прощупываю трубу «кошкой».

– Есть! В трубе! Медленно поворачивай, Володя, штанги ключом.

Я пуками улавливаю, как «кошка» там, в скважине, завинчивается в трубу.

– Стой! Оставь штанги. Берись за трос, держи свободно и улавливай. Как только трос сам потянет вниз, спусти метров на пять вниз и так держи.

Я, покачивая с края на край обсадной трубы штанги, придаю небольшое волновое движение.

– Есть! – Володя спустил трос, как я сказал, метров на пять, держит, ждет, что я скажу дальше.

Я взял у Володи трос, сначала медленно, потом сильнее потянул трос вверх. Петля внизу плотно прихватила трубу.

– Подберите трос на лебедку, возьмите на «собачку», и лебедку прочно прикрепите к основанию вышки.

Лебедку прикрепили. На уровне устья обсадных труб я на штанге сделал метку. Володя с Гришей подбирают трос. Крутят ручки легко, трос постепенно натягивается. Метка на штанге на месте. Крутить все тяжелее. Трос натянулся, звенит. Метка на месте. Уже крутить ручки лебедки не под силу. Я подошел к лебедке, отпустил «собачку». На противоположной стороне к основанию вышки прикрепили вторую лебедку. На барабан правой лебедки намотали конец троса от второй лебедки, закрепили.

– Помалу подбирайте трос второй лебедки.

Я слежу за меткой. Ни с места. Может порвался трос?

– На «собачку» кончай, пошли на камсу.

Оставили все в напряженном состоянии, пошли кипятить чай, обедать. Воду из скважины можем достать кружкой на длиной веревке. Только кружкой, иной возможности нет. На чай набираем.

На лошадях поехал Остапенко в Багирово с четырьмя двухсотлитровыми бочками за водой. Для себя и для нас. Обедаем камсой и мамалыгой молча. Видно каждый из нас по-своему соображает как дальше быть. Я тоже не знаю. Второй лебедкой осилить можно, но если порвется трос, то вся наша затея насмарку. Расчеты тут не помогут. Неизвестно что держит трубу – засосало илом или заклинилась. Искать трос большего диаметра? А где его найдешь? Съездить, попытаться достать трос на СРЗ? Закурили после чая. Не терпится. Подошли к скважине. Сразу увидел, что метка на штанге поднялась сантиметров на пять. Напряженная работа продолжалась без нас. Нанесли следующую метку, на штанге закрепили хомут. Лебедка крутится легко. Можно крутить одному одной рукой. Но штанги поднимаются со скоростью часовой стрелки. Около метра за день. При таком темпе только на подъем труб нужно три месяца. Ничего. Пусть пока так. Потом, когда возьмем на хомут второе сверху звено трубы, около шести метров длины, первое звено вместе с «кошками» и штангами уберем, переключимся на одну лебедку. Подъем труб продолжают Володя и Григорий. Я пришел в Керч через Камышбурун, с СРЗ заключил договор на ремонт насосных установок. В первую очередь заказал поршневой насос для Эльтегенской скважины. Пришел к Тараненко. Надя, под моим наблюдением, написала чек на зарплату, подписала, потом заполнила бланки поручений на перечисление подоходного налога, соцстраха, в соответствии с ведомостью на зарплату, перечисления аванса СРЗ согласно договору. Почерк у нее четкий, не испортила ни одного чека, ни одного бланка поручений. Подписал и я.

– Пойдем сначала в банк. А потом, как придем оттуда, заведем кассовую книгу. Действуй – говорю Наде.

Сам остался сидеть в общей комнате. Надя зашла в кабинет к управляющему за визой. Недолго была там, вышла, кивнула мне, мол, все нормально, подошла к окошку операторов. Опять, отойдя от окошка, кивнула мне – все нормально, подошла к кассе. Получила деньги, дважды пересчитала, кивнула кассирше. Дома, в первую очередь, подшила в отдельную папку первую выписку с текущего счета. Показал ей как вести кассовую книгу. Я составил проект плана работ Райводхоза на 1945 год, что надо представить в Крымводхоз на утверждение. В проекте, наряду с мелиоративными работами, и строительство базы райводхоза: контора, жилой дом, материальный склад, конюшня. Дал Наде опять копию с плана, чтобы она тоже ознакомилась с планом. Написал письмо матери в Алма-Ату, отравил, сходив на почту. Мария работает на СРЗ, но просится в Райводхоз.

– Работа в Райвдхозе есть, но лучше бы тебе не уходить с завода.

– Работы там мало. Отпускают без содержания.

В Эльтеген пришли втроем. На скважине верхнее звено трубы опять лежит в сторонке, нижняя часть трубы на тросе и на хомуте, лежащем на обсадной трубе. Надя по ведомости раздала зарплату. Весь штат Райводхоза здесь. Подъем труб переключили на одну лебедку – в 10 раз быстрее. Надя тоже остается работать на скважине. Мария с Надей устроились жить у Остапенко. С ними остается Гриша. Мы с Володей на подводе приехали к месту разведки у Кашика, погрузили на подводу трубы. Володя повез трубы в Либкнехт, сделает несколько рейсов. Я пешком пришел в Митрофановку. Здесь в бывших болгарских домах уже живут переселенцы из Саратовской области.

В МТС есть несколько тракторов. Есть одна трехтонная машина. Вдоль дорог на полях собирают части от сгоревших машин, ремонтируют прочий сельхозинвентарь. В пруде есть вода. Насос и движок лежат на земле врозь, требуют ремонта. В Марфовке намечают открыть месячные курсы механизаторов, подготавливают помещение. Я еще до войны обратил внимание на то, что часть каменной ограды совхозного гаража почему-то выполнена наподобие бахчисарайского фонтана. Тогда мне не пришлось осмотреть подробно. Вспомнил. Для чего? Просто декоративное оформление? В ограде оно выглядит нелепо. По старой памяти разыскал эту стену среди развалин ограждения. Рядом обнаружил полувтоптанное в грунт каменное корыто. Стенки из тесаных камней тщательно подогнанных. Из стенки чуть выступает кончик дюймовой трубки. Потер обломком камня, трубка медная. Нет сомнения – здесь была когда-то вода. Откуда? К селу сверху спускается пологая балка. Может быть в этой балке был пруд? Иду вверх по балке. Ночью выпал тонкий слой снега. День теплый, снег тает. На правых склонах балки темные проталины. В одном месте темная проталина на дне балки и там тонкие стрелки зеленой травы. Следов пруда в балке не нашел, тем более меня заинтересовала проталина с листочками травы. В декабре, ища глазами заметные ориентиры, чтобы заметить место проталины, на макушке ближайшего холма увидел небольшой выступ известняка.

Пришел в Либкнехт. Из избы крайней хаты дым. Моя семья уже здесь. И Быков Григорий Иванович здесь. Дуся белит в комнате стены. Ваня несет с поля вязанку курая. Быков вставляет оконную раму с глазками перекрещенными полосками газетной бумаги. Рядом к стене прислонена оконная рама с недостающими глазками.

– Стекла нет. Если и найдешь, то нечем резать. Так я снял раму с соседнего дома, а эту сейчас отнесу туда, вставлю – пояснил мне Быков.

– Скоро сюда прибудут переселенцы. Займи себе соседнюю хату, пока не поздно. Только окно это я тебе уже обратно не дам.

– Так, дело говоришь. Выходит, я свою хату начал разорять. Не беда, сами и восстановим. Как с работой?

– Навалом. Только на своих харчах.

– Выгодная работа. На первое время с собой два пуда кукурузы имею. В Митрофановке еще есть. С чего начнем?

Посоветовались вместе. Ваня просится на курсы механизаторов. Правильно. Учеба в начале войны застряла на семилетке. Договорились: до открытия курсов Ваня с Григорием Ивановичем начнут восстановление Сарайманского колодца. Во дворе лежит штабель труб, привезенный Володей. Сам он, вместе с женой Мармей, уехал на Эльтегенскую скважину. Райисполком выделил для Райводхоза 60 кг зерна под названием «суржик». Не знаком я с таким зерном, но упускать нельзя, надо получить. В чистопольском СельПО за наличный расчет. У себя, у Кости и его сестры собрали мешки втроем, со мной Быков и Ваня. Пришли в сельПО, получили, поставили в угол склада мешки с зерном. Суржик, оказывается – это смесь ржи, овса и овсюга. До Сараймана пришли втроем. По пути в Айманкую встретили Стешу. Просит помочь как-то использовать родник на полив огорода. Земли удобной под огород вблизи родника, ближе чем полкилометра, нет. На этом пути малая вода родника в земляном русле потеряется, до огорода не дойдет. Предложил Стеше своими силами собрать трубы, где найдет. Трубы кое-где есть и на перекрытии блиндажей. Быков с Ваней остались на восстановлении Сарайманского колодца. В Сараймане уже новые жители, переселенцы из Тамбовской области. Я пришел на Эльтегенскую скважину. Все трубы из скважины уже вынуты, рядком уложены вблизи вышки. Поршневой насос исправный. Все ржавые болты крыльчатки облиты соляркой. Володя с Григорием взялись было разобрать крыльчатку, но не смогли из-за головокружений на вершине качающейся вышки. Дело несложное, но вот неожиданная помеха. Я поднялся на вышку с ключом в кармане. Это издали свернутая крыльчатка кажется кисточкой на турецкой феске. На самом деле каждое из двенадцати крыльев по 4 метра длины, по 150 кг весом. Длина каждой лопасти 2 метра. Привязав веревку на конец троса, пропущенного через блочек, верхом на траверсе придвинулся к крыльчатке. Качка усыпляющее медленная. Было бы, пожалуй, лучше, если бы она была более заметна. Ощущение неприятное. Знакомая морская болезнь. Креплюсь. Подтянул на веревке конец троса, протянул сквозь монтажное отверстие лопасти, завязал. Пропитанные соляркой гайки отвинчиваются легко. По шесть болтов на каждой лопасти. Снимаю болт, навинчиваю гайку, обратно на место и в карман куртки. Болт за болтом. Отвинчиваю последнюю.

– Отойдите в сторону!

Лопасть срывается с места, на тросе падает вниз. Володя отвязывает трос, подтягивает обратно наверх. Гриша с Надей относят лопасть в сторону, выравнивают кувалдой. Освобождаю только лопасти. Легче спускать и на спицах удобнее стоять. Кое-как осилил лопасти, спустился вниз. Тошнит. Ушел в поле. Когда после работы отпускают лошадь от конного водоподъемного привода при глубоких колодцах, она несколько минут кругами продолжает петлять, только потом начинает щипать траву. Так и я несколько минут ходил, покачиваясь, зигзагами.

По секрету от колхозников наши приспособились доставать воду из скважин ведрами на длинной проволоке. Это чтобы колхозники не мешали работать. Мария Касюга сварила мамалыгу. Мария Тараненко из колхоза принесла ведро молока.

– Значит все же можно работать наверху – говорит Гриша за обедом – После обеда попытаюсь и я.

И Володя, и Гриша демобилизовались из госпиталя. У Володи нет ступни правой ноги, у Гриши пулей пробиты легкие.

– Сегодня, хорошо, по шаблону выправляйте лопасти, а завтра наверх опять полезу я, мне привычнее.

После обеда пришел в с-з им.Ленина. Здесь тоже переселенцы. В одном из дворов шумит пожилая женщина, ее выслушивает, сидя на ограде, парень.

– Вот он хвалит Крым, Всесоюзная здравница. Не то, что лесов или садов, даже чахлого кустика нет. Где же ты осталась, наша родненькая… Тут не только речки, и колодца нету. Что это за жизнь – за двадцать километров воду для питья возить?

Парнишка улыбается, песню бормочет:

Под Тамбовом я родился, в распроклятый Крым попал

Говорят, будто женился, в жены я крымчанку взял

Не нужна мне та турчанка, не нужна мне та жена,

Есть у меня соседушка, у ней карие глаза.

– Скажи ему, или скажи председателю, пусть нас перевезут туда, где лес и вода есть. Или обратно в Расею.

В конторе совхоза совещание актива. Подойдя к двери снаружи, услышал женский голос:

– Нет, Маша, никто нам золотые горы не обещал. Знали куда ехали. Не в курорт, а восстанавливать разрушенное.

– Разрешите – кажется не попросил, а потребовал я, зайдя.

– Что ж теперь разрешать, когда уже зашел – говорит мужик, сидящий за столом. К стенке за его спиной прислонены костыли – Проходи, садись.

Рядом с ним за столом Бородатый.

– Продолжай, Настя.

– Все сказала, только вот жалею: черенки к лопатам из Козловки не привезла. Такие же были у меня ивовые черенки отполированные, да мягкие в руках. А тут? Сказать совестно. На стропила стесала черенки. Ну дубины. И стеклышком пробовала отшлифовать. Жёсткие в руках – и все.

– Не беда, не такие дубины в ваших руках отшлифовались. Что-то сказать хочешь, Фрося?

– Да нет. Только сомнение у меня насчет ячменя. Декабрь же, кто же сеет в декабре.

– Доверяем местным. Вот товарищ Бородатый тоже местный. Значит решили: начнем с ячменя под лопату. Давайте.

Актив дружно поднялся, вышел из хаты. Я подал председателю проект договора на восстановление скважины – источника питьевой воды. На сумму 20 тыс.рублей.

– Та-а-к – протянул председатель, просмотрев договор – нам стало быть воду, а вам ящик водки?

– По базарной цене примерно так.

– Знаю, браток. Для нас цена другая. Поможем, чем можем. И рыбаки помогут. Значит к договоренному сроку, к февралю, вода будет?

– Будет.

– И мы с оплатой не задержим – подал мне подписанный договор – Печати пока у нас нет. На костылях далеко не убегу. Действуй, браток.

В землянку пришел вечером. Женщины варят уху. Оказывается, Эльтегенцы принесли 30 кг свежей рыбы и ведро камсы.

На следующий день Мария Косюга подводой поехала в Либкнехт, повезла с собой половину рыбы, для себя, для Дуси и жены Григория. Втроем привезут из Чистополя в Либкнехт суржик.

Я поднялся на вышку снимать спицы крыльчатки. Не сильный ветер, вышка качается заметней, это лучше. За день спустил все спицы и обода. Теперь бригаде работы хватит. Надо выправить искорёженные спицы, опустить в скважину трубы с насосом и штангами. Переночевал в землянке, ушел рано. Пришел в Сараймин. Быков с Ваней закончили облицовку штучным камнем верхнюю часть колодца, выложили оголовок, вытащили со дна колодца, упавшие туда ранее обломки камня. Оборудования при колодце нет. Жители достают воду ведрами на длинных веревках. Приходила к нам Стеша, сообщила, что завезли к роднику часть труб, привезут еще. Все трое пришли домой в Либкнехт. По пути в Аманкую осмотрели завезенные к роднику трубы. Есть на муфтах, больше без муфт.

– Приспособимся, как ставить – пообещал Григорий Иванович – Завтра же начнем. Это недалеко от дома.

– На дворе у нас стоит машина, полуторка. Чья? Откуда?

Дома за чаем Дуся, Зарема и Николай Деркачев. Он приехал из Саки. Сам за рулем. Едет в Митрофановку. В Симферополе он встретился с директором Марфовской МТС Запорожцем, который обещал Николаю дать старые запчасти к тракторам и автомашинам, годные к реставрации. Слово «реставрация» в применении к сельхоз работам я впервые услышал от Николая.

Катя тоже уже в Саках. Мария Яковлевна в своей хате живет одна. Из Алма-Аты со своей семьей приехал Пантелей. Он там служил в органах МВД, потерял ногу при ликвидации банды в горах. Ходит на костылях. Было отказали в прописке Лиде, как немке. Пантелей в райкоме партии заявил: «Не пропишете жену, расстреляйте меня. Здесь наша родина, никуда мы не уйдем». Лиду оставили в покое. Пантелей работает бригадиром полеводом в Желябовке. Семья в трудном положении с питанием. Немного им помог Петр Курганский. На обратном пути Николай в Либкнехт не заедет, поедет через Феодосию. В кузов его машины я положил два мешка суржика для Пантелея. Николай привез из Митрофановки письмо, прибывшее туда из Алма-Аты от матери. Мать пишет, что в Крым без разрешения КГБ билеты на поезд не продают. Ходила она в КГБ, но разрешение на выезд в Крым ей, как татарке, не дали. Спрашивает как быть. Зовет нас в Алма-Ату, утверждая, что там можно жить неплохо. Сообщение матери меня удивило. Тут какое-то недоразумение: по-видимому, в КГБ мать не сумела дать правильное объяснение. Об этом сообщил первому секретарю Райкома партии Чернышеву и начальнику рай КГБ Гусарову. И тот, и другой посоветовали взять билеты до Краснодара, оттуда, мол, перевезем сами. Я написал матери, чтобы еще раз пошла в КГБ, пояснила, что поволжские татары из Крыма не переселены.

Вместе с Николаем приехала и Марина Яковлевна. В Марфовке открылись курсы механизаторов, и Ваня поехал туда. Курсантам предоставили общежитие и питание. В колхозы пригоняют стада коров, длинноногих, одномастных, немецких симменталок. Из тех, что обещала Виртшафткомендатура взамен непородистых? Надо же, хотя бы частично, отдать долг. Получил симменталок и колхоз Ленина. И мы стали чаще получать молоко. Питание улучшилось. Получается так, что нам выгодно растянуть работы на скважине на долгий срок. А на самом деле бригада, кажется, в убыток себе работает усердно с раннего утра до позднего вечера. Закончив монтаж крыльчатки, опробовали ветряк вхолостую. Работает нормально. Включили насос и расселись на копне курая. Мужики закурили «филичев табак». Был такой эрзац-табак. Не успели докурить цыгарки, как из «гусака» (изогнутый конец трубы) плеснула и струей потекла вода. Заработавший ветряк, конечно, привлек внимание и рыбаков, и колхозников. Прибежали женщины и дети с ведрами. Воды уже три полных бочки, больше намывать некуда. Кто-то сказал, что много пустых бочек на бывшем Багировском аэродроме. Послали туда подводу. И действительно оттуда привезли до тридцати двухсотлитровых бочек. Но оказалось ни одной целой, все продырявлены пулями. Подросток, ездивший за бочками, обнаружил на том аэродроме рассыпанные по земле болтики с гайками. Сообразил, что они будут нужны. Набрал полный карман. Смекалистый подросток. Мне он очень понравился. В пулевую дырку он опускает нитку, в отверстие для винтовой пробки просовывает крючок, которым вытягивает конец нитки в пробочное отверстие, привязывает в конце нитки болтик и болтик таким образом вставляет в пулевую дырку изнутри, а снаружи на нее накручивает, подтягивает гайку. Дырка закупорена. Так он залатал все бочки, которые следом наполнялись водой. На двуколке подъехал председатель Райисполкома Парельский. У него ода нога на протезе и ходит с палочкой в руке. Поэтому его, на татарский лад, прозвали «Рай с палком».

– Ах, молодцы – повторил он несколько раз, кондыбая к скважине.

Двое хромых о чем-то пошептались в сторонке. Порельский что-то написал в блокноте, оторвал листок и протянул председателю колхоза.

– Руки в мазуте, дайте вот девушке.

– Возьми, русская красавица.

Надя обычно разговаривает чисто по-русски, а тут:

– Хиба я руська? Самесенька хохлушка.

Бумажку взяла, прочитала. На типографском бланке Райисполкома распоряжение председателю колхоза им.Ленина: передать Райводхозу одну корову в счет договорной платы за восстановление скважины.

Я от имени всей бригады молча пожал руку Порельскому и председателю колхоза. Так мы в Либкнехт возвратились с коровой. Кроме того, колхоз им.Ленина перечислил 15 тыс.рублей. С рыбацкой артелью у них свои взаиморасчеты. Позднее при скважине установили цистерну для запаса воды.

Григорий Иванович закончил монтаж трубопровода с помощью колхозников. Родниковая вода немного солоноватая течет по трубопроводу к огороду, около 5 литров в секунду, можно орошать не менее 6 га овощей. Колхоз снабдил Быкова продуктами, что намного дороже зарплаты, полученной им деньгами. Григорий (зять Косюги, фамилию его не помню) переключился на доставку штучного камня и кирпича на строительство базы Райводхоза около того родничка вблизи Либкнехта. Он же доставил трубы из Кермута в Марфовку к пруду для донного водовыпуска, на устройство которого переключились Быков с Косюгой. Григорий из Марфовки на СРЗ отвез на ремонт нефтедвигатель. Насос при пруде оказалось возможно отремонтировать своими силами на месте. На СРЗ Григорий получил готовый поршневой насос, привез в Либкнехт. Домой Марии Тараненко он отвез мешок суржика. Пятеро женщин работают на базе – роют котлован под контору и жилой дом, огораживают участок проволокой на кольях. За пятью детьми (двое Косюги, двое Григория, и Зарема) ухаживает Марина Яковлевна.

Я пришел в Марфовку. Быков и Григорий еще не закончили рытье траншеи глубиной 4 метра. Колхоз теперь готовит землю под огород ниже пруда. Вода будет подаваться на полив самотеком. Со Звеньевым, овощеводом, мы познакомились раньше. В тот раз я у него переночевал. Алферову под шестьдесят, старший сын на фронте, семья большая: жена, младшие двое сыновей, двое дочерей, сноха с ними и внуки. И на этот раз Алферов пригласил меня к себе домой. Я у них чувствую себя как дома. Возможно в этом немалое значение имеет их саратовский разговор. Я не могу объяснить, чем именно отличается саратовский разговор от прочего разговора по-русски, но саратовский разговор я не спутаю с другим, как не спутаю карлыганский среди прочего татарского. Посидели с полчаса, от чая не отказался, собрался уходить. Жена Алферова:

– Так и пойдешь ободенку? Чай переночевал бы у нас.

Я хочу проверить то место в балке, замеченное зимой. Пришел в школу механизаторов. Оказывается, школа и общежитие в одном доме. Около пятидесяти подростков, подсказывая друг другу что к чему, собирают на столе магнето от трактора. И Ваня здесь. Узнал еще одного знакомого. Как-то в Сараймине увидел парнишку с топором на веранде пустующего дома. Огляделся и стукнул обухом топора по перилам.

– Ты что, хочешь добить то, что фашисты не добили?

– Дети малые дома, изба не топлена, а дров нет.

– Пойдем, я тебе покажу где дрова. Возьми веревку.

– Курай? Не ходите, сам знаю где собирать – и, оставив топор, с веревкой пошел в поле.

И фамилия громкая, запомнил – Генералов.

Попросил Ваню и еще двоих ребят, желающих помочь мне. Охотно согласились Генералов и еще один. С лопатами и киркой пришли в балку. В замеченном мной месте во влажном грунте выкопали шурф и обнаружили керамическую трубу с раструбом. В стык трубы просачивается вода. По направлению трубопровода в пяти шагах ниже по течению выкопали другой шурф и там обнаружили трубопровод, сухой. Тогда с верхового шурфа отрыли траншею вдоль трубопровода на два метра. Разбили одно звено трубы длиной около 70 см. Иначе не могли снять. Труба оказалась забитой водорослями, как пробкой. Закрыв отверстие сухой трубы камнем, прочистили верхнее звено, вода забурлила, шурф заполнила и побежала через край. Вынули камень, и вода пошла в трубу. Ребята побежали в поселок, к «бахчисарайскому фонтану». Я остался у шурфа следить за течением воды во избежание засорения. Значит в верховье где-то есть родник. Старожилов в селе нет, спрашивать не укого. Огузтобинский сельский водопровод я считал первым на Керченском полуострове (не считая керченского городского водопровода). Оказывается, был водопровод в Марфовке, неизвестно когда построенный. В довоенные годы он не действовал. Ребята прибежали и сказали, что вода пошла вфонтанев медную трубку, каменное корыто быстро наполнилось водой и вода стекает в боковой слив. Место разбитого звена пока обложили камнями, перекрыли обломками трубы, засыпали сверху землей. Впоследствии у «фонтана» установили резервуар. Марфовка питьевой водой обеспечена. Я так и не понял почему до войны водопровод не действовал? Почему о нем никто не напоминал? Кто-нибудь знал о его существовании?

Из Марфовки пришел в Мариенталь, где еще в сорок первом было начато строительство пруда. Прежних жителей здесь почти нет, в основном переселенцы. Дома здесь большей частью крыты листовым железом. При каждом доме бетонные резервуары, бочки, куда собиралась дождевая вода, ее хватало на месяц, на два. Новые жители к этому способу водоснабжения не приспособились, питьевую воду возят из Юзмкского водохранилища за 15 километров. Вместе с председателем колхоза и звеньевой пришли к месту пруда. От недосыпанной до войны плотины ничего не осталось, она смыта ливневой водой. Начинать надо заново. И только вручную, руками женщин. На работу вышли в тот же день около 50 женщин с лопатами и кирками. Работа простая, но сущность ее, людям незнакомым с нею, лучше освоить в ходе работы. Я остался хотя бы один день побыть вместе со строителями. Начали с траншеи под донный водовыпуск. Грунт суглинистый, берется лопатой. За несколько часов углубились на метр и больше. Звеньевой показал где брать грунт в тело плотины. Остановились перекусить. Из траншеи вылезают, опираясь о бровку коленями. Ближайшая ко мне женщина замешкалась. Попыталась коленом достать бровку, не достала, легла на бровку грудью, карабкается. Я подал ей руку. Она вылезла со спортивной ловкостью, прижалась ко мне грудью, пожалуй, по прицельной инерции.

– Ой, спасибо – сказала на словах и добавила глазами: еще бы лучше кабы ты обнял, помял меня.

Мужик есть мужик. Не мог не понять. Подумал «хорошо». Расселись на молодой травке кружком. На платках, на газетах разложили харчи у кого что есть: хлеб ячменный, кукурузный, вареная картошка, зеленый лук, немного сливочного масла.

– Идем к нам – пригласила меня после работы звеньевая – хата у нас просторная, семья небольшая. Галушки сварим.

Охотно пришел. Дом трехкомнатный, стены из штучного камня-ракушечника, оштукатурен, под железной крышей. Под навесом летняя кухня.

– Откуда вы сюда приехали?

– С Урала, с эвакуации. Мы местные. Домик собственный. Отдыхайте. Я схожу за водой.

– Где воду берете?

– В резервуаре. Это через двор. Туда сливают привозную воду. Рита, пригласи дядю в хату.

– Показать тебе мои рисунки?

Девчонка лет десяти поставила на стол мелкокалиберную снарядную гильзу со сплюснутой верхушкой и фитилем, зажгла свет, раскрыла тетрадь с рисунками. Цветы, деревья, российская изба с дымом из трубы. Ни одного танка или пушки. Мальчик лет семи сел за стол, подперев руками щеки, смотрит на рисунки.

– Мама никак не соберется в Керч. Там, говорят, есть краски. Вот это клен. Осень. Листья на дереве и на земле должны быть желтые. Нечем красить. Хочешь тоже что-нибудь нарисуй. Умеешь?

Я нарисовал колодец с журавлем и березу рядом. Примерно так, каким помню Шакиров колодец у нас в Карлыгане.

– Ой, точно в Даниловке – воскликнула девочка

– А где это – Даниловка?

– На Урале, где мы жили в эвакуации. Там был и папа, но мы с мамой от него ушли. Он там остался. Он немец. А мы приехали домой в Крым.

– Секретничаете – за нами стоит звеньевая – Это дядя вам такой хороший вид нарисовал? Попросите, чтобы он подписал на память.

Я подписал: «на память Рите от Рифа».

– Иди, Риф, искупайся, Вера воду согрела. Вот, в чулане – приоткрыла дверь.

От волнения и слова выговорить не могу. Кто я им? Искупался в корыте. Потом ели галушки с камсой.

– Ну, что, кто рано ложится и рано встает, тот добро наживет. Тебе Вера постелила в пустой комнате. Не побоишься один?

– Не успею, я быстро засыпаю.

Вера – это та, которой я помог вылезти из траншеи. Она, оказывается младшая сестра звеньевой. Неразговорчивая. В чистом платье. Причесанная. Видно тоже искупалась. Вера зашла показать мне постель и не ушла. В темноте молча разделась и легла ко мне будто к мужу после долгой разлуки. Деловито. Уверенно.

Из Мариенталя я ушел рано утром. В Акманае заглянул на огород. Несколько женщин на огороде работают на прополке и поливе. Родниковая вода сюда поступает по трубопроводу. Нужен тут запасной резервуар, но пока его тут нет. Надо сделать. Иду вдоль лесозащитной полосы в Либкнехт. Цветет абрикос. И в этом цвету полуголая женщина с охапкой хвороста в руках. Женщина крупная. Узнал Стешу, председателя колхоза. Хотел пройти мимо, как бы не замечая ее, но она окликнула:

– Риф, ты что, и поздороваться не хочешь с соседкой?

– Здравствуй, Стеша. Ей богу не заметил в абрикосе. Ты же так исцарапаешься.

– Вот и хорошо. Никакого убытка. Царапины зарастут, а платье порву, оно не зарастет. Присядем, отдохнем. Санитарную расчистку делаю. И деревьям хорошо, и трава пойдет чистая на сенокос, и дрова не помешают. Ты из Сараймина или еще откуда? Давай вместе позавтракаем.

– Я не голоден, Стеша..

– Не знаю. Я проголодалась. Вдвоем лучше.

Иду на нашу новую усадьбу. Из-за холма слышен смех. По склону бежит бухгалтер Райводхоза Надя. За ней гонится Зарема, падает, кубарем катится по траве, встает и опять бежит за Надей. Вместе звонко смеются. У Нади на голове венок из тюльпанов. Подошла к Зареме, присела, нагнула голову.

– Ну, возьми.

Сели рядком. Надя справа, Зарема слева. Хорошо.

– Не надо, сама сплету – начала рвать тюльпаны.

– Зарема, не рви, помрут же.

– Разве они тоже живые, как люди? – удивилась.

– Живые, как люди, как пчелы, как коровы и лошади.

Рвать перестала, пучок сорванных тюльпанов понесла в огород, сажает в грядку, делая луночки прутиком.

– Полью, теперь не помрут, будут расти.

– Уже не будут расти, пропали.

– Мама лук даже ножницами постригла, посадила вот так же в ямки, полила. Посадила малюсенькие, а теперь, видишь, какой лук вырос.

– Она не рвала, выкопала лук с рассадой, с корнями и пересадила рассаду. Как люди переселяются из Крыма в Среднюю Азию, из Тамбова в Крым и живут в новых местах. Иди, посиди со мной, на живых тюльпанов будем смотреть.

– Ой, папа, ты на живой тюльпан сел.

– Прости, я нечаянно. Помял немножко. Он поднимется, напьется росы, будет еще красивей.

Котлованы уже готовы. Рядом в штабелях штучный камень, завезенный Григорием. На огороде зеленые грядки картофеля, лука и прочих овощей. За огородом на траве пасутся спутанные лошади. Там же стоит бричка. Сегодня 1 мая.

– Идемте домой.

– Мы тут будем до вечера, огород полили, теперь за лошадьми и коровой присматриваем. Уже напоили.

– Корова? Я не вижу.

– Она вон там, в траве.

Да, буйно растет сурепка. Корову в ней не сразу увидел.

Вечером за ужин сели всей семьей. Все в сборе. Григорий Иванович и Вая приехали из Марфовки на тракторе НИТИ. Ваня на тракторе будет работать на полях колхозов Аманкую и им.Карла Либкнехта. Мария Тараненко теперь работает на СРЗ, но на май приехала к нам.

– Все у нас теперь есть – довольная говорит Дуся – и мамалыга, и молоко, и камса.

Да теперь все у нас есть. Мы с Ваней в пиджаках, сшитых Дусей из плащ-палатки, в кирзовых сапогах. Дуся в довоенной синей юбке в белый горошек и в стиранной пристиранной до дыр снежно-белой отутюженной кофте. На приусадебном участке в 10 соток растет кукуруза. Одно неладно на душе: я здоровый мужик на прудах и колодцах, когда на западе продолжается война. Успокаиваю себя: хоть и не просился на фронт, но не сдезертировал же с фронта.

Бородатый передал мне телефонограмму из Крымводхоза: по разнарядке выделены Райводхозу материалы и запчасти. Значит в Симферополь надо ехать подводой. В районе работают два компрессора на двух скважинах и две дизельных насосных установки на прудах. Горюче-смазочные материалы колхозы получают из нефтебазы по разнарядке Райводхоза. Побывал на этих объектах, проверил ход работы, узнал в чем нуждаются, раздал заодно разнарядки на ГСМ. Тимофей Дворжик, машинист Багировского компрессора, посоветовал в Симферополь ехать не с пустыми руками. Сам он приготовил для этой цели мешок кукурузной муки, посоветовал и другим напомнить, если сами не догадаются. Считая такое самообложение нужным и справедливым, собрал пудов десять кукурузы и муки и в других колхозах. Восьмого мая выехали с этим грузом вдвоем с Надей. Надя должна представить в Крымводхоз бухгалтерский отчет. Мария Тараненко с пожеланием счастливого пути нам, прошлась, придерживаясь за наклеску метров сто, как будто мы уезжаем в дальние края. За Старым Крымом остановились переночевать. В сторонке от дороги, на поляне, распрягли, спутав, пустили пастись лошадей. У родничка поужинали, сели на бричку.

– Ложись, Надя, спи, я присмотрю за лошадьми, попозже напою.

– Нет, ты ложись, за лошадьми я присмотрю.

Прохладно. Надели на себя стеганки. Было бы грешно проспать теплую, неповторимую ночь. Мы, конечно, не знали тогда, что она неповторима. Ночь мы не проспали, и не заметили ее. Росистой зарей поехали дальше. Подъезжая к Карасубазару еще издали услышали свободную беспорядочную празднично-веселую песню, сдобренную голосистой гармонью. Шумная группа солдат и девушек окружила нашу подводу. Один из солдат сел к нам в бричку, обнимает то меня, то Надю.

– Папаша! Сестричка! Победа! Конец войне! Мир!

На крылечке крайней хаты сидит женщина, согнувшись, уткнув лицо в ладони с платком. Плачет.

– Мама, ну, мама – обнимает женщину девочка.

«А что ты сделал для победы? Жив, здоров. Не погиб за Родину. Какими глазами покажешься Карлыгану?» – внутренний голос во мне. И внутренний же голос: «Ты был на виду, на том посту, где был поставлен. Сделал то, что с тебя требовалось. Будь ты в том взводе, который погиб до последнего солдата, был бы равным среди равных. С Карлыганом ты встретишься с открытыми глазами».

Глава 14

…Да, та самая поляна, тот самый родничок на склоне лесистом остались позади автобуса, проехали мимо. Минут через десять были в Феодосии. Мы со Светой сошли с автобуса в Нижнегорске, бывшем Сейтлере. Да, в бывшем. Сейтлера в садах уже нет. Сады стеснены многоэтажными стандартными корпусами Нижнегорска. По имеющемуся у меня адресу, на улице Чехова, в трехэтажном доме нашли квартиру Курганских. Катю встретили на дворе, где разномастные кладовки, сарайчики, гаражи, свинарники и курятники – близкие родственники больших домов. В то же время как чужеродные. Как-то нет здесь того естественного родства кобылы и жеребенка. Нет того единства – где кобыла, там и лоша. Кабыла за делом лошу забыла?

– Узнаете? – Катя показала на круглый балансир от комбайна, лежащий на деревянной тумбе, используемый, по-видимому, как наковальня – Петя берег и Толик бережет. Память дяди Рифа.

– Я только теперь заметил, голос у Кати точно такой, как у Дуси.

––

… На пологом склоне холма белый домик под черепичной крышей. Рядом, под одной крышей, материальный склад, конюшня на пару лошадей, коровник на одну корову с теленком, летняя кухня. Ниже по склону, там, где раньше был родник, ж/бетонный резервуар на 100 м3 воды. Он весь в земле, на поверхности только обычный водопроводный люк. На уровне дна резервуара начало водопроводной трубы диаметром 30 мм. На конец трубы надет длинный шланг так, что, когда конец шланга выше уровня воды в резервуаре, вода в трубу не поступает. Чтобы спустить воду из резервуара, нужно свободный конец шланга на веревке опустить на дно. Свободный конец шланга может быть установлен на любом нужном уровне. Длина водопроводной трубы 50 метров. Ниже огород, огороженный колючей проволокой, как подручным материалом, так или иначе требующем удаления с полей. Короче говоря, райводхозовская усадьба подобна хутору. Родничок или крестьянская мелкособственническая натура привлекла меня к хутору? Не знаю. Так получилось. Хата двухквартирная. Одну, готовую, занимает моя семья. Большую часть времени находится у нас и Надя. Меньше бывает у матери в Керчи. Другая квартира готовится для Быковых. Доделывают втроем – Дуся, Марина Яковлевна и Мария Косюга. Ваня продолжает работать на тракторе. В прошлом году он заработал 500 кг кукурузы и 300 кг пшеницы. Чаще ночует на полевых станах. Председатель переселенческого колхоза им.К.Либкнехта Кирсанов, подполковник в отставке. С ним только дочь Оля, лет семнадцати. Оля дружит с Ваней, она иногда носит Ване в поле харчи, иногда вдвоем бывают в кино, в райцентре, в Чистополе. Зарема, три с половиной года, загорелая, в одних трусиках поливает огород. Приспособилась. Поливает неплохо и охотно. Надя привезла из Керчи зарплату. Четверо из наших сотрудников, Быков Григорий Иванович, Володя Косюга, его зять с женой, строят резервуар для родниковой воды в Аманкую, и устанавливают поршневой насос с дизельным движком при Сарайминском колодце. Мы с Надей шли в Аманкую и Сараймин, когда навстречу нам прискакал верхом на лошади мальчик.

– Дядя Водхоз, я к вам. Ваши рабочие у Сарайминского колодца поранились, на мину что ли наскочили – слез с лошади – Садитесь вот, скачите туда. Тетя Стеша меня к вам послала.

Я не стал расспрашивать. Оставив Надю с мальчиком на дороге, верхом прискакал в Сараймин. На нашей пароконной подводе все четверо наших сотрудников. Увидел их живых и легче стало на душе. У Быкова платком завязаны глаза и кисть правой руки. У Володи тоже платком завязана кисть правой руки. Я пересел на подводу за вожжи. Надо ехать в Керчь. По пути встретили, взяли с собой и Надю. В Либкнехте пока собиралась Арина Яковлевна, Надя выплатила зарплату Григорию и его жене. Они остались дома, а мы в Керчь, в больницу. Я узнал уже в пути: на движке дала течь питательная трубка. В запасе другой трубки не оказалось. В поисках чем-то залатать старую трубку Быков нашел капсюль от гранаты. Стал расчищать гвоздем. Капсюль взорвался у него в руке. Володя с женой спускали в это время лебедкой в колодец насос. Услышав позади себя взрыв или выстрел, женщина опустила ручку лебедки и шестеренки помяли пальцы Володи. Володю оставили в больнице, а Быкову дали направление в Симферополь. Надя выдала зарплату Володе и Быкову. Григория Ивановича вместе с Ариной Яковлевной поездом отправили в Симферополь. Это было в конце апреля сорок шестого.

На День победы 9 мая я приехал в Симферополь по вызову Крымводхоза. Было совещание сотрудников водного хозяйства Крыма и вручение наград. Мне вручили медаль «За доблестный труд в Великую отечественную войну» и сообщили, что по представлению ОНИЛ -1 награжден Орденом Красной звезды. После совещания праздничное гулянье при Базаркилгинском водохранилище, что вблизи станции Альма. Я задержался в Симферополе, чтобы проведать в больнице Григория Ивановича. Но в больнице его не оказалось. Мне сообщили, что Быков ослеп на оба глаза, оформили ему инвалидность, из больницы его забрала его дочь Александра, где она проживает, врачи о том не знают. Я знаю, что в строительном техникуме учится Вера Быкова. Вера мне сообщила, что Шура служит в госпитале, что на станции Альма. В Альме, в госпитале я нашел Шуру, лейтенанта медицинской службы. Стройная, энергичная, при орденах. Обнялись, поцеловались. В Альме она занимает отдельную квартиру, при ней же отец и мать. Шура изъявила желание побыть на праздничном гулянье работников водного хозяйства. Пришли мы к водохранилищу с некоторым запозданием. Я забыл сказать, что еще в марте Таранова Якова Ефимовича перевели на работу в Пятигорск. Его адрес мне дала Петрова. С новым начальником Крымводхоза я познакомился на совещании. До этого Жирнова я не знал. Водхозовцы уже разбрелись кто куда. Одни купаются в водохранилище, другие группами сидят в саду. Идем по тропинке в саду. Шура прихрамывает, поэтому оперлась рукой на мое плечо. Навстречу нам попался Жирнов. Он, поздоровавшись, подмигнул мне, в смысле, мол, подцепил себе фронтовую подругу. Бывает же так. Именно с этого момента у меня появилась неприязнь к Жирнову. К тому же Шура добавила «несимпатичный человек, твой начальник». Подошли к группе, где сидели Корсунь Серафим, Колюбинский Вячеслав, Олешкевич Юлиан, Гапоненко Протас, Кирюхин, Должинский, жены Колюбинского и Олешкевича. Корсунь взял под руку Шуру, ему незнакомую, усадил рядом с собой. Все вместе выпили по стопке, закусили. Гапоненко продолжает служить. Был в отпуску в Акмечети, где проживает его жена Нюся с детьми. Нюся рассказала Протасу про Веру, бывшую мою жену. До войны Вера работала в Акмечетской больнице. Олечка умерла в Акмечети. Вера незамужняя. С начала войны, как полунемка эвакуировалась в Казахстан и с тех пор Вася про Веру вестей не имеет. Посидев несколько минут в той группе, мы с Шурой пришли к ней домой уже поздно вечером. Кухонку слабо освещает керосиновая лампа. Григорий Иванович, согнувшись, сидит на койке. Глаза закрыты, как будто сидя спит. Я присел рядом с ним.

– Вот такие, Риф, дела. Отработал.

Арина кухарничает у плиты.

– Мама, стол, пожалуй, придвинем к папе.

Я помог Шуре придвинуть стол от простенка к койке и снова сел у Григория Ивановича.

– Такие дела, Риф, не «папа к столу», а «стол к папе». Все-таки гора к Магомеду подошла.

Неловко я себя чувствую. Хотя нет прямой моей вины в состоянии Григория Ивановича, а все-таки в моем ведении стал инвалидом еще не очень старый, здоровый, трудолюбивый, хороший механик, добрый человек.

– Не будем зажигать лампу, Рифочка. Так поболтаем. Ну что о себе говорить? Ногу мне раздробило осколком под Кенексбергом. Хотели ампутировать, не далась. Решила, что будет, то будет. Срослась. Упросила потом, чтобы не демобилизовали. Оставили при госпитале. Война кончилась, а госпитали еще нужны. Рассказывай как ты?

Переночевав у Быковых, поездом вернулся домой. В райводхоз вместо Быкова и Косюги принял того самого летчика с черной повязкой на глазу и подростка Сережу Генералова из Сараймина.

– Сватает один военный – заявила Надя – Уж не знаю.

Секретарь Райкома Чернышев спросил при встрече не приехала ли моя семья из Алма-Аты. Не забыл. Нет, не приехала. Мать зовет нас в Алма-Ату. Надя подала заявление об увольнении по семейным обстоятельствам.

– Не хочется уходить, но приходится. Поработаю, может быть, еще недели три. Подыскивай себе бухгалтера.

Не хочется мне расстаться с ней, но тут не моя воля. Она уволилась. Пока по-совместительству принял бухгалтера колхоза Аманкую Ваню Бензенко. Ване 18 лет. Был он в военкомате. Предполагают направить его в школу летчиков, возможно в Качинскую.

Начали строительство водопровода Салын-Либкнехт на базе Ташлыярского дренажа посредством насосной станции Салын. Дома бываю редко, переходя из колхоза в колхоз, от прудов к колодцам. В огород как-то полез теленок. Дуся с Заремой гонят его в открытую калитку, а он рвется пролезть через ограду из колючей проволоки. Дуся, спасая теленка сама поцарапала ногу колючей проволокой как раз в том месте, где старая осколочная рана. За ночь нога распухла, в бурых пятнах. Повез ее в Керчь. По дороге горячей рукой все держалась за мою руку. В больнице врач меня успокоил: вылечим. Подводой приехал ночевать к Марии Тараненко. Она одна. Надя со своим мужем уехала в Севастополь. Мне не спится. Ночью пришел в больницу. Дежурная сестра просит не беспокоить больную. Уступила моей настойчивой просьбе, пропустила в палату. Дуся, лежа на спине, невидящими глазами смотрит в потолок. Четко запела:

– Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда.

Я понял о чем она: муж найдет себе другую, а детям матери не будет. Она без сознания. Сознание сработало как-то окольным путем. Дуся умерла, не дождавшись утра.

Из Керчи послал телеграммы в Саки, Николаю, и в Сейтлер, Марине Яковлевне. Володя Косюга выписался из больницы, вместе с ним привезли Дусю домой. На машине полуторке приехали Марина Яковлевна, Николай и Катя Курганская. Из Керчи приехала Мария Тараненко. Дусю похоронили на Либкнехтском кладбище. Николай с Катей уехали, а Марина Яковлевна и Мария Тараненко остались на несколько дней с нами. Марина Яковлевна как бы разбудила меня.

– Ты еще молод, Риф. На ком-то надо тебе женится. Незамужних женщин немало. Я про себя перебрала то ту, то другую, остановилась на Варе Куц. С малых лет они с Дусей дружили. Она тебе будет хорошей женой и матерью детям.

Мне не о женитьбе думать, но Марине Яковлевне благодарен за практичный совет. Марина Яковлевна уехала домой. Хозяйство, корову оставила на попечение Лизы, а у Лизы свои заботы. Тараненко осталась с нами присмотреть за коровой и Заремой. У Марии свои соображения.

– Кабы я знала, разве я бы отправила бы Надю. Я же про вас все знаю, Риф. Надя мне ни слова, но разве от матери скроешь. Что ли сообщить ей? А, Риф? Она вернется. Ей богу вернется. С тобой она хоть куда. Ване скоро в армию. Он уже самостоятельный. А Зарочка Наде как родная дочь.

-–

…Из Ломоносовки (бывший 5-й участок) к Курганским на грузовой машине приехал Анатолий Деркачев, старший сын Пантелея.

– Т.Катя, дядя Риф, вообще все поехали к нам, мама ждет. И за Колей с Полиной заедем. Анатолий, младший сын Кати, работает заведующим гаражом Нижнегорского Управления оросительных систем.

– Я, дядя Риф, по твоей части, мелиоратор, а по части папы механизатор. Никого из вас не обижаю. Жена Анатолия Вера, работает медсестрой в райбольнице. У них один сын Артур пятилетний, в данное время в санатории, в Ялте. Катя села в кабину, мы четверо в кузов. Заехали за Николаем, живущим в Нижнегорске же, в своей квартире. Николай старший сын Кати и его жена Полина работают на хлебозаводе. Их старшая дочь замужем в Нижнегорске, а младший, лет четырнадцати, с ними. Приехали мы к Лиде целой бригадой. Лида в своей хате живет вместе со своим младшим сыном Виктором. Анатолий, его жена Катя и их младший сын живут в колхозной квартире. Дочь Лиды Валя, со своим мужем Иваном Анищенко живут в селе Желябовка в собственной хате, работают в колхозе. Иван водитель грузовой машины, а Валя колхозный счетовод. Мне кажется, что вот сейчас из хаты или из-за хаты выйдет Пантелей на костылях, но его уже нет в живых. Валя обняла меня, поцеловала в губы. С Иваном Анищенко и Катей, женой Анатолия, мы познакомились впервые.

––

….В Либкнехте мы с Ваней продали свою хату, корову с теленком, зерно, заработанное Ваней, и даже будущий урожай на усадьбе, на корню. Выехали с одним вещмешком на троих. У Вани направление от военкомата в Качинскую школу летчиков. Мы с Заремой едем в Алма-Ату. В Митрофановке только остановились попрощаться с родней. Были у Марины Яковлевны, у Петра и Кати Курганских. Петя работает механиком маслозавода, вновь организованного, вернее строящегося. Дочь их, Валя, вышла замуж за моряка, сыновья их, Коля и Толя, подростки, с ними. Лиза Деркачева в мае сорок пятого от Васи получила письмо, что он демобилизовался, скоро будет дома, для Васечки багажом отправил мотоцикл. Отправленный из Германии трофейный мотоцикл Лиза с Васечкой получили, а самого Васи уже год ждут, а его все нет. Лиза сделала запрос в воинскую часть, где он служил, откуда получила ответ, что Деркачев Василий Васильевич демобилизовался, выехал домой.

Были мы и у Пантелея на 5-м участке. Пантелей работает председателем колхоза им.Желябова. Вместе с Пантелеем на двуколке поездили по полям. Посредине, между нами, на двуколке костыли. Идет уборка пшеницы, работает одна конная косарка, а с косами и серпами много женщин. Видно, радуясь хорошему урожаю пшеницы, Пантелей вспомнил тот мешок суржика, который я ему прислал в сорок четвертом.

– До гроба, Риф, не забуду тот суржик. В Алма-Ату, значит, собрался. Я там был в войну. Знать бы, что там твоя мать, непременно проведал бы ее. Езжай смело. Хорошие там места и народ, в основном, хороший. Ведь ноги я лишился не на фронте, а в киргизских горах, на Памире. Служил в органах НКВД. Поступило сведение, что на Памире, близ Китайской границы, бесчинствует банда, грабит население, даже напала на районное отделение НКВД. На ликвидацию банды направили отряд, в том числе и меня. С помощью местных жителей Алайского района застукали банду в урочище Кашка-Су. В перестрелке меня ранило в ногу. Казалось, пустяковое ранение пулевое. Сам сделал перевязку. Пленных десяток бандитов пригнали в райцентр. Мы верхами, пленные пеши. Нога у меня опухла. Зашел в райбольницу. Врач девушка. И фамилию ее запомнил – Негодмцкая. Ранение, говорит, опасное, мы здесь помочь не можем, необходимо срочно обратиться в областную больницу. Легко сказать «срочно». Верхом через перевал более двухсот километров. Вот и дотянулось до ампутации. В основном народ там – казахи, киргизы, узбеки и прочие – славный.

Зарему застал в огороде с Валей, дочерью Пантелея, девушкой лет семнадцати, помешал их дружественной беседе.

– Чудо девчонка, с ней не соскучишься – говорит Валя про Зарему – Там, в Либкнехте мальчик Андрюша дразнил ее «Цыганочку Зару привезли с базару», а Зарочка не осталась в долгу: «Андрюха требуха, съел корову и быка». Тот же Андрюша дразнил водхозовскую бухгалтершу, ну т.Надю: «Юбка узкая-преузкая, я татарина люблю, сама русская». А т.Оля, ну та, что с нашим Ваней дружила, пела так: «Не татарка я и не русская, а я рода не простого, дочь советского народа». Дядя Риф, возьмите меня замуж. Правда. Буду матерью Зарочки. Хоть тут будем жить, хоть в Алма-Ату поедем. Мы с мамой ездили из Челека в Алма-Ату на базар. Папа и мама отпустят меня с тобой и Зарочкой. Зарочка очень хочет, чтобы я была с вами.

Я вижу Валя не шутит. Как же мне ответить ей чтобы не обидеть?

– Я еще сам не знаю, Валя, где и как устроюсь.

За это время, пока мы были у Пантелея, Петя в подарок мне сделал удобный для дороги фанерный чемодан. Ваня вместе с нами ехал до Джанкоя. Там ему на память купили ручные часы и распрощались. Наш поезд идет из Севастополя в Москву, называется «Пятьсот Веселый». Товарные вагоны приспособлены для перевозки пассажиров. Народу в вагоне, как сельди в бочке, не протиснуться. Один из пассажиров услужливо принял у меня сначала чемодан, а потом Зарему. Поднялся и сам. Взяв Зарему на руки, стою у двери.

– Риф, передай сюда ребенка – женский голос из дальнего угла.

Видно знакомая. Зарема из рук на руки поплыла над толпой. За ней, по родительскому праву, протиснулся в тот угол и я. На скамейке в тесноте сидит Фатима Татаросманская. На руках у нее Зарема, рядом сидит мальчик лет десяти.

– Здравствуй, Риф. Возьми мальчика на руки и сам садись на его место. Чемодан как-нибудь втиснем под скамейку. Ну, вот и устроились. Вся семья в сборе.

Фатима едет в Узбекистан, до станции Грючмазар Андижанской области, где они проживают с апреля сорок четвертого. В Татаросмане оставила кое-какие вещи у русской учительницы. С учительницей она переписывалась. Вот приехала в Татаросман, не так за вещами, как проведать. Живут там теперь переселенцы с Кубани. В Москве пересадка. Фатима с детьми осталась в зале ожидания, я встал в очередь к кассе. Прибежал Миткат.

– Зарема к тебе не приходила? Она сбежала. Я бежал за ней, а она где-то пропала.

Когда я разыскивал Зарему в толпе, женский голос откуда-то с потолка громко объявил:

– Гражданин Сунчелеев, ваша дочь Зарема в детской комнате.

– Ваша девочка? Она молодец, знает все, что надо: фамилию, едет с папой из Митрофановки от бабушки, в Алма-Ату к другой бабушке. А папа раззява. Как с билетами?

Женщина-милиционер помогла нам прокомпостировать транзитные билеты. Из Москвы на Восток поехали обычным пассажирским поездом. На Восток, дальше Поволжья я еду впервые. Казахстанская степь кажется бескрайней. В вагон вошел молодой мужчина в бушлате, в тельняшке, в темных очках. Постукивая палочкой по полу впереди себя, прошел до середины вагона. Остановился и вдруг громко запел на мотив «напрасно старушка ждет сына домой».

Товарищ с победой вернулся домой,

Случится заглянешь в Ахтырку,

Жене передай мой последний поклон,

А сыну отдай бескозырку.

Закончив песню, снял, протянул перед собой бескозырку. Я попытался представить на его месте кого-нибудь из моряков-десантников, высадившихся в Эльтегене или Феодосии. Нет, не получилось. Отказались десантники становится с протянутой перед собой бескозыркой. На станции Арысь с Фатимой распрощались.

-–

…Вместе со Светой вдоль Крымского канала прошли до лесопитомника. Река в ровных бетонных берегах. Лесопитомник уже не лесопитомник, а сад в десятки гектаров: фруктовые и прочие деревья разных пород. У деревьев вдоль берегов Салгира нездоровый вид. Я, по старой привычке, заглянул в знакомый колодец. Вода в колодце всего в полуметре от поверхности, вместо прежних трех метров. Угрожающе повысился уровень грунтовых вод. Что же предпринять по борьбе с заболачиванием? Я обратил внимание на то, что Крымский канал пересекает речку Салгир дюкером, подпирающим уровень грунтовых вод. Тут не дюкер должен быть, а акведук, позволяющий углубление русла Салгира насколько возможно. В каком состоянии поля дальше к Сиващу? Свете не очень охота топать 30 км, она вернулась в Нижнегорск, а я пошел на Восток.

Сразу же за лесопитомником увидел начало коллектора для отвода грунтовых вод. Так, хорошо, значит меры применяются. Озеро. Стая белых гусей. Коллектор в самом начале запружен глухой перемычкой. Фактически вместо отвода грунтовых вод, подпор. Присивашская долина имеет очень малый уклон в сторону Сиваша, около метра падения на километр. Все же этот малый уклон при экономном использовании, достаточен для отвода грунтовых вод в Сиваш. Коллектор может быть и должен быть на такой равнине строго прямолинейным, но фактически коллектор зигзагообразный. Что заставило отказаться от прямолинейной трассы? Нетрудно заметить. Помешали старые лесозащитные полосы, куда вложено немало затрат. Намного дешевле восстановить лес, чем построить дренажную сеть. Без дренажной сети вся эта широкая равнина скоро выпадет из сельхозоборота. Что делать? Послать письмо в областную газету? За подписью: проезжий Сунчелеев? Без толку, для корзины. Вдоль коллектора глубиной от трех до четырех метров прошел до его устья на Сиваше. Воды на дне коллектора чем ближе к Сивашу, тем больше. Берег здесь обрывистый, высотой над уровнем воды в Сиваше до 8 метров. Короче говоря, в коллекторе еще есть некоторый запас уклона. Вблизи Сиваша на полях вблизи сел Акимовки и Емельяновки посевы риса, чего раньше в Крыму не было. Сама природа подскажет что предпринять, а не потом затылок чесать.

В субботу, автобусом, вчетвером, Анатолий и Вера Курганские, и мы со Светой приехали в Ялту. В первую очередь зашли в кафе «Шалаш», что рядом с автовокзалом. Построено действительно в виде шалаша. Сели за свободный столик. Подошла к нашему столику официантка в белом фартуке, крупная женщина лет сорока в юбке на четверть выше колен. Поздоровалась с Курганскими.

– Вчера была у Артура – говорит она – Обрадовался мне. Как же хороши товарищи, а родня лучше.

– Не узнаешь? – спрашивает меня Анатолий – Елена Андреевна Курганская.

Ну, разве узнаешь. Вместе с Ваней училась в начальной школе, веснушчатая, худенькая девчонка Лена, дочь Андрея Курганского. А теперь вон какая баба! С удовольствием осмотрел ее ноги, стройные, соразмерные ее росту. Грех молодой женщине прятать такие ноги.

– Здравствуй, дядя Риф – немного смущенно улыбнулась, заметив, чем я интересуюсь, такая, мол, есть – Не забываете своих? Ваню еще не видел? Он в Ялте, на каком-то семинаре по сельхозтехнике. Вечером обещал зайти к нам. А вы сегодня не уедете? От квартиры – подала Вере ключи – дома сегодня никого нет, хозяинуйте там сами, а я приду часам к восьми. По кружке пива выпьете? Сейчас принесу. Минуточку – это уже клиентам – Рагу? Яичницу?

Проведав в санатории Артура худенького, мальчика лет шести, пришли на улицу Макаренко. Помню до войны эта кривая улица на склоне горы называлась Школьной. Квартира Лены на крутом склоне так, что узкая тропа перед домиком на уровне крыши соседнего домика. Застекленная веранда используется как кухня и столовая. Здесь газовая плита, холодильник, шкаф с посудой и продуктами, стол и стулья. Вправо дверь в комнату замужней дочери, прямо – в комнату Лены с мужем. Муж и зять Лены моряки, в данное время в плавании, дома бывают редко. Вера со Светой пожарили яичницу, собрали на стол. Анатолий достал из холодильника бутылку с водкой.

– Будете, дядя Риф? Я лично не употребляю

Отказался и я. Лена и Ваня пришли в восьмом часу вместе. Ваня среднего роста, худощавый, на висках седина. Он механик сельхозтехники Первомайского района. В Ялте на десятидневном семинаре работников сельхозтехники Крыма. Жена Вани Оля работает тоже в Райсельхозтехнике в качестве секретаря-машинистки. Их дочь Валя учится в Симферопольском педагогическом институте. Последний раз я их видел почти 20 лет назад. Ваня тогда работал председателем поселкового сельсовета Нижнегорска. Оля была с грудным ребенком Валей. Из Ялты в Симферополь приехали троллейбусом. Не задерживаясь в Симферополе, поехали в Нижнегорск. У нас со Светой билеты на Ташкент на самолет на понедельник. Утром Алу с Вадимом проводили на автовокзал, они едут к тете Арише и сестре Жене. Женю я видел в пятьдесят седьмом, когда она училась в десятом классе. Теперь она работает в сочинским цветоводческом совхозе, в качестве агронома. Мы в тот же день вечером прилетели в Ташкент. А утром следующего дня прибыли домой в Баткен.

Да, Карлыган, в Баткен домой. Затрудняюсь перечислить все места, куда я приходил домой. И все-таки. Леонид Дядюченко подарил мне свою книгу «Серебряный глобус» с надписью: «Вспоминая Баткен, вспоминаю тебя; Вспоминая тебя, вспоминаю Баткен». Вот, оказывается, какая неразрывная связь между мной и Баткеном. А Карлыган там, где карлыганцы.

––

…В Алма-Ате Зифа, мать, и сестра Юля, девушка двадцати лет, занимают небольшую комнату с кухонькой. Мать седая. Четыре года мы не виделись. Срок малый, но пережито много. За это время погибли ее сын и дочь. Почти два года не имела вестей от второго сына и его семьи. Были голод и холод. Ей 64 года, пенсионерка, на здоровье не жалуется, домохозяйничает. А хозяйства нет. Зифа работает буфетчицей. Её муж Ризван Абдрахманов, пропал без вести. Детей нет. Юля работает операторшей в госбанке. Живут нормально, особо не нуждаются и не жалуются. Были с Зифой на базаре. Горы яблок и прочих овощей и фруктов. На овощи цены невелики. Нет в свободной продаже хлеба. Кукурузные лепешки с рук по 10 рублей за штуку. Т.е. на среднемесячную з/плату примерно полсотни лепешек. Купили воз саксаула. Приближается зима.

Вышел на разведку работы. Уже из газет знаю, что строится каскад ГЭС на речке Алма-Атинке. Первая из строящихся ГЭС недалеко от города. Уже готовы турбинная камера, строится здание ГЭС и деривационный канал. Увидев на стройплощадке мужчину ниже среднего роста, в стеганке, кирзовых сапогах, с планшеткой на боку, предположил, что это прораб. Подошел к нему, чтобы узнать насчет работы и неожиданно узнал: Могильницкий, бывший зам.ректора Ленинградского политехнического института. Узнал и он меня. Поздоровались. Могильницкий действительно прораб этого объекта.

– Вы эвакуировались из Ленинграда до блокады?

– Раньше. В январе тридцать пятого. Не эвакуировался, а переселился насовсем по собственному желанию.

Более подробно он не рассказал, а я не стал расспрашивать.

– Ищу работу. Что посоветуете?

– Байгисеева видел?

– Жалила? Нет, не видел. Он в Алма-Ате?

– Он наш главный инженер. Советую прежде всего повидаться с ним.

– Конечно. Независимо от работы. Где его найти?

Магильницкий дал мне домашний адрес Жалила. И я под вечер пришел к нему. Дома Жалила не оказалось. Застал его жену, ту самую Женю бетонщицу из бригады Жени Романенко, днепростроевскую. И показалось мне, полная комната смуглой, узкоглазой детворы. На самом деле оказалось шестеро детей мал мала меньше.

– Все в батю – смеется Женя – Живешь в Алма-Ате? Или в командировке откуда? Где Эльза?

– Только вчера приехал из Крыма. Про Эльзу не знаю.

– На Днепрострой к Федору Логинову не заезжал?

– Растерял всех товарищей, Женя. Вчера случайно на базаре встретил Хлебникова. Работает в проектном институте. Сегодня, тоже случайно, встретил Магильницкого, от него узнал про Жалила, взял ваш адрес. Вот и про Логинова. Проехал через Запорожье и в голову не пришло, что Федор Георгиевич может быть там.

– Федор начальник Днепростроя, Славка Данилович главный инженер строительства. Жалил с ними переписывается.

Пришел Жалил. За 14 лет он, конечно, немного постарел, но мало изменился. Вспоминая старых товарищей, засиделись допоздна, и я так и не упомянул про работу. Жалил вышел провожать меня. За разговором неожиданно очутились у нашей квартиры и зашли к нам. Мать собрала на стол. Зифа, как положено буфетчице, поставила на стол пол-литра водки. Женщины, как положено по казахскому обычаю, вышли на кухню, оставив нас двоих. Жалил в войну работал замминистра водного хозяйства Казахской ССР. На строительстве ГЭС работает с начала 1946 года. Стопка за стопкой, закусывая селедкой с хлебом, постепенно опорожнили бутылку. Жалил мужик крепкий, чувствует себя нормально. Я тоже, кажется, чувствую себя нормально. Вспомнил дядю Халима и его песню, запел:

– Ой не стой, не стой, да на горе крутой.

Похоже не случайно пришла в голову эта песня. Она имеет связь с высокими постами, которые занимал и занимает Жалил. Жалил улыбается.

– Хорошо посидели. Пора домой, Риф.

– Время уже за полночь. Оставайся у нас ночевать.

– Я бы с удовольствием, но Женю мы не предупредили. Пойду, а завтра приходи ко мне на работу.

Вместе с Жалилом прошел примерно половину пути до его квартиры и вернулся домой.

На следующий день с заявлением и просьбой принять меня на работу и с документами пришел в управление строительством ГЭС, подал документы в отдел кадров. Полагая, что начальник строительства меня вызовет, сел ожидать на веранде. Действительно примерно через час, меня вызвала секретарша, вернула мне мои документы. На заявлении наискось резолюция: в данный момент вакантных должностей по специальности нет. Я, удивленный, хотел зайти к Жалилу, но в коридоре встретился с Магильницким.

– Пойдем. В курсе – взял меня под руку, вышли во двор – дело не в вакантных должностях, начальник прямо заявил: «друзья Байгисеева мне не нужны».

Ознакомившись с принципом комплектования штата, я поспешил удалится от управления строительством ГЭС. К Жалилу приду не в рабочий кабинет, а домой. Жалил вышел из конторы, окликнул меня:

– Начальник обл.сельэнерго Долинский просил меня порекомендовать гидротехника на временную работу недели на две. Ознакомишься немного с Казахстаном, а там видно будет. Если не возражаешь, то сейчас пойдем к Долинскому.

У Долинского узнал суть работы: вблизи сел Георгиевск и Красная Речка строятся небольшие сельские гидростанции. Туда вызывается автор проекта для разрешения некоторых вопросов, касающихся проекта. Автор проекта болен, в больнице. Здесь мне не понравилось поведение Жалила. Он разговаривает с Долинским, сидя на краю его стола и вертя в руках якорь от электроисточника. Жалил высок ростом. Для него сидеть на столе все равно, что на табуретке. Возможно у Байгисеева с Долинским дружеские отношения. Но дружба дружбой, а служба службой.

Я получил командировочное удостоверение от Обл.сельэнерго в Курдыйский район. Аванс на командировочные не стал брать, деньги у меня есть, получу командировочные потом, согласно авансовому отчету. Поездом приехал во Фрунзе – столицу Киргизии.

Фрунзе со своими прямыми и широкими улицами, с парками, мне показался лучше Алма-Аты. За несколько часов не узнать. На северной окраине сел в кузов попутной машины, едущей в Георгиевск. В кузове человек 10. Сели на полу, тесно прижавшись друг к другу. Рядом со мной женщина лет тридцати шести. Приезжала во Фрунзе к дочери, студентке Фрунзенского Гидромелиоративного техникума. Едет домой в деревню, что километров в пятнадцати от Георгиевска, работает на жутовой фабрике. Какую продукцию выпускает эта фабрика я не имею представления, но переспрашивать не стал. В Георгиевск приехали поздно вечером. Пассажиры, сойдя с машины, тут же разошлись. Я стою, не зная еще куда идти.

– Вижу не здешний – вернулась ко мне ушедшая было соседка по кузову – Идемте в гостиницу.

Гостиница небольшая, на меньше двух десятков мест, и большая часть их свободна. Нас поместили в трехместной комнате. Третий клиент, парень, сказав нам: «Я перехожу в другую комнату» ушел. Мы, даже не зная имен друг друга, переночевали как муж с женой.

– Вы не муж с женой – недовольно сказала нам, возвращая наши паспорта – не положено так. Ну, да, ладно уж – махнула рукой, мол, что с воза упало, то пропало.

Я побывал в Геориевской и Краснореченской ГЭС. Оказалось, в той и другой в котлованах грунтовые воды, и строители не решались как быть. Составили акты о необходимости дренажа для отвода грунтовых вод с указанием дополнительного объема работ. С тем вернулся в Алма-Ату. Представил в Облсельхозэнерго акты, получил командировочные по авансовому отчету за 10 дней. Долинский предложил мне другую работу, изыскания под сельские ГЭС в Кегенском районе. Я охотно согласился. Туда в райцентр Жаланаш идет грузовая машина. Я хотел взять туда с собой нивелир, но Долинский сказал мне, что нивелир имеется там на месте, в райводхозе, о чем он договорился по телефону. Переночевали с машиной в Челеке.

– Едешь в Жаламыш, все колеса поломаешь – усмехнулся хозяин, где мы ночевали.

И действительно, машина то подпрыгивает на выбоинах, то петляет между глыбами камня. Только в урочище Турайгыр местность более ровная, лучше и дорога. В Жаланташ приехали вечером. Село российского типа. Избы рубленные, окна со ставнями, крыши тесовые. В окнах слабый свет.

– Мне дальше, в Жулбасту – сказал шофер – Зайди вот в Райисполком. Там всегда есть дежурный, определят с жильем.

В Райисполкоме действительно оказался дежурный парень. Оказывается, командированные из Алма-Аты тут бывают нередко и Райисполком определяет их на жилье у местных жителей в порядке очереди и поэтому командированных называют «чередниками», т.е. в украинском понятии пастухами. Дежурный мне объяснил в который с горного южного конца двор мне нужно зайти и имя хозяина сообщил. Хозяйка, пожилая женщина, многодетная, приветливая. В избе жарко, от русской печи отдает жаром. Показала место в переднем углу на широкой лавке.

– Вот тут ночуют все чередники, но уже две недели небыли.

– Где находится райводхоз?

– Через три двора от меня. Ежели срочно, то давай вместе сходим.

Пришли в рубленную избу без двора в одну комнату с сенцами. За столом молодая женщина и девчонка лет четырех.

– С добром, как раз к ужину. Проходите за стол.

– Мы на минутку. Начальник райводхоза здесь?

– По чашке чая выпейте, потом о деле.

Выпили по чашке чая, закусили картошкой.

– А я и есть начальник райводхоза. Чем могу услужить?

– Я из Облсельэнерго. Мне сказали, что у вас можно получить на некоторое время нивелир.

– Да, мы договорились по телефону. Инструмент в кладовке. Там особого порядка нет. Не будем ночью рыться. Приходите, пожалуйста, утром.

Нивелир получил утром, в хорошем состоянии.

– Можете пользоваться моей лошадью. Зимой я почти никуда не выезжаю. Лошадь стоит в колхозной конюшне. За уход и корм плачу положенное сметой.

На территории колхоза, среди гор, что в Жаланташе речек нет. По предложению Райисполкома намечается в районе 3 ГЭС – в колхозе Мерке и в колхозах Кульбастау и Карабулак, в верховье речки Челек. В трех этих колхозах я работал две недели вместе с помощником, выделенным колхозами. Выбрал места для трех ГЭС, две в еловом лесу, одна, Карабулакская, в открытой местности, недалеко от леса. Меркенская мощностью 500 квт, две по 300 квт. Закрепили в натуре трассы деривационных каналов, протяженностью каждый около километра. По окончании работ вернул в райводхоз лошадь и инструмент.

– Подожди, не уходи – заявила Черненко Екатерина Ефимовна, так зовут начальника райводхоза – Я баню затопила. На вот, переоденься – подола мне мужское нижнее белье, рубашку и штаны – твое я постираю.

Только женщины так могут распоряжаться. Катя ушла в баню. Мы с Лилей (ее дочкой) остались дома.

– Мы с мамой иногда голодаем – объявила Лиля, сидя задумчиво за столом, подперев ладонями румяные щеки.

– Я было чуть не засмеялся, глядя на ее здоровые, полные руки, с ямочками на локтях.

– Правда. Ну что, картошка, да картошка. Хлеб по карточкам, то отпускают сразу на неделю, то вовсе нет.

Перед ней на столе семилинейная лампа и раскрытый журнал «Огонек». Полистала без особого внимания, и вдруг воскликнула:

– Ой, сколько орденов! Уже мест нет на грудях. А у тебя только один этот? Больше нет?

– Больше не заработал.

– А кто им столько орденов надавал?

– Вот этот дедушка, Михаил Иванович Калинин, от имени Советского Союза, как всесоюзный староста.

– Все раздал, а себе ни одного ордена не оставил?

Такие неожиданные вопросы задают дети. Шутить с ними нельзя и ответить трудно.

Я помылся в бане, российской, с паром, с березовым веником. Белье мое уже выстирано, должно быть, в бане, высушено. Переоделся в свое. Та одежда, в которой за это время просидел, должно быть, ее мужа. Спрашивать про мужа я не стал. Но после бани Катя показала мне похоронку: «младший лейтенант Федор Фисенко погиб в бою за Родину». В ту ночь после бани я переночевал у Кати.

Приехал в Алма-Ату, представил материалы изысканий. Долинский и главный инженер Подпоркин довольны. Предложили мне по моим же материалам составить проекты этих трех ГЭС. Взялся за эту работу. В проектной группе десятки проектов сельских ГЭС, многие из которых до того похожи на проектируемые мной, что хоть возьми, да скопируй. Но копировать я не умею, каждую деталь перевариваю по-своему. В основном применяются турбины, называемые «банки», струебойные, с ременной передачей к генератору. Изготавливает эти турбины Алма-Атинский механический завод. Пришел на завод, познакомился с условиями изготовления турбин, выяснить в условиях этого завода технологическую возможность изготовления турбин, подобных обычно применяемым на более или менее крупных ГЭС, но упрощённых.

– Все можно сделать – говорит начальник цеха – Главное – потер большой палец об указательный.

Еще раз пришел на завод с чертежами турбины: берутся ли изготовить по этому чертежу и во сколько это обойдется. Дирекция принимает заказ. Стоимость определится в процессе изготовления, но полагают не более, чем вдвое дороже, по сравнению с турбиной «банки». Все три моих проекта техсовет утвердил к строительству.

Под новый, 1947 год, в Алма-Ату приехала Катя, прямо с машины пришла к нам в большом тулупе, в валенках, платке из козьего пуха. Я рад ей. Матери и Зифе объявил, что это моя жена. Для них это было неожиданностью, но приняли Катю, как сноху, доброжелательно. На этот раз я сам попросил Долинского, чтобы он меня отправил на строительство этих трех ГЭС, мной запроектированных. Меня назначили прорабом, и мы всей семьей, кроме Зифы, переехали в Жаланаш, устроились в Катиной избушке. Четырехлетние Лиля и Зарема стали сестрами, подружились. Я начал работу с заготовки материалов силами колхозов. Строевой лес рядом. Турбинные камеры, здание ГЭС, напорный бассейн деревянные. Набрал бригаду плотников с парой пильщиков. Доставляемый к месту на волах заготовленный лес, следом идет в дело. От ГЭС до села Мерке и вдоль его улицы, развозятся, так же на волах, волоком, столбы для опор линии электропередачи. Делается то, что можно в зимних условиях. Питание у нас нормальное, колхозы в достаточном количестве предоставляют молочные продукты, в основном в виде творога, частично сливочное масло. Других продуктов колхозы сами не имеют. У Кати в погребе есть около тонны картошки, что заменяет недостающий хлеб. Юля устроилась на работу в госбанк. Завезли провода и изоляторы пока для Меркенской ГЭС. Приготовили срубы для всех трех ГЭС. К концу марта сошел снег, оттаяла земля. Силами колхозов приступили к земляным работам, в первую очередь отрыли котлованы под турбинные камеры, потом начали деривационные каналы. Плотники приступили к сборке деревянных, приготовленных зимой, турбинных камер, здания, напорного бассейна. Катя теперь тоже редко бывает дома, во всех колхозах. Дома мать с детьми домохозяйничает. Колхоз Кульбасту предлагает мне корову по дешевке, в счет взаиморасчетов. Молочными продуктами мы и без коровы обеспечены, а ухаживать за коровой, кроме мамы, некому. Но мама настояла, чтобы корову взяли, уход за которой она считает удовольствием. Взяли корову на мамины заботы. Как-то мама с детьми пришла в Кульбастау, что всего в шести километрах от Жаланаша. Маме очень понравилась местность у строящегося ГЭС – рядом еловый лес, в речке светлая вода, на побережье хорошее пастбище.

– Катя, давай переселимся сюда.

– Мы с Рифом и так постоянно в лесу и на полях. А если вам с Юлей здесь нравится, то это нетрудно устроить. Лесоматериал есть, за три дня поставим клетушку.

– Вот и хорошо.

Поставили шесть столбов, жилую комнату обшили горбылями, а коровник жердями, закрыли толью и переселились. Юлю ежедневная прогулка в шесть км на работу и с работы не затрудняет. Тем более довольна корова. Как-то один колхозник попросил меня посмотреть его сепаратор, тарахтит, мол, не работает. Я осмотрел: весь дефект в том, что гибкий подшипник неплотно посажен в гнездо. Посадил на место подшипник, и сепаратор нормально заработал. Впоследствии я не рад был этому ремонту. Начали меня осаждать с сепараторами, швейными машинками, и даже с котлами, на которые нужно сделать деревянные крышки. И каждый приносит либо кринку топленого масла или бараньего жира, либо узелок с куртом. Дело-то само по себе обычно несложное, например, новая швейная машинка не шьет только потому, что иголка была вставлена в иглодержатель не тем краем или неправильно отрегулирован шаг стежки. Но мне некогда и отказать неудобно.

– Зачем тебе эти ГЭС – говорит мама – на сепараторах и крышках для котлов намного больше заработаешь.

– Очень хорошо, мама, мы нужны людям, люди нужны нам. Помню, дядя Юнус сказал: «мы все друг другу должны». Иному в данное время нужнее крышка для котла, чем ГЭС. Важность ГЭС выяснится чуть позже.

В конце апреля позвонил в ОБЛсельэнерго:

– Как с турбинами?

Ответил мне бухгалтер встречным вопросом:

– Как с деньгами?

– Если турбины готовы, пошлем представителя колхоза с машиной и копией поручения на перечисление денег на текущий счет Облсельэнерго в госбанке. Когда присылать машину?

После некоторой паузы бухгалтер сказал твердо:

– Пришлите к третьему мая. С той же машиной приедут к вам монтажники для устройства линии электропередачи.

Председатель колхоза, кроме банковского поручения, прихватил с собой бидончик топленого масла для изготовителей турбин. Нет, это не взятка, а чистая зарплата, если учесть, что масло на зарплату в Алма-Ате не всегда купишь.

В начале мая привезли две турбины, приехали трое электромонтажников. Турбины монтировать взялась бригада плотников. Для них это не сложная работа, когда при них и я, автор проекта. Монтажники строят линию электропередачи от ГЭС до поселка и в самом поселке Мерке. Поселок от ГЭС всего в двух километрах. Линия вся низковольтная. По одной турбине без генераторов опробовали в Меркенской и Кульбастовской ГЭС. Работают нормально. В Облсельэнерго три раза звонил насчет генераторов. Нет их. Заказным письмом выслал в Облсельэнерго акты-процентовки на выполненные работы и сообщение, что деньги, в соответствии с процентовками, перечислены. Уже беспокоюсь, что будет задержка из-за генераторов. Ехать в Алма-Ату надо бы, но мне необходимо быть здесь. Плотников переключил на установку столбов ЛЭП в Кульбастове, надо следить за их работой. Хотя работа простая, но для плотников эта работа незнакомая. Неожиданно пришли две Сельэлектровские машины с двумя турбинами и двумя генераторами. Одна из турбин для второго меркенского агрегата пока не устанавливается. Другую турбину плотники устанавливают в Карабулакской ГЭС. Монтажники устанавливают Меркенский генератор. Мама почти каждый день с детьми ходит в лес. Грибы собирают. Не так нужда в грибах, как для удовольствия детей. Я был на Кульбастовской ГЭС, когда прошел проливной дождь с грозой. Мать с детьми, наверное, в лесу. Под дождем прибежал в нашу клетушку, так и есть, в клетушке никого. Иду в лес, окликаю. Никто не откликается. Под большой елью, как в шалаше, старушка с волом, с налыгачем на рогах.

– Кампыр зовешь? Она вон там, под елкой.

Иду в том направлении, куда показала старушка. Пошел град, крупный, как вишня. Окликаю. Наконец, ответили в три голоса:

– Ау! Мы тут.

Все трое мокрые стоят под елью, защищенные от града. Боятся только сердитой грозы. Иные бы крестились или молились, а эти подобную защиту не признают. Переждали вместе под надежной елью град. Он был недолго. Перестал и дождь. Прояснилось. Выглянуло солнце. Умытый лес стал еще лучше. Пришли домой. И корова под навесом мокрая. Катя с Юлей пришли из Жаланыша позже, с письмом из Куршаба, от матери Кати, Антонины Петровны. Ругает нас: «чего вы там сидите, у черта на куличках, где-то на китайской границе? Что ли работы нет вам тут, поближе к дому? Приезжайте непременно в Куршаб. Ждем».

У черта на куличках не хуже, чем у Христа за пазухой. Везде главное – не ждать манку с неба. Кормит труд, полезный для себя и для других.

К пуску первого агрегата меркенской ГЭС приехал Долинский. Агрегат работает нормально. В селе Мерке загорелись первые в районе «лампочки Ильича». Второй агрегат не смонтирован намеренно. Я знал, что райорганизии потребуют свет в Райцентр, но для подачи электроэнергии на 15 км нужны трансформатор и высоковольтная линия. Поэтому второй имеющийся генератор установили в Кульбастау. Отсюда до райцентра на 6 км электроэнергию можно подавать без трансформатора низковольтной линией. Кульбастаусская ГЭС на днях будет готова к пуску. Райорганизации решили строить ЛЭП от Кульбастаусской ГЭС до райцентра в счет госбюджета.

Мы с Катей решили уволится, я с сельэлектро, Катя с облводхоза. Я подал заявление Долинскому, Катя послала свое в Облводхоз заказным письмом. Так получилось, что моя трудовая книжка оставалась при мне, почему-то отдел кадров Облсельэлектро не потребовал трудовой книжки. Долинскому я дал слово закончить Карабулакскую ГЭС до 15 июня при условии, что Облсельэлектро своевременно обеспечит требуемым оборудованием. Долинский написал и заверил печатью об увольнении меня с 15 июня по собственному желанию. К 15 июня поступили две турбины, которые установили на Мергенской и Карабулакской ГЭС. Генераторы не поступили.

Оставив Кате доверенность на получение зарплаты, я ушел из Кульбастау на Пржевальск через Меркенский перевал. Иду вверх по долине Мерке. Не знаю как назвать точно. В моем представлении долины это пологие склоны вогнутого поперечного сечения и малый продольный уклон. Урочище – крутые склоны поперечного сечения, крутой продольный уклон на коротком расстоянии. У речки Мерке крутые склоны в поперечном сечении, продольный уклон тем круче, чем выше по течению, от 0,03 у с.Мерке. На обеих берегах лес, в основном еловый, местами барбарис, черемуха, шиповник, боярка. Черемуха цветет. Запахом хвои и цветущей черемухи воздух напоен так, что не надышишься. День ясный, не очень жарко, прохлада от речки, бурлящей между крупными валунами. Вещмешок у меня за спиной легкий, в нем смена белья, фуфайка, шапка-ушанка, буханка хлеба, банка со сливочным маслом. Хотя подъем крутой, но идти легко. Речка, как обычно, меняла русло. В одном месте старое русло перекрыто селевыми наносами из бокового ущелья, река прорыла себе новое русло в обход естественной плотины. Посредине, между старым и новым руслом, остался остров в виде усеченного конуса. На ровной площадке усеченного конуса еловый лес, как цветы в кринке. Только у кринки основание, дно, широкое, верх узкий. У подножья конуса кустарник, есть смородина. Тропа, обходя местами обрывистые берега, то по временному мостику пересекает речку, от валуна к валуну, то несколько удаляется от речки, взбираясь на крутой склон. Чем выше по течению, тем положе склоны, все меньше елового леса, больше и шире поляны. Наконец открываются широкие отлогие пастбища с редкими кустарниками. Речки уже нет, все маловодные ручьи и те разменяются на родники, роднички. До самых пастбищ по пути я никого не встречал. Пастбищ я достиг на заходе солнца. В лощине показалась одинокая войлочная юрта и вблизи юрты на зеленых, с сочной травой склонах, отары овец. Вечер теплый, я шел чуть стороной от юрты, когда окликнул меня чабан, верхом на лошади:

– Эй, товарищ! Почему идешь мимо нашего огня?

– Здравствуйте, я хочу еще километров 10 пройти, а там уж остановится на ночевку.

– Юрта есть, огонь есть, люди есть. Надо вместе ночевать. Рано утром пойдешь куда тебе надо.

У юрты горит огонь из сухих коровьих лепешек. Над костром в шестиведерном котле овечье молоко. Молодая женщина поварешкой помешивает молоко. Сбоку к костру приставлен дюралюминиевый кумган. Женщина постарше, сидя на ступе, в узкой, высокой, с метр, кадке сбивает сливки. На листе фанеры сушится творог комочками. В юрте постельная принадлежность: одеяла стеганные и плоские, набитые овечьей шерстью, подушки. На клетчатом деревянном каркасе висят мешки с сырым творогом. С мешков капает беловатая жидкость – обрат. Между юртой и костром сидит на курпачике белобородый старик в овчиной шубе.

– Садись тут – показал мне старик место рядом с собой – Юл булсун.

Я знаю, что «юл булсун» – это «счастливого пути». Но тогда не знал, что оно одновременно является вопросом «Куда путь держите?» на который не обязательно нужно ответить. Ответил:

– Спасибо.

– Сегодня из Мерке вышел?

– Из Жаланаша. Прошел через Мерке.

– Хорошо шел. Видно здоровье хорошее – протянул руку над достарханом, разостланным только что девушкой, приглашая к ужину.

На достархане кусочки курта, в пиалке сливки. Девушка от костра принесла кумган с чаем, поставила перед стариком. Я из вещмешка собрался достать хлеб, но старик замахал рукой

– Не надо. Ты, наверно, идешь далеко, запас еды не расходуй за чабанским достарханом.

– Я иду в Пржевальск. Первый раз, и по этому пути тоже первый раз.

– На перевал один ходить плохо, тем более первый раз. Но ничего. Раз идешь иди. Утром рано если пойдёшь, перевал пройдешь засветло. Если будут какие-то сомнения, то тихонько скажи: «Я не один, со мной Мерке» Три раза или семь раз скажи.

– А кто такой Мерке?

– Хороший, добрый человек. Ты его не увидишь, но он там.

Молодой чабан тоже сел к дастархану, выпил пиалку чая, закусил куртом. Поднялся.

– Мне надо к отаре. Ты хорошо кушай, хорошо спи.

Сел на лошадь, уехал.

Девушка постелила постель из стеганых одеял. Я все-таки устал, быстро задремал. Сквозь дремоту слышал, как кто-то поверх одеяла набросил на меня еще тулуп, даже подтолкнул под ноги.

Утром чуть свет поднялся. Хозяйка подала косу молока и жменю курта, неудобно отказаться. Я не знаю имен этих людей, но никогда не забуду.

К полудню достиг нижней кромки снежного покрова на пологих склонах. Снег здесь тает, текут ручейки, пробивается молодая травка, цветут подснежники. Юго-западную часть склона постепенно заволакивают тучи. Сверкнула там молния, грянул гром. Тучи и молния уже над головой. Гром, более сердитый, повторяется в ущельях. На снегу тропы нет, но он не проваливается. Прохладно, натянул на себя фуфайку. Далеко на снегу движется цепочка с запада на восток. Передняя часть скрылась, наверное, в лощине, цепочка все короче. Головная часть цепочки опять показалась. Теперь движутся две цепочки. Скрылась за темной скалой снова. Гроза непрерывная. Первые крупные капли дождя. Ускорил шаг. Добраться бы до скалы, возможно там есть где укрыться от дождя. Но сердце ускорило свой бег в обгон меня. Иду тише, замедляет свой бег и сердце. Дождь пошел проливной, укрыться негде. Иду медленно, уже так или иначе мокнуть. В скале увидел углубление в отвесной стене. Преодолевая одышку, побежал трусцой, нырнул в углубление. Нельзя назвать это пещерой, это ниша, шириной около двух метров, высотой от двух до трех метров и длиной до шести метров, с закругленными углами. Пол почти горизонтальный. Почти сразу, как я зашел, в нише стало темнее, ее занавесило водяными струями, стекающими с козырька. Но в нише сухо. Отряхнул фуфайку, надел снова. Фуражку заменил сухой шапкой. Один угол и потолок ниши закопчены дымом. Осмотревшись в темноте в углу обнаружил кучу сухого коровьего навоза, закопченный чайник и даже, выдолбленную в скале ямку, початую пачку чая, коробок спичек. Гостиница со всеми удобствами. Полагая, что сильный ливень не будет долгим, тем более не холодно, не стал разводить костра. Действительно ливень продолжался не больше часа. Стало проясниваться, выглянуло полуденное солнце. В нише стало светло. Чем же мне отплатить за предложенное гостеприимство? Рядом с чаем и спичками оставил пачку папирос. Администрации нет. Деньги тут ничего не стоят. Было бы дороже пополнить запас сухого навоза. Но я такой возможности не предвидел. Иду дальше. Впереди на фоне голубого чистого неба белая седловина перевала. Кажется, недалеко. На секунду увидел на седловине темную черточку, вертикальную. Но следом, как не разглядывал, черточку не увидел. Померещилось? Подъем не очень крутой, но сердце бьётся у самого горла. Останавливаюсь меньше чем на минуту и за то время сердце восстанавливает свой ритм. На снегу поперек моего пути цепочка следов козьих копыт. Легкий мороз. Не успевшая высохнуть моя мокрая фуфайка как бы покрылась коркой. Приближаясь к перевалу теперь ясно увидел стоявшую там жердину с бараньими рогами на макушке. Наверно, глаза иногда, остронаправленным лучом, на короткий миг выхватывают мелкие предметы невидимые издали обычным зрением. На самом перевале резкий, холодный ветер, поэтому я там ни минуты не задержался, даже не оглянулся назад. Спуск круче, чем подъем. Заметно теплее, закончился снег, ниже щебенистая, извилистая тропа. Впереди внизу зеленые сады, поля. Правее голубой Иссык –Куль, а дальше, на фоне голубого неба, снежные вершины, ослепительно сверкающие с западных сторон боками и голубоватые с востока. Ниже начался мелкий кустарник. Так тепло, что я снял фуфайку, шапку заменил фуражкой, рванулся, положив под голову сапоги и портянки, лег отдохнуть с большим удовольствием. Почувствовал, что проголодался. Сидя съел кусок хлеба с маслом и снова прилег, задремал. Сквозь дремоту услышал какое-то тявканье. Не собачий лай и не короткое тявканье лисы, что иногда приходилось слышать. Приподнялся. В десяти шагах от меня стоял барсук и тут же скрылся в кустарнике. Так, приятно пригревшись на солнышке, все-таки с час, наверное, проспал. Солнце уже немного склонилось к западу. Обулся, тронулся в путь. Хочется засветло спуститься ближе к долине. Здесь нет елового леса, барбарис, шиповник. Вблизи родничков есть смородина. Вижу на ровном поле работает комбайн, наверно на уборке ячменя. Все заметнее ручей. После захода солнца подошел к небольшой деревне. У встретившегося старика узнал, что деревня называется Тадды-Су. Да, здесь над ручьем ивы. В деревню не стал заходить, пройдя еще километров десять переночевал на краю ячменного поля.

Утром, проходя через большое село, узнал, что оно называется Тюп. «Степа-недотепа, дотопал до Тюпа», усмехнулся над собой и потопал дальше. В Пржевальске зашел в Облводхоз, так просто поинтересоваться насчет потребности в гидротехниках, в гидромелиораторах. Начальник Иссык-Кульского Облводхоза, Еникеев, оказывается, мне почти земляк, татарин со среднего Поволжья. Оказалось, что у нас с ним есть общие знакомые. Он близко знаком с секретарем Крымского обкома Булатовым, с секретарем Куйбышевского райкома Крыма Валиуллиным, односельчане. В войну в Иссык-Кульской системе Облводхоза работали крымчаки Головченко и Тулеев, которых я знаю по работе в системе Крымводхоза. Про Тулеева Еникеев отозвался неважно, назвал его алуштинским курортником. Похвалил Головченко, как трудолюбивого, хорошего специалиста, инженера-гидротехника. Главный инженер Облводхоза тоже татарин, фамилию его забыл. Втроем пообедали у Еникеева дома, выпили по стопке водки. Мне они предложили должность начальника Рыбачинского райводхоза. Я не отказался, но твердого согласия не дал, пообещал сообщить свое согласие или несогласие из Рыбачьего. Как раз в Рыбачье шла облводхозовская машина с которой я и приехал в Рыбачье. Поселок Рыбачье мне не понравился с первого же взгляда. Подумалось: удружили земляки с должностью. Из райводхоза по рации сообщил Еникееву, что воздерживаюсь занимать должность начальника райводхоза. Еникеев и меня может назвать крымским курортником. Нет, я не курортник, но в Рыбачьем я не увидел интересной по специальности работы.

Из Рыбачьего во Фрунзе пришел пешком. Не потому, что не было на чем ехать. Попутные машины были. Интересно не спеша смотреть на новые места. Тогда строилась железная дорога Фрунзе – Рыбачье. Есть след прокопа между Иссык-Кулем и рекой Чу. Что тут предлагалось, Иссык-Куль спустить в речку Чу, или наоборот, речку Чу повернуть в Иссык-Куль? И то, и другое, по топографическим условиям возможно. Но с какой целью? Использовать Иссык-Куль, как естественное водохранилище в целях регулировки стока реки Чу? Или расширить прибрежные земли вокруг озера, сократить зеркало испарения? Единство противоположностей – закон естественной регулировки, чем больше поступает в озеро воды, тем больше площадь зеркала, тем больше потери воды на испарение, тем интенсивнее процесс засоления воды. Безобменное сохранение емкости воды в озере, мешает возможности использования запаса гидроэнергии, ухудшает качество воды, как оросительной, так и биологической обитаемой среды. Человек должен найти среднее, наивыгодное условие в сочетании экономики с воспроизводством здоровой окружающей среды. Мое личное мнение, река Чу должна быть соединена с озером Иссык-Куль, и вода из озера Иссык-Куль в определенной норме должна расходоваться посредством ГЭС, сбрасывая в реку Чу ниже. Пока еще вода в озере слабосоленая, при смешении с пресной водой, вполне может быть использована на орошение. Железнодорожное полотно в местах пересечения логов на дренирующей насыпи из обломочных пород и щебня. Правильное решение, пропуск дождевых вод обеспечивается без мотов и трубчатых водоотводов. Удачно выбрано место моста на реке Чу. Дорога идет вдоль речки, и все-таки автор проекта сумел избежать пересечения реки под острым углом. Будь я автором проекта, то постарался бы найти это место на карте и в натуре. Потом, проезжая поездом, мы этого места не заметили. Проходя через село Токмак, услышал в каком-то дворе разговор, явно по-карлыгански. До сих пор жалею, что не зашел в тот двор, наверняка встретился бы с карлыганцами.

Во Фрунзе, с Минводхоза Киргизской ССР, я попросил, чтобы меня направили на работу в Южную Киргизию, упомянув и о том, что в с.Куршаб проживают мои родственники. Зам.министра по кадрам, Монтыев Жакып, удовлетворил мою просьбу. Дал направление в распоряжение Ошского Облводхоза. Ехал в поезде впервые по этой дороге, до станции Кара-Су (так и срывается с языка крымский Карасубазар), сходил на базар где-то пообедать. В пестрой толпе услышал разговор:

– Еморкасы итин блян кырккан. Сон кая мактым матям.

Нигде не может быть разговора на таком наречии, кроме как в Карлыгане. По-русски это значит: «яйца вывали с мясом. Куда ж ты смотрел?». Отчет продовольственных карточек. Слова будто бы татарские, а смысл их казанский или крымский татарин едва ли поймет. Ясно, что тут карлыганцы. Действительно, в разговаривающих узнал двух Каюмов – Янбулатова и Хонтюк. Мы ровесники. Подошел. Поздоровались, разговорились, кто как сюда попал. Прибыли они сюда в тридцать первом. Янбулатов работает пекарем, а Хонтюк рабочий по ремонту железной дороги. В Кара-Су собственные избы, построились потихоньку. Сообщили адреса многих карлыганцев. В Кара-Су живет Касым Немкай с семьей, Ашраф Абузярова. Ашраф, оказывается, работает продавщицей в обувном магазине. Втроем пришли в ее магазин поговорить с ней. В Андижане живет мой дядя Каюм Сунчали. В сад-совхозе им.Кирова несколько семей Яфаровых, в т.ч. Яхия, Каюм. В Грючмазаре Абузяровы и Мазуны. В Исфаре мой двоюродный брат Назим. В Шурабе Муслимовы Абдул и Халим. Все трое приглашают в гости, пообещал побывать у них потом, как устроюсь на работе. Переночевал у Каюма Хонтюк. В усадьбе у них фруктовый сад, держат корову Хубкай Клакун (жена Каюма), работает на маслозаводе, девочка лет четырнадцати Мархаба и мальчик лет двенадцати принесли с хлопкового поля вязанки травы. Работают они на прополке хлопка. Хлопковые поля вплотную подходят к поселку, скот пасти негде. Корова Кантюка постоянно на привязи. Утром ушел в Куршаб.

Глава 15

Отец Расула Гамзатова сказал: не пиши о том, о чем нельзя говорить в кругу семьи. Я в кругу семьи говорю очень мало. Не потому, что не с кем говорить о чем-то, а просто я по характеру неразговорчивый. О чем говорить в кругу семьи я точно не знаю инструкции. Поэтому нелегко найти суду над собой смягчающие обстоятельства, а найти необходимо. Народный суд меньше нуждается в смягчающих обстоятельствах, чем суд над собой. Я, признаться, не очень затрудняюсь поисками. В возрасте бабки Мары легко говорить сказанное бабкой Марой: «незамай окружают, я не боюсь». Письмо это я пишу не за один присест, а с продолжительными перерывами. Написанное оставляю на столе. Наташа по временам убирает квартиру, заодно наводит порядок и на моем беспорядочном столе. И тогда я это письмо нахожу с трудом. Наташа терпеть не может бесполезную трату времени. А вот сестра Юля спросила меня:

– Почему не написал, как за нами волк гнался?

Дед Нужа, бывало, говорил:

– Если надо о чем-то срочно оповестить село, то не трудись кричать с пожарной каланчи, а шепни строго секретно соседке, мигом узнает все село. Так что, Карлыган, ты многое узнаешь из этого письма раньше, чем оно дойдет до тебя.

-–

Исполняю желание сестры Юли. Как я уже упоминал, в Кульбастау мы обзавелись коровой. Надо переселиться из дальнего угла Казахстана в Южную Киргизию. Как быть с коровой? За морем телушка полушка, а доставка дороже коровы. В Кульбастау за сто рублей покупателя на корову не найдется. А в Алма-Ате, слыхать, средняя корова стоит 5 тыс.рублей. Перевезти корову из Кульбастау в Алма-Ату автомашиной тоже обойдется не в одну тысячу рублей. Не оставлять же корову в лесу на произвол судьбы. Вот и решила моя семья гнать корову своим ходом по долине Челек. Мама с детьми поехала попутной машиной, а Катя с Юлей погнали корову, привязав у ней на рогах ведро с харчами. Вышли из Кульбастау на рассвете, а в безлюдном ущелье Челек их застала ночь. Тихая, теплая, напоенная запахами цветов теплая ночь. Корову на длинной веревке привязали к кусту, пасется на сочной траве. Подоили ее, поужинали молоком и хлебом. Корова перестала пастись, уши рупором, голову нагнула, рога наизготовку, тяжело вздохнула. Катя и Юля посмотрели туда, куда сморит корова. В темноте два светляка. То потухают, то снова загораются. Догадались: Волк. Побарабанили ведром – светлячки не удаляются. Не отходя от коровы, собрали охапку сушняка, зажгли костер. Кругом все стало еще темнее. И светлячков не видно. Набрали в ведро жара из костра, отвязали корову, двинулись дальше по ущелью. Корова лучше находит тропу, она идет впереди, а погонщицы сзади следом. Корова останавливается, настороженно оглядывается назад. Погонщицы опять позади, примерно в ста шагах увидели и светляки, и четкий темный силуэт волка на фоне серого щебенистого конуса выноса. Волк, не отставая и не приближаясь, близко следовал за ними до рассвета. На рассвете выбрались из ущелья на равнину. Впереди показалась автомашина с зажженными фарами. Там шоссе, волк отстал. Выйдя к шоссе, остановились на обочине на отдых, пустили пастись корову, по очереди поспали. К вечеру прибыли в Алма-Ату, устали до упаду. Корову кое-как продали на скотном базаре за две тысячи рублей. А доставка без всяких затрат. Экономический эффект бесспорный. Кульбастау все-таки не за морем. Отдохнули несколько дней в Алма-Ате. Катя получила расчет в облводхозе, получила мою зарплату в Облсельэлектро. Поездом все пятеро приехали на станцию Кара-Су и оттуда попутной машиной в Куршаб. Ну вот, письмо на столе, Юля может прочитать.

––

… – Папа, ты знаешь, что 2 мая День Рожденья нашей Лили? Круглая дата, ей исполняется 35 лет.

Я точно не знаю не только день, но и год своего рождения. Согласно свидетельству, выданному Карлыганским сельсоветом, я родился в декабре 1908 года, о чем сделана запись в реестре гражданского состояния в январе 1908 года, то есть мое рождение зарегистрировано за одиннадцать месяцев до моего рождения. Насколько это соответствует записи в небесном реестре суде не знаю, тот реестр засекречен более строго, чем в органах государственной безопасности. Об этом знают только цыганки, ясновидцы, пророки и журналисты. О днях рождения своих детей я знаю.

– Я съезжу к Лиле – ответил я Наташе, Свете и Ане.

– Вот хорошо, поздравь ее за всех нас.

В Ош из Баткена приехал автобусом. Есть автобус прямого сообщения Баткен – Ош. Ежедневно в шесть утра выходит из Баткена, примерно в час дня приходит в Ош, в два отходит из Оша и примерно в восемь часов вечера приходит в Баткен. Еще не так давно нам в Ош из Баткена попасть было не так просто. На проезд поездом или на попутных машинах уходил день или больше. Кроме рейсового прямого автобуса, летает из Баткена в Ош рейсовый самолет. Рейс отменяется только в нелетные дни по погодным условиям. В Оше, по поручению своего начальника на полчаса заглянул в Обл.УОС. Там встретил начальника Куршабского гидроузла Михаила Штефана, который в седьмом работал гидрометром Куршабского райводхоза. У Михаила собственный «Москвич», на нем и приехали в Куршаб. Хата Решетниковых на улице Пролетарской, белая, под шифером, двухкомнатная. На приусадебном участке старый сад и огород.

Дома застал только детей. Десятиклассница Наташа готовит ужин, семиклассник возится с велосипедом. Младший, Андрей, первый мне навстречу:

– Дедушка, ты на этот раз надолго к нам? Завтра чуть свет пойдем с тобой на озеро рыбачить. Сейчас накопаю червей.

– С червями потом – строго, тоном учительницы, предупредила Наташа – сначала нарви кролам травы, загони уток.

– Знаю без тебя, нарву травы, и уток загоню, и на рыбалку все с вечера приготовлю.

– А ты, Сережка, бросай свой велосипед, баню будем топить, натаскай воды.

Деловой народ. Небольшая баня тоже белая и под шифером, в саду под старой яблоней, оплетенной до самой макушки виноградом и в бело-розовом цвету. Огород уже зеленый. Там понемногу разные овощи.

На велосипеде приехала Лиля, коренастая, плотная. Прислонив велосипед к стенке, заглянула в сарайчик, пощупала там полные, под завязку мешки.

– Ну, здравствуй. Я видела, как вы вместе со Штефаном приехали на его «Москвиче». Це комбикорм, Витя дес достал. Свинья же с поросятами. Жрут, только успевай доставать. Ната, папа сказал куда он уехал?

– На кошары, за Алпаташ, плиты сгружать, на трех «МАЗаз» туда плиты перекрытия повезли.

– Це вин веттеля ночью приедэ. Мы с папой к Тимофеевым пидамо. Встретила дядю Павла, наказал, чтобы непременно пришли, так что, Ната, стиркой на этот раз ты займешься – Лиля в непрерывном движении, говорит на ходу, подбирая то на кроватях, то в фанерном ящике. Набрала большой узел белья, отнесла в баню – В каждый выходной набирается такая куча белья. Не знаю как мама обходилась без стиральной машины, ведь у нее же семья тогда была побольше, чем теперь у меня.

По пути к Тимофеевым нас с Лилей догнала пожарная машина, остановилась. Водитель машины Василий Решетников, отец Виктора, пенсионного возраста.

– Вы к Павлу? Сидайте, подвезу. С кошар только что приехал. Весь день с самого раннего утра волу по кошарам развозил. Называется пожарная машина. А я, как водитель, в штате пожарной команды. Случись пожар, то пожарная машина с водителем у черта на куличках. Ничем не помогут. Добро еще в селе камышовых крыш почти не осталось. Хаты больше под шифером, некоторые даже железные. Риф, ты дай мне адрес твоей Куйбышевской сестры. Моя же Галя в Куйбышеве, в строительном техникуме учится, в общежитии живет. Пусть познакомится, бывает приходится и помочь друг другу кто чем может. Приехали. Я еду в гараж. Поставлю машину и домой..

Дом Тимофеевых на Алпакташской, большой, белый, под шифером. Павел у железных ворот стоит.

– Не слышу запаха болотного камыша, Павел..

– Нет уже Кызылоктябрьского болота, Риф. Осушили. Теперь табак там сажают.

––

…В Куршаб я приехал первого июля 1947 года. На улице Алпакташской нашел хату Черненко Антонины Петровны. Хата небольшая, глинобитная, под камышовой крышей. На дворе, на улице перед хатой кирпич сырец в штабеле, сырой еще кирпич рядом на земле сушится. Лежат на земле, срубленные тут же, сваленные тополя. Одни тополя уже распилены на бревна, ошкурены, другие распилены, но еще не ошкурены, третьи еще не распилены, только очищены от сучьев, лежат, растянувшись, во весь свой десятисаженный рост, четвертые срублены может быть вчера или сегодня, на них еще свежие листья. В конических штабелях тонкие, длинные, около трех метров, снопы камыша. Приятно пахнет мятой, вялой травой, тополиной листвой и корой, и еще чем-то болотным. На улице стоят рядком три автомашины, трехтонки, бывшие фронтовики. В саду за длинным столом, на длинных скамейках сидят пятеро мужчин, одна крупная седая пожилая женщина, трое молодых женщин и четверо малых детей. Одна молодая женщина у летней кухни под навесом. Я подошел к столу.

– Здравствуйте!

– Здравствуй. Не Риф ли?

– Он самый. Здравствуйте, Антонина Петровна.

По тому, как характеризовала Катя, узнаю присутствующих. Среднего роста, темноволосый – это Павел Тимофеев. Самая старшая из молодых женщин – это Шура Тимофеева. Коренастый, светловолосый – это Павел Нестеренко. Чернявая высокая женщина – это Мария, жена Нестеренко. Бровастый мужчина с искривленной правой рукой – это Иван Зубенко. Самая младшая из молодых женщин – это Полина, жена Ивана Зубенко. Похожий на Ивана, но постарше его – это Степан Зубенко. Смуглая женщина с грудным ребенком – Ира, жена Степана. Братьев Кати нетрудно узнать. В чертах всех братьев и сестер есть что-то общее. Старший брат Григорий. Молодая женщина у плиты – это жена Григория. Младший Черненко Иван, неженатый, ему лет восемнадцать.

– Сидай, Риф, к столу. С добром, как раз к ужину – говорит Антонина Петровна.

Мужчины, передвинувшись, дали мне место. Полина налила тарелку борща, поставила передо мной.

– Ну что, хлопцы? За встречу, за знакомство, и по стопке выпьем – говорит Шура.

Поднялась из-за стола, вынесла из хаты два трехлитровых бутыля. Полина принесла дюжину граненых стаканов. Выпили все по полному стакану самогона. Ужин богатый. Борщ со свининой, хлеб пшеничный, домашней выпечки.

Приехал я из Фрунзе поездом с направлением Минводхоза Киргизии в распоряжение Ошского Облводхоза. В Оше еще не был. Сошел с поезда на станции Кара-Су (почти Крымский Карасубазар). Базар в Кара-Су большой, много овощей и фруктов. С дороги голодный, но столовой поблизости не оказалось. Зашел в чайхану. К чаю здесь есть кукурузные лепешки по 10 рублей. Прикинув, что одной лепешки мне будет мало, купил две лепешки и это оказалось нормально. Из Карасу в Куршаб пришел пешком. Решил предварительно посоветоваться насчет места работы со своей новой родней.

– Просись в Куршаб, в райводхоз – говорит Антонина Петровна – И Кате тут найдется работа. Если уж не согласятся в Куршаб, то просись поближе к нам в Узген или Карасу.

Начальник облводхоза Хорьков Александр Павлович мне что-то сразу понравился. В разговоре спокойный, в лице чувствуется доброжелательность.

– В двух районах нужны начальники райводхозов. Было бы желательно направить вас в один из этих райводхозов – Чон-Алайского или Ляйлякского.

– С районами Южной Киргизии я не знаком, Александр Павлович. На ваше усмотрение, куда нужно, туда и пойду. У меня родня в Куршабе, особого значения это не имеет, но по-возможности прошу это учесть.

– Хорошо. Пошлем в должность инженера Куршабского райводхоза. Когда приедет Катя?

– Она ждет моего сообщения. Сегодня дам ей телеграмму, что направлен на работу в Куршабский райводхоз.

– Как приедет, и ее направим в Куршабский райводхоз в качестве гидрометра. С квартирой пока устроишься у своих? Водхозовский жилой дом временно был передан райвоенкомату. Будем добиваться, чтобы военкомат освободил наш дом.

Из Оша направил телеграмму Кате. Вернулся в Куршаб с приказом о назначении в райводхоз. Начальник райводхоза Владимир Бобров бывший капитан инженерных войск, еще носит форму. Жена его, Шура, подруга Кати со школьных лет, работает в должности бухгалтера райводхоза. Такая степень подчиненности мужа и жены на службе вообще-то считается нарушением финансовой дисциплины, но по моему личному мнению в этом нет не только ничего плохого, а напротив, повышает ответственность. Район расположен в долине речки Куршаб и все долинные земли орошаются из речки Куршаб. Первую неделю я потратил на ознакомление с районом в пределах общего представления. С верховья до низовья прошел по правобережному каналу Кочкората. Канал этот очень старый, но состояние нормальное, охватывает три четверти орошаемых земель района. Левобережный канал тоже старый и меньше. На левобережье еще до войны начато строительство большого канала Отуз-Адыр межрайонного значения. Есть Управление Отузадырстроя независимое от Куршабского райводхоза, находится в селе Янги-Арык. Начальником строительства так же работает недавно демобилизованный из Советской Армии Жбанов. Идет подготовка к массовому выходу на строительство Отузадыра всех колхозов области. По этому вопросу в Куршаб приехал Хорьков. И моя семья приехала из Алма-Аты. Пока погода позволяет, живем в саду. Бобров меня предупредил, что Хорьков будет ночевать у него, чтобы мы с Катей пришли к нему решать вопрос с квартирой. Ужинали вместе. Вопрос с квартирой не был затронут. Хорьков только предупредил, чтобы Катя приступила к работе, а приказ о назначении он пришлет с Оша. Бобровы живут в том же доме, где контора. Шура устроила ночевать Хорькова в конторе. Ночью сквозь стенку я поневоле слышал разговор Хорькова, похоже с первым Райкома партии относительно дома, занятого военкоматом. На другой день военком сообщил, что дом освобождают. Домик этот, под камышовой крышей, двухкомнатный, мы и заняли. Шестеро нас в семье. Сестра Юля поступила на работу в Госбанк. Поздней и Юля получила однокомнатную квартиру от госбанка, вдвоем с матерью поселились там. До начала строительства канала Отузадыр мы с Катей помогали строится ее сестрам и брату Григорию. По выходным и вечерами строят они три дома на трех смежных усадьбах. Фундаменты из булыжника на глиняном растворе, стены из кирпича-сырца. Крыши под камышом.

С началом массового выхода на Отузадыр первого августа, я уже не мог участвовать на строительстве домов родичей. Всю трассу канала распределили по районам и внутри районных участков по колхозам. За каждым районом закреплены по одному из ИТР райводхозов. Меня закрепили за Наукатским районом. Производятся только земляные работы и только вручную. По местам пересечения трассы каналов адыров (узких, продолговатых возвышенностей) глубокие выемки от 10 до 20 метров. Выемка грунта из глубоких выемок по крутым откосам даже носилками не везде возможна. Грунт люди выносят в корзинках, мешках, и даже в чапанах. Вся трасса канала похожа на муравейник. Общее руководство осуществляется специальным штабом, в составе которого представители (уполномоченные) обкома партии, облисполкома, от облводхоза сам Хорьков. Перед началом работы штаб объявил, что колхоз освобождается по окончании закрепленного за ним участка канала. На участке Наукатского района глубоких выемок нет, но протяженность большая, потому что норма выработки в кубометрах на рабочего на равнине в десять раз больше, чем в глубоких выемках. Люди работают, отдавая все силы. Многие работают и ночью. Что является движущей причиной? Заработок? В этом я убедился, прислушиваясь к разговору колхозников. Денежной оплаты здесь нет. За работу колхозникам начисляются трудодни не за кубатуру, а за календарный день. Трудодни оплачиваются при «отчетном», т.е. когда колхоз отчитывается за прошедший год. Бывает начисленного недостает на покрытие общественного питания на полевых работах. Значит на покрытие общественного питания заработать все же надо. В этих пределах заинтересованность в заработке есть. Но необходимо ли для этого работать по 12 часов в сутки? Социалистическое соревнование? Формальные договора, если они и есть, то на них никто не обращает внимания. Негласное, неоформленное соревнование все же есть. Не у всех. Одни колхозы поглядывают на участки соседних колхозов, стараются не только не отстать, но и обогнать. Другие не спешат, придерживаются пословицы «работа дураков любит». Покажется поблизости начальство – работа закипает, удалится начальство – работа застывает. Показуха. Имеет место принцип ашара – когда штаб объявил, что колхоз Урняк может уехать, но попросил желающих помочь Чапаеву. Желающих оказалось до половины участвующих в работе колхозников из колхоза Урняк.

В январе сорок восьмого меня вызвал в облводхоз Хорьков. В кабинете Хорькова, когда я зашел, кроме него, сидели еще главный инженер Удовенко и гл.бухгалтер Невдышев.

– Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем – говорит Невдышев, похоже, продолжая начатый до моего прихода разговор – Нужно их рассадить.

– Тут такое дело, Сунчелеев – говорит мне Хорьков – в интересах производства мы считаем нужным поменять вас с Семеновым местами, Семенова в Куршаб, а тебя в Узген. Разумеется, и Катю переведем в Узгенский райводхоз.

– Хорошо. Когда?

– Приказ будет сегодня. Будь наготове. Семенов со своей семьей приедет на машине, на той же машине поедете и вы.

В Узгенском райводхозе мы с Катей проработали до ноября. С начальником райводхоза Черным Филипом Никифоровичем взаимоотношения у нас сложились хорошие. Весной Черный нам выделил участок под огород, помог тяглами вспахать целину. Мы там выкопали тонну картошки и понемногу прочих овощей. Черный сам мне объяснил, почему они не поладили с Алексеем Семеновым. Семенов пожаловался в облводхоз, что Черный на собственной усадьбе заставляет работать сотрудников райводхоза. Черный говорит, что никто не заставлял, а тем, кто работал по собственной воле, платил за труд. Я в это дело не вмешивался. Хорошие отношения у меня сложились с первым секретарем райкома партии Усеновым. Иногда он меня брал с собой, когда объезжал поля колхозов района. В конце октября того же года Хорьков мне предложил должность начальника Чоналайского райводхоза. Я, как всегда, только спросил – Когда? Я теперь не с одним рюкзаком, как раньше. Одних овощей более тонны. Не идти же на базар торговать. Хорьков обещал дать для переезда облводхозовскую машину. В обещанный день с утра ждал, а машины нет. Позвонил по телефону Хорькову.

– Здравствуйте, Александр Павлович. Сидим на чемоданах, ждем машину.

– Здравствуй, Сунчелеев. У киргизов и вообще у среднеазиатов есть неплохой обычай – прежде всего расспрашивать о здоровье семьи, детишек. У Поволжских татар разьве нет такого обычая?

– Возможно и у татар есть такой неплохой обычай, но я нахватался обычаев многих наций и толком ни одного не усвоил. Извините.

– Да я не в упрек. Дело есть дело. Машина задержалась с ремонтом. Скоро подойдет. Ждите. Проездом на минутку загляните ко мне.

-–

….Тимофеевы сегодня закололи кабана. Молодая сноха Тимофеевых Зина, стоя за столом, крошит сало. Сын Саша, очень похожий на Павла, чернявый, кудрявый, тут же сидит за столом.

– Не я твоя свекруха – говорит Саша Зине – задал бы тебе жару за такую резку сала.

Из другой комнаты вышла Шура, грузная, седая, копия Антонины Петровны.

– Ни, ни, доця, так дело у нас не пойдет. Це же все сало на выжарки уйдет, не будет смальца. Треба мелко резать.

Саша, зажав рот, чтобы не захохотать при матери, выбежал во двор.

За ним собралась выйти девушка, но Шура ее окликнула:

– А ты куда вырядилась, барышня?

– В кино.

– А кто на стол будет собирать?

– Я соберу, пусть идет – молодая женщина положила в коляску ребенка – Иди, Валя.

Приехал на автокране Виктор, муж Лили. Сели за стол. Мало нас за столом, 8 человек. Нет в живых Антонины Петровны, младшего сына Вани. Григорий Черненко с женой переселились на Кубань – родину жены. Павел Нестеренко с женой переселились на Украину, под Киев. Ваня Зубенко погиб в аварии. Полина вышла замуж за другого, живет в совхозе Карасу с семьей.

– Хлопцы, вам магазинной или собственного изготовления? – в руке у Шуры трехлитровая бутыль с самогоном и пол-литра водки.

– Ставь и то, и другое, сами разберемся. Помнишь, Риф, как мы на Талдыме грелись собственным изделием?

– Разве можно забыть факт исторического значения?

––

…В январе сорок девятого я пришел из Чоналая в Ош через перевал Денгизбай. Погода стояла солнечная, мороз около 15 градусов, тропинка горная. Хорошо было идти. На северном склоне Денгизбая есть гостиница с чайханой. В этой гостинице не бывает объявлений «мест нет», потому что одновременно более 50 мест не требуется, а 50 человек местами обеспечиваются. Паспортов не требуют, прописка не нужна. Я здесь остановился ночевать. Домик поставлен на косогоре так, что порог двери на уровне поверхности земли, а с противоположной стороны земля и земляная крыша сливаются в одно. С трех сторон коренастые кусты арчи, на крыше кудрявый куст шиповника. Короче говоря, гостиница в окружающую местность вписывается так, что не всякий архитектор так сумеет вписать. Комната одна с одним в один глазок окном на юг (в окно виден перевал) На земляном полу в центре комнаты железная печка, зимой она на сушняке обогревает комнату, на ней можно быстро вскипятить чай, сварить шурпу. Хозяева, старик со старухой, живут на доходе от гостиницы. Доход никакой финотдел не сможет учесть, не подберет статьи под подоходный налог, потому что клиенты за ночлег на полу и за чай с лепешкой или даже за шурпу с мясом, платят без таксы, по велению совести. А иные, тоже по велению совести, ограничиваются спасибом. Продукты хозяин доставляет на ишаке из поселка геологов, что ближе чем Дораут. Вторую ночь пересидел в кишлаке Лянгар в гостинице иного толка. Пересидел, потому что спать тут не было возможности. Всю ночь продолжалось самодеятельное представление клиентов. Шумно и непонятно разговаривают, хохочут до упада. Тут не артисту платят, а артисты платят чайханщику за удовольствие – за анашу и прочий дурман.

В Оше, в облУОСе, я представил на утверждение проект плана работ Чон-Алайского райводхоза на 1949 год. Заодно получил чек на получение зарплаты в Гульчинском госбанке, зарплаты за три месяца всему штату райводхоза. Дело в том, что в ту зиму штат Чоналайского госбанка, под соответствующим контролем районных и вышестоящих организаций, проворовывался. В райводхозе бухгалтер не был предусмотрен по штату. Я, как начальник, был подотчетным непосредственно перед облводхозом, и деньги на зарплату и прочие расходы получал из госбанка по чекам за одной моей подписью. Нормально получил за октябрь. Даже с управляющим госбанком Сарыбасовым установились у нас почти дружественные взаимоотношения. Раз пришел в госбанк с чеком – нет на счету райводхоза денег. И в другой раз нет. Срок получения зарплаты давно истек. Связь с облводхозом только по рации. Сообщают из облвлдхоза, что деньги перечислены.

– Радиограмма для меня не документ – говорит Сарыбасов – Нет денег на вашем счету. Ладно. Понимаю вашу нужду. Иду на риск – и завизировал на третий раз чек.

– Я не хочу, чтобы вы шли на нарушение.

– Беру на свою ответственность. Получай.

Получил зарплату за один месяц, а у многих не получено за три месяца.

Однажды Сарыбасов пришел ко мне домой ночью.

– Поступили на твой счет деньги. Напиши счет тысяч на десять и дай мне, утром прямо к кассе.

– Садись, Сарыбасов, к чашке чая.

– Да нет, спасибо, жена дома будет ворчать «где ты ночью бродишь». Дай чек и я пойду, утром к кассе.

– Я утром приду к кассе с чеком.

– Что ты, давка же будет. Весь район не получал денег за два-три месяца.

– Ну что ж, постою в очереди.

– Не практичный ты человек – сказал Сарыбасов, молча постоял и ушел, хлопнув дверью.

Я даже заколебался, нехорошо портить отношения с управляющим госбанка. Догнать? Вернуть? Нет, не надо, тут что-то не то.

Утром с чеком иду в банк. Сарыбаев вышел из райкома. Я поздоровался с ним, иду в банк. Придет же Сарыбаев туда. Навстречу мне попался Ефременко, зам.Чоналайского РайФО, спрашивает:

– Дал Сарыбасову чек? На сколько?

– Нет. А что?

– Его исключили из партии, арестовали. Я дал ему чек на 10 тысяч рублей – стукнул себя по лбу, ушел дальше.

Банк опечатали.

Позднее был выездной суд. Судили около 20 человек. Сарыбаева суд приговорил на 20 лет заключения. Ефременко, начальника РУС Ворону, бухгалтеров нарсуда, военкомата – на 5 лет, кассиршу Тосю – на 3 года. Прочих на разные сроки.

Из Оша пришел в Куршаб проведать своих. Наши девочки, Зарема и Лиля, в тот год пошли в школу, в первый класс, поэтому, уезжая в Чоналай, мы их оставили в Куршабе у моей матери. Просила и Антонина Петровна одну из девочек оставить у нее, но Зарема с Лилей неразлучны, пообещали бабушке:

– Мы и к вам будем приходить.

Был на Алпакташской, где три усадьбы рядом: Григория Черненко, Павла Нестеренко и Павла Тимофеева. Все трое работают водителями автомашин: Григорий в промкомбинате, Нестернко на Отузадырстрое, Тимофеев в ПАТУ – Памирское автотранспортное управление. Тимофеев в составе автоколонны собирается ехать с грузом муки в мешках в Мургаб. Это удача. Я договорился ехать вместе с Павлом через Гульчу до Сарыташа. У Нестеренко встретился с начальником Отузадырстроя Чернецовым Евгением, энергичным, общительным мужиком лет сорока. Мы с ним впервые познакомились в облводхозе в сорок восьмом. Он тогда помог мне выкрутиться из неудобного положения. Тогда я на строительстве канала Яссы самовольно переделал проект. На пятидесятиметровом участке канала по проекту были предусмотрены гидросооружения – вододелитель, перепад и мост. Все три сооружения я объединил в один узел, чем удешевил стоимость и упростил условия эксплуатации. Но автор проекта Марк Грейс поднял шум за нарушение проектной дисциплины. Неожиданно меня поддержал Чернецов. Дело уладилось. За ужином у Нестеренко выпили по стопке самогонки. Евгений был веселый, смешил шутками. Антонина Петровна предложила мне по случаю купить хату.

– Да у меня денег всего 20 рублей – возражаю.

– Нельзя упускать. Хозяева уезжают, всего за три тысячи отдадут. А деньги мы тебе гуртом соберем, постепенно рассчитаетесь.

Так я в Куршабе купил хату, в одну комнату с кухней, под камышовой крышей. И моя мать обрадовалась.

– Хата неважная, но своя. Сад куда дороже самой хаты.

Мать с сестрой и девочками, не откладывая, переселились с банковской квартиры в свою хату. Я должен родичам.

В Гульче вся колонна автомашин сделала остановку, обуть колеса в цепи, пообедать. Я в банке получил деньги, 8 тысяч рублей. Под перевал Талдык приехали вечером. Можно бы переночевать в Акбусаче, но решили воспользоваться тем, что дорога расчищена от снега и продолжает расчищаться. Местами дорога в снежной галерее глубиной до 4-5 метров. Проехали семь серпантинов из двенадцати.

– Все, братцы, выдохся – заявил бульдозерист – глушу.

– С ума сошел? Хочешь закупорить дорогу на всю зиму? Сами сядем за бульдозер. Садись в кабину, отдыхай. Горючее есть?

– Полбака. Бульдозер я в чужие руки не дам. Не в том дело. Сами видите. Куда толкать снег? За перевал?

Все вместе прошли вперед. На дне галереи рыхлый, сыпучий снег, ноги утопают по колено. Отталкивать или выкидывать снег некуда. Время уже за полночь. Продвигались мы медленно. Решили не заглушать моторов и ждать утра. Мороз крепчает.

– Риф, у нас же есть чем погреться – говорит Павел, доставая из-под сиденья солдатскую фляжку в байковом чехле. Отвинтил крышку, свистнул – лед. – Что за чертовщина. Сам налил первачок – достал отвертку, потыкал в горлышко фляжки – Ага, есть – глотнул и поперхнулся. Молча протянул фляжку мне, но рукой машет, давая понять, чтобы не пил. Немного отдышавшись, пояснил – обожгло. Крепче чистого спирта. Не могли понять: как же так самогон певач частично замерз, а оставшаяся часть Крепче спирта? По-видимому, фляжка лежала крышкой вниз, вода осела вниз, а вверху скопилось больше спирта. Утро все же лучше ночи. Снег почему-то стал не сыпучим, а почему-то сминаемым, поддающимся уплотнению. Бульдозер, уплотняя снег гусеницами, пошел впереди, машины следом. Нормально приехали в Сарыташ. У Памирских водителей есть поговорка: «от Оша до Харога никудышная дорога; от Хорога до Оша вся дорога хороша». В Сарыташе я остался, колонна машин пошла на Мургаб. Время еще рано. По пути на Дараут, в 30 км от Сарыташа, в урочище Сарымогол, я знаю, зимуют чабаны с яками. Решил идти до Сарымогола и там переночевать. В верховье Кызылсу долина широкая и почти ровная. Ни дороги, ни тропы нет, но наст крепкий, идти легко, тем боле под уклон. Солнце уже поднялось высоко, пригревает мне сзади и сбоку левое плечо. Я в добром овчинном полушубке, в кирзовых сапогах с вязаными шерстяными портянками. Тепло. Расстегнул пуговицы. В Сарымогол пришел под вечер. По белому полю рассыпано, как черная фасоль на белой скатерти, стадо яков. Над снежным бугорком вьется дымок. Там землянка чабанов. Залаяла собака. Из землянки вышел мужчина, позвал собаку:

– М-му!

Собака свернулась калачиком в соломе: мое, мол, дело предупредить, а там дело хозяйское.

– М-му! – ответил мужик на мое приветствие.

Полагая, что он немой, на руках и словами я пояснил, что иду в Дараут. Можно ли здесь переночевать? Хозяин открыл дверь землянки, рукой показал, чтобы я прошел вперед. В очаге горит кизяк, тем же огнем освещена внутренность землянки. У очага сидят трое малых детей. В темном углу на сундуке сидит женщина, меж колен ее узкая, высокая кадушка, она колотит сливки мерным, ритмическим движением: вот так-то як дает каймак. Девчонка лет восьми постелила напротив очага курпачик, к огню поставила жестяной чайник с водой. Женщина оставила свою работу. Настлала перед нами скатерть, положила лепешки, пиалку с топленым маслом, сказав: «Кош келениздер», опять села за работу.

– М-му – сказал хозяин, показывая рукой на дастархан.

За чаем я рассказал о том, что работаю в Дарауте, в Ош по делу ходил через Денгизбай по хорошей тропе. Хозяин повторял «М-му» в разных интонациях. Мне казалось, что он поощряет меня «продолжай, рассказывай, я слушаю», то сомневается «свежо предание, да верится с трудом», то явно возражает «быть не может». Так, в оживленной беседе, просидели с час, и я лег спать. Хорошо спалось под тулупом. Рано утром, выпив пиалку чая, собрался в путь.

– На Дзержинском шапка набекрень, бурана будет – четко сказал хозяин, показывая на пик Дзержинского – Может тебе лучше тут переждать бурану.

Я знаю, что такое бурана. Она родня современному взрыву научной и прочей информации. Разница только в том, что от взрыва информации легко спасаться даже не затыкая уши, а от бураны в Чоналайской долине спасаться негде, никак.

– Спасибо – сказал хозяину – Рискну. Возможно, до бураны доберусь до ЮКОСа.

До Дараута отсюда 70 километров, до ЮКОСа, где домик южно-киргизской опытной станции, около тридцати километров. В крайнем случае пережду бурану в ЮКОСе. Иных населенных пунктов, даже кошар до самого Дараута нет. Бурана началась скоро и внезапно. Порывистый встречный ветер сразу дал понять, что шутить не собирается. Ударил мне в лицо мелкой ледяной крупой, как крошевом стекла. Все – солнце, горы – заволокло серой мутью. Ничего не видно в трех шагах. Обмотал лицо вещевым мешком, все равно глаза уже бесполезны. Лучше беречь их на потом. На бога не пеняю, что не снабдил меня локатором, как летучую мышь. Сам на это пошел. Кусок сала и хлеб рассовал по карманам. С трудом, чуть боком, преодолеваю напор ветра. Заблудиться тут не заблудишься. Встречный ветер низовка тут не изменит направления. Близко справа горы. местами скалистые. Близко слева река Кызылсу с густыми зарослями колючей облепихи вдоль побережья. Дороги так или иначе тут нет, но наст одинаково твердый на всей полосе между рекой и горами. Упорно двигаться против ветра и только. От упругого, как бы мешком с опилками, толчка в грудь едва устоял на ногах. Что такое? Сорвал мешок с лица, ничего не видно, но явно услышал близкий шорох. Понял: идет шуга. Река на быстрине не замерзла, течет месиво воды и льда. Явно под близким обрывом. Порыв ветра и удержал меня из-за обрыва. Резко подался вправо, к подножью гор. Иду, кажется, уже давно. Пора бы быть ЮКОСу. Видеть, конечно, не видно. Принюхиваюсь: нет ли запаха дыма? Прислушиваюсь: не залает ли собака? Нет ни того, ни другого. Иду. Не знаю днем или ночью. Только бы не споткнуться, не упасть. Ноги так устали, что боюсь не выдержат. Почуял запах кизячного дыма. Принюхиваюсь лучше: нет ли запаха? Показалось. Самообман. Иного выхода нет, иду, преодолевая напор ветра. Опять почуял запах дыма, явно, не исчезает. Тявкнула впереди собака. «Лай же, лай смелей, дружище». Не знаю сколько еще прошел в направлении услышанного лая. Споткнулся и упал. Не в силах подняться. Вспомнил как в Карлыгане обнаружил замерзшего у себя на задворках Мухаммеда Муслимова. Четкий лай собаки все ближе ко мне. Лай не злобный, а сигнальный. Я почувствовал в себе прилив силы, поднялся, иду навстречу собаке. Отзывая собаку навстречу мне вышел человек, Мурзакулов Темирбай. Это его крайняя хата в Дарауте. Бурана, оказывается притихла.

– Ой-бай! Откуда ты?

Зашли к Темирбаю в хату. Сел на кошму. В кармане мерзлый хлеб нетронутый. Сало, оказывается, съел на ходу. Время четыре часа вечера. Значит в пути я был 34 часа. Ради чего? Дурная голова ногам покоя не дает? Цены несопоставимые. Просто хотелось поскорее сообщить своим сотрудникам «вот, принес зарплату, получите». И за Катей соскучился. Две недели не был дома. Выпив чайник чая с лепешками, повалился на кошму, проспал до утра. Утром пришел домой. Водхозовский дом на западном конце Дараута. День ясный, тихий. Дом до половины окон в снегу. Катя в снегу лопатой пробивает проход от дверей дома, до дверей сарая, где стоят корова и свинья.

В конце апреля первой машиной, привезшей товар в Рай ПО, приехали братья Зубенко Иван и Степан с женами. Это я, будучи в Куршабе, пообещал принять их на работу в райводхоз. Как и обещал, оформил Степана в должность участкового техника, Ивана радистом, Иру гидронаблюдателем. Полина устроилась на работу в райПО в качестве продавщицы в Дараутском магазине. Собственного жилого дома райводхоз не имеет. Живем в конторе, где три комнаты. Мы с Катей в одной комнате, Степан с Ирой и с ребенком в другой, Иван с Полей в малой комнатке, где рация с «солдатиком» – ручным генератором электротока.

Приступили к строительству жилого дома рядом с конторой. В прошлом году той же машиной, на которой мы приехали, уехал со своей семьей бывший начальник райводхоза Камалитдинов Аснаф. О проверке состояния оросительной сети района – основных фондов – не могло быть и речи, хотя это было прямым нарушением финансовой дисциплины. Ограничились актом приема-сдачи, бумажной документацией с оговоркой по моему настоянию: «проверить в натуре не было возможности». И вот весной проверкой в натуре обнаружилось отсутствие некоторых сооружений, построенных, согласно документации, в 1949 году.

Попутной машиной приехал в Ош, в облУОС, в основном по вопросу финансирования. Об отсутствии «построенных» сооружений сообщил только главбуху Невдашеву.

– Зайдем ко мне – взял меня под руку Тихон Константинович.

Квартира Невдашевых тогда была во дворе облводхоза.

– Ты, Риф, уже полгода в Чонтале – говорит Невдашев, когда пришли к нему домой – если Хорьков узнает про эти «сооружения», то это большая неприятность тебе, а Камалетдинову пахнет судом. Надо потихоньку восстанавливать. Не такая уж большая сумма, менее 20000 рублей. Материалами я помогу. Что нужно?

– Три тонны цемента, три кубометра досок.

– Ерунда. Заказывай транспорт. Я напишу распоряжение Филлипенко. Материалы получишь у них. Филипенко – это начальник Карасуйского райводхоза.

Толковый мужик Невдашев и доброжелательный. Невозможно с ним не согласиться. В Чоналай привез на двух машинах цемент и доски. Хорошие, чистообрезные доски. Расходовать доски на восстановление числящегося на балансе, но несуществующего акведука жалко. Акведук подождет. Надо еще хорошо посмотреть на местности: нет ли возможности обойтись без акведука? Степан приступил к заготовке дверных и оконных переплетов для жилого дома. На рации работает, приспособилась, Ира. Втроем – Иван, Мурзакулов и я – на верховых водхозовских лошадях приехали в колхоз Кенеш. Орошаемые земли этого колхоза на левобережье речки Алтынмазар под каналом Каравшан, 300 га. Колхозники работают на очистке канала. Основной недостаток этого канала то, что в него впадает ручеек соленой воды. В самом родничке вода пресная, засоляется он по пути в лощине, состоящей из плотной сплошной соли. Отсюда возят соль по кашарам для овец. Отвести родниковую воду без засоления, конечно, возможно, но это дорого, пока нет на это средств. Кроме того, из соленой лощины в канал попадает и засоленная дождевая вода. Поэтому я решил построить на канале небольшой бетонный акведук для переброски соленой воды в речку. Автодороги в совхоз Кенеш нет. Мост через Кызылсу только вьючный, называемый чертовым. Для доставки цемента надо попросить у председателя верблюда.

Председатель оказался не в конторе, а у себя дома. Вокруг дастархана на полу сидят около двух десятков мужчин разных возрастов. Когда мы вошли, все сидящие за дастарханом встали со своих мест, приглашают, чтобы мы прошли за дальний край дастархана. Я не могу в сапогах пройти мимо дастархана.

– Мы на минутку, председатель. Нужен верблюд.

– О деле потом. Пройдите, садитесь.

Пришлось разуться, люди стоят ждут. Прошли, сели на указанное место.

– Хош келениздер. Амин. – все обмахнули ладонями лицо.

Как тут быть? Это же религиозный обычай. Обмахнуть, по примеру других лицо – это значит принять мусульманский обычай. Ну что тут плохого? Какое это имеет значение? Большое. Я никому не мешаю придерживаться религиозных обычаев, но должен показать, что я их не придерживаюсь. Я воздержался обмахнуть лицо. Меня иногда спрашивают, даже председатель РИКа:

– Ты татарин?

– Да.

– Значит мусульманин.

– Нет, не мусульманин.

– Понимаю, есть крещенные татары.

– Я не крещенный, я атеист. Ведь в вероисповедании национальность не имеет значения.

Кажется ясно, но многим такой ответ непонятен.

Мальчик подошел ко мне с тазиком, кумганом и полотенцем под мышкой. Я аж покраснел, уши горят от стыда. Ругаю себя – невежда, сел за дастархан, руки помыть забыл. И оправдываюсь: забыл второпях, люди же стоят, ждут.

Поели шурпу с бараниной, хотя не были голодны.

– На Каравшан доставить цемент? Сделаете это, будет вам от всего колхоза благодарность. Верблюда пошлю с погонщиком – говорит председатель после обеда – А как с новым каналом?

– Сегодня посмотрим где он пойдет.

Темирбай старый работник райводхоза, он остался на Каравшане организовывать строительство акведука. Мы с Зубенко переехали на правобережье речки Алтын-Мазар, где около тысячи га ровной целинной земли, непродуктивной без орошения. Воды в Алтын-Мазаре для орошения достаточно. Выбрали место, удобное для водозабора. Пронивелировали, закрепили в натуре трассу канала. Районные организации намечают массовый выход на строительство этого и еще одного канала Каратент после окончания весеннего сева. Одновременно я собираю материалы к перспективному плану развития орошаемого земледелия в районе. Природные ресурсы для этого большие, что видно и с первого взгляда. Нужно это оформить предварительной документацией. Райводхоз имеет 15 голов верховых лошадей. Организовать гужтранспорт нет возможности из-за отсутствия проезжих дорог. Транспорт только вьючный. Корова одна тоже водхозовская. Кормить все это поголовье надо. До этого выпрашивали корм в колхозах. Это не дело. Я попросил райисполком выделить участок под сенокос. Райисполком с одобрением поручил землеустроителю закрепить за райводхозом усасток в 3 га на побережье речки Коксу. На место приехали втроем: землеустроитель Джеенбаев Кадрат, Степан Зубенко, как опытный крестьянин, и я. Выбрали участок в пойме речки Коксу. Ровная пойма полосой около 50 метров тянется в длину до километра, ограниченная с востока речкой, с запада подножьем гор, местами скалистых, местами с зарослями барбариса и шиповника, с севера и с юга скалистыми выступами.

В штате райводхоза 18 человек. Организовали субботник. Майские дни. Стоит хорошая погода. На субботник вышли все охотно. Техник Темиров Паяс живет в западной, нижней части района в с.Карамык, единственном в районе, где есть фруктовые сады. Ни в каком другом населенном пункте района, включая райцентр Дараут, древонасаждений нет. Паяс привез с собой десяток кустов вишни, которые посадили для пробы на краю участка. Берег реки на всем протяжении от мыса до мыса креплен каменно-хворостяной кладкой, как защита от паводков и как ограждение от скота. По совету Паяса нижние концы веток облепихи закопали в неглубокую траншею. Земля на участке дернистая. Не стали пахать, оставили как есть под сенокос, только очистили от редкого кустарника. Под огороды у нас у всех есть приусадебные участки. Мы посадили картошку, я попробовал посадить деревья. Несколько кустов березы, посаженной с корнями, не принялись. Посеянные семена берез не взошли. Хорошо принялись черенки тополя. Неожиданное препятствие: стенки акведука на Заравшане забетонированы, на перекрытие нужны два десятка стержней железных. Их нет. Я поручил всем привезти кто где найдет. Посмотреть среди металлолома при кузницах всех колхозов. Ничего подходящего не нашли, даже железных борон зигзаг нет в колхозах. Нашлись ломы на метеостанциях, когда-то оставленные геологами и не затребованные. Эти ломы и использовали, как арматуру в бетон.

От села Жикенды до села Карамык на правобережье Кызылсу до двух тысяч га целинной земли. Намечается освоить двумя колхозами. Вместе с Темировым место для водозабора на реке Кызылсу выбрали у Жекиндинского чертова моста. Русло Кызылсу вообще неустойчивое. В паводок в реке уровень воды повышается до двух метров против меженного. Но у моста берега укреплены ряжами. Поэтому место водозабора и выбрали у моста. Пронивелировали, закрепили в натуре трассу канала Каратент. Братья Зубенко и четверо рабочих продолжают строить жилой дом. Возводят глинобитные стены в опалубке с хворостяной арматурой. Заготавливают местный лес, березу и арчу на перемычки над проемами, обвязку, стропила. Степан бывает на подсобном хозяйстве, полил.

С первого июня на строительство канала Каратент вышли все колхозы района. Протяженность канало 10 км, на каждого рабочего приходится около 10 м участка. Нужно следить за ходом работы. Из водхоза нас трое: Иван, Паяс и я. Рабочие ни визирками, ни надписями на колышках пользоваться не умеют. Приходится мне из колхоза в колхоз переходить с нивелиром, еще раз и еще проверять правильность отметок дна канала при уклоне 0,001. На первом километре трассу канала пересекает крутой косогор. Даже мне, старому гидротехнику, на глаз кажется, что канал не спускается, а поднимается от речки на террасу. Неудивительно, что пока я был на других участках, колхозники на головном участке начали копать канал по выбранному ими направлению. Никак не соглашаются копать по проектной трассе.

– Что же воды прыгать будет на гору?

Только при содействии уполномоченного райкома партии Алайчикова удалось вернуть колхозников на прежнюю трассу. Работают с ночевкой на месте, в юртах, расставленных по всей трассе. Вечером загораются костры, в которых варится шурпа. Не ночуют на трассе только колхозники из Жикинды и Карамыка, потому что их участки вблизи их поселков. Среди этих колхозников много женщин. Мы с Иваном ночуем то в юртах, то в Жикинды, то в Карамыке у Паяса. Приехали верхом на лошадях Степан и Поля. За спиной Степана, ухватившись за его ремень, сидит Зарема, за спиной Поли – Лиля. Следом за ними подошел верблюд, навьюченный шестью мешками, в сопровождении погонщика. Это Поля из РайПО привезла товары на продажу. Иван взялся помогать Поле раскладывать товар и продавать. Катя ездила в Ош с отчетом, заодно была в Куршабе, рассчиталась там с нашим долгом и привезла с собой девочек.

– Нехорошо так, Риф, – говорит мне Степан – Три недели не был дома. Всю работу не переделаешь.

Вместе со Степаном и девочками приехали на Коксу, на наш подсобный участок. Лошадей привязали к деревьям. Девочки побежали по траве.

– Ой, сколько тут цветов!

Трава густая, выше колена. В зеленой листве молодые вишенки. Каменно-хворостяное крепление берега превратилось в живую изгородь, облепиха принялась, растет.

– Пора косить, Риф. Как сорганизуем? Кто будет косить? Косы я купил в сельПО, косы отбил, косья поделал.

– Как с домом?

– Осталось крышу крыть, полы настлать.

– Переключайся с дома на косовицу со всеми рабочими.

Уже вечер, Степан с девочками поехал ночевать в ближайшее село Чак. Я пешком пришел на канал Каратент, когда, освещая юрты, горели костры. У каждого костра группы колхозников ужинают. Присоединился к одной группе и я.

Приехала на лошади свояченица Темирова:

– Езди, тебя зовет, поедим. Иван с женой тоже там. Садись – вынула ногу из левой стремени, чтобы я мог сесть на лошадь позади нее.

Здесь многие ездят по двое на лошади. Для меня это непривычно.

– Езжай, Аимчач, я пойду следом.

– Хочешь ты садись впереди, а я сзади.

– Езжай, я скоро приду.

– Ты езжай, а я пойду.

– Ну, вот еще, мне же лучше идти, чем тебе.

– Тогда вот втроем пойдем пешком – слезла с седла, повела лошадь в поводу – татарские песни знаешь? Спой потихоньку какую-нибудь.

До Карамака километра три, там слабо мерцают редкие огоньки. Я спел «Кыз канаты». Она быстро уловила мотив и спела сама. При входе в село, села в седло.

– Ну, ты иди к езди, а мне еще надо на мельницу.

У Аимчач, я видел, есть девочка лет трех.

– Почему ночью? Почему муж не едет?

– Муж был, теперь нет. Мельница в лесу. Боюсь ночью одна, но мука кончилась – ждет, что я скажу.

– И я пойду с тобой.

– Иди тихо. Я возьму мешок малый с кукурузой, догоню.

Мельница пустая, открыли шлюз. Камень завертелся. Насыпали в ковш килограммов 20 кукурузы. Аимчач попробовала на ощупь муку, отрегулировала подачу из ковша.

– Пусть работает, пойдем, сядем на травку.

– Киргизские песни будем петь?

– Что ты! Тихо будем. Киргизские песни кричат.

Когда мы вернулись в мельницу, камень уже вертелся впустую, кукуруза вся смололась. Я закрыл шлюз. Аимчач собрала муку в мешок.

– Я поеду, а ты иди без меня. Понимаешь? Ты не был на мельнице.

– Езжай. До свидания.

Диалектика. Наивность, покладистость, покорность, малое требование, послушание, невинного вранья и так плавной или более крутой кривой по доброй воле под башмак. Молотом можно ковать молоты, кроме кующего. Диалектический материализм можно понять, кроме диалектики самого соображающего материального аппарата.

Я пришел к Паясу. Иван с Полиной тоже там. Сидят за дастарханом.

– Аимчач тебя видела?

– Да, это она сказала мне, чтобы я шел к вам.

– А я тут подумал не к Абдурахману ли ты пошел. Не ходи к нему, у него непорядки.

Абдрахман – председатель колхоза. Усадьба его в Карамыке, в отличие от других, окружена высоким глинобитным дувалом наподобие Дараутской крепости. Как-то Ачайчиев пригласил меня, и мы с ним пошли к Абдрахману домой ночевать. Там застали за дастарханом человек 10 из районного руководства. Мы тоже сели за дастархан. На дастархане лепешки, топленое масло в пиалках. Гости за беседой пьют чай не спеша, пиалка с чаем долго задерживается в руках одного из гостей, коротко звенит от щелчка ногтем указательного пальца, подхватывает пиалку тот, кто сидит с чайником у ног, наливает пол пиалки чая, протягивает очередному гостю, тот, чмокнув губами, дает знать, что он пасует, следующий принимает пиалку надолго. К еде почти никто не дотрагивается. А я за едой не притворяюсь, что хочу есть, когда хочу есть. Съел целую лепешку с маслом. Когда дошла до меня пиалка с чаем, выпил двумя глотками и тут же отдал хозяину чайника. Днем я немало побегал по трассе канала, попросил разрешения спать. Сам хозяин, Абдрахман, крупный мужик, услужливо подложил подушку в углу. Я лег и заснул. Не знаю час я проспал или больше, когда разбудил меня Абдрахман.

– Вставай, шурпа будем есть.

– Спасибо, Абдрахман, я хорошо поужинал, сыт.

– Шурпу надо есть, шурпа для гостей – поднялся, сел за дастархан.

Хозяин чайника на этот раз обходит гостей с тазиком, кумганом и полотенцем. Все, не поднимаясь с места, моют руки. Помыл и я. Шурпу раздали всем в отдельных чашках без ложек. Шурпу можно пить из краешка чашки. Я сыт, но шурпа вкусная, немного выпил. Тот же, кто давеча сидел с чайником у ног, теперь сидит с бурдюком и кумысом у ног, разливает, раздает чашки с кумысом. Чашку кумыса я выпил охотно. Некоторые уже выпили по три чашки кумыса. На большом подносе подали мясо. Видно, что мясо целого барана, и голова опаленная здесь. Голову подали Алайчиеву, как самому старшему здесь по чину, второму секретарю райкома партии. Алайчиев принял, ножом отрезал кусок губы, голову передал мне, шепнул: «Можешь передать кому хочешь», я с готовностью послушался, передал голову соседу. Будь эта голова в иное время в поле, я бы обглодал ее начисто. Мясо мелко раскрошили, а кости раздали все в руки. Каждый, доставшуюся ему кость, зубами и ножом хорошо очистил, выбил, высосал мозг. Взялись за крошеное мясо, за курдючное сало. Это бы мясо, когда голоден. Но я сыт. Не идет. Беру поменьше кусочек, жую.

– Так всегда – говорит мне шепотом Алайчиев – гостеприимный мужик Абдрахман.

– И во сколько ему обходиться такое гостеприимство?

– Оттого он и богат, что не считает. Щедрая душа.

Вот так и мне пришлось попользоваться щедростью души.

– Тут у нас есть один безрукий, инвалид войны – говорит Паяс – Жалобу он написал на Абдрахмана. В райком писал, в Ош писал. Одна комиссия была, оказалось у Абдрахмана все в порядке. Другая – тоже ничего плохого не нашли. И первая и вторая комиссии долго искали, долго мясо ели. Третья комиссия недолго была, нашла, 500 баранов, оказывается, волки съели, 300 баранов со скалы свалились, разбились. Это за год. А за три года со скалы свалилось, волки съели, без вести пропали 4 тысячи баранов. На Абдрахмана в суд передали дело. Вчера приезжал в Карамык оперуполномоченный с района. С бумажкой ходил по дворам: подпишите, кто камень за пазухой не держит. Благодатная Алайская долина миллион баранов вырастит. А такие, как Абдрахман, богатыри телом, добрые душой, не часто родятся. Надо Абдрахмана спасать. Ну как не подпишешь. Прямо слезы пробивают слова оперуполномоченного. Одни подписали бумагу, другие крестики поставили. А сколько крестиков сам оперуполномоченный поставит – неизвестно. Повез бумажку оперуполномоченный в суд. Что будет, пока неизвестно. Абдрахман пока дома. А что? Не Абдрахман же один четыре тысячи баранов съел. А чабан на что? В Жиргалаке ходить и не уколоться? Раз укололся, колючку кто-то должен вытащить. За спасибо что ли?

– Я был один раз у Абдрахмана – говорю я Паясу – на моих глазах только один баран без вести пропал. Больше к нему не пойду. Расторговалась, Поля?

– Весь товар колхозы оптом купили. По окончании канала премии колхозникам будут раздавать.

Жена у Паяса мать-героиня. Десять детей-погодков. В этом году орден получила.

– Благадатная Алайская долина кормит, Паяс?

Жена Паяса по-русски не разговаривает, а тут, видно, поняла. Она грудью кормит ребенка. Дотронулась кончиками пальцев до полной, смуглой груди, улыбнулась: тут, мол, еще на десятерых хватит. Крепкая, благодатная мать. И симпатичная. Жители Карамыка как бы вообще породисты, стройные, симпатичные. Возможно здесь есть влияние соседства с таджикским жиргитальским районом.

Канал Каратент закончили. Проверили еще раз нивелиром, в местах наличия в грунтах приготовили запас копен карашвана (черной полыни). Перед тем, как открыть перемычку в голове канала, прямо в канале зарезали бычка, оросили его кровью канал. Жертвоприношение это или какой другой религиозный обычай – не знаю. Раз население уважает этот обычай, то помехи с нашей стороны нет. Тем более, что мясо тут же пойдет в общий котел. Потом открыли перемычку. Вода пошла по каналу. Медленнее, чем нормальный ход пешехода. Большинство колхозников ушло на гулянье. Объявлен улан – конное состязание, бега по ровной, подлежащей орошению, площади. Меньшая часть колхозников, в основном пожилые, с кетменями и лопатами в руках толпой идут вдоль канала вслед за водой. Некоторые ласково приговаривают, обращаясь к воде, как к живому существу.

– Иди, иди, яны вар! Утоли многовековую жажду земли.

Удивительнее всего было то, что вода ровным ходом преодолела косогор, «поднялась» на террасу. Вдруг, как бы заметив впереди препятствие, вода на ровном участке не только остановилась, попятилась назад. В одном месте закрутилась воронка. Пожилой колхозник тут же на воронку бросил охапку полыни, придавили кетменями, затолкали в промоину, пригрузили сверху ранее выброшенным грунтом. Вода пошла дальше. Двое остались там у промоины, готовые ликвидировать возможный новый прорыв. Промоины были еще в нескольких местах. Ликвидированы и они так же путем заглушения полынью. Некоторые из молодых подъезжают к каналу на лошадях и скачут назад, сообщая другим:

– Идет вода, идет тихонько. Вон где.

– До Карамыка, пожалуй, всю ночь будет идти. К утру только придет.

Подъехал председатель колхоза им.Ворошилова. Я попросил его выделить человек десять на ночное дежурство по каналу. К Карамыку вода пришла поздно вечером. Многие остались дежурить на канале ночью, не дожидаясь назначения.

Сильное землетрясение. Не помню дату, но летом, днем.

Кровельного материала для жилого дома нет. Нашлось бы, но не было времени искать. Крышу сделали глиняно-жердяной. Степан переселился в новый дом, и находясь в одной из двух комнат, в другой настилает пол. Сено с подсобного участка возят сами сотрудники вьючным скотом. Долго придется возить, около 20 тонн.

Глава 16

Десять дней ездил по урочищам верховья Кызылсу, ночуя в юртах чабанов. Летом здесь отары овец не только с Ошской области, немало из Узбекистана. Около 100 тысяч га пологих пастбищ. Отара траву поедает, топчет, а трава все растет. Сила травы, почвы не безгранична, достигнув какого-то предела, пастбища могут отказать отарам в питании. Измеряю расход воды в боковых притоках Кызылсу, правых и левых. Вода одних только притоков, не считая речки Кызылсу, достаточно на орошение 30 тыс гектаров.

В Чоналае нет электроэнергии. Освещение керосиновыми лампами, если есть керосин. Когда нет керосина – освещение лучинами. Больше обходятся без освещения, нужда в освещении мала. На дневные труды достаточно божьего света, а ночные без света хороши. Электроэнергии, кроме освещения работы, непочатый край. Неиспользуемого запаса гидроэнергии в пределах района до двух миллионов киловатт по мощности. Для освещения района достаточно малой по мощности ГЭС. На словах поддержали Ворону, а за дело не взялись. Тогда сотрудники РУС своими силами на Дарауте поставили микроГЭС, которая вполне обеспечивает нужды РУС. На это у Вороны ума и энергии хватило, а вот против мошенника, прикрывшегося партбилетом, против Сарыбасова, не оказалось. Ворона отбывает срок наказания за то, что Сарыбасову авансом дал чек на 10 тысяч рублей.

Я, на основе своих полевых наблюдений, составил схему развития орошаемого земледелия в районе с увязкой частичного использования гидроэнергии и представил на рассмотрение в облводхоз и облисполком. Неожиданно я получил награду – грамоту Верховного Совета Киргизской ССР, по представлению не минводхоза, а Кирсельэнерго.

В период заготовки кормов в районе мелиоративных работ почти не было. Но в августе снова был массовый выход на строительство канала Кенеш на правобережье речки Алтынмазар. Мы втроем, Иван Зубенко, Темирбай Мырзакулов и я, там находились постоянно, почти целый месяц, пока подали воду по новому каналу. Но освоить земли трудно. Нет проезжих дорог, нет мостов проезжих на Кызылсу и ее притоках, нет в районе ни одного трактора.

В декабре Катя родила дочь, назвали Наташей. Я для Наташи сделал красивую коляску из березы и ивовых прутьев. Иногда, катая ее в коляске, напевал ту же песню, которую, бывало, напевал отец при хорошем натроении:

… Волга, Волга, мать река,

Широка и глубока….

Это на берегу высокогорной Памирской реки Кызылсу.

В начале пятидесятых райводхозы по всей области почему-то ликвидировали, вместо них организовали межрайонные управления оросительных систем – УОС. Мы вошли в состав Гульчинского УОС, обслуживающего три района – Алайский, Гульчинский и Новоалайский. Начальником Гульчинского УОС назначили бывшего начальника Араванского района Ерхова Льва Петровича, с которым я раньше встречался не раз. Меня назначили главным инженером УОС, а Катю инженером по водопользованию. Переселятся в зимних условиях мы не могли, остались жить в Чон-Алае. Зарема и Лиля учились в это время в Дараутской школе. Степан Зубенко назначен начальником Чоналайского гидроучастка, остается там. Иван Зубенко уволился, переехал в Нувай, устроился там на работу в рудник. В апреле моя семья села на вьючный транспорт. Катя с Наташей в руках на одной лошади, я с Лилей на другой, Полина с Заремой на третьей. В коржунах мясо и сало целого кабана и целого барана. Перед отъездом Катя убила волка. Волк по ночам рылся на крыше сарайчика во дворе, где были корова и свинья. Катя с винтовкой ночью засела на чердаке дома, откуда в слуховое окно виден сарайчик. Волк в очередной раз явился на рассвете. Катя выстрелила, волк подпрыгнул, крутнувшись на месте, убежал. Но утром по кровавым следам его нашли в зарослях облепихи, уже неживого. За убитого волка, как тогда полагалось, в колхозе мы получили барана на выбор. Вот мясо этого барана и везли в коржухе. Едем через перевал Денгизбай. День теплый, снег тает. До перевала было еще далеко, когда впереди загудело наподобие далекого грома. Гул, постепенно затухая, долго еще повторялся волнами в ущельях. Достигли места обвала. Рыхлый снег вперемежку с обломками камней и деревьями, вырванными с корнями, засыпал тропу. Знакомого домика – чайханы – не оказалось на месте. Впоследствии мы узнали, что чайхану снесло вместе со стариком, старухой и милиционером из Дараута. Наши лошади, утопая по пояс в рыхлом снегу, с трудом преодолели это препятствие, протяженностью около 500 метров и снова вышли на тропу. Перевал почти на высоте четырех тысяч метров девочки наши перенесли нормально. А ниже вдоль побережья Исфайрам-Сая снега уже нет, тепло, весна. Тропа то пересекает речку, то удаляется от нас, обходя обрывы, то снова идет вдоль речки между валунами разного размера и формы. Еще до нашего переезда в Гульчу почти было закончено строительство жилого дома на усадьбе Райводхоза. Туда мы и заселились, сделали крышу и еще кое-что доделали уже в занятом доме.

В Гульчинском районе в ту весну особое внимание уделили на укрепление берегов Куршаб-Сая от моста на южном конце поселка до северного конца, более километра длиной. Вначале предусматривалось установить отдельные защитные поперечные шпоры из спайной кладки. Я предложил построить сплошную продольную дамбу. Ерхов в войну служил в кавалерии, был старшиной. Ему понравилось мое выражение «надо не оборонятся, а наступать». Вместе с Ерховым по этому вопросу пришли к секретарю райкома Иманалиевой. Там оказался начальник погранзаставы Денисенко. Они поддержали наше предложение. Денисенко обещал принять участие силами воинской части, и впоследствии действительно значительная часть работ была выполнена пограничниками. Ерхов плохо переносил высокогорье, поэтому я больше бывал в Чоналае. В составе специальной экспедиции по вопросу освоения Алайской долины, представители «Киргизгипрозема» Веревкин и женщина Геолог Папалигис, за неделю обходили всю долину. Одну ночь переночевали в пограничном Эргештаме. Граница с Китаем тогда была открыта. Туда везли сельхозинвентарь, оттуда шерсть и овчину. Вся пограничная защита заключалась в том, что были полосатый шлагбаум и под шлагбаумом полоска земли, облитая креолином.

В Гульче Катя родила дочь, назвали Светой. Наташа уже топает на своих ногах, березовая коляска перешла в распоряжение Светы. Лиля и Зарема учатся во втором классе. У Ерховых в школу ходят Толик и Славка. Трое – Люба, Леня и Викуля – дошкольники. И Ерховы и мы купили коров, молоком обеспечены, но нелегко это достается Кате и жене Ерхова Вере Васильевне.

Гульчинский район граничит с Куршабским. Обходя район, помнится в июне, заодно спустился вдоль речки Куршаб в село Куршаб проведать своих. Мать с Юлей живут теперь в своей хате, в хорошем садике. Юля по-прежнему, работает в госбанке. В Гульче мы жили около года. В начале года в Оше организуется облводстрой, начальником облводстроя назначили Архатова, бывшего начальника Карасуйского райводхоза. В должность главного инженера назначили Алексея Семенова, бывшего начальника Куршабского райводхоза. Меня перевели в должность начальника ПТО облводстроя.

Облводстрой своих жилых домов тогда не имел, для нас заарендовали частные квартиры. Мы переселились в Ош, перегнали туда и свою корову, договорившись с хозяином выделить во дворе место для коровы за особую плату. Небольшой коллектив облводстроя по инициативе Аркатова, мужика энергичного и делового, организовал подсобное хозяйство на новых орошаемых землях под каналом Отузадыр. Там поставили одну палатку, построили одну землянку. По выходным ездим на работу в подсобное хозяйство с семьями и с ночевкой. Эта дружная работа была настоящим полезным отдыхом. Подсобное хозяйство нас обеспечило овощами, зерном и даже кормом для коровы. К нашему коллективу присоединилась и секретарь-машинистка облводхоза Тамара Бак. Она ездила на работу вместе со своим сыном-подростком Игорем.

За время работы в облводстрое мне довелось побывать во всех районах области. В Ляйлякском районе тогда началось строительство канала Кулунда по проекту бывшего начальника Ляйлякского райводхоза Куринского Григория Игнатьевича, теперь главного инженера облводхоза. Бывший главный инженер облводхоза Удовенко уехал на Кубань, где он работал до войны. При осмотре трассы уже строящегося канала Кулунда, берущего начало из реки Ходжабакирган, я решил более выгодно заменить длинную петлю в обход скалистой гряды туннелем длиной 300 м, вместо полукилометровой петли, где так или иначе не обойтись без взрывных работ. Тем более, что как раз под этим участком, у подножья крутого склона, находится головное сооружение таджикского канала Гуликандом. По этому вопросу предварительно посоветовался с управляющим Сулюктинской угольной шахты Бодней, который высказал согласие своими силами построить туннель в договорных началах. После я высказал свое предложение насчет туннеля Хорькову. По поручению Хорькова осмотрели место вместе с Куринским. К строительству приняли этот вариант. Согласование вопроса о защите головного сооружения канала Гуликанди с Ленинабадским облводхозом могло задержать ход строительства. Поэтому подготовку рваных работ на входном участке туннеля решили провести секретно. Бригаду я набрал исключительно из Карлыганцев, шахтеров, пенсионеров в Шурабе и Кызыл-Кия. Десять рабочих под руководством Киргизвзрывпрома за три дня подготовили шурфы. За это время на место завезли взрывчатку и одну машину горбылей. Заложили в шурфы взрывчатку. Все подготовили к взрыву. Ночью головное сооружение укрыли горбылями и взорвали скалу. Упавшие на перекрытие из горбылей отдельные камни частично обломали горбыли без вреда сооружению. Рано утром, когда рабочие убирали с сооружения горбыли, камни, подбежали представители Ленинабадского и двое из районного руководства. Как было и договорено, Хорьков предупредил Ленинабадский облводхоз о подготовке взрыва над сооружением Гуликанды и желательности участия представителя облводхоза во избежание повреждения на сооружении. Представители оказались перед совершившимся фактом, Хорьков тут ни при чем, это мы «не знали», что должны участвовать представители Ленинабадского облводхоза. Но, пожалуйста, посмотрите, никаких повреждений нет. Предъявлять какие-то претензии нет оснований. Представители Ленинабада осмотрели сооружение и уехали. От устройства самой туннели для таджикской территории вреда нет. Туннель построило по договору с Ошским облводхозом Сулюктинское шахтоуправление.

Весь канал Кулунда, кроме туннеля, в земляном русле построили силами колхозников Ляйлякского района под руководством Ляйлякского УОС почти без участия облводстроя. Основная работа облводстроя была в то время в Ноукатском районе. Строили канал Найман, как часть проекта по освоению целинного массива Туя-Муюн, куда входит и строительство Найманского водохранилища. Строительство водохранилища в том году не было начато. Построили канал Найман до чаши водохранилища и распределители от него для орошения земель в Ноукатском районе. Построили канал Траймурон, берущий начало в речке Аршурони. В проекте Граймурон я внес некоторые поправки, согласуя с облвлдхозом. Поправки заключались в том, что водозаборное сооружение построили с гидравлическим промываемым отстойником и в нескольких местах спрямили трассу канала. Здесь на строительстве работали два экскаватора, впервые приобретенные облводстроем. Одним из машинистов экскаватора стал мой старый знакомый Константин Николаиди. Я дома бываю мало, больше на объектах. Ездить ежедневно на объекты за 50,100 км от Оша трудно. Даже если бы был на то соответствующий транспорт. Но, кроме двух грузовых машин, облводстрой другого транспорта не имеет. На работы берем машины автобазы. Поневоле я ночую в селах, ближайших к объектам. Катя в облводхозе в качестве инженера плановика. Практически через ее руки проходят все акты-процентовки, наряды на выполненные работы. В особенности много нарядов на мелкие работы по механической мастерской, где в качестве начальника работает Петр Замович Кисблис. Он в мастерской раньше работал токарем, стружкой выбил себе глаз, тогда и назначили его начальником мастерской. Вообще-то Петр Замович мужик толковый, хозяйственный, но малограмотный. А учет работ, отчего зависит и зарплата рабочих, и окупаемость мастерских, требует грамоты. Вот Кате приходится тянуть и эту лямку. Дома дети, корова, трудно ей.

В Араванском УОС начальник Петр Шиков не поладил со своим главным инженером Тепловым Ефимом Артемовичем. Катя до войны училась и закончила гидромелиоративный техникум вместе с Тепловым и его женой Заичкиной. Старые друзья. Шикова Катя тоже знала еще до войны, и я уже знаю пятый год. Шиков зовет меня к себе. Теплов охотно согласен поменяться со мной местами. Согласовали этот вопрос с руководством.

В сентябре Катя родила дочь, назвали Аней. Тогда же переселились из Оша в Араван. Катя была в трудовом и декретном отпуску. В Араване УОС предоставило отдельную квартиру в отдельном домике на берегу Араван-Сая. Катя с домашними вещами переехала в Араван машиной, а мы втроем – Лиля, Зарема и я – перегнали своим ходом из Оша в Араван корову с теленком. Лиля с Заремой теперь учатся в Араванской школе. Катя, хотя и назначена в должность инженера по водопользованию Араванского УОС, в длительном отпуску дома. Купила поросят и пару гусей.

– Давай, Риф, возьмем усадьбу, потихоньку будем строиться. В Куршаб мы не попадем, закрепимся здесь.

Я поддержал Катю и через землеустроителя оформил под стройку участок рядом с нашей квартирой на берегу Араван-Сая. Место здесь свободное, возможно потому, что немного каменистое и иногда даже затопляется. Даже корова пасется рядом. Постепенно по выходным и вечерами выкопал траншею под фундамент. Копая землю под огород, убрали много камня. Крупные камни выносил сам к траншее, а мелкие на носилках и мешковине выносили Лиля с Заремой. Сосед, чеченец, Куршудов, упрекнул меня: «Зачем таких малых детей мучаешь на такой мужицкой работе?». А мы с Катей насчет этого иного мнения. Во-первых, мы детей не заставляем, они работают по своей охоте, во-вторых, это полезно для их здоровья. Делают только то, что им по силам, а после работы хорошо едят. Девочки здоровые. Даже Наташа со Светой помогают. Зима была теплая. За зиму выкопали весь огород в десять соток, сложили фундамент под хату и сарайчик.

Под Южно-Ферганским каналом (ЮФК) есть земли Араванского района, есть на канале водовыпуск специально для орошения этих земель из ЮФК. Но строится дюкер под каналом, строится в срочном порядке пока в зимний период прекращена подача воды из ЮФК. Дюкер ж/бетонный, однослойная арматура укладывается в центре стенок. Работами руководит техник Саидов Абдрахман. На мое замечание, что в таком положении арматура работать не будет, Саидов показал мне проект, подписанный инженером облводхоза Грейсом Марком Александровичем. Я предложил Саидову арматуру установить в два слоя пока не забетонировали. По должности я имею право приказать, но для Саидова я человек новый. Он нашел нужным мне напомнить:

– Срок подпирает, через две недели по ЮФК пойдет вода.

Я на листке блокнота сделал чертеж установки арматуры, подписал и подал Саидову.

– Делайте по этому чертежу, а проект я согласую в облводхозе.

– Я тоже говорил, что арматура здесь должна быть двойная, потому что дюкер работает двояко, то распирает его изнутри напором воды, то давит на него мокрый грунт над водой, когда дюкер порожний – поддержал меня пожилой бригадир Кашин – Ничего, Абдрахман, сделаем как положено, успеем.

– Я еще не в курсе межреспубликанского вододеления, Марк Александрович – сказал я Гейсу в облводхозе – раз в этих целях нужен дюкер, то будем делать, но в проекте допущена ошибка, пожалуй, чертежником.

– Некомплексная компановка, как на канале Яссы-Узген?

Хорошая память у Грейса, не забыл о перекомпоновке трех сооружений в одно на Яссы-Узгенском канале. Я не рад был, что обратился с этим вопросом к Грейсу. Он заупрямился.

– Нет ошибки в проекте, делайте по проекту.

– Нет, Марк Александрович, не можем мы допустить явную ошибку.

Только по распоряжению Хорькова, Грейс сделал поправку собственной рукой в проекте. Дюкер сделали с двойной арматурой. Впоследствии он привел к нарушению водопользования. Колхоз брал свою норму воды из Араван-Сая через дюкер, а из ЮФК крал сверх нормы, что привело к повышению уровня грунтовых вод вплоть до заболачивания в отдельных местах. Были вынуждены дюкер закрыть.

Ишков хороший хозяйственник. Техническую часть целиком доверил мне. Работы проводятся во всех трех районах – Араванском, Ноукатском и Янгиноукатском в радиусе до 100 километров. УОС имеет одну грузовую машину. Иногда я еду на ней с попутным грузом. Конечно транспорта достаточно, я верховой лошадью пользуюсь, но не всегда. За лошадью нужно ухаживать, кормить. Поэтому чаще хожу пешком. Ноукатский и Янгиноукатский районы мне уже знакомы по работе в облводстрое. Постепенно ознакамливаюсь с Араванским районом. Начато переустройство канала им.4 Партсъезда. Протяженность этого очень старого канала сорок километров, он межреспубликанский. По должности я должен заниматься вододелением и межреспубликанским, и межколхозным, но фактически этим вопросом занимаюсь мало, управляются с этим делом участковые техники и старший техник Николай Демин. Хозводопользование проверяет на полях и Ишков, в основном обращаю внимание на состояние оросительной сети. Главный канал района 4 Партсъезд весь в земляном русле. Бетонное водозаборное сооружение почти бездействует ввиду несоответствия своему назначению, по своей конструкции он плотинный, щит плоский с ручным подъемом, при внезапном паводке регулировщик не успеет открыть затворы. Так однажды и случилось. Паводок прошел в обход сооружения. С тех пор затворы не закрывают, взамен, их воду перегораживают легкими каменно-хворостяными перемычками, смываемыми во время паводка. Подъемники устройства пришли в негодность. Сооружение неприспособленно от донных наносов, в каждый паводок канал в местах с малым уклоном забивается наносами, а на участках с крутым уклоном все более делается оврагообразным. Пройдя по каналу на всем протяжении 40 километров, и неоднократно, я искал в современных условиях меры улучшения состояния канала. Наметил, в первую очередь, переустройство водозаборного сооружения используя прочные бетонные устои и бычки старого сооружения. Водозаборное сооружение должно обеспечивать пропуск паводковых вод даже в случае закрытых затворов. Нет необходимости в тяжелых затворах, перекрывающих полностью отверстия сооружения, для забора требуемого количества воды достаточно затвора высотой в 70 см, вместо установленных двухметровой высоты. Приемное отверстие сделать двухъярусным так, чтобы в нижнее отверстие проходил нижний слой воды с паводковыми наносами, а в верхнее отверстие верхний слой воды без донных наносов в канале. Малые затворы в плотине легко, быстрее открывать. Если в паводок регулировщик не успеет открыть затворы, то паводок пойдет поверх затворов. Это подтверждается расчетом. В мехмастерской райводхоза работает толковый токарь и слесарь Ульянов. Я с ним посоветовался насчет восстановления подъемников на этом сооружении. Пока вручную. Но так, чтобы они, при наличии энергии, могли быть подключены к приводу. Я имею в виду гидравлический привод о котором думаю, но решения пока не нашел. Ульянов и Кнеблис взялись за это дело. Наметил 2-ярусные вододелители в четырех местах: вблизи села Араван, у села Чекабад, в начале и конце села Мархамат. Но эти сооружения только потом, когда будет перестроено головное сооружение. В изменении трассы старого канала нет необходимости. Она выбрана удачно. Тем более, что освоение Туя-Муюнского массива, куда доходит канал Партсъезд, предусмотрено водой из будущего Найманского водохранилища. Кроме того, между Араванским и Ноукатским районами, на Араван-Сае, где через реку «Чертов мост» (подвесной, пешеходный), есть место удобное для водохранилища. В перспективе дело до этого водохранилища дойдет, и он покажет путь для дальнейшего развития оросительной сети в Араванской долине. Расположение канала Партсъезд удовлетворяет и условию подпитывания Аравансая из реки Ак-буры.

В феврале пятьдесят третьего было тепло. На своей усадьбе посадили фруктовые деревья, оградили. Весть о смерти Сталина потрясла нас. Все люди смертны, но убежденность в верном курсе страны Советов связывалась с именем Сталина. Мы уже свыклись, что наше благополучие, судьба страны в целом в надежных, твердых руках. Конечно мы понимаем: Ленинская партия есть и будет, будет вести страну ленинским курсом и без Сталина. Но не предполагали партию без Сталина. Жалко Сталина как близкого, как родного, нам казалось он лично знал нас каждого. Катя заплакала. Конечно мы не знали, что ждет Катю и всех нас в этом году.

В конце апреля получили телеграмму от Юли: «Приезжайте в Куршаб, здесь Муффизал и Нафиса Надеевы вас ждут».

Первого мая выехали всей семьей, оставив свое хозяйство соседям Куршудовым, на попутных машинах с пересадками в Оше и Карасу. Только под вечер добрались до Куршаба. Бывший хозяин нашей усадьбы видно интересовался не доходом с усадьбы, а просто красотой. Со стороны улицы ровный ряд стройных высоких тополей, внутри ровные ряды кустов сирени, розы, малины и граната. Только три корня яблонь. Белая хата под камышовой крышей. В воздухе запах цветущей сирени. Бутончики на розах еще не распустились. За кустами сирени, на клевере сидят мама, Юля, Антонина Петровна, Шура Тимофеева и гости – дядя Муффизал и тетя Нафиса. Я рад им. С Муффизалом и Нафисой я не виделся с апреля сорок первого, 12 лет. Немного постарели, но веселы. Дядя на фронте не был. Работал всю войну и продолжает работать на заводе им.Вахитова в качестве юрисконсультанта. Нафиса тоже продолжает работать на прежнем месте, в татстройтресте, в должности коменданта. Их дочери уже взрослые: Зарема окончила педагогический институт, там же осталась работать в качестве преподавателя английского языка, Земфира учится в медицинском институте. Дома в Казани остались вчетвером, вместе с Заремой и Земфирой, сестра Нафисы Фатха с дочерью. Дядя Халим четыре года был на фронте, в сорок пятом вернулся в полном здоровье, работает в качестве возчика в татстройтресте. Ашраф работает на парфюмерной фабрике. Их дочь Галя учится в пятом классе. Камил инвалид, работает на обувной фабрике, женился, живет отдельно от родителей в своей квартире. Антонине Петровне и Шуре может быть интересно, а может быть и нет, наши расспросы друг у друга про родню, разбросанную без преувеличения, по всему Советскому Союзу. Я в Куршабе был в прошлом году, приготовил доски и шифер на перекрытие крыши и настилку полов. Материал этот так и лежит неиспользованный. Катя не была в Куршабе три года.

– Мы тут договорились праздновать Первомай у нас на Алпакташской – говорит Антонина Петровна – Ждали только вас. Давайте, пойдемте.

На Алпакташской собралось нас более трех десятков. Кроме нас, Тимофеевы, Нестеренко, Зубенко, Григорий Черненко с семьями. Вася Брускевич с женой Надей, племянницей Антонины Петровны, Николай Сафников с женой, младшей сестрой Антонины Петровны и старший брат Василий Ус. Ужин, конечно, с самогоном в меру, в саду. То ветеран партии, депутат Верховного Совета Киргизии, директор совхоза Отузадыр, Ус завладеет вниманием всех участников праздничного застолья, то Муффизала засыпают вопросами, как гостя издалека, то разговоры замыкаются в небольших кругах. В том-то и интерес, что нет никакого порядка, никакого регламента, свобода слова или молчания неограниченная. Сафьянников веселой безобидной шуткой любит кольнуть кого-нибудь без выбора.

– Риф, ты хоть и летаешь по всей области, но все-таки Куршабский житель, в Куршабе собственная усадьба, ну доски лежат без дела, кому понадобится срочно три доски – возьмем. Но воды не хватает на огороды, ты как мелиоратор, упорядочил бы это дело.

Николай ростом в два метра. Я ему отвечаю:

– Тебе, Николай, проще всего достать воду. Копни землю в твой рост и там найдешь воды вдоволь.

Эту шутку мне пришлось вспомнить позже, в том же году.

Второго мая мы с Муффизалом и Нафисой попрощались на станции Карасу. Они поездом уехали в Казань, а мы к себе в Араван. Без Светы. Свету мама и Юля упросили оставить у них на лето.

На землях на правобережье ЮФК высокое стояние грунтовых вод. Дренажные каналы вырытые вручную мало эффективны. Облводстрой уже имеет до десятка экскаваторов. Один экскаватор выделили для работы в Араванском районе. Машинисты Кучер и Николаиди прежде всего экскаватором отрыли обводной канал при головном сооружении Партсъезд, что дало возможность переустройства его. После этого экскаватор поставили на переустройство дренажной сети на правобережье ЮФК.

Жена Саидова Абдрахмана, Камила оказалась нашей дальней родственницей. Фатима, жена моего двоюродного брата Махмуда, проживающего в городе Грозном приходится двоюродной сестрой Камилы. В селе Кокжар у Саидова собственная маленькая хатенка, построенная на скорую руку, как только переселились сюда из Хасавьюрта. Я часто бываю у Абдрахмана, а он у нас, как родственники. Абдрахман набрал бригаду из чеченцев. Бригада оказалась дружная, способная для строительных работ. Эта бригада и перестроила приемно-сбросное отверстие головного сооружения Партсъезд. Потом эта же бригада построила четыре вододелителя на этом же канале. Строительству этих сооружений способствовало и то, что Ишков по случаю приобрел на руднике Алмалык узкоколейные рельсы и арматурное железо, что и использовали в железобетонных частях вододелителей с двухъярусными отверстиями. Вододелители этой конструкции тогда в области были первыми. Преимущество их перед другими вододелителями заключалось в простоте регулировки и экономичности. Один затвор на пару отверстий, открытие одного из которых сопровождается закрытием другого. Кроме того, верхние отверстия забирают воду в распределитель с малым уклоном, защищая его от заиления, а нижнее отверстие подает воду в распределитель с более крутым уклоном, где наносы и оседают. О достоинстве этих сооружений знали только те, которые ими непосредственно пользовались. В акте межрайонной взаимопроверочной комиссии даже было отражено замечание отрицательно характера, потому что во время взаимопроверки затворы были под водой, закрывая нижние, не видные сверху, отверстия. Похвальную характеристику этих сооружений я услышал от начальника облводхоза Беркова только пять лет спустя.

Невозможно говорить о себе, не задев локтем соседа. Нет и случая, изолированного от прочих. Вспоминается, кажется, вовсе не то, о чем хочешь сказать, а на самом деле есть взаимосвязь, поясняющая одно другим. По какому-то делу был в Сулюкте и на обратном пути оттуда вспомнил про Назима. Заехал к ним в Исфару. Застал дома на частной квартире сначала его жену Зину, худенькую, маленькую женщину, до этого мне незнакомую, с ребенком в руках. Зина работает на гидрометаллургическом заводе, но в то время она была в декретном отпуску. О том, что Зина Саратовская мне не трудно было узнать по ее акценту. Так оно и оказалось. Зина мне рассказала, что с Назимом познакомилась в Саратове в сорок пятом. Назим тогда недавно мобилизованный из армии в военной форме при медалях работал шофером на облпотребсоюзовской грузовой машине. Три сестры, старшая Зина, средняя девушка Тося и младшая девчонка Вера жили в своем домике без родителей. Старшие работали вязальщицами на трикотажной фабрике, Вера училась. Зина вышла замуж за Назима, а младшая Тося за другого шофера Александра Пугачева. Историческое сочетание фамилий: Пугачев и Антонина Бошняк.

Вскорости на бортовой машине подъехал Назим, почти такой же, каким я его оставил в Семиколодезенском райвоенкомате в сороковом году. Назим тоже работает шофером на гидрометаллургическом заводе. Просит взять его на работу к себе в Араван.

– Это можно – говорю – работы хватит, но только потом меня же ругать будешь. Ваш завод на хорошем счету. Уйдешь, будешь потом жалеть.

– Невозможная дисциплина – настаивает Назим – чуть что заставляют дыхнуть. Дыхнешь с затяжкой в себя все равно замечают. Прокол на техталоне. Уже два прокола есть. Ну нигде же нет такой строгости.

Я посоветовал Назиму держаться завода.

– Как хочешь, а я с завода не уйду – твердо заявила Зина.

Через несколько дней после той встречи Назим приехал в Араван.

– Что, брат, третий прокол?

– Последний, почти на коленях просил права. Устрой.

– Машина есть, Назим, ГАЗ-52. Хоть сегодня принимай. Но тут у нас никто твое дыхание нюхать не будет. Нянек нет. Надеешься на себя, то бери. А нет, как у вас пишут на бортах «не уверен – не обгоняй».

– Крест. Намертво. Подать заявление?

– Завтра иди к начальнику.

Назима приняли водителем новой ГАЗ-52. Живет без семьи, вместе с нами. Водитель он опытный, за машиной ухаживает как за дитем. Ишков доволен им. Об этом сказал и мне. А я не стану хвалить. Ишков поехал вместе с ним в Караван. Там Ишков по делу зашел в Янгиноукатскую МТС, а Назим с машиной на улице остался ждать Ишкова. Ишков вышел из МТС, а машины на месте нет. Ишкова здесь знают и дети. Называют его Ишкоп (работы много).

– Дядя Ишкоп, твою машину милиция забрала.

Машина и Назим действительно оказались в районном отделении МВД. Там Ишков узнал: Назим, сидя в ожидании Ишкова, в своей машине, от нечего делать, достал из-под сиденья «полбанки» и потянул из горлышка несколько глотков. Кто-то, проходя мимо, предупредил:

– Гляди, мужик, у прокурорских ворот стоишь.

– Видал я прокуроров почище – отмахнулся Назим и потянул еще несколько глотков.

А Ишкова все нет. Назима досада берет:

– Ну, что это за работа. Мало того, что порожняком гоняем машину, да еще сиди, как дурак, жди черт знает сколько.

В это время действительно в милицию позвонил прокурор про стоящую у его ворот машину с пьяным водителем. И забрала машину милиция. Ишкова в районах знают и уважают. Ради него Назим отделался на этот раз устным предупреждением. А мне он потом еще и пожаловался:

– Ну что за порядки, то зря гоняем машину без груза, то зря стоим. То ли было в Саратове. Есть свободное время, подмигнет механик, гони, мол, налево. Хоть на двое суток. Так я из Саратова аж в Карлыган за сто с гаком гонял не раз. Туда мешочников, а оттуда с картошкой. И себе и механику навар. Ну, правда, наскочил все-таки на «крючок». Пришлось выехать из Саратова с глаз долой.

Я вскипел. Готов Назима взять за грудки и стукнуть о стенку. Но тут же остыл от сквозняка. Что же ты не кипел, когда мальчишка Назим на хуторе вместе с хуторянами хвастливо пил «коммунальный» самогон, не кипел ты и тогда, когда мальчишка Назим отца своего называл «паханом». С неделю Назим работал справно. Приехали мы с ним в Ош. Оставив Назима с машиной на стоянке, пришел в облводхоз, из облводхоза в облводстрой, оттуда на мехбазу. Этот поход с препятствиями для получения двести килограммов груза – редукторы, давно нами заказанные на мехбазе. Вернулся к стоянке. Машина там, у машины инспектор ГАИ, а Назима нет.

– Вон плетется – кивнул инспектор на ту сторону улицы. Жду.

Назим подошел, как баркас на волнах, козырек фуражки на левом ухе, с задорной улыбкой козырнул:

– Здравия желаю, старлей!

– Права.

– Неужто дома забыл – Назим озабоченно роется в своих карманах. Ну да, пиджак-то снял, дома оставил, а права там. Вот путевка, техталон.

– Не крути. Зачем зря гонять машину в Араван за правами? Поищи хорошо тут.

Назим понял, что не открутится, «вспомнил», что права под подкладкой голенища сапог, дал инспектору.

– Отгони машину в гараж – говорит мне инспектор– и впредь не допускайте к рулю пьяниц.

Назим не стал хлопотать за свои водительские права, уехал в Исфару.

Юля вышла замуж за карлыганца Фатаха Мазуна, проживающего в селе Аим Андижанской области. Фатах работает в Аимском райсельхозуправлении в должности зоотехника. Юля переехала к Фатаху в Аим и там устроилась на работу в госбанк. Мама продала хату в Куршабе и переехала к нам в Араван. Маме уже 70 лет, но на здоровье не жалуется, сразу приняла на себя заботы по хозяйству, за детьми. Катя работает в УОС в качестве инженера по водопользованию, ей теперь легче. Освободив УОСовскую квартиру, переселились в собственную хату. На усадьбе огород, молодой сад. Корова, кабан, три десятка гусей пасется у речки.

– Риф, ты не забыл, что корм кабану опять кончается? Риф, ты думаешь корм заготовить корове на зиму? – напоминает Катя.

В печенках у меня сидят эти корма. Зачем все это? Ведь зарплата у нас у двоих немалая. Не хочется покупать продукты в магазине, на базаре? Всегда обеспечены мясомолочными продуктами, овощами со своего хозяйства. Мелкособственническая натура? Наживы нет и недостатка нет. Рентабельный баланс. Мама со Светой, по пути из Куршаба в Араван, заезжала в Кара-Су к Янбулатовым, они теперь нам сваты. Фатах родной сын Зейнаб от первого мужа, Каюму он пасынок. Заезжала в Грючмазар к Абузяровым. Жена Абузярова Алия мне приходится троюродной сестрой. Как не заглянуть, не проведать? Они тоже рады встрече. В Грючмазаре маме встретилась статная женщина лет 35.

– Мираба, Араб-апа! Не узнаете? Конечно забыли. Сколько лет, сколько зим прошло. Я крымская Фатима. В 36-м в Албате я у вас в гостях была. Вы здесь или где живете? Риф с вами?

Мама смутно помнит. Поговорили про Крым, расстались. Заехали в Аим к Юле и Фатаху. Мама дала Юле часть денег, вырученных за Куршабскую хату. Ну, конечно всем, кого встречала, рассказала, что едет в Араван к сыну. Вслед за мамой приехал в Араван Али Абузяров и Искандер Беликаев. Узнать насчет работы. Постоянного места работы у них нет. Шабашники. Мы с Ишковым сказали им, что работа есть, сдельная, заработки примерно такие-то. Али с Искандером набрали бригаду примерно в десять человек и взялись за ремонт и строительство небольших сооружений в оросительной сети Наукатского района, ночуя в палатке на месте работы. На работу жадные, работают от темна до темна, строят и ремонтируют добротно. С получки одни дня три пьянствуют, другие за те дни дома по хозяйству занимаются. Я четыре дня был в Наукатском и Янгинаукатском районах, ночевал в палатке бригады Беликаева и в Кокжаре у Саидовых. Ездил верхом на лошади, приехал домой в Араван под вечер, под выходной. Кабана обычно кормила Катя. На этот раз маму и детей застал у клетки кабана, следят как кабан, чавкая, ест пойло. Аня в руках Заремы. Пасмурные.

– Катя приболела – говорит мама – В больницу идти не хочет.

Катя лежит на кровати бледная. Мне никогда и в голову не приходило, что здоровая и жизнерадостная Катя может быть больной. Присел на край кровати рядом, взял в руки ее руку.

– Что с тобой?

– Ничего. Пройдет – приподняла, свисающий с кровати, край простыни. Под кроватью в чаше кровь. Я понял. Немедленно к врачу.

– Рифочка, не надо. Пройдет.

Врачей мы не знаем, пока здоровы. Больница от нашей хаты шагах в двухстах. Женщина врач мне незнакомая. Пришла к нам домой, сделала Кате укол.

– Надо в больницу, милая.

– Ну что ж, раз надо, пойду. Машину? Не надо. Далеко ли тут?

Вместе с врачом взяли Катю под руки, привели, положили в больницу. Слышу перешептывание врача с сестрами: «группа крови, необходим анализ».

– Все будет нормально, идите к детям – сказала мне врач.

– Ну как? – дома навстречу мне мама.

– Все будет нормально – механически повторил слова врача. Взял из рук мамы Аню. Вместе с остальными дочерями прошлись по огороду, сходили к речке – Все будет нормально – повторил я еще раз – Погуляйте тут, а я пойду, проведаю маму.

В палате на койках четверо больных женщин, среди них и секретарша УОС. Катя лежит, по-прежнему бледная, улыбнулась.

– Приведи девочек, Риф, соскучилась уже за ними.

Пришли, зашли в палату все, и мама с Аней в руках, выстроились у койки. Девочки по очереди нагнулись к Кате, она поцеловала всех, погладила по головкам.

– Умницы мои, идите домой. Бабушку слушайте, помогайте ей пока я тут буду.

Когда мама и дети ушли, Катя рукой позвала, чтобы я сел рядом. Присел, взял в руки ее руку. Она помолчала, будто что-то припоминая, и тихо сказала:

– Сестры будут просить детей на воспитание, смотри сам.

– Будем детей воспитывать вместе с тобой.

Устало закрыла глаза, будто задремала. Потеряла сознание. Так и ушла Катя от нас навсегда. Ни мы, ни врачи не смогли ее задержать.

Дал телеграмму в Куршаб. Приехали на автомашине Павел Тимофеев, Мария и Григорий. По наказу Антонины Петровны Катю привезли в Куршаб, похоронили на Куршабском кладбище. В тот же день слегла Антонина Петровна. Так и не поднялась. Похоронили Антонину Петровну рядом с Катей.

Когда мама продавала хату, Сафьянников просил доски оставить ему. Гробы сделали из тех досок. Напророчил Сафьянников. Он умер, сидя на лавке под яблоней. Как бы в шутку. На похоронах Кати был и Федор Фисенко. Раньше я о нем забыл упомянуть. Федор, на которого Катя получила похоронку еще в войну, заявился неожиданно в сорок восьмом, жив-здоров. Мы тогда жили в Узгене, туда и приехал Федор. Я в затруднительном положении. Пусть решает как быть Катя. Только она может развязать этот узел.

– Поздно, Федор – сказала Катя – Моей вины тут нет. Ну что сделаешь, раз так получилось? Женись, молодых женщин и девушек много.

– Да, винить некого, война виновата. Желаю вам всего хорошего – и ушел.

Поступил он на работу в облводхоз, женился на другой. Нередко с ним встречался по работе, как товарищи, как коллеги по работе. Лиля своего родного отца раньше не видела, теперь об этом знает, но родственного чувства к нему не имеет. Кровь не подсказывает? Не знаю. В Лиле я этого не замечаю.

Зарема по окончании семилетки в Араване съездила по путевке в Крым, в Артек, но родственников не смогла навестить. Марина Яковлевна потом в своем письме упрекнула Зарему за это. По возвращении из Артека Зарема поехала во Фрунзе, поступила учиться во Фрунзенский гидромелиоративный техникум, живет в общежитии. Лиля решила побыть с младшими сестренками пока закончит десятилетку.

Глава 17

…Приехал на автокране Виктор, присоединился к нам к ужину.

– Риф, мясо, кажется, жестковато. Что ты не вставишь себе зубы? Такие ж у тебя ровненькие были зубы.

– Было бы что жевать, Шура. Корова без верхних зубов всю жизнь обходится.

– Папа у нас молодец – обняла меня Лиля – не поддается старости.

Третьего мая вернулся из Куршаба домой в Баткен. На столе открытки поздравительные с праздником 1 мая, среди которых открытка из Рязани от Марии Заикиной.

––

…В январе пятьдесят четвертого в Араванское УОС прибыло пополнение из молодых специалистов с дипломами инженеров-мелиораторов и направлениями. Мария Заикина из Фрунзе, Раиса Гвоздиковская из Новочеркасска. Гвоздиковская – это редкая фамилия. Где-то слышал.

– Дядя Риф, здравствуйте! Вот где довелось встретиться. Вы, конечно, меня не помните. Вы бывали у Доброхотовых и Кородовых на Тайганском водохранилище.

– Вот и вспомнил девчонку у Тихона Кородова.

– Ну вот, она самая.

– Хорошо, Раиса, будем работать вместе. И с Марией – добавил я, обратив внимание на рядом стоявшую девушку.

Мария согласно кивнула.

Мария с Раисой вселились в бывшую нашу квартиру, рядом с нашей хатой.

Ишкова перевели в Узгенское УОС. Начальником Араванского УОС назначили Панасенко Алексея Яковлевича, землеустроителя по специальности, работавшего до этого в группе по составлению схем, так называемого, перехода на новую систему орошения. Группа эта подчинялась УОСу, но работа оплачивалась по особому счету.

Также, как весна, обновляющая природу, бывает благодатная, закладывающая основу богатого урожая, бывает неровная, то с заморозком, то с засухой не ко времени, с губительными последствиями, так и одни из групп по НСО дали схемы практически нужные в данный момент, другие наметили схемы дальней перспективы, которые не потеряют полезного назначения десятки лет, третьи за щедрую плату навредили. Идет обновление и системы руководства. Это нужно. Жизнь не терпит застоя. Насколько будет благодатна обновляющая весна – время покажет. Облводхоза теперь нет. Есть областное управление сельского хозяйства с мелиоративной группой в своем составе. Хорькова, возглавляющего теперь эту мелиоративную группу я с трудом разыскал за одним из множества столов в большой комнате. Таких комнат в областном управлении сельского хозяйства много, в каждой множество разных специальностей. В системе диктатуры или демократического централизма я лично не разобрался. Хорьков недолго был во главе мелиоративного стола. Его перевели в должность управляющего Киргизсельэнерго. Начальником мелиоративной группы стал Куринский Григорий Игнатьевич. Мелиоративная группа, оставаясь в подчинении облсельхозуправления, перебралась в прежнее здание облводхоза. Облводстроя тоже теперь нет. Вместо него образовалось УСМ – управление строительных машин. Директором УСМ стал Бурнашев, приехавший в Ош из Узбекистана. Межрайонные УОС остались, но в районных управлениях сельского хозяйств предусмотрели дополнительную штатную единицу – раймелиоратор. Так что колхозы теперь по водохозяйственным вопросам не знают куда обращаться, поэтому одни разбазаривают воду, другие сидят на голодном пайке. Раису Гвоздиковскую было назначили инженером по водопользованию. Она не справилась с путаницей, отказалась. Николай Демин старый жук в этом деле. Путаница ему только на руку, пусть берут воду кто как может. Демин всегда может свалить вину на безопытного раймелиоратора.

Массив Гульбегора в Араванском районе волнистый, так же, как массив Отуз-Адыр. Оросительный канал Янги безбожно петляет, огибая то низины, то возвышенности. Я еще в прошлом году присматривался к возможности спрямления Янги. Но на спрямление вручную надежды нет. В то же время на очистку канала ежегодно затрачивается немалая сумма. Это привычно, как бы уже узаконено. В этом году иная возможность, в УСМ теперь парк землеройных машин вчетверо больше, чем был в облводстрое. И большая разница. УСМ на хозрасчете. Подряд выгодный УСМ, а заказчик пусть оглядывается. По-социалистически ли? А как у себя? Ничего чтобы лишнего не было. Норма? Возможно меньше. Гусей порезал, мяса нам этого хватит. Кабана живьем продал. Хотел продать и корову, мама запротестовала.

– Детей оставить без молока? Сама управлюсь с коровой, только корм доставай.

Приехала Зифа и молодая женщина Ражия. Оказывается, мать написала Зифе письмо: «Риф остался с малыми детьми, ему надо помогать».

– А Ражия?

– Она мне хорошая знакомая, работает в Минводхозе, в отпуску.

Зифа быстро устроилась на работу продавщицей в продуктовом магазине. Материально она обеспечена, а дома действительно большую часть заботы взяла на себя. И все-таки, если я при Кате неделями не бывая дома, за детей не беспокоился, то теперь не могу надолго отлучаться от детей.

Примерно на глаз прикинул: на Гульбагаре спрямленный канал Янги втрое короче старого и выходит на водораздел между Акбурой и Аравансаем способствуя тем самым подпитыванию Аравансая Акбуринской водой. Объем земляных работ по строительству, конечно, больше, чем на очистке старого, но зато кубометр земляных работ механизмами почти в десять раз дешевле, чем вручную. Панасенко согласился с моим расчетом и предоставил дальнейшую заботу по Гульбагаре мне. Бурнашев охотно дал два экскаватора в феврале и пообещал позже дать два скрепера. Бурнашеву нужна кубатура и, следовательно, деньги. Один экскаватор я поставил в начале канала, другой в конце на водоразделе. Профиля канала еще нет. Раисе и Марии показал намеченную мной предварительно трассу канала, пронивелировать. В помощь им дал одного рабочего, проживающего в Гульбагаре. Пока я был у одного экскаватора, подождал начало работы его, так же побыл у другого, полагая, что Мария с Раисой пронивелируют часть трассы, где самая глубокая выемка. Они оказались там в начале трассы, где я их оставил. Решают:

– Ось уровня должна быть параллельна оси визирования? Правильно?

– Правильно.

– Ось визирования должна быть перпендикулярна оси вращения. Правильно?

– Вот это я точно не знаю. Помнится, ось уровня должна быть перпендикулярна оси вращения.

– Ну пусть ось уровня. Но почему пузырек на месте не стоит?

– Как должно быть сказали правильно. А как на самом деле, давайте проверим – вмешался я.

Нивелир у меня выверен. Для наглядности чуть подкрутил регулятор уровня. Вместе нашли «ошибку», подправили.

Три инженера и один речник до позднего вечера пронивелировали один километр трассы. Нормально. Мне на сегодня больше и не надо. Необходимая большая глубина выемки на коротком участке 16м. Узнай об этом главный инженер при УСХ Марк Александрович, то близко не допустит. А я уже решил идти на эту глубину. Грунт здесь на всю глубину не требует взрывных работ, в чем я уверен по иному расчету, требующему подтверждения на практике. Марк Александрович без разведочного бурения тоже на такой риск не пойдет. Вот почему я экскаваторы поставил на двух концах трассы. Марк Александрович не скоро узнает, а поом будет поставлен перед совершившимся фактом. Детская игра? Похоже. Но от этой игры пострадаю только я, а орошаемые земли, как средство производства выиграют. В этом я уверен, а основания, чтобы это доказать другим не имею. То частично будет доказано самим фактом потом. Безрасчетная самоуверенность? Расчет есть непроверенный на факте. В этом и риск. Повторяю, риск только для меня.

Уже поздний вечер. Машинисты экскаваторов ночуют здесь. Они установили палатку, есть у них для себя постельная принадлежность. Нас это не устраивает. Раиса спокойна, она знает меня, знакома с партизанскими шалашами. Мария, вижу, уже беспокоится, но молчит.

– Ну, пошли ночевать, тут недалеко.

На Гульбагаре только три хаты, с хозяевами их я знаком. Пришли к Исану. Он здесь летом работает поливальщиком, держит корову, с десяток овец, зимой его никто не тревожит. У него жена и детей шестеро или семеро. Приняли нас приветливо. В центре земляного пола топится кураем железная печка. На печке железный чайник. Жена в углу прутьями бьет овечью шерсть. Старшие дети вокруг фонаря «летучая мышь» с книжками и тетрадками. Младшие сидят у матери. Хозяйка отложила работу, постелила для нас около печки курпачик, дастархан, заварила чай. Исан со двора принес охапку курая, сел у печки поддерживать огонь. Откуда эти девушки? Кто такие? Зачем тут? – никаких вопросов. Раз пришли, значит надо и накормить чем есть. Выпили чай с лепешками, с топленым маслом и крутом. Спать расположились на полу подряд. Хозяин с хозяйкой на одном краю, мы втроем с другого края, дети посредине. Одеял у них достаточно и хорошие. Утром рано, выпив чай с лепешками, снова вышли на трассу продолжать нивелировку. Что экскаваторы работали ночью я слышал. Продолжают работать, значительно продвинулись. Один из сменщиков у костра готовит завтрак. Тут с прогулами и опозданиями на 10 минут незнакомы. Выходные дни не нормированы. Когда кому нужно, бывает дома. В табелях на зарплату ставятся шестерки или восьмерки безразлично. Получают за выполненную кубатуру. Учет кубатуры ведут сами ежедневно. Но, когда в конце месяца, или по окончании объекта, мастер или заказчик принимают у них работу, простодушно заявляют «пиши, что намерил, доверяем». Если незначительное расхождение с их учетом, то не обращают внимания. Если значительно больше, то помалкивают. Если, по сравнению с учетом, меньше, то кто-нибудь у другого спрашивает:

– Как там с нормой расхода горючего?

Прошли с нивелиром за день еще два километра, всего 7 километров, прошли обратно просто связующим ходом для контроля. В поле же подсчитали отметки поверхности земли, задавшись необходимым и достаточным уклоном 0,002, просмотрели наибольшие глубины, выемок нет более 6 метров и насыпи более двух метров. Нормально. Поручив девушкам составить профиль, подсчитать объем работ, я поехал на другие объекты. Ремонт оросительной сети идет во всех колхозах трех районов. За техниками закрепили отдельные участки, они и следят за работой колхозников и бригад из наемных рабочих. У нас с Панасенко тоже разделение труда: я слежу за строительством или ремонтом более или менее крупных сооружений, выполняемых наемными рабочими, а Панасенко за очисткой сети, за ремонтом небольших сооружений, выполняемых силами колхозов. Панасенко же держит связь с райорганизациями.

Бригада Беликеева работает на переустройстве водозаборного сооружения на Чилисае. Март месяц. Вообще-то дни стоят теплые, солнечные. Но вода в Чилисае очень холодная. Бригада закладывает подрусловой бетонный зуб поперек русла. Март самый маловодный период Чилисая, в иное время закладка подруслового зуба без каких-либо механизмов вручную невозможна. Закладка производится по частям. Поверхностная вода перекачкой отводится в обход рабочего участка, но подрусловая вода есть по всему руслу. Бригадир Беликаев и еще двое рабочих в одних трусах ведрами вычерпывают воду из небольшого котлована. Другие подготавливают бетонный раствор и в момент, когда вся вода из котлована вычерпана, быстро укладывается раствор в ящик-опалубку. Я вспоминаю подводную блочную кладку в Севастополе, возведение подводных колонн близ острова Артема на Каспии. Сюда бы, на Чилисай, хоть малую ту технику. И вот люди без техники, в трусах, в ледяной воде, все же укладывают подрусловой бетонный зуб шириной в один метр, глубиной до полутора метров. Зуб этот необходим для защиты водозаборного сооружения от летних паводков. А заработок-то у них средний, работа в ледяной воде расценками не учтена. Работа на совесть.

– Пусть попробует паводок вывернуть эту колбасу – говорит Искандер.

Вот за что они взялись, независимо от того видит или не видит эту работу начальство. Показухе тут нет места. Шабашники. На постоянном месте, скажем на заводе, стали бы они передовиками? Больше вероятности, что нет. Эти люди не терпят стандарта, коробку времени, коробку жилья.

К Первомаю на областной доске Почета наряду с передовиками производства повесили и мое фото. Лестно, конечно. Но надо ли было? Какой я показываю пример передового производства? Работа моя рядовая, обыкновенная. Вернее, только слежу за работой других, кое-что подправляю, а непосредственно сам никакой продукции не даю.

Ражия уже более месяца у нас живет. Если она в отпуску, то срок ее отпуска уже прошел. Она не нахлебница, во всяком случае не хочет быть нахлебницей. Ухаживает за огородом, за детьми, обстирывает. Я догадываюсь в их намерениях (имею в ввиду маму, Зифу и Ражию) женить меня на Ражие. Она неплохая женщина, возможно была бы хорошей женой. Но расчеты в этом деле не к чему. Меня к Ражие не тянет.

С Марией Заикиной идем по намеченной мной трассе канала соединяющего речки Косчансай, Шанкойсай и Чилисай. В технической литературе, по-видимому по аналогии с электросетью, это мероприятие называется кольцеванием. Независимо от регулировки Араван-Сая водохранилищем ниже всех притоков (у Чертова моста) кольцевание притоков полезно потому, что режимы притоков разные – в разное время проходят паводки, в разное – наименьшие расходы воды. Трасса идет по подножью гор. Горы слева, а справа орошаемые сады и поля. Конец мая. На склонах гор цветет шиповник и барбарис. Где-то вблизи цветет маслина, в воздухе от нее приятный запах. В тени куста барбариса сели обедать, хлебом, сливочным маслом, что имелось с собой. Меня потянуло к Марии. Почувствовал и ее желание. Обнял ее, поцеловал и налюбовались тут вдоволь. С тех пор и пошло. Случалось быть на работе в поле вместе – хорошо. Если на работе бывали в разных местах, заранее назначали места встреч в поле, в саду, даже по ночам. Как не уединялись, а от людей не скрыть. Тем более местные люди такое поведение осуждают. Мария вдвое моложе меня. Зарема и Лиля ростом почти одинаковы с ней. Женится на Марии мне просто неудобно перед своими детьми. Мама и Зифа возражать не будут, но и не одобрят. Мария о женитьбе ни слова. Я все-таки сказал ей:

– Не лучше ли нам пожениться?

– Какая с меня мать? Поживем так. Время подскажет, как лучше. Рожу, сама буду воспитывать.

Нас вызвали в партком. Вежливо пояснили:

– Это не только ваше личное дело, оно касается чести коллектива. Одно из двух: либо законно женитесь с полной ответственностью за воспитание детей, либо прекратите встречи.

Оказывается, в партком подала заявление Ражия, о том, будто я забросил своих детей, увлекшись аморальным поведением.

Мы с Марией поневоле зарегистрировались.

Ражия перед отъездом во Фрунзе высказала свое неудовольствие Зифе. Мария переселилась в нашу хату. Знаю, мама недовольна, но виду не подает, Марию приняла приветливо:

– Вот и хорошо, никаких сплетен – сказала Зифа мне и Марии – Живите. Дети в обиде не будут.

Приехала в Араван из Фрунзе мать Марии, Эмилия Каземировна, полячка по национальности. Остановилась у Раисы. Мы с Марией пошли к ней вместе. Эмилия стройная женщина, оказывается мы с ней ровесники. Встретила нас спокойно, не высказала никакого осуждения. Она получила из Аравана, одно за другим, два письма. Первое, анонимное, отпечатанное на машинке, сообщающее, что Мария спуталась с женатым мужчиной, у которого шестеро детей, расстроила семью. Второе от Марии, сообщающее, что она вышла замуж. Эмилия Казимировна призналась, что ехала сюда, чтобы развести нас, но здесь, уже в Араване, раздумала.

– Желаю вам всего доброго, живите дружно – сказала она перед отъездом домой.

Я шел из Аравана на Гульбагару по Ошской автодороге, когда мне навстречу попалась ремонтная бригада без бригадира. Она на станции Карасу разгрузила вагон, прибывший в адрес УОС, с лесом, и начала возить сосновые бревна из Карасу в Араван, на базу УОС.

– А где машина? Где Искандер?

– Искандера с машиной задержала милиция.

– Что случилось?

– Исканде продавал бревна частному лицу в Оше, там его милиция и задержала.

– Ладно, идите на свой объект и работайте.

Я попутной машиной приехал в Ош, к Искандеру домой (Беликеев с семьей в то время занимал частную квартиру в Оше). Дома застал жену Искандера с сыном.

– Возит бревна, в обед заезжал – говорит жена.

Я, было, собрался идти в милицию, когда пришли Беликеев и водитель машины Букарев. Машину с бревнами оставили во дворе ГАИ. Составили протокол, их отпустили. Рассказали:

– Вагон с лесом на станции по доверенности УОС принял наш завхоз Бурлов. После того, как вагон загрузили, бревна обмерил Бурлов и десять бревен оказались лишними против накладной. Тогда Бурлов сказал, что десять бревен можно продать налево. Мы в Оше нашли покупателя, чин-чином получили деньги, собрались сгружать. Тут и нагрянула милиция. Допрос, протокол. Так и рассказали, как было, так записали в протокол. Подписали. А машину до выяснения оставили в ГАИ. Завхоз Бурлов одновременно является парторгом УОС. Он частенько выпивает, от него можно ожидать подобную махинацию. Но мужик он осторожный, зря не полезет, я сомневаюсь.

– Я не верю – говорю – чтобы Бурлов пошел на такое. Видно сами решили подзаработать.

– Честно говоря, от полбанки бы не отказались. А куда выручка за лес – это не наше дело. Насчет Бурлова точно сказано им при всей бригаде, и Шевченко Прокофий подтвердит, участвовал на обмере кубатуры.

Было следствие. До суда дело не дошло. Панасенко и Бурлов заплатили штраф из своего кармана. Беликеев и Букарев остались в стороне. Позднее Саидов Абдрахман мне сказал:

– Бурлов считает, что ты подучил Беликеева, отомстил за вызов в партком.

Вот как, одно за другое цепляясь, сорняк и колосья вяжутся в один сноп. Молоти, что есть. Единство противоположностей. Мама в таких случаях говорит: «тартта да бар, атта да бар». Смысл примерно такой: оттого лошадь норовиста, что оглобля кривая, оттого оглобля кривая, что лошадь норовиста.

На Гульбагаринском канале Янги работа затянулась в глубокой выемке. Верхний слой на глубину 3м с обоих сторон в отвал вынул экскаватор. Два скрепера, постепенно углубляясь, работали два месяца. К началу вегетационных поливов подавать воду по новому каналу из-за неготовности глубокого участка, не могли, подавали по старому каналу. Закончили новый канал к концу мая. Грунт состоял из лесса на всю глубину в 16 метров. Мой расчет подтвердился. Тем не менее наказания я не избежал. Вопрос о Гульбагаре дошел до министра. Будь начальником облводхоза Хорьков, он разрешил бы без вмешательства министерства. А Куринский сообщил министру. Министром водного хозяйства в те годы был Али Юсупов. Вместе с ним выехали на Гульбагару. Выполненную работу саму по себе, Али Юсупович одобрил, но факт нарушения дисциплины, игнорирование указания вышестоящей организации, простить не мог, с чем я вполне согласен, заслужил. Министр дал указание снять меня с должности главного инженера УОС.

– Не уходи из УОС – посоветовал мне Грейс, хотя жалоба на меня была именно от него – По приказу ты не уволен. Мы намечаем тебя временно перевести на должность инженера ПТО (производственно-технического отдела).

Грейс прав, я с ним согласен. Уход из Араванского УОС теперь равносилен признанию большей вины, чем есть в действительности. Но я теперь связан с Марией, она настаивает на переводе в другое УОС, в другую область, чтобы нам, пользуясь этим случаем, развестись.

Дед Нужа когда-то мне говорил: в случае, когда не решаешься как поступить, послушай совет жены и делай наоборот. А я, вопреки совету деда Нужи, согласился с предложением Марии, вместе взяли расчет в Араванском УОС и приехали во Фрунзе. Мама, Зифа и дети пока остались в Араване. Во Фрунзе остановились у родителей Марии. У Заикиных собственный домик на юго-восточной окраине. Отец Марии, мужчина лет пятидесяти, работает водителем на грузовой машине при геологоразведке. Я пришел в Минводхоз, Мария решила с неделю не показываться. Али Юсупович меня встретил приветливо, как будто его приказа и не было.

– В Таласское УОС нужен главный инженер. Рекомендую – и, не дожидаясь моего ответа, связался по телефону с начальником Таласского облводхоза Шибановым Иваном Онуфриевичем – направляю к вам главного инженера. Ну, приедет познакомитесь. Надежный, опытный. С семьей. Как у вас с квартирами? В новом доме? Хорошо? – прикрыл рукой трубку и ко мне – Когда поедешь? Пока один? На перевозку семьи он транспорт дает – и Шибанову – будет у вас завтра или послезавтра. До свидания.

С приказом минводхоза приехал в Талас. Впервые. Сама Таласская долина с деревнями в садах. Горная речка Талас и городок Талас мне сразу понравились. Хоть и жаль расставаться с южной Киргизией, но доволен. Тем более, что начальник обл.водхоза, пожилой человек, приветливо принял меня в своей квартире. Жена его городской архитектор. Главный бухгалтер облводхоза оказался старый знакомый, бывший бухгалтер Узгенского УОС Малько Василий Иванович. То, каким образом он сюда попал вскоре выяснилось в ходе беспорядочного разговора. Жена Шибанова – родная сестра Малько. Квартиру для меня показал сам Иван Онуфриевич, в недавно принятом в эксплуатацию, двухквартирном доме. Одну квартиру там уже занял машинист экскаватора Ким, кореец. В области начато строительство большого канала Каирма, пересекающего три района – Буденовский, Таласский и Ленинпольский. С ознакомления трассы этого канала я и начал свою работу. Начальник Таласского УОС Акчурин, практик, специального образования не имеет, инвалид отечественной войны, мужик, видно, хозяйственный, несмотря на то, что на костылях, очень подвижный.

Проекта канала Каирма фактически нет, трассу наметил сам Шибанов. Невилировку сделал техник-топограф, профиль канала чертит молодой инженер Шашин. Чтобы обеспечить фронт работы экскаватору, мне пришлось задержаться на две недели. Только потом на грузовой машине облводхоза приехал за семьей в Араван через Ташкент. В Араване только переночевал. Утром провожать пришли Панасенко и его жена Зоя Андреевна. Особо я благодарен Зое Андреевне. Она много раз бывала у нас, интересовалась учебой дочерей старших и уходом за младшими. Раиса Гвоздиковская обняла, поцеловала меня.

– Дядя Риф, пожалуйста пишите мне, как только найдете время. Я с удовольствием буду отвечать.

В Талас приехали поздней ночью. Утром, оставив свою семью управляться в новой квартире, ушел на канал Каирма. В Араване об устройстве нашего личного хозяйства в мое отсутствие позаботился Саидов Абдрахман. Мама предложила ему купить нашу хату, но он отказался.

– Если мне сегодня разрешат уехать в Хасавьюрт, то ночью уеду туда, а хату вашу продадим Куршудову, он из Аравана не собирается уезжать.

Саидов продал нашу хату и корову. В мое отсутствие в Араване была Полина Зубенко, попросила, чтобы Лиля побыла у нее в Куршабе. Лиля осталась в Куршабе.

В Талас приехала Мария с направлением в распоряжение Таласского облводхоза. Как и договорились с ней, она в минводхозе просила оставить ее во Фрунзе или направить в район, кроме Таласской области. Но там ей сказали, что минводхоз за укрепление семьи и направили туда, где работает муж. Мужу и жене, работающим в одной организации, неудобно жить врозь. Пока были в Таласе, жили вместе. Я, как многодетный отец, получил пособие на детей. Женщины, получающие пособие в сберкассе, в первое время меня, было, вытеснили из очереди – Куда лезешь? – но потом стали пропускать без очереди.

На полях Таласской области, в особенности в Буденовском районе, увидел результат нерадивой работы групп по составлению схем по переходу на новую систему орошения. В те годы вообще было увлечение мощением каналов булыжным камнем. Вот и по схеме наметили каналы, облицованные булыжником. По схемам наметили прямоугольные широкие карты, удобные обработке сельхозмашинами. Согласно хорошо оплаченным, красивым и громким на вид схемам, утвержденным рай-й вышестоящими организациями, легко прорезали канавокопателями долины прямые оросители. Но выполнение большого объема работы, оросителей камнем, предусмотренное схемами, тем более неподдающееся никакой механизации, требующее ручного труда, оказалось не под силу. Вскорости прямые, ровные оросители превратились в зловещие овраги. Больно смотреть, но поправить нелегко. Кто виновен? И те, кто получил деньги за вредительство, и те, кто оплатил.

Сорняк и колосья в одном снопе. Молоти сноп, какой есть. Начали молотьбу. Таласскую область ликвидировали, вместе с областью и облводхоз. Началась энергичная перестройка производительных сил. Всеми уважаемого первого секретаря Воробьва, без которого в области жизнь была немыслима, как не было. Межрайонных УОС не стало. Организовались райводхозы при райисполкомах. Я очутился в Кировском райводхозе, Мария в Таласском. Семью с места тронуть не успел или не рискнул, она осталась в Таласе, в прежней квартире. И Мария там. Навещаю временами. Не успели привыкнуть, разобраться, как и за что взяться, как началось улучшение хозяйственного управления, выяснилась необходимость организации, вместо прежнего облводхоза, межрайонного гидроузла. Начальником гидроузла назначен Куринский. Мы, старые друзья, встретились вновь. Кроме гидроузла организовали два межрайонных УОС – Таласский и Кировский. Таласскому УОС подчиняются Таласский и Буденовский райводхозы. Кировскому – Кировский и Ленинпольский. В период этого паводка, пока не наметилось более или менее устойчивого русла, получаю зарплату в Кировском УОС по должности начальника ПТО за то, что не знаю пока за что взяться. Побыл на отходном промысле по просьбе начальника подсобного хозяйства воинской части на левобережье речки Кукуреу, составил проект оросительной сети для подсобного хозяйства. За особую плату, конечно.

Русло как-будто установилось. Построили несколько вододелителей на канале Покровский, на правобережье реки Талас (в створе будущего Кировского водохранилища), начали строительство канала Бакир, где наметили водозаборное сооружение плотинного типа, даже начали заготовку блоков из гранита для облицовки дна – руслового водосброса. За заготовку этих блоков взялся пожилой грек, бывший житель Ялты, где он работал камнетесом. Его работой можно было любоваться. Удивительно легко, кажется, он раскалывал валуны на части кувалдой, из бесформенных глыб гранита вытесывал кубы и призмы. Платили ему поштучно. Начальником УОС был Коляденко, плотный, коренастый мужик, практик. Учился заочно в гидромелиоративном техникуме. На основе этой учебы мы с ним и подружились. Мы с ним занимались вечерами учебой у него дома. Позднее Коляденко стал председателем Кировского райисполкома. Райводхозы стали более самостоятельны, на самостоятельном балансе, в штате предусмотрели должности главных инженеров. Куринский мне предложил должность главного инженера Буденовского УОС. Я согласился. Для записи в моей трудовой книжке потребовался вкладыш.

Семья продолжает жить в Таласской квартире. Между Таласом и райцентром Буденовкой начал ходить рейсовый автобус. Я на выходные, а иногда и среди недели приезжаю в Талас, а в Буденовке занимаю комнатку при конторе райводхоза. В Таласе при квартире нет приусадебного участка, а в Буденовке есть хороший участок. Там я посадил картошку. Иногда на выходные приезжает Мария с девочками, вместе работаем на огороде. Хорошо так работать вместе с детьми, но приходится только от случая к случаю. Фактически у нас нет нормальной семейной жизни. С Марией оформили развод, но продолжаем жить вместе. Нет устойчивого положения. Наверно поэтому написал письмо в Крым, старому товарищу по работе Головченко Петру Федотовичу, в данное время начальнику Крымводхоза, с запросом: какую Крымводхоз может предоставить мне работу? Из Крымводхоза получил официальное приглашение на работу. Мама, Зифа и Мария единогласно заявили:

– Езжай, устраивайся. За нас и детей не беспокойся, в нужде не будем.

Юля развелась с мужем, приехала в Талас как раз в то время, когда я решил ехать в Крым, и решила ехать в Крым вместе со мной. К тому же получили из Крыма письмо от Вани. С Ваней мы переписывались еще при Кате. Катю Ваня называл Екатериной Ефимовной. Писал Ваня со службы в частях ВВС, потом из Нижнегорска, где он после демобилизации работал председателем Нижнегорского поселкового совета. Про Марию я ему не писал. В последнем письме Ваня пишет, что женат, построился, живут в собственной хате, приглашает и нас в Крым. Это уже в январе пятьдесят седьмого.

Оставив семью в Таласе, в Крым приехали вместе с Юлей. Сначала в Нижнегорск к Ване. Оттуда я приехал в Симферополь, в Крымводхоз. Есть там еще старые товарищи: Олешкевич, Колюбинский, Корсунь, Кирюхин. Я рад встрече. Получил назначение в КОМС, в Желябовку. Ближе к Ване и другим родственникам. Пантелей Деркачев работает председателем колхоза им.Желябова, живет с семьей в Ломоносовке (Пятый участок). Курганские купили домик в Нижнегорске. Петр работает механиком маслозавода. Марина Яковлевна живет вместе с Ваней. Директором КОМС работает Сталин … Там один Кожевников, который ввел меня в курс научно-исследовательской работы. Я с ходу с удовольствием взялся за работу. Потребовалась техническая литература. В КОМС богатая библиотека. Библиотекой заведует молодя женщина. По-русски она говорит с иностранным акцентом. Похоже, увидя что я заинтересовался, пояснила:

– Я русская, но родилась и выросла во Франции. Сюда, на родину родителей, приехала на постоянное жительство, после войны.

Предоставили мне квартиру на территории КОМС. Вспомнил, что надо прописаться, встать на воинский учет, как военнообязанный. В райвоенкомате приняли на учет. С домовой книгой пришел в РОМВД. Начальник паспортного стола Леня Нудьга, сын Митрофановской Фроси, в форме, солидный. Прежде всего вспомнил, как мы у них жили на квартире, как по моей просьбе колхоз купил Лене сапоги и пиджак, потому что Лене не в чем было ходить в школу. В ходе разговора Нудьга механически проштамповал бланки прописки, домовую книгу и паспорт. С авторучкой в правой руке, специальной под тушь, и с моим паспортом в левой, замер, как кот, заметив вблизи воробья.

– Дядя Риф, ты разве татарин? Вот не знал. Без разрешения области не могу прописать. Инструкция. Надо тебе съездить в Симферополь со справкой с места работы – с досадой посмотрел на незаверенный его подписью штамп в паспорте, поколебался – перечеркнуть или так оставить? – оставив так, паспорт подал мне, а домовую книгу с бланками положил в ящик стола. – Эти пусть у меня.

– Я тоже про инструкцию не знал. Ну что ж, съезжу в Симферополь, раз надо. До свидания.

Директор КОМС, Сталин, тоже решил ехать в Симферополь, чтобы там в МВД зайти вместе. Удивительное совпадение. Вопросами прописки в облМВД занимается Гусаров, бывший начальник КГБ на Керченском полуострове. Сталин даже просиял, видя, как мы по-дружески поздоровались с Гусаровым. Сказал ему по какой нужде я к нему. Посмотрел мой паспорт.

– Напиши заявление, приходи завтра к десяти.

Сталин пошел в Крымводхоз, а я к Деркачевым. Дома Катя с сыном Витей, Николай в командировке, в Харькове. Женя и Ала рослые девушки. Женя учится на первом курсе Симферопольского сельхозинститута, Ала в десятом классе. Витя, послевоенный, учится во втором классе. Переночевав у Деркачевых, утром в назначенное время пришел к Гусарову. Он подал мне ответ на мое заявление на стандартном типографском бланке: «немедленно выезжайте за пределы Крымской области».

От неожиданности я не сразу нашелся что сказать. Только погодя спросил:

– Немедленно – это больше или меньше, чем двадцать четыре часа? Успею с родней повидаться?

– Где родня?

–В Чагылташе, Евпатории, Акмечети, Саках, Керчи, Феодосии, Судаке – перечисляю, вспоминая, загибая пальцы – В Севастополе…

– В Севастополь не пропустят.

– Часовые на всех ста входах в Севастополь?

Злюсь, не знаю на что и на кого. Гусаров тут при чем? Он выполняет свои служебные обязанности. Успокоился

– Сейчас же иду купить билет на поезд. До свидания.

– Подожди. Родню можешь проведать, кроме Севастополя. В случае чего позвони мне.

Та-а-к. Незваный гость хуже татарина? Нет, к данному случаю не подходит. Я же приехал сюда по приглашению. А почему библиотекарше с иностранным акцентом можно жить в Крыму, а мне нельзя? Я считал, что в серпастом и молоткастом паспорте гражданина Советского Союза нет необходимости в строчке «национальность». Рановато значит. Пока что между равноправием и равенством нет знака равенства, есть что-то другое, о чем не надо забывать, подправлять его, подтягивать под знак равенства в себе и в соседе.

Поездом приехал в Сейтлер. Марина Яковлевна со станции несет мешок с чем-то. Догнал, хотел помочь. Ей же более 90 лет.

– Нет, нет – запротестовала она – Это мне нужно. Это ракушечный песок, я набрала на железной дороге. На тропинке и у порога хаты посыпать. Не скользко и не грязно.

Марина Яковлевна живет теперь вместе с Ваней в Сейтлере. Хату свою в Митрофановке продала. Вместе с Курганскими помогли построить хату Ване.

– Да и внучку надо же нянчить – пояснила Марина Яковлевна – Ваня и Оля на работе.

Муравьиная цепочка: туда порожняк, оттуда с грузом, а некоторые мурашки среди цепочки без толку бродят. Киргизию Верховный Совет наградил за успешное выполнение выпуска продукции, промышленной и сельскохозяйственной. Пока погоняльщики бродили с места на место, непосредственные производители ценностей не сидели сложа руки, не бродили зря. Купил билет на завтра на поезд до Фрунзе. Петр курганский работает механиком на маслозаводе. У него есть собственная «Эмка». На этой машине, взяв с собой Катю и Марину Яковлевну, съездили на Пятый участок (по-новому Ломоносовка). Пантелей работает председателем колхоза им.Желябова, там же работает Лида. Старший сын Анатолий, его жена Катя, дочь Валя и ее муж Анищенко. Катя и Анищенко переселенцы из Воронежской области. Дружная семья, живут хорошо. Мы – родня и друзья. Никому и в голову не придет, что среди нас, в одной семье, русские, украинцы, немцы и татары. На обратном пути из Ломоносовки на улице Митрофановки встретилась Варя Куц, попросила хоть на пол часа зайти в хату к ней. Выпили по рюмке водки.

– Давно мы с тобой не виделись, Варя.

– Ты меня давно не видел, а я тебя видела недавно в столовке рудника Улутоо. Я два года жила в Киргизии, на руднике работала поварихой. Ты, однажды, заходил в столовку пообедать с молодой женщиной. Не посмела подойти.

– Ну, Варя, не похоже на тебя. Как жизнь?

– Замужем за Кукурузником. У меня все, как придется. Говорят: дают – бери, бьют – беги. У меня, наоборот, берут – дам, бью – бегут.

Во Фрунзе шел с вокзала, когда на улице случайно встретились с Хорьковым А., теперь управляющим «Киргизсельэнерго». Показал ему свою выпроводиловку. Он прочитал, поморщился, вернул.

– В Минводхозе был?

– Нет еще, только с поезда, иду в Минводхоз.

– Не ходи, пойдем ко мне.

С приказом о назначении меня прорабом Онарчинской ГЭС приехал в г. Нарын. Облсельэнерго предоставил мне квартиру. С машиной «Сельэнерго» привез из Таласа семью. По пути в Нарын проведали Зарему, студентку первого курса Фрунзенского гидромелиоративного техникума. Когда Зареме дал 100 рублей денег, она удивилась:

– Ой, так много! Что я с ними буду делать? Я же получаю 35 рублей стипендии.

ГЭС строится на речке Он-Арча в 15 км от Нарына. Уже построена подземная часть машинного здания с двумя турбинными камерами. На стройплощадке жилой барак для рабочих, материальный склад, будка с передвижной электростанцией. Работают две бригады: Кайкова на возведении зданий и Галенко на строительстве ЛЭП до Нарына. Гидро и электрооборудование еще не поступило. Обе бригады на подрядном договоре: зарплата 20 % от сметной стоимости выполненных работ. Три грузовых машины работают на доставке стройматериалов. Работами руководят двое десятников, Громыко и Легонков, молодые парни. С работой, видимо, справляются, нет необходимости вмешиваться. В ходе ознакомления с проектно-сметной документацией и с отчетом о выполненной части работ выяснилось, что зарплата начисляется рабочим по нарядам, шоферам по путевкам. Иначе говоря, оплата не порядная, а сдельная. Объемы основных работ соответствуют действительности, но налицо перерасход фонда зарплаты. В «Облсельэнерго» отправил почтой заказ на первоочередное оборудование и запрос дать указание: если, заключенный с рабочими подрядный договор действителен, то производить оплату в соответствии с актами-процентовок, а не по нарядам. Если же оплату производить по нарядам, то договора не действительны, как тогда быть с рабочими?

Заключил договор с «Облводстроем» на строительство деривационного и сбросного каналов. Прибыли на объект два экскаватора, гусеничный и колесный, и один бульдозер С-100. Машинисты, Выродов Алексей и Юрченко Павел с женами, и молодой парень Сарымсаков. Проект есть, но трасса каналов в натуре не закреплена. Пронивилировал и закрепил сам. Трасса, в основном, на косогоре и с выклиниванием грунтовых вод, что затрудняет работу бульдозера. Сметой это учтено, но машинист Выродов неопытный: то он в поте лица по пол смены заводит бульдозер, то соскакивает с гусениц и вместе с женой в грязи днями надевает гусеницу.

– Выродов тебя задержит – говорю Юрченко.

Юрченко, опытный и толковый, он помог Выродову наладить пускач и день проработал на бульдозере, показывая, как надо работать на косогоре при мокром грунте. У Выродова дело пошло лучше. Колесный экскаватор работает на рытье ям под опоры ЛЭП. От «Кирсельэнерго» получил подтверждение, что подрядный договор с бригадами в силе, оплата по процентовкам. Это освободило десятников от кропотливой писанины нарядов, подгонки нарядов под 20% всякими приписками. Бригадиров предупредили, что зарплата шоферов, обслуживающих бригады, входит в 20%, что до этого шофера получали зарплату особо, в нарушение договора. Рабочие помялись, но деваться некуда, договор ими подписан. Тогда они поставили условие: доставленные машинами материалы будут принимать сами, а песок и гравий будут возить не с р.Нарын, за 15 км, а с Он-арчи, что под боком, только надо сделать подъездную дорогу. Очень хорошо, это выгодно и рабочим и прорабству. На станцию Рыбачье поступили для нас турбины со стальными напорными трубопроводами. Автомашины переключили на доставку турбин и труб. Бригада Галенко, оставив пока ЛЭП, переключились на монтаж оборудования. Сварщик Прищенко, работавший временно на передвижной электростанции, начал сварку напорного трубопровода при помощи ручных талей на треноге. ПЭС обслуживает жена Прищенко Катя.

Приехал на объект Первый секретарь обкома Усенов, знакомый мне по Куршабскому району, осмотрел работу, побеседовал с рабочими. Рабочие рассказали ему о своих нуждах, в особенности снабжении продуктами и товарами первой необходимости. И я дал ему копию длинного списка электрооборудования с множеством разных названий, на выборку которых с проекта я потратил немало времени. Список тот Усенова не напугал, он принял его охотно. Не зря у нас был Усенов, к нам стала заезжать автолавка и последовало в ближайшее время поступление первоочередного оборудования. Приехал к нам на объект зам.председателя обл.исполкома Щелоков, потребовал ускорить работы, дать скорее электроэнергию в город, и попросил меня приехать к нему домой, установить купленный им холодильник, тогда редкость.

Нетрудно мне было оказать небольшую услугу, если бы это просто по-товарищески. Невдомек ему, я бы сказал, погоняльщику, что я на объекте загружен работой по горло. Отказал вежливо.

– Извините, не могу, холодильники не по моей специальности.

На летние каникулы приехала Зарема. Наша квартира на самом берегу Нарына. К речке спуск по тропинке, наискосок пересекающей крутой косогор, у самой воды крупные валуны. Несмотря на то, что в ста шагах от нас колодец, Ани ежедневно ходит за водой на речку. Вместе с ней спустились за водой все наши девочки. Решили купаться.

– Не бойся, бабуля, мы только у берега, далеко не зайдем.

И все-таки 5-летнюю Аню понесло течением. Зарема поплыла догонять. Наташа и Света с плачем бегут по берегу. Не знаю сумела бы Зарема спасти Аню, но течение занесло Аню за крупный валун в затишье, где нет течения. Аня сама вылезла. Пока Ани, спотыкаясь в булыгах, добралась, девочки уже веселые, прыгая с булыги на булыгу, прибежали ей навстречу.

Стены здания ГЭС возводятся из жжённого кирпича с кирпичного завода, что на восточной окраине города. На машинах с кирпичом вся моя семья приехала в Онарчу. Южный склон хребта, водораздела между двумя бассейнами рек Нарын и Чу, покрыт еловым лесом. Серпантины дорог спускаются с перевала Долон в арчёвом лесу. В том же лесу берёт начало речка Онарча, ниже, вдоль берега реки Онарчи, заросли облепихи и пастбища.

– Как в Кулбастау – заметила Ани, любуясь местностью.

Когда вывели стены машинного здания до уровня оконных перемычек, на фасадной стене появилась трещина шириной в верхней части 3 сантиметра. В тот момент уже был забетонирован фундамент под здание распредустройств. Машинный зал и здание РУ, торец к торцу, но взаимно не связаны. Решение автора проекта правильное: этого требовало условие устойчивости при разной глубине заложения фундаментов, при разном характере грунтов на основании. В траншее под фундамент РУ оказалась грунтовая вода несмотря на близость сбросного канала, дно которого на два метра ниже. Для отвода грунтовых вод из траншеи заложили дренажный трубопровод, не предусмотренный проектом. Помня совет Черкиза И.А. – не пренебрегай бюрократической бумажкой – я телеграммой вызвал автора проекта Орлову. Орлова, женщина средних лет, до этого не была мне знакома. Я внёс предложение сделать дополнительный сейсмопояс на уровне оконных перемычек, независимо от проектного сейсмопояса выше, связанного с подкрановой балкой. В качестве кладки я уверен. Бригада Кайкова опытная, работает добросовестно, предусмотренная проектом арматура на углах установлена. Для убедительности в трёх местах вскрыли фундамент. Отклонений от проекта нет. Составили акт о необходимости дополнительного сейсмопояса и дренажного трубопровода. Орлова передала мне распоряжение Хорькова: осмотреть вместе с ней напорный бассейн Кочкорской ГЭС и на Чу, и принять соответствующие меры к ликвидации утечки воды из него. Напорный бассейн деревянный. Решили облицевать его из нутрии листовым железом и густо покрасить. Там я впервые увидел в натуре водозаборную платину трипольского типа. Донный водозаборный колодец крытый решёткой оказался доверху набит наносами, вода в канал забирается спайной перемычкой. Орлова не сделала никакого замечания заведующему ГЭС Юрченко Ивану, старшему брату Павла. Вина не Юрченко и не конструкции как типа, а в неправильном её применении – промывное отверстие затапливается с нижнего бьефа в период паводка.

До зимы закончили здания, канал без водозаборного сооружения, напорный трубопровод без напорного бассейна, фундаменты под трансформаторы и высоковольтные линии до Нарына. Монтаж генераторов, распредустройства производиться в отеплённых помещениях.

Под новый 1958год, я пришёл домой пешком, напрямик через замёрзший Нарын. Напрямик всего 6 километров. Дома после встречи Нового года, за полночь собрались отдыхать, когда к нам зашёл наш шофёр Зайцев, встревоженный:

– Я за тобой, Риф Закирович, с машиной. У нас там, в Онарче резня. Я сообщил милиции.

Когда мы приехали на объект, милиция была уже там. В кузов машины, на соломенную подстилку, посадили Юрченко Павла и Карагулрва с окровавленными лицами. Зайцев повёз их в горбольницу, с ними поехала и жена Павла. Двое милиционеров стоят у барака, запретив жителям выходить на улицу. Один милиционер стоит у запертых изнутри дверей кузницы.

– Выходите по-хорошему. Это для вас будет лучше – говорит милиционер кому-то, закрывшемуся в кузнице.

– Только сунься, зарублю! – из дверей голос Громыко.

– Геннадий, выходи, расскажи, что случилось – позвал и я.

– А, это вы, Риф Закирович, привели милицию? Ну, спасибо вам за такую услугу. А то бы мы сами не разобрались без милиции.

– Там много вас? Кто ещё?

– Голенко младший со мной, – уже спокойнее говорит Громыко – когда уйдёт милиционер, тогда выйдем.

– Милиции тут делать нечего. У нас всё в порядке – голос Володи Голенко.

– А где Саша Голенко или Гоньков?

– В город ушли с вечера к знакомым.

– Ну, ладно, выходите, давайте, и расскажите в чём дело. Если всё в порядке, то милиции это и надо, уедут. Пока не разберёмся не уедут. Вы хоть одеты?

– Налегке – двери распахнулись, вышли в одних пиджаках.

У Голенко под носом кровь засохшая, губы распухли. У Громыко щека так распухла, что правый глаз в узкой щёлке, на скуле синяк.

– Руки! Руки, говорю, вверх! – скомандовал милиционер – Вот так-то будет порядок. Пощупай! – кивнул второму милиционеру – Ну, вот где ваши пальто? Неси и им, пусть оденутся. Дрожат как куцики. Одевайтесь, садитесь в кузов, и в Нарын.

В общежитии у нас семейные комнаты, рабочие с семьями. Одну комнату занимаем мы втроём: Громыко, Леганьков и я. Тут же наша контора и телефон. Сейчас в нашей комнате всё раскидано, провода телефона оборваны.

Что случилось рассказал мне Кайков. Встречали новый год, напились и подрались. Виноваты все. Судили Голенко и Громыко. По три года принудительных работ. Кроме положенного защитника на суде никто из коллектива строителей на выручку обвиняемых не пошёл. А есть ли он, коллектив-то? Или только семейные и одинокие подрядчики с личными интересами на одной стройке? Будь сплочённый коллектив, где каждый за всех и все за каждого, то не было бы кого обвинять.

Облисполком предлагает нам взять обязательство дать городу электроэнергию к первому мая. Не решились мы на это обязательство, хочется без шума, без риска, всё проверить, опробовать и только тогда сдать ГЭС в эксплуатацию.

Громыко был хорошим работником. Нам с Легоньковым теперь труднее. Приехали Хорьков и главный инженер треста Кузнецов, пожилой мужчина. Не стали они нас подталкивать. Хорьков ознакомившись с положением дел, дал указания: от строительства бетонного головного сооружения пока воздержаться, воду в канал забирать временной перемычкой. Уехал. Кузнецов остался на стройке. Внимательный, знающий своё дело специалист. Кажется, только прогуливается с объекта на объект, никому никаких замечаний не делает, не вмешивается, но замечает всё до мелочей. Например, среди прочих замечаний, он мне сказал:

– На напорном бассейне арматуру вяжут проволокой из алюминиевых проводов. Что у вас нет стальной вязальной проволоки?

На первое мая я пришёл домой. Западнее города широкая ровная терраса. Эта равнина отведена под строительство Аэропорта. Поэтому в эту весну посевами не занята, зеленеет молодая трава. Сегодня там праздничное гуляние, будут конные состязания. Туда пришли и мы. Девочки мои рады, они редко бывают со мной. Наташа, первоклассница, пришла с демонстрации, рассказывает, как там было, то и дело с гордостью упоминая свою учительницу «наша Надежда Тихоновна..». На равнине праздничная толпа. На конях джигиты и девушки. На уздечках, на гривах коней цветы. Побыв немного в толпе, мы пришли в горы. На крутом склоне радуются тёплым лучам весеннего солнца цветы. Подобно этим цветам, разбежались по склону и девочки.

– Осторожно, не бегайте под косогор.

Наташа всё же побежала. Разве остановишься, как разбежишься под гору? Разбежалась, не смогла остановиться, покатилась кубарем. С века по щеке побежала струйка крови. Света с Аней испугались, приложили к щеке Наташи листок подорожника. У родника Наташа помылась, перевязали ей щёку платочком. Пришли домой. Ани заохала:

– Ах, ах! На минутку тебе нельзя доверить детей.

Я был в Онарче, в конторе зазвонил телефон. Зифа срочно зовёт меня домой. Приехал. Дома тишина. Зифа с детьми сидят на кухне, Ани в комнате лежит на кушетке мёртвая.

– Принесла с речки ведро воды и прилегла на кушетку – рассказывает Зифа про Ани – никогда днём она не ложилась, а тут прилегла. Я на кухне обед сготовила, Света пошла позвать бабушку обедать. Спит, говорит, не просыпается. Вот как она заснула. Был врач, осмотрел её, сердечная недостаточность.

Ани похоронили на берегу реки Нарын. Наверное, она не первая из карлыганцев в высокогорье Тянь-Шаня. Ей 75 лет. После тифа в 22 году она ни разу не болела.

Онарчинская ГЭС дала первый ток в начале июня.

Глава 18

…В ночь на 7 мая 1977 года я сошёл с поезда в Саратове. У меня есть адреса Пугачёвых, Веры Башняк и Дуси Кулеш, но ночью не хочу никого беспокоить. Я решил пересидеть ночь на вокзале до утра. Народу в зале ожидания много. Одни сидят или лежат на скамьях, другие толпятся у билетных касс. С перрона вошла толпа с чемоданами, с рюкзаками. Пришел какой-то поезд. В толпе покачивается плотный затылок в две складки под фетровой шляпой, покачивается очень знакомо, ошибки не может быть.

– Вот, вот, резиновый ход – сказал я, догнав и положив руку на знакомый затылок.

Хозяин затылка обернулся, подозрительно глянул на меня медвежьими глазами и тут же глаза потеплели:

– Риф! Атана рахмат. В Карлыган? Из Карлыгана? Не отпущу пока не заглянешь ко мне домой. Я пришел свою бабку встретить с поезда, с Петровска, да нет ее, может разминулись. Пошли.

Поехали на такси. Огней так много золотых на улицах Саратова. Нырнули под виадук, спускаемся к Волге по немного извилистому дну баски. С обоих сторон на склонах домики в садах.

– Синяя калитка – сказал Кашаф таксисту.

На белой дощечке над синей калиткой надпись «ул. Глебычева, Чапаев К.» По тропинке в саду поднялись к белой избушке. В кухне русская печь, газплита, холодильник, стол, посудный шкаф. В комнате широкая железная кровать, кушетка, телевизор на тумбочке, стол и табуретки. В левом углу шкаф для одежды.

– До войны, и в войну (сам знаешь, для фронта я непригодный), и после войны, до пенсии работал и доселе работаю в «Утильсырье», ну вроде старьевщика. На одноконной телеге вместе с женой кочевали по всей области. «Иналар, тамалар, киракми ме жиалар?». За рога и копыта, за всякое старье платили всякой мелочью, нужной по-домашности. По первости и жилья своего не имели. На цыганских правах. Пошли дети. Вот на этом же месте, в косогоре, землянку врезал, в ней жену с детьми оставил, а сам с подводой по области. Зарплата с конторы, с выручки. Приработок побольше, чем зарплата конторская. Мало ли в чем нужда у людей. А сельпам хоть трава не расти. А у меня услуга за услугу. Никакой спекуляции. Избушка вот эта за кровно заработанные. Вот хозяйки дома нет, не знаю, где, что, кроме этого – из холодильника достал, сунул в карман пол-литра водки – уже рассвело, пойдем к Злобиным, они тут недалеко, вверху, в доме ветеранов войны. Квартира Злобиных во втором этаже большого многоэтажного дома. Зину застали за посадкой картофеля на огороде близ дома. Она высокая ростом, ладно сложенная, выглядит моложе своих 70 лет. Отложила лопату, вошли в квартиру.

– Николай где?

– А вон же, на полу, за шкафом. Вчера напился, как всегда, как сапожник, завалился, спит, без одной задней ноги. Нога вон, рядом лежит.

У газовой плиты на ощупь хлопочет Уляй, мать Зины. Она, оказывается, теперь совсем слепая. В двадцатых годах, я помню, она не была слепой. Сколько же ей теперь лет? Во всяком случае лет на 25 старше Зины, может быть около ста. Зина была на фронте, были ранения. Прежний муж погиб на фронте. За Николая вышла замуж после войны. Николай инвалид отечественной войны, работает сапожником в быткомбинате. Младшая сестра Зины, Марфа, живет в Татарии. В Саратове живет сноха Ажар с семьей своего сына. Ажар одна из пятерых дочерей Хайрова Юнуса.

Узнав у Кашафа адрес, я пришел к Кабиру Мазуну, проживающему уже в своей избе, в Глебычевом овраге. Дома застал двух девушек. Студентки педагогического института, квартирантки, уроженки Карлыгана. Они мне сказали свои имена и чьи, но я не запомнил. Кабир пришел с работы в костюме, белой рубашке, в шляпе, пахнет от него одеколоном. Заметив, что я принюхиваюсь, Кабир пояснил:

– Надушился. Работаю грузчиком в мясном магазине. Хотя после работы там переодеваюсь, спецовку там оставляю, но запах баранины со мной, наверно, остается. А в автобусах ведь народ разный, иные от запаха баранины нос отворачивают. Наелись, Риф, слава богу.

Кабиру, без малого, 70 лет, работающий пенсионер. Жена его по национальности мордовка, сейчас она в Заволжье, в гостях у сына, работающего в военкомате.

По рассказам Назима и Зины я знаю, что сестры, Тося и Вера, работают на трикотажной фабрике. Время около 4-х часов, пришел на фабрику, вахтерша вызвала Тосю. Она отпросилась, в автобусе приехали к ней домой. Собственный домик на северо-западной окраине города. На усадьбе яблоневый садик, в заднем углу сарайчик. Старушка, мать Саши, кормит поросят. Саша Пугачев таксист, на работе. Историческое сочетание фамилий: Пугачев и Бошняк. Когда Емельян Пугачев занял Саратов, комендантом города был Бошняк. Но Саша и Тося не их потомки. На стене фото: сидят Зина и Тося, позади них стоят Назим и Саша в военной форме с медалями на груди, впереди, на полу сидит девчонка, Вера. Под вечер на такси приехал Саша, втроем съездили к Вере. Она с трехлетней дочерью живет в коммунальной квартире. Мужа нет, разошлись. У Веры просидели до ночи. Переночевав у Пугачевых, утром рано я пришел по адресу Дуси Кулешь, на северную окраину города, вблизи стеклозавода. На мой звонок, в дверь квартиры, вышла пожилая женщина.

– Евдокия Михайловна Кулешь здесь живет?

– Да, здесь жила. Проходите в комнату.

На стене портрет «Неизвестной». Точно такая же висела в комнате у Дуси, в Баткене.

– Дуся оставила мне на память – пояснила женщина, заметив, что я смотрю на портрет – переехала Дуся в Новосибирск.

––

…Вечером 1 июля 1958 я сошёл с поезда на станции Канибадам, Ленинабадской области. Ехать же дальше автобусом, но автобус на Исфару будет только в 7 утра. Пришёл в гостиницу, место есть.

– На долго? – спрашивает администраторша.

– Переночевать. Я проездом в Баткен.

– Вы в Баткене живёте? – обратилась ко мне стоящая тут же у кассы девушка.

– Нет, еду туда впервые с направлением на работу.

– Ой, попутчик. Я тоже еду в Баткен впервые, с направлением на работу в райводхоз.

– Вот здорово! Я тоже в райводхоз. В гостинице уже устроились? Спать ещё рано. Пойдёмте в чайхану или в кино.

– В чайхану пойдёмте.

– Я сама уже хотела сходить. Говорят, не далеко тут, в парке.

В парке под открытым небом на нескольких широких квадратных тахтах много народа за чаем. Разговоры по-таджикски, по-узбекски и по-русски. Чайханщик в будочке отпускает чай в чайниках с пиалками и лепёшки.

– Зелёный? Чёрный?

– Любой на ваше усмотрение. Пару лепёшек и немного сахара.

Дуся общительная, разговорчивая. За чаем рассказала:

– Еду по распределению, после окончания Фрунзенского гидромелиоративного техникума. Во Фрунзе живёт отец, но я его почти не знаю. Человек он будто не плохой, алименты мне пересылал по почте до прошлого года, но теперь мне уже 19-тый пошёл. Родилась я во Фрунзе, мама с папой разошлись, когда мне был годик, и мы с мамой переехали в Сибирь, на родину мамы, под Новосибирск. Мама умерла, когда мне было 5 лет. Я осталась у тёти, маминой сестры. Там в деревне окончила семилетку. Это по рекомендации отца я поступила во Фрунзенский гидромелиоративный техникум.

Пришли в гостиницу.

– Которая ваша комната? Как бы нам автобус не проспать. Я вот в этой. Если раньше поднимитесь, то разбудите и меня. Если я раньше поднимусь, то вас разбужу.

К автобусу пришли вовремя. Надеевых я не видел 5лет. В Исфаре надо к ним заглянуть. Живут Надеевы в отдельном 2-х квартирном домике, принадлежащем ГМЗ. Дома застали Рамзи, мальчика 6-ти лет и Зарему девочку 2-х лет. Родители на работе, на заводе. В скорости Назим пришёл с ночной смены. Работает Назим слесарем наладчиком. На водительские права, тогда в 53-м, махнул рукой. Зина по-прежнему работает кассиршей. Пришла молодая женщина высокая, смуглая.

– Фарида, наша соседка и мой непосредственный начальник – познакомил нас Назим.

Фарида инженер-металлург, на ГМЗ работает начальником цеха. Вызвалась отвезти нас в Баткен на собственной «мке»

– Мы на автобусе поедем, Фарида. Вам же на работу.

– Не возражай, дядя Риф. Можно я так тебя буду называть? Начальство не прогуливает и не опаздывает, задерживается.

Баткен в 20-ти километрах от Исфары. Фарида с нами попрощалась, развернулась, уехала назад в Исфару.

Начальник Баткенского райводхоза Ерхов Лев Петрович. Мы с ним недавно встретились в минводхозе. По его просьбе меня и направили в Баткенский райводхоз главным инженером. Здесь же бывший начальник Куршабского райводхоза Бобров Владимир Ефимович, в должности инженера по водопользованию. Его жена Александра Антоновна бухгалтер райводхоза. Квартир нет. Бобровы занимают глинобитную хибарку с земляной крышей. Для меня освободили комнату в конторе, а Кулеш, назначенная гидрометром, устроилась в частной комнатке.

Производственным планом предусмотрено строительство двухквартирного дома, но строительство не начато. Ерхов с начала года почти всё время был занят на строительстве канала Каракол, а Бобров не смог оторваться от ежедневной отчётности по водопользованию. Со строительства жилого дома я и начал свою работу. Земляки, братья Косимовы, Риф и Рашид, набрали бригаду тоже из земляков: Баширов, братья Бычковы Николай и Генадий, жена Николая Зифа, Ен Алиев. Позднее к ним присоединился Беляк, приехавший из Карасу. С бригадой заключили подрядный договор «до ключа». Народ этот на работу заядлый и надёжный. Поставили в саду палатку, ночуя на объекте, работают весь световой день. Над душой у них стоять погоняльщиком не надо.

– Риф Закирович, что это такое? тренировка по чистописанию или кольчуга? – Кулеш подала мне ученическую тетрадь, заполненную аккуратными рядами кружочков – Журнал наблюдений за уровнем воды в скважинах в Рауткауте

– Давай съездим, посмотрим в натуре.

Оказалось, старик Исмаил, уже десять лет ведёт наблюдения за уровнем воды в скважинах на массиве Рауткаут, 10 лет подряд пишет в тетради нули ежедневно. Нули, потому что уровень воды на поверхности. На 300-х ровной земли, выпавшей из сельхоз оборота, болото, заросли камыша.

– Резиновых сапог у тебя нет? – спросил Исмаила.

– Ежегодно я получаю 2 пары резиновых сапог, положенную спецодежду – говорит Исмаил – Накопилось несколько пар. Обувайтесь.

В резиновых сапогах втроем облазили все болота. Места, куда бы можно отвести воду из болота, не нашли. Ниже, на территории Таджикистана, тоже болото.

– До самой речки Шорсу в Узбекистане, километра четыре – пояснил нам Исмаил.

Предполагаемое мной затруднение в решении пограничных вопросов оказалось напрасным – Исфаринский райводхоз, в лице его начальника Парпиева, казалось только и ждал этого. Совместно наметили в натуре трассу коллектора, общего для двух районов. Исфаринцы поставили экскаватор в низовье коллектора. Мы пока не можем подключиться, не только потому, что надо ждать пока исфаринцы подкопают коллектор до нашей границы, а, главное, потому что у нас на это нет средств, предусмотренных планом.

– Вот где зря сидят деньги – показал я Ерхову проект по переходу на новую систему орошения, которым предусмотрено 300км каналов облицевать камнем – Я ручаюсь сократить хотя бы наполовину, без ущерба, объем облицовки камнем.

– Верю, но нам не разрешат – подумал Лев Петрович и решительно тряхнул головой – Давай, экскаватор возьмем по договору у таджиков. А проект НСО ты корректируй.

Прибыла моя семья из Нарына: Зифа с девочками. Теснимся в комнате на 10 кв.метров. Летом не беда. Вместе с моей семьей из Нарына приехала семья Прыщенко, устроились в частной квартире. Валентина и Катю оформили машинистами компрессоров при скважинах на орошение. Неделю спустя из Татарии приехала Юля, там она работала на станции Юдино. От Фатаха ушла из-за его частой пьянки. В Баткене Юля поступила на работу в госбанк, устроилась в частной комнате. Приехала Зарема на производственную практику. Ерхов по моей просьбе где-то достал сто листов ватманской бумаги. Зареме поручили увеличить в 10 раз имеющуюся у нас районную карту, вместо масштаба 1:100000 на 1:10000, т.е. районную карту расчертить сантиметровыми клетками и все данные перенести на ватман с нанесенной сеткой 10х10см. В ходе работы на ватман я буду наносить корректировку.

Канал Каракол уже действует, сдан в эксплуатацию. Из общей протяженности 17 км, 15 в земляном русле, 2 из асбестоцементных труб. Присущие методу народного строительства, тем более на «Ура!», недостатки значительны на Караколе: стыки труб, почти каждый протекает, предусмотренные проектом сооружения – водовыпуски, ливнеспуски, быстротоки – не построены. И хорошо, что сооружения еще не построены, их пришлось бы переделывать по конструктивным недостаткам в самом проекте. Водозаборное сооружение, например, в том виде как оно запроектировано, снесло бы первым же ливневым потоком.

Я сделал проект головного сооружения подрусловой. Такого вида головного сооружения строить мне еще не приходилось и нигде не видел. Подсказало само местное условие: узкое русло в скальных берегах, при толстом слое дренированного, гравелистого в основании, ежегодного прохождения ливневого потока, продольный уклон русла 1:10.

Лиля по окончании 10-летки поступила в Куршабский гидроузел диспетчером. Юля вышла замуж за Василия, работавшего в райводхозе взрывником.

Я, ознакомляясь, объездил весь район верхом на лошади. В колхозе «Коммунизм», что в северо-восточной части района, всего 300 га орошаемых земель, когда рядом более тысячи целинных земель пустуют без орошения. Колхоз и райорганизации требуют расширения орошаемых земель. Есть проект Торт-Гульской оросительной системы на орошение 10 тыс.га. Но средства будут выделены или нет на эту работу пока неизвестно. Есть другой проект, освоить 1000 га: орошать подземными водами посредством буровых скважин, который поддерживают райком и облводхоз. Проект обещающий отдачу в ближайшие годы. Три скважины в с.Бужум уже подают воду на орошение 20га. Затраты на гектар в 6 раз дороже по сравнению с самотечным орошением. Баткенский район считается самым маловодным районом в республике и все же коэффициент полезного действия оросительных систем 0,4. Улучшение оросительной системы на любом малом участке оказывается связанным не только с оросительной системой района, но и речным бассейном межреспубликанского значения. С другой стороны, на крупные объекты нет средств и, кроме того, зависят от межреспубликанского согласования. Как же быть? Необходим долгосрочный перспективный план. Возможен ли реальный перспективный план, когда сегодня не знаешь какая будет техника, какая технология орошения завтра? Не только возможен, но и необходим, во избежание непроизводительных затрат. Реальность долгосрочного перспективного плана определяется известным на сегодня наличием природных ресурсов. Потребность населения сверх наличия природных ресурсов не может быть удовлетворена, а расходование ресурсов сверх умеренной потребности и без воспроизводства преступно. Технико-экономическая возможность, наличие и качество производительных сил диктует сроки и последовательность выполнения отдельных частей единого плана, а выполнение, в свою очередь, повышает технико-экономическую возможность и качество производительных сил.

В Баткенском районе на 30 тыс.га пахотно-пригодных земель, на сегодня освоены 5 тыс.га, и те малопродуктивны. Наличие воды на 30тыс.га имеется. Из полмиллиона киловатт гидроэнергии не только нисколько не используется, но и наносит немалый ущерб хозяйству в виде паводковых разрушений и эрозии почв. Проекта Торт-Гульской системы я не видел, но считаю, что в принципе он соответствует долгосрочному плану и он должен быть осуществлен. Так же правильно утверждение, что отдачи от Торт-Гульской системы раньше 10 лет не будет. Есть объекты, которые могут быть введены в действие в течении года, как часть долгосрочного плана. Одним из таких объектов является массив Ак-Куль, 500 га, в колхозе «Коммунизм».

– Лев Петрович, нужно составить проект долгосрочного перспективного плана и отправить на рассмотрение в Минводхоз.

– Составляй, если у тебя на это есть время, бумага все стерпит. Только не забудь жениться.

На выбор и нивелировку трассы Ак-Куль вышли втроем: гидрометр Сохского гидроучастка Гладышева Светлана, водный объездчик Бекматов Имар и я. Место главного водозабора на р.Сох определяется границей с Узбекистаном во избежание межреспубликанского вододеления. Трасса идет по пологому волнистому косогору. Выбираем, избегая выемок более 6 м. Местами неизбежны взрывные работы. За 4 световых дня прошли 12 км., ночуя в с.Ак-Турпак у Бекматова. Вечерами при лампе считали отметки в журнале, сверяя с заданным уклоном 0,001. Закончили нивелировку на закате солнца. До Ак-Турпака 8 км. Идем пешком. Уже темнеет. На северо-востоке за р.Сох в нескольких местах в факелах сжигается попутный газ из нефтяных скважин. Самих факелов не видно из-за холмистой возвышенности. Колеблющееся зарево очень похоже на северное сияние, что я много раз наблюдал в Карелии. Светлана незнакома с северным сиянием.

– Красиво. Давай посидим, понаблюдаем.

– Не боишься?

– Чего?

– Тут дикобразы водятся, по ночам откуда-то вылезают.

– Видела я их. Трусливые.

Вычертила профиля, подсчитала объемы работ Гладышева. Но строить пришлось не по нашей трассе, мы не смогли отстоять.

– Зачем нам новый канал, когда есть старый. Поставить насос на старом канале, и всего делов – заявило руководство района.

Главный инженер облводхоза Белецкий попытался настоять на новом канале, но начальник облводхоза Билик О.А. пошел по линии наименьшего сопротивления, не стал возражать руководству района и методу народной стройки.

Телефонограммой меня вызвали в Минводхоз Киргизии.

– Лев Петрович, почему вызывают меня, а не тебя, начальника?

– Понятия не имею. Раз зовут, езжай. Черт бы их побрал. Тут без тебя, как без рук.

Оказывается, газеты республиканская «Советская Киргизия» и областная «Ленинский путь» опубликовали мою заметку «Баткенская целина». С месяц тому назад я послал письмо в Минводхоз, а позже в «Советскую Киргизию» не очень надеясь, что на них обратят внимание. И газеты читать некогда было.

– Читал свою заметку? – подал мне «Сов.Киргизию» Билик, когда я пришел в Минводхоз – Будем разбирать в коллегии.

– Пиши, не читая – засмеялся Билик.

В кабинете замминистра, за столами, поставленными Е-образно, сидят человек 10, знакомые мне и незнакомые.

– Так значит, вся армия мелиораторов идет не в ногу, один Сунчелеев в ногу – то ли ко мне, то ли к членам коллегии обратился Юдахин Никалай Петрович, зам.министра, сидящий в председательском кресле.

Коллегия молчит. Повернуться, уйти? Нет, даже ради уважения к старшим товарищам надо остаться, выслушать. Сел за стол.

– Непонятно, что вы хотели сказать вашей заметкой? Не уделяется внимание на использование электроэнергии. Во-первых, к вашему сведению, есть действующая ГЭС на Чумышском канале, есть проекты новых ГЭС. Во-вторых, мы не энергетики, а мелиораторы, наша функция – гидромелиорация. Вы, в целях использования гидроэнергии, предлагаете применять самонапорную трубчатую сеть. А где вы возьмете десятки тысяч километров труб, не говоря о том во что это обойдется? Вы отрицаете необходимость облицовки каналов булыжным камнем? К вашему сведению, хотя вы и без нашего напоминания обязаны были знать, что облицовка каналов булыжным камнем – это важное мероприятие, признанное крупными специалистами, удостоенное Сталинской и государственной премии. Тем более, в последнее время, мы стали применять прерывистое мощение вместо сплошного, что значительно сокращает затраты. Перспективный план мелиоративных мероприятий составляется Киргизпроводхозом. Короче говоря, вы ничего нового и особого не предлагаете. У вас в Баткене, на оросительных каналах нет ни одного инженерного сооружения. Чем заниматься этой, простите, никчемной писаниной, лучше постройте на вашей оросительной сети хоть одно инженерное сооружение, хотя бы один приличный гидропост, например, лоток Винтури. Вопрос ясен? Вы свободны, товарищ Сунчелеев.

Из кабинета зам.министра я вышел, как из бани, но без веника подмышкой. Веник весь растрепался, на повторное применение не пригоден.

«Ничего, Риф», – успокаиваю себя – «будут, должны быть, свежие веники. Попарится, так уж с толком».

Закончилось строительство 2-квартирного жилого дома. Квартиры одинаковые, как зеркальное отражение. В каждой кухня, из кухни входы в комнаты, малую и большую. Одну квартиру занял Бобров со своей семьей, в другой, в большой комнате моя семья, в малой Дуся Кулиш. Бывшую квартиру Боюровых заняла многодетная секретарша Кузьмичева Людмила. Квартиру Кузьмичевых отвели под конюшню.

Телеграмма из Туркмении со станции Дейнау: «Шамси при смерти. Хамит». Зифа поехала в Дейнау. Вернулась через 10 дней, плачет.

– Ну, как Шамси?

– Похоронили.

– Плачем ее не вернешь.

– На, читай в конце – подала мне свой паспорт.

Зифа вышла замуж за Хамита. Опять плачет.

– Жалко мне оставить твоих детей, и от Шамси остались дети.

Зифа уехала в Дейнау. Багажа у нее нет, один чемодан.

Я три дня был в бригаде Касимова, работающего теперь на строительстве головного сооружения Каракол. Сооружение это не стандартное, надо было бригаде на месте, в ходе строительства пояснить суть конструкции. В основании крестообразная траншея вдоль русла глубиной 5 метров поперек, 1,5 метра по краям, 5 метров в центре. На той же глубине поперечный бетонный экран, сопряженный скальными берегами. В траншеях верхнего бьефа каменно-гравийный дренаж для подруслового сбора воды, отводимой в нижний бьеф по трубопроводу до слияния с каналом. Поперек русла бетонный отстойник с порогом промывного отверстия на глубине 1,5 метра от поверхности и приемного на 0,6 м. Вверху отстойник покрыт съемной решеткой из секций 1,2х1,2 м. Пропускная способность калиброванного приемного отверстия не более 3 м\сек, достаточная на забор воды из источника в обычное время, когда в источнике воды не более 1 м\с. Ливневый поток быстро забивает решетку щебнем и почти полностью проходит под отстойником. Часть донных наносов в виде песка остается в отстойнике, если промывное отверстие во время прохождения обычного ливневого потока окажется закрытым. При открытом промывном отверстии наносы удаляются из отстойника. Промывное отверстие может быть оборудовано автоматически открываемым и закрываемым поплавковым затвором в зависимости от уровня воды над отстойником.

Нам вместе с Кулишь надо ехать на канал Мачаи, что на левобережье реки Исфара. В 7 часов утра я постучал в дверь ее комнаты.

– Риф Закирович? Войдите.

Я открыл дверь. Дуся, задрав подол до пояса, надевает рейтузы. Смущенно, быстро опустила подол, улыбнулась, обеими руками поправила не расчёсанные после сна волосы.

– Сейчас поедим. Посиди. Девочки еще спят? – взяла с подоконника трехлитровую банку, пошла в нашу комнату.

Я в ее комнате первый раз. Железная койка с постелью. На стене, над койкой, ситцевый коврик и портрет «Неизвестной». В углу тумбочка и одна табуретка. На окне белая занавеска, на подоконнике цветок в горшке и керосиновая лампа.

– Молодцы девочки – сообщила Дуся, вернувшись – Наташа со Светой уже собрались в школу, чистенько одеты, причесаны. Аня остается хозяйничать дома. Я вечером молоко вскипятила, оставила им. Плащ возьму на всякий случай. Все. Поехали. Инструмент у Анарбая?

В село Октябрь, где в собственном глинобитном домике живет наш участковый техник Балтабаев Анарбай, мы приехали рейсовым автобусом. С.Октябрь стоит на левом берегу реки Исфара. Канал Мачаи огибает его с западной стороны на четвертом километре. Канал Мачаи я до этого уже просмотрел, берет он начало на таджикской территории, межреспубиканского значения. Таджикская территория здесь островком среди киргизской территории, потому что жители двух населенных пунктов, Ворух и Октябрь, в основном таджики. Первые четыре километра канала на склоне подножия высокой горы. Заменить здесь трассу – это дело очень дорогое, а в нижней части, где канал выходит на равнину, невозможно изменить трассу из-за продольного малого уклона, где глубина выемки 8м. Из 1500 га удобных земель орошается пока 400 из-за недостатка воды. Проектом Торт-Гульской системы предусмотрена регулировка стока реки Исфара Торт-Гульским водохранилищем. Так что переустройство канала Мачаи, доведение его пропускной способности до 2 м3/сек в начале, хотя и не предусмотрено проектом Торт-Гульской системы, но согласуется с ним. Поскольку старый канал летом действует, переустройство его можно проводить только зимой. На то и подготавливаем проект. В распоряжении райводхоза теперь один бульдозер С-100, два экскаватора. Бульдозерист Анвар муж нашей родственницы, Сунчелеевой Алии Абдуловны, работает на устройстве проезжей дороги вдоль канала Каракол. Гусеничный экскаватор (машинисты Кучер и Жиглов) на Раут-Каутском коллекторе, колесный (машинисты Анатолий Ерхов и Вячеслав Кузьмичев) на рытье траншей под Андыгенский трубопровод. Бульдозер и колесный экскаватор в ближайшее время будут переведены на канал Мачаи. Вышли на трассу. Я делаю пикетаж и составляю абрис: категория грунтов, крутизна склона, повороты и прочие характеристики. Меряю шагами, ошибка менее 2 %. Дуся с нивелиром. Анарбай с рейкой. Работали до заката солнца. Сентябрьский день сухой, почти жаркий. Ночевать пришли к Анарбаю. В войну Анарбай подростком работал в Шурабе откатчиком на шахте. С пятидесятого в райводхозе был объездчиком. Образование у него 5 классов. Толковый, теперь работает участковым техником. Пятеро детей. После ужина жена Анарбая Мафтуфа постелила постель всем на полу. По планировке Мафтуфы мы с Дусей оказались голова к голове. Разбудила меня Дуся.

– Не могу, меня терзает целое стадо зверей – шепчет мне в ухо – в саду, я видела, есть тахта, пойду туда.

Я знаю, напали вши. Со мной это случалось не раз, тоже было противно, потом привык.

– Нехорошо уйти, потерпи уж – говорю ей.

– Это на свежину они. Сейчас уладим – поднялся с постели Анарбай, спавший рядом со мной – Бери свою одежду, пойдем со мной – Переодевайтесь – сказал он, когда вышли в сад – Нижнее белье отдайте мне. На лошадь положу, верное средство, до единой убегут – из конюшни принес охапку сена и попону, положил на тахту – вот тут и устройтесь, спите. На попоне не может быть вшей никогда.

Вечером под новый, пятьдесят девятый, наш машинист со скважины Андрей Собецкий, цыган по-национальности, зовет меня и Дусю к себе встречать Новый год.

– Спасибо, Андрей, не могу. Я и так со своими детьми редко бываю.

– Не пойдете обижаться будем, Закирович. А детей накормить и уложить спать.

– Не будем обижать Андрея – говорит Дуся – Иди, Риф Закирович. А мы с детьми у елки песни споем. Василий с Юлей придут к нам.

У Андрея дома уже гулянье, танцы под патефон. Здесь теща Андрея, жена его, свояченица, рослая девушка, шурин, допризывник, пожилая учительница Елена Филлиповна, молодая женщина, телефонистка с почты Венера, незнакомая мне до этого, девушка Ала. Сели за стол. Провожая старый год, выпили по стопке водки, закусили, и опять танцы. Танцевать я не умею, никогда не танцевал, но смотреть со стороны интересно, сижу, как зритель. Неплохо танцуют Андрей со своей тещей, шурин его с девушкой Алой. Немного смены движения толстой Елены Филлиповны. Хороши движения стройной Венеры. Без того короткая юбка ее раздувается, оголяя до бедер сильные ноги. Мороз же на дворе, неужели так же и пришла, или тут переоделась специально для танцев? В охапку бы ее. Без минуты двенадцать. Шумно расселись за столом. Разлили по стаканам водку, выпили, встречая новый год.

– Доволен, Закирович? – положил мне руку на плечо, сидящий рядом Андрей – Я хочу, чтобы все мои гости были довольны и радовались.

Справа Венера жмется ко мне упругим бедром и рукой гладит и жмет мое колено. Я не против, сам еле удерживаюсь.

– Очень доволен, Андрей. Хорошо. Спасибо всем. Разрешите мне домой.

Елена и Венера тоже оделись. Вышли вместе. На дворе не сильный мороз, снега нет. Дом Елены почти рядом.

– Спокойной ночи, Елена Филлиповна!

– Спокойной ночи, Риф Закирович, идите, у вас дома дети.

Квартира Венеры дальше, нам с ней по пути.

– Зайдем ко мне, посмотреть мою келью.

– Спасибо, Венера, спокойной ночи.

– Я хочу, чтобы зашел, хоть на минутку.

Не будь напоминания Елены Филлиповны, я, наверно, зашел бы к Венере. Не зашел. Пришел домой. Девочки спят трое на одной кровати, Света головой к другой спинке.

Дуся, не раздетая, на моей койке. Не спала или только проснулась? Встала, обняла меня. Она так обнимает меня даже в конторе, при людях. И незаметно чтобы кто-нибудь нас осуждал.

– Хорошо, не долго был. Мы тут у елки Новый год встретили. Ну, спокойной ночи вам, пойду к себе.

Глава 19

…Жаль. Хотелось мне повидаться с Дусей, тем более, что она в письме приглашала: «Я живу почти на твоей родине. Приезжай».

Из Саратова я выехал рейсовым автобусом. Иду пешком до Сокура. Можно бы ехать поездом через Петровск. На Петровск мне хочется посмотреть. Странно. Петровск в моей памяти с улицами то непролазно грязными, то удушливо пыльными, с детдомом, с его вонючим двором, с колокольным звоном церквей, чаще похоронным. А вот чем-то мил. Даже немудреная песенка «Кирпичики». «В одном городе, близ Саратова, под названьем тот город Петровск» тоже мила. Ладно. Загляну на обратном пути. Автобус с вокзала ушел полный. Все сиденья заняты. Но, выйдя за город, набрали еще с десяток пассажиров, услужливо предупредив:

– Не стойте в проходе. Там, под сиденьем, есть скамеечки. Берите. Пристраивайтесь.

Грунтовая дорога шириной с полсотни метров со множеством глубоких, параллельных, продольных и пересекающихся колей. Между ними узкая, накатанная колея с отпечатками шин. Обогнули лужу, вязкое месиво чернозема, на берегу которой, ясно говорит, что не одна машина, не один трактор тут «загорали», вытягивая друг друга буксирными тросами.

– Вань, Макаров пруд! – кивнула в окно молодая женщина, сидевшая впереди меня – Попроси водителя пусть на минутку остановит. Ой, сирень на берегу цветет.

– Вижу какой-то пруд. У водителя график – ответил ей молодой мужчина, сидевший рядом со мной.

Автобус остановился.

– Перекур на 5 минут – объявил водитель.

К пруду побежали двое парней и вернулись с охапками пахучих голубых цветов. Наверно все кусты сирени на берегу пруда общипали. Цветы разошлись по рукам по всему автобусу.

– Вы здешний? – спросил я соседа.

– Тут родина жены. Я коренной москвич.

В Сокуре конечная остановка.

В августе двадцать четвертого мы, шестеро карлыганцев, работали тут на молотьбе. Церковь та самая прежняя и не очень прежняя. Примыкая к церковной ограде тогда стояла поповская веселенькая бревенчатая изба под красной железной крышей. Избы нет. На ее месте молодой ж\бетонный сельмаг. Левый край его до самого карниза закрыт штабелем ящиков из-под водки. Справа, перед входом, на попа поставлены две железные бочки. Ржавая железная крыша церкви, карнизы серо-кирпичных стен, подоконники колокольни загажены птичьим пометом. Часть кровли под колокольней сорвана, наверное, ветром, оголена темная дощатая обшивка. На стене сверху до низу тянется узкая полоса стека. Высокие, узкие окна, давно запыленные, как больные трахомой глаза, смотрят на сельмаг. Церковь, кажется, бормочет: «Вот она, молодеж, а мы, бывало…». Прежних, кособоких изб под соломенной крышей нет. Избы добротные, почти все под шифером.

Под вечер я пришел в село Гремячий Лог. Пересек его, не останавливаясь. Перейдя через ручеек, поднялся на высокий берег, сел покурить на обочине проселочной дороги. На верхушках высоких пирамидальных тополей над селом догорают вечерние лучи солнца. На юг от села раскинулась широкая равнина. Справа застучало. Не оглядываясь определяю – порожняя одноконная телега. Вилы воткнуты меж ребер, конец держака лежит на заднем углу. Разговаривают мужчина и женщина. Поравнявшись со мной, телега остановилась за моей спиной.

– Эй, мужик, садись подвезем. Куда топаешь?

– Больной – сказал мужчина.

– В Зимовье.

– Никакого Зимовья тут поблизости нет.

– Есть. Я знаю.

– Говоришь будто по-нашему, да не совсем.

– Зимовчане, что англичане, только наречи чуток резче.

– Ишь ты, откуда это выкопал? Неужто справочники такие есть?

Впереди вдруг вспыхнули огоньки, наподобие Стожаров.

– Вот там и есть Зимовье – заметил я.

– Сказано, тут нет Зимовья. Это Первомайск, центральная усадьба совхоза.

Въехали в поселок, улица освещена. Да, нет прежнего Зимовья. Остановились перед избой с голубыми наличниками окон. В избе свет. Окна открыты.

– Приехали, мужик. Пошли к доктору.

– Ты что, Федор, всерьез? – впервые подала голос женщина.

– А ты думала? – и крикнул в открытое окно – Максимыч! Принимай больного!

Я тоже думал, что Федор шутит. Оказывается, нет. Тем более меня разбирает смех, едва удерживаюсь.

– Кто там? Что случилось? – в проеме окна мужчина в голубой майке – Медпункт закрыт. Позвонить Петру?

– Больной по твоей линии. Заходим.

Зайдя в дом, я поздоровался с хозяином, положив рюкзак на лавку у двери, сел к столу. Федор взялся развязывать рюкзак. Я подскочил, схватил его за запястье, рюкзак упал на пол.

– Подвезли, спасибо, а рюкзак вас не касается.

– Федор, что за фокусы?

– Ничего. Поручкались. Осечка. Похоже не чужой. Ну, мне еще меренка на конюшню отвезти – Федор ушел.

Заметив на гвоздике милицейский китель, я Максимычу подал свой паспорт. Он посмотрел и вернул.

– В Карлыган? Почему пешком?

– Давно, более 50 лет, не ходил по этой дороге. Хочется еще хоть раз по ней пройти.

– Понимаю. Ну что ж, переночуй у нас, а утром пойдешь.

– Спасибо. Ночь хорошая, дорога знакомая. Доберусь до Вихляйки.

– Молочка хоть выпейте – предложила женщина.

– Охотно выпью кружку молока.

Выпил молоко, поблагодарил. Попрощался. Вышел на дорогу.

Когда, после яркого света, глаза привыкли, хорошо стала видна полевая дорога. Различима придорожная трава: подорожник, ромашка, березка, осот. Погладил пушистую головку колючего татарника.

– Живи, расти, брат. Ты нужен для полного комплекта. Унтер Пришебеев тоже нужен для полного комплекта.

Слышу голос Масуды Шибаевой 20-х годов. Она спела:

– Каз канаты кат-кат булла

Ир канаты – ат булла

Чит иллярди куп юросан

Туган илин ят булла

Родина, она расширяется, Масуда. Когда-то за родным задворком была чужбина, где не мог куст черемухи посадить, а потом вот такая песня. И я запел на все поле:

– Широка страна моя родная…

– Вдали с зажженными фарами работает трактор. Возможно и тракторист меня слышит. Возможно и он запоет.

В Вихляйку пришел на восходе солнца. Тебя, Вихляйка, перекрестили в Подснежную. Я бы тебя и под снегом узнал. Похожая на гриб водонапорная башня. Приземистое серо-кирпичное здание вокзала. Пирамидальные тополя при нем прежние. Среди многонациональных жителей Вихляйки я знаю многих выходцев из Карлыгана.

– Хасан, сыерны катуга кутабызмы? – карлыганский голос в ближайшем дворе.

– Сени куток.

Зашел в тот двор. На крыльце седая старуха. Не знаю уж по каким чертам узнаю Фатиху, дочь Хоснюка Седого.

– Здравствуй, Фатиха!

– Таныялмым. Таушин бета таным. Ой, Риф. Каян син, кабам? Хасан! Кунак!

Из-за угла избы, прихрамывая, вышел коренастый старик, мне незнакомый. Кто он? Я знаю в конце 20-х Фатиха вышла замуж за Бектимирова Махмуда. Из избы на крылечко вышла девушка. Я чуть было не сказал: «Здравствуй, Хадича!», до того эта девушка похожа на Хадичу Бектемирову 20-х годов. Я слышал, что Хадича вышла замуж за Абузярова Хасана. Догадался: вот он, прихрамывающий мужик – Хасан Абузяров, с которым я раньше не встречался. Мне и Хадиче было лет по 8, когда мы караулили от грачей спеющие подсолнухи вблизи переднего леса. Отогнали грачей трещотками, сели в тени.

– Тетя Марго говорит, что если девочке сиськи помять, то быстро вырастут – говорит Хадича – А у меня малюсенькие. Я хочу, чтобы были, как у тети Марго.

– Помяцай, помяцай, и вырастут.

– Не самой. Давай поиграем в мужа с женой.

– Давай. А как?

– Ты помяцкай мне сиськи и вали меня. Ага. Так. Отстань. Невтерпеж. Это я нарочно, будто не хочу. А ты знай вали меня. Ага, ты знаешь, но мы же понарошку.

Хорошо так. Чем мы хуже взрослых. Ждать пока подскажут. Тетя Марго хоть про сиськи намекнула.

Лет десять спустя после того, мы с Хадичей встретились на улице. Я тогда в Карлыган приехал из Казани. Хадича рослая, полногрудая, смуглая, чернобровая. Здороваясь со мной, смутилась. Наверно вспомнила, как мы с ней караулили подсолнухи, когда она была малая.

Вот теперь передо мной копия Хадичи 20-х годов. Смуглая, чернобровая. Я поцеловал ее густые, черные волосы.

– Твоя бабушка и мы вместе росли – пояснила ей Фатиха.

– Отдыхайте, дедушка. Я на почте работаю, в обед приду.

Оказывается, бывшие двоюродные братья и сестры стали сводными братьями и сестрами. Махмуд Бектемиров погиб на фронте. Фатиха осталась с тремя детьми. Хадича умерла, когда Хасан был на фронте. Оставшихся от Хадичи двоих детей, племянника и племянницу Махмуда, приютила Фатиха. Хасан по демобилизации из армии женился на Фатихе. Отец и мать Фатихи, Хоснюк и Халюк, померли до войны, брат ее Амин был женат еще до войны. И Амин, и жена его умерли после войны, от них остался один сын, работает ветврачом в Карлыгане. Двое сыновей, снохи, дочь и зять Хасана и Фатиха работают в совхозе, здесь, в Вихляйке. Младшая сестра Фатихи Фатима была замужем за Халимом Биккуловым. Халим погиб на фронте. Фатима со своими детьми живет в совхозе Леонтьева под Вышним Волочком. Ани переписывалась с семьей Биккуловых. На послевоенном фото, присланном нам Мираем, в центре сидит Гуль. Она, известно, ничего не видит, но довольная, улыбается. Справа от нее сидит молодая женщина, Фатима. Слева от Фатимы сидит молодая женщина с ребенком в руках. Это жена Мирая. Мирай в военной форме, и подросток, сын Халима и Фатимы, стоят позади. Впереди, на полу сидят мальчик и девочка – дети Муниры. Самой Муниры на снимке нет.

– Бахил булл – сказала мне Фатиха, когда я собрался в путь.

– Не прощай, а до свиданья. Еще не раз увидимся.

– Ты мне, Риф, сапоги узбекские пришли. Нет тут в магазине сапог. В этих модных туфлях мне косолапой одно мученье.

На улице, за речкой Медведицей, роща. Две полоски от нее спускаются к реке, кажется медведь лежит на животе, тянется к водопою. Под деревянным мостом через речку покосились несколько свай, осели вместе с балками и настилом. Машины, видно, ходят мимо моста, вброд, за увалом.

– Что папаша не голосуешь? Против техники или спешишь? Если дело не очень срочное, садись, подвезу.

– До куда?

– До Белогорска.

– Не по пути, Белогорка – та к Волге, за Карабулаком.

– А тебе куда?

– В Карлыган. Полчениновку тоже перекрестили?

– Выселки перекрестили в Белогорск. Неприлично центральная усадьба колхоза Выселками называется. Мы же не тунеядцы, высланные откуда-то. Полчаниновка осталась по-старому.

– Из Выселок я никого не знаю, из Полчаниновки кое-кого помню: Нестеровых, Калояровых, Шестопёровых, Гутаркиных.

– Кого, к Примеру из Гутаркиных?

– Кузьму и отца его мельника Петра.

– Вот так пассажир мне попался! Прадеда моего знаете? Калояров Иван, внук Кузьмы Петровича.

– Жив Кузьма Петрович?

– Навряд ли. Приезжал он к нам из Сибири лет пять тому назад, тогда ему под 90 было. Помнишь, может, около их мельницы садик был? Теперь там большой сад колхозный. «Свези – говорит – Ваня в Полчаниновку». Привёз я его туда. В село не стал заходить, походил в саду, посидел под изгородью. «Всё», говорит, «Ваня, вези назад». Проводил я его на станцию, уехал в Тынду, не слыхать больше о нём.

В центре Белогорска остановились около магазина.

– В Карлыган бы тебя довезти, да на Вершаузке моста поблизости нет. Погости у нас сегодня. К Саше зайдём.

В магазине очередь за селёдкой.

– Здравствуйте, ага, уважаемых доярок и телятниц знатных и рядовых к солёному потянуло. Отрадно. Важен рост поголовья не только рогатого.

– Не подходи Ваня продукты соляркой завоняют!

– Надя, мне штучный товар, без очереди и без сдачи.

– Смотри, Ваня, хорошо если от штучного товара только проколом отделаешься.

– У Калаярова за баранкой не бывает непорядка. Ольга, ты на ферму?

– На дойку, а что?

– Ну ты иди, мы к вам. Отгоню машину и придём. Саша сейчас придёт, видел его, заканчивает загон. Ребята дома?

Изба Саши бревенчатая под шифером, окна с белыми наличниками, ворота тесовые. Дома мальчик и девочка. Общительные. Рассказали, что дед их был карлыганец. В голодном 22-м он пасся на Вершаловских камышах, ел корни камыша, не хуже дикого кабанчика. И бабка из Выселок там же выкапывала, собирала и домой носила. Она и мальчика завербовала в своё звено, вместе начали корни выкапывать, дома сушили и толкли в муку. Дело пошло более культурно, варили галушки с крапивой и конским щавелем. Тут в Выселках тот мальчик уже не мальчик, а парень и женился на бабкиной той племяннице. Ну потом папа родился. Его все тут зовут Сашей, а по-настоящему Сафар. Потом мы родились. Немного по-карлыгански умеем говорить.

Пришли Сафар и Ольга. Пока Сафар раздевшись по пояс помылся у колодца, Ольга что-то сготовила, собрала на стол. Выпили пол-литра водки, принесённые Иваном. Сафар достал из холодильника разлил в стаканы ещё пол-литра. Развязались языки.

– Так ты значит, дядя Риф, сын Закира учителя?

Когда Сафар появился на свет, Закира учителя уже и на свете не было. Как же он его может знать? Как бы угадав не заданный ему вопрос Сафар продолжил:

– А как же не знать Закир-абы, он же не просто учитель, а первый учитель, ликбезовский, всесоюзный. А что? Ученики Закира-абы в любом уголке советского союза. Ты, Ваня, читал Расула Гамзатова? Обязательно прочти. У меня есть его книга, я тебе дам. Мировой писатель, на двух континентах сразу стоит. Расул Гамзатов правильно сказал: «Дагестан там, где дагестанцы». Он про Дагестан, но это можно и про Карлыган так сказать: «Карлыган там, где карлыганцы». Разные ветки одного дерева, как сказал Расул. В Дагестане этих веток одного дерева – кумикитавлины, табасаранцы… – всех не перечтёш. Перейдёшь из одной долины в другую через перевал, так уж другая ветка, другой язык. И все носатые. Об этом Расул упоминает по любви к своим землякам. И сам он носат. А про тех своих земляков, что в Турциях заблудились, не похвально отзывается. А что? Разве нет из Карлыганцев которые заблудились, которым не в прок ликбез Закир-абы?

– Может на сегодня, Саша, прервёмся, ограничимся с твоим выступлением? Дядя Риф с дороги, Ваня с утра за баранку, да и ты…

– Это на счёт повестки дня? Дельное предложение. Принято.

Переночевав у Сафара, я утром рано пришёл к Гальбергскому пруду на Вершауске. Тихо. На поверхности пруда нет ни одной морщинки. Окаймляющие пруд ивы, цветущая черёмуха, камыш и чистое голубое небо опрокинуты в зеркало пруда. Из зарослей камыша выплыла пара диких уток, с осанисто приподнятыми головками. Зеркало воды вблизи уток слегка колыхнулось, рассыпались, закачались, верхушки отражённых черёмух.

– Как? – встревожено заметила пара что-то непривычное и улетела.

Сделав два плавных круга над прудом, опять села на воду и скрылась в камышах. Густой лозняк на низовом откосе свояно-хворостяной и соломенно-земляной запруды склонен, как бы причёсан по течению. Видно лозняк был прижат к земле весенним паводком и ещё не совсем поднялся. Лозняк своё дело сделал, защитил запруду от размыва паводком. На правом берегу будочка с насосом. К ней подходит линия электропередачи. ЛЭБ речку не пересекает, не нарушает межобластную границу. Вершауска является естественной границей между Саратовской и Пензенской областями. На левобережной равнине, где в 21 была поливная картошка Григория Быкова, и выше на пологом склоне, на площади до 10-ти га, зелёное поле люцерны. На люцернике видны оросительные гидранты. Люцерна поливная. Вода, видно, подаётся из пруда передвижным насосным агрегатом. На равнине за люцерником широко раскинулось поле озимой пшеницы. Раскинулось до Трещанки на севере, до Шакирова колодца на западе, до суходола на юге. Пшеница чистая, в меру густая, сочная, слегка волнуется от слабого ветерка. На многих полях, и не раз, я видел такую пшеницу, а эта мне особо мила. Я встал на колени и уткнулся лицом в прохладную зелень. Увидит кто, скажет: «старик Богу молится». И не ошибётся. Я действительно молился Богу, созданному трудом и умом человека для человека. Вдоль края пшеничного поля, вверх, вдоль Вершауски прошёл до Суходола. Эта балка, впадающая в Вершауску с запада, действительно сухая. Берега её не настолько пологи чтобы можно было пахать, и не очень круты. Суходол ранее использовался под сенокос. И теперь здесь хорошая под сенокос трава. Иду вверх по Суходолу. В верховье Суходола был родничок, куда мы раньше с полевых работ ходили с кувшинами за водой. Жив ли родничок? Жив. Вон уже видать среди прочей травы тёмно-зелёный островок рогозы. Вот и он, родничок на косогоре, по-прежнему чуть слышно журчит в траве. По-прежнему на донышке светлого глаза, бойко пляшут вихри песчинок, нисколько не создавая мути. Мал родничок, но и его силёнка есть в турбинах Волжских ГЭС. Могу без преувеличения подтвердить, родничок: одного глотка твоей воды, хватило нашим дедам на подвиг вечной славы. Это не мои слова, Карлыган, но в кавычки не беру. У меня вообще своих слов нет, все занятые у Ани, у тебя, Карлыган, и многоязычного деддома №4 и где придётся, у кого придётся. Так что всё это моё письмо, по нетвёрдо усвоенным мной правилам грамматики следовало бы взять в кавычки. В конце научной работы обычно приводиться короткий или длинный список лиц у кого заимствована эта учёная работа, без чего она не заслуживает доверия. У нас с тобой, Карлыган, такой нужды нет.

На самой вершине Суходола есть бугор, явно насыпной. На Украине такие бугры называют могилами, («як умру то спаховайте мине на могиле, средь степу широкого на вкраине милой»), а в Азии гурганами, а у нас он зовётся «Мар». Издали мар похож на шляпу с чуть вогнутой макушкой, а вблизи большой: высотой около десяти метров, диаметром у основания до 60метров, склоны покрыты седой кавылью, будто напоминая о седой старине, может быть времён Хазаров. Я поднялся на макушку мара. Отсюда видать далеко вокруг. На маар я поднимался и в детстве. Видимый с маара горизонт тогда я считал краем света. На юге и юго-востоке, на Волго-Донском разделе узкие, синеватые, прерывистые полоски лесов. Восточный и северный горизонты ближе, там тоже на сыртах полоски леса – Карабулакский и Передний. Западный горизонт ограничен лесами уступом: справа Дальний лес – Задний, посредине, ближе роща Мечетная, слева, совсем близко, Ендовище. С Мара я пришел в Ендовище – плоскодонную котловину, окаймленную дубовым лесом. Ярче всего первомайский праздник здесь, в Ендовище, в семнадцатом, совместно с жителями мордовского хутора Новый Карлыган. Под тем прежним старым дубом, по-прежнему приветливо, журчит родник. И родник, и старый дуб, кажется, шепчут: «не наша вина и не наша заслуга, что мы пережили век твоих дедов. переживем и твой век. Не твоя вина и не твоя заслуга, что ты пережил славную трудягу Сивку, пережил многих своих родственников и тех…». Явно вижу тот августовский вечер. По улице Карлыгана, под барабанную дробь идет пионерский отряд с песней:

– Наш паровоз вперед лети,

В комунне остановка,

Другого нет у нас пути,

В руках у нас винтовка

Именно этих ребят, в большей доле, скосила вторая мировая война. Неужели у них в самом деле не было иного пути?

На Трех Вязах, над Белыми Ключами, где в девятнадцатом и двадцатых был Хитрый Хутор, два длинных коровника и аккуратная бревенчатая изба, какие-то хозяйственные постройки. У одной из построек стоит автомашина с желтой цистерной – молоковозка. Женщины в белых халатах к машине подносят фляги, наверное, с молоком. Из проема в торцовой стене коровника торчит конец навозотранспортера, но, видно, не действующего. Навоз на тракторную тележку грузит малый колесный экскаватор, прозванный «скорпионом». Нет, тут не «лишь один соловей громко песню поет», как сказал в тридцатом Билял Мазун, тут на ферме много кто может песни петь. На крылечке аккуратной избы молодой мужчина в белом халате. Глянул на ручные часы, обратился ко мне:

– На Лопатинский автобус, папаша? Будет через 20 минут.

Я только тут обратил внимание на будочку у автодороги.

– Здравствуйте, товарищ Магдиев, я в Карлыган.

– Вы мне, кажется… – пристально смотрит на меня.

– Нет, вы меня не можете знать, ни разу не видели. Были бы тут дядя Хоснюк или Амин.

– А, вот узнал! Сын Закир-абы. Здравствуйте!

Да, знают тут не меня, а моего отца, даже молодые, которые родились, когда ати уже не было на свете. Я горжусь ати.

– Сейчас в Карлыган вместе поедем на молоковозке. Кабина просторная, поместимся.

– Благодарю. Но разрешите мне идти пешком, через Задний лес, соскучился.

– Понимаю. Хорошо. До встречи в Карлыгане.

Иду по знакомой тропе. В долине Белые Ключи пасется стадо коров. В Заднем лесу под густой листвой дубов. Нижняя часть леса далеко просматривается: расчищены от нижних веток и кустарника, кроме кустов лесного ореха (фундука), диаметр стволов на уровне глаз 20-30 метров. Навстречу мне едет молодая женщина верхом на лошади, в форме лесника. Я, пропуская ее, сошел с тропы.

– Здравствуйте!

– Здравствуй, дед. Лосиха тебе не повстречалась?

– Лосиха? Никогда тут лосей не водилось.

– Что ты, дед. Да много их. Живут, как дома. Если курящий, то курите только у озера – поехала дальше.

Мне новость – озеро. Не было в Заднем лесу озера. Прошел около двух километров. Дуб все реже, больше береза вперемежку с осиной. Дальше и берез не стало, только осина. Широкая, круглая поляна, в центре озерко. Узнаю и не узнаю. Эта полянка Марке. Здесь раньше были покосы и какое-то время стояли улики Хани-муллы. Улики круглые из осиновых бревен, высотой в средний рост человека, толщиной с полметра. Как устроены внутри – не довелось ознакомится. Озера не было. Дальше на широкой площади до самой опушки, где дорога на Александровку, лес вырублен, на корчевке пней работает бульдозер. Вдоль обочины у дороги штабеля ошкуренных бревен, короткомерных дров и кучи веток. От опушки леса на север идет пологая балка – верховье ручья Карлыганки. В балке парень и девушка работают с нивелиром, похоже тассируют дренажный канал для отвода воды из озера и грунтовой. Пожалуй, правильно делают, если коллектор будет снабжен регулятором стока воды, чтобы не пересушить. На широком ровном поле к востоку от балки работают три трактора: один с тракторной тележки разбрасывает навоз, другой пашет, за плугом у него бороны «зигзаг», третий с сеялкой, сеет, похоже кукурузу. Дальше, к северо-востоку Карлыганка глубже, берега круче, на дне, в зарослях пригнутого по направлению течения лозняка, все смелей журчит ручеек. По оставленным на берегах кучкам плавучего ясно на каком уровне прошел весенний паводок. Карлыганка плавно поворачивает на восток. За поворотом широкая пологая чаша, удобная под водохранилище. Зная это место и паводки в Карлыганке по памяти с детства, у меня уже давно возникло намерение осмотреть его подробно, когда попаду в Карлыган. Да, так оно и есть: суглинистые пологие берега, покрытые сетью скотских тропинок. Загородить плотиной, задержать здесь паводковый сток. Сидя на берегу, прикинул: до 5 млн. кубометров воды, количество достаточное на орошение тысячи га посевов на полях межу Карлыганкой и Трещанкой. Сюда я еще вернусь.

Поднялся к Переднему лесу, что на Сырту, в километре севернее Карлыганки. Сосновый лес! Откуда он тут взялся? В Карлыганских лесах ни одной сосны не было. Передний лес, собственно, был кустарником из разных лиственных пород. Сосны молодые, лет по десяти им. Ага. Прямые рядочки. Лес искусственной посадки, только полосой до 50 метров и по опушке старого леса. Но и старый лес обновлен, расчищен. Толщина стволов берез и дубов на 10-15 см. Березы кудрявые с сочной листвой. Дубы болезненны. Соседство сосен им не по нутру? По-прежнему много орешника. С опушки переднего леса, в долине, четко виден весь Карлыган, растянувшийся на километр тремя порядками вдоль ручья.

– Здравствуй, Карлыган! Жив-здоров?

«Стоит себе тут испокон веков» – слышу голос деда Нужи. Надо уточнить, дедушка. Карлыган жив и живет не старея. В упорной борьбе за жизнь, пережил немало невзгод. Знает и радость победы, будет жить и в веках.

Спустился к Светлому ключу. Нет его. На том месте стоит кирпичная будка. На двери будки два плаката. На одном человечий череп, пронзенный стрелой молнии и надпись: «Не лезь – убьет!»; на другом девочка сидит на корточках у родника, пригоршней пьет воду. Глядя на нее, так и хочется так же пригоршней напиться из родника, но надпись строго предупреждает: «Не пей сырую воду». К будке подходит линия электропередачи, из будки слышится тихое, кажется жалобное, гуденье. Вот оно что! Светлый ключ в каталажке. За какую провинность? А, Светлый ключ? Бабка Мара не ходит к тебе с кувшином? Не носит передачу? От Светлого ключа пришел на Курмыш. Курмыша тоже нет. Там, где стояла наша изба, сад, огороженный частоколом на площади около 10 соток. Частокол точно такой же, как был тогда перед нашей избой. В саду несколько разноцветных пчелиных ульев.

– Ищешь кого, дедушка? – окликнула меня молодая женщина, проходя мимо.

– Здравствуй. Нет, просто интересуюсь.

– Это хозяйство учеников. Тут когда-то стояла изба Закира – учителя. Ее давно убрали, наверно на дрова. А ученики тут расчистили, убрали, сад посадили, огородили. И улики ихние. Сами ухаживают. Ну, урожай тут невелик, в сельпо сдают. С уликами сперва управлялся мой папа, пока был жив, им помогал.

– А кто был твой папа?

– Муфай Базов. Я сноха Мамуковых, Фатаха Плясай.

– Фатах жив-здоров?

– Знаешь его? Крепкий еще. Вон наша изба, с голубыми наличниками. Дома он.

На огороде за одним из крайних дворов чем-то занят седой старик в тюбетейке, в рубашке до колен. Сафар Рамазан. Мне ровесник. Не трудно узнать, тем более, что у него бельмо на глазу.

– Здравствуй, Сафа!

– Никак Риф! – узнал и он меня осмотрев меня своим ясным левым глазом – Здравствуй, ботак. Уж не помню, когда мы с тобой виделись. Когда ты последний раз был в Карлыгане? Идем.

– Потом. Я еще братана не видел.

– Ну, ну, порядок должен быть. Риф Юнусович и мой Камил в одной упряжке колхозную технику тянут. Один на железках зубы проел, а другой свежеиспеченный инженер-механик из Москвы прибыл. Нынче ведь насчет диплома не то, что в твое время: езжай, пожалуйста, в институт, а то путевка горит. Не так конкурс, как главный приемный взнос. Когда Камил окончил десятилетку, я от искушенных людей узнал, что на гласный приемный взнос, как бы по таксе не менее двухсот, до трехсот рублей. Едем в Москву вместе с Камилем. Я вроде повидаться с братаном. А на самом деле думка у меня с расчетом. Братан-то, Каюм, какой-никакой столичный работник, поможет Камила протолкнуть в институт. Ну и три сотни потихоньку от Камила с собой прихватил. Но ничего у меня не вышло. Каюм с Камилом, как договорились, одно: «лучше быть неплохим трактористом, чем липовым инженером». Прошел тогда Камил без моей помощи. Ну вот, приехал в колхоз с дипломом, не липовым. Риф, я знаю, по словам нашей Светы, живет на казачьем конце села.

Иду по широкой улице. Улица по-прежнему широкая, места достаточно и автомашинам, и конному транспорту, и для прогона скота, несмотря на осветительную сеть с обеих сторон. Избы бревенчатые, добротные, все под шифером или тесом, ни одной соломенной крыши, хотя бы на память. Школа и мечеть сохранились старые. Только мечеть без минарета, видать используется под детсад, там шумит детвора. Большой новый Дом культуры, стены из жженного кирпича, под шифером, вход под треугольным порталом на четырех толстых колоннах. Меня обогнал «Москвич», остановился. Из машины вышел худой, высокий старик.

– Здорово, турист! Кабы не предупредил Сафар Рамазан, так бы и проехал мимо мужика с рюкзаком. Садись. Познакомьтесь, дядя с племянником.

– Гаяс – подал мне руку молодой водитель.

Двор Рифа как раз в том месте, где раньше был двор Заки-муллы Сунчали, а позже муллы Адамского. Изба просторная, окна с голубыми наличниками, ворота тесовые. Перед избой в ограде из штакетника молодой фруктовый сад. Двор тесновато застроен. Под одной тесовой крышей гараж, кладовка, мастерская, хлев, гусятник, курятник, дровяник. Калитка на задворок. На задворке огород – картошник, упирающийся нижним краем к ручью. Гаяс, поставив машину в гараж, по пояс разделся и вышел умяться в садик. Оказывается, в саду водопроводная колонка.

Водопровод охватывает все село. Светлый ключ не в каталажке, он на свободе в каждом дворе. Не нужно к нему ходить с кувшинами и ведрами, он сам пришел на службу людям.

Мимо сада идет группа девушек, задорно поет:

– Прокати нас, Гаясик, на тракторе

Мы неграмотны, не на тракте мы.

Гаяс из сада погрозил им кулаком. Девушки, посмеявшись, пошли дальше.

– Что не поладил, Гаяс, с такими хорошенькими?

– Хорошенькие язвы меня нынче под штраф подвели – пояснил мне Гаяс – Десятиклассницы они. Сегодня в поле работали на посадке картошки. Под вечер я им на тракторной тележке подбросил семена, чтобы на завтра с утра у них была работа. Они: «Подвези нас до села». Это четыре километра. «Читайте» – показываю им на черный борт тележки, где крупными белыми буквами написано «Перевозка людей запрещена». «Мы неграмотны, и кто нас увидит на полевой дороге?» – и полезли на тележку. Ну что, гаечным ключом их сгонять? Ну повез. Навстречу мне Камил, наш инженер-механик. Ему право дано штрафовать за нарушение движения на транспорте. Вот и влип.

На улице остановилась бортовая машина. В кузове, оборудованном сиденьями, несколько женщин. Одна из них, молодая, сошла с кузова, обратилась к кому-то из сидящих:

– Папа рано утром будет с сохой. Сама придешь или дочь?

– Я на смене, Зифа придет непременно.

Машина ушла.

– Давай ужинать, Таскира. Гость с дороги голодный.

– За гостя или за себя беспокоишься?

– Заодно. Папа уже щи поставил на газ греть.

В заднюю калитку гуськом и лениво переговариваясь, зашла белая стая и скрылась в гусятнике. Следом за гусями зашла старушка, взяла в дровяном сарае мелких нарубленных дров, несет к избе.

– Куда дрова, бабушка?

– Щи вам надо согреть.

– Уже греются на газе.

– Умницы газ сжигать, когда дров полный сарай.

Пришла с двумя детьми Зайнаб, жена Рифа, поцеловала меня в щеку, дохнув запахом водки.

– Где-то тяпнула – упрекнул Риф.

– Мы ныне картошку перебирали, сортировали: на посадку, на еду. Гнилых много. За гнилой картошкой Марфа с Варькой приехали со свинофермы с подводой. Давно не виделись. Зашли в сельпо, а там горох в голубеньких консервных банках. Импортный, венгерский. Разве сравнить с нашим горохом? Ну закуска! Уж не знаю, словом импортная. Ну и строились.

В избе включили свет и телевизор. К ужину пришли худой, высокий старик – Риф Мухаметжанович Янбулатов (точное его имя Шариф, но у нас всех Арифов, Зарифов, Шарифов, Рифатов, зовут Рифами) – младший брат Шигая Салиятлы, отец Таскиры; толстоватый, лысый мужчина – Равиль Янбулатов – сын Рифа, брат Таскиры; черноволосый, кудрявый, коренастый молодой мужчина – Фатах – зять Рифа Юнусовича. Фатах подошел к телевизору с намерением выключить.

– Не трожь! – предупредила Фатаха Таскира – Это же Алла Пугачева поет.

– Пугачёва говоришь? Что она утюг дома забыла включенный? Так рвется и кричит, поговорить не дает нам.

– Сделайте потише и пусть рвется и мечется, и кричит – согласовал Мухаметжанович.

Пришел еще один молодой мужчина – Ринат Сунчали. Мне Ринат, кажется, троюродным племянником приходится. Все из присутствующих здесь мужчин механизаторы, трактористы, шофера.

– Саид не приезжал? – спрашиваю у Мухаметжановича про его брата.

– Изги? Приезжал прошлым летом. По его заказу вот Равиль с Ринатом железную решетку сделали, поставили на могилу отца. С одной стороны, вроде доброе это дело, сыновье уважение к памяти родителей, с другой, вроде не настоящее уважение, а показуха и нарушение равенства. Может ошибаюсь, не так я понимаю. Если над всеми над ними ставить железные решетки, да пирамидки, катрошку негде будет сажать. А если не над всеми, то это неравенство. За какие это заслуги или провинность одни за решеткой с пирамидкой или валуном придавлены, а третьи на свободе? Ты, Риф, помнишь моего отца? Он на «Потемкине» или «Варяге» не был, Зимний не штурмовал.

– Немного помню, дядя Мухаметжан был полевым объездчиком. Мы, дети, как-то на чьей-то полоске нарвали зеленые стручки гороха. Идем по меже, пузатые этими самыми стручками за пазухой, издали увидели: дядя Мухаметжан навстречу нам едет. Выдернули подолы рубашек из штанов, высыпали стручки на межу и перед объездчиком как ни в чем небывало. «За мной, ребята – улыбается, как ни в чем не бывало – я вам что-то интересное покажу». Поравнялись с тем местом, где опростались, и он говорит нам: «Собирайте за пазухи. Зачем добру зря пропадать? Нашкодили, это плохо, а выбрасывать хлеб куда хуже». Врать мы тогда не умели. Краснея, собрали стручки за пазухи. Помню, дядя Мухаметжан задержал со снопами с чужой полоски Мустая Саливон. Мустай ударил объездчика поддавалой по голове и уехал со снопами. С тех пор дядя Мухаметжан оглох. С тех пор он был совсем глухим.

Вот память какая есть, и этого достаточно. И так про каждого.

Был я в гостях у Саида в Казани. Квартира его на пятом этаже. Есть лифт, на который у меня нет веры – застрянешь между этажами, как неотпущенный грех между небом и землей. Поднялся своим ходом по лестнице. Из левой двери на лестничной площадке вышел мужик. Адрес Саида у меня есть, но для большей убедительности спросил: «Гражданин, которая тут дверь Саида Янбулатова?». Пожал тот гражданин плечами и нырнул в кабину лифта.

– Помнишь, Риф, в детстве, у нас игра была такая: «Летит, летит сорока», «Летит», «Летит, летит корова», «Лети…»

– До сих пор у меня шишка на лбу от твоих восемнадцати щелчков, что я с дуру летящую корову посадил на крышу избы Хафиза Сунчали, где восемнадцать душ семьи.

– Во, во, благодаря этой игре мы знали где чей двор в Карлыгане, и поскольку душ в каждой семье. Не мешало бы этой игрой иногда заняться городским жителям. А то они не знают друг друга не то, что в домах соседних, даже в одном доме, в одном подъезде, на одной лестничной площадке. Саид свою квартиру называет «со всеми удобствами». А я там с этими удобствами попал впросак. Кто знал, что до ветру ходят не выходя во двор? Ну и я вышел во двор по этой самой нужде.

– За столом такое – заметила Зяйнаб, в отместку за «тяпнула», но сват, как не при чем продолжает:

– …я туда-сюда заглядываю. Детвора на качелях на площадке качается, футбол гоняют. Нет нигде нужника. К счастью, дыру увидел в дощатом заборе, нырнул в дыру. Под штабелем потолочных железобетонных плит устроился. Глядь, на штабеле девушка стоит с тросом в руках. Поздно, девушка, я уже свободный. Вынырнул из той дыры и иду равный среди равных.

Утром, когда я проснулся, в избе уже никого не было. Во дворе старая хозяйка, а с ней двое девочек режут картошку на посадку. На посадку мы раньше отбирали мелкие клубни из-за недостатка. А когда достаточно, на семена отбираются крупные клубни и только здоровые. Риф Мухаметжанович привел лошадь с сохой – не загонять же на 10 соток К-700.

– Давай вдвоем тряхнем стариной. Лошадка эта одна из немногих. Нет прежней конной армии. И вроде разнорабочего. Нет у нее определенной профессии. Гоняют ее куда придется. Кому дров, кому воз сена подбросить, в больницу отвезти больного. Роженицу везти на ней в роддом рисково, кучеру пришлось бы акушерничать по дороге. Вот из-за разной работы и не приучена в борозде или возле ходить, приходится за уздечку водить. Ну, как? Ты за соху? за уздечку? Или по очереди будем?

Я сбросил сапоги, босой стал за соху, охота голыми ногами почувствовать пушистость и подышать запахом парного чернозема. Высокое сравнение вспомнилось: в каком-то журнале, давно это было, снимок: всесоюзный староста Михаил Иванович босой косит траву. Дядя Муффизал тогда заметил «совсем обатрачили Михаил Иваныча». Палица на сошнике посередке, борозды вразброс. Девочки разложили в борозду семена. Палица на левый сошник, чернозем в отвал вправо, в предыдущую борозду, прикрывая семена и так далее. Примерно через два часа закончили посадку, перекочевали на усадьбу Фуада, отпустили лошадь попастись, а сами сели на траву позавтракать. Кроме дочери Фуада (Фатаха) есть еще одна помощница, молодая женщина. Сидят вдвоем в сторонке.

– Хороша? А? – толкнул меня в бок Риф.

Женщина мельком глянула на нас, улыбнулась: знаю, мол, о чем вы там, старые хрычи.

– Помнишь Анну? «Чукунган, некрещеный Захар»? Их потомство.

Закончив посадку на усадьбе Фуада, я пришел к Заки Плясай. Бревенчатая изба его с голубыми и белыми наличниками окон смотрит весело. Изба, как принято называть, пятистенная, сенцы, кухня с русской печью и одна просторная комната. Двери открыты, но в избе никого не оказалось. Хотел уже уйти, когда пришла Зифа, жена Заки.

– Идем, погляди-ка на него – позвала меня Зифа под навес.

Заки, раскинув руки, лежит в тени на земле. Одна нога в туфле, другая босая, туфля лежит рядом. На левом темени мазок куриного помета. Спит Заки, сладко похрапывая.

– Полы помогал настилать Саиду Мазуну. И напились вместе.

– Пусть пока отдыхает, а я пойду Фатаха проведать.

Изба Фатаха через улицу наискосок, по виду точно такая же, как у Заки. Фатах Плясай, коренастый и прямой, вышел на крылечко. В белой рубашке навыпуск, широкие штаны заправлены в вязанные из овечьей шерсти белые носки, на ногах мягкие матерчатые шлепанцы. Белые борода и усы аккуратно подстрижены, на седой голове узбекская тюбетейка.

– Говорят ты муллой стал. Правда?

– Собственная самонагрузка – улыбается Фатах в бороду – пошли в избу, молодежь на работе, дома один, пенсионер – на стол выставил хлеб, каймак в чашке, пол-литра водки из холодильника, налил в стаканы – За встречу, Риф – чокнулся бутылкой о стакан – Извини, я не употребляю. Удивляешься? Безбожник Фатах муллой стал? Спрос вызывает предложение. Сын женился на Фирузе, дочери Муфая Базова. Зарегистрировались в сельсовете. «А как это по старому обычаю было, папа?»…

Мать Фатаха, Асхаб, мне помнится умерла в начале двадцатых. Отец его Хусай потом женился на своей соседке, вдове по прозвищу Беда. Настоящего имени ее я не знаю, да и вряд ли кто знает. У Беды тогда уже дочь была на выданье, Марго. Кто-то предложил Фатаху, тогда уже парню: «А ты женись на Марго». Помню Фатах тогда шутливо спел:

Атанын атасы була,

Жем-жем карасы булла,

Сина анасы, мага кызы,

Икибизга да булла.

На Марго Фатах не женился. Марго вышла за Сибая Салиева, второй женой…

–… «Какой старый обычай женитьбы знает Фатах?» Потом племянник, сын Заки, женился. Тоже ко мне насчет старого обычая. И пошло… Свадьбы у кого – ко мне. По мусульманскому обычаю крестить новорожденного – ко мне. Похороны – ко мне. Потребность-спрос своего рода. Парторг у нас снабженец. Из-за недостатка одних запчастей ему отдыхать некогда. В колхозе нашем, к примеру, пресподборщики киргизского производства. Хороши машины, но вязальную проволоку жрут, как козел капусту. А где ее напасешься, этой проволоки? Нет ее ни в районе, ни в Саратове, ни в Пензе. Спасибо, Кашаф Чапай где-то достает, нет-нет да снабжает, конечно не втридорога, а дороже. А что такое «достает»? Помнишь, как тогда людей покалечило на свадьбе у Халима Муслима? Чека выпала с оси телеги, а может кто по злобе вытащил. На быстром ходу телега опрокинулась, люди упали, сзади другая подвода налетела. Вот эта самая чека и есть «доставать». Выдернул где-то – это факт. Где-то застопорило, а мы доставале «спасибо» говорим. Команда сверху: «любой ценой план». Слов нет: план необходим. Без плана пойдет такой разнобой. Но план должен быть не любой ценой, а только ценой жизненно необходимой людям. А кто выполняет план? Командующие сверху? Люди выполняют, когда у каждого в этом плане и свой интерес. Только один общественный интерес без личного интереса – это тормоз для человека труда и милое поле для тунеядцев и воров. Закон? Главный закон – это закон божий.

В избу вошел Мукай Юмаев, мой ровесник, тоже с бельмом в глазу. Бельмастых от оспы среди моих ровесников и старших в Карлыгане было немало, теперь их уже мало осталось.

– Иду мимо и вдруг в открытое окно слышу, как мулла про закон божий толкует и к тому же в самый разгар священной уразы, учуял в окно и привлекательный запах пользительной водички. Вот и решил, что стоит заглянуть.

– На что другое не знаю, а на пользительную водичку у тебя нюх собачий.

– Истинно так. А как закон божий толкует насчет срока уразы? От восхода и до заката солнца ни маковки зерна, ни капельки воды? А на Севере, где солнце почти круглые сутки за тобой следит предусмотрен широтный коэффициент?

– Насчет этого лучше желудка никто не растолкует.

– Живи, мулла. Пропустим, Риф, по маленькой за здоровье муллы?

В избу гурьбой шумно вошли Заки, уже чистенький в костюме с медалями, его жена Зифа, сын Риф, (такой же, как Заки, мал ростом, но плотный), жена Рифа, двое молодых мужчин, не трудно узнать, сыновья Фатаха, сноха Фирюза, которую я встретил вчера. К столу приставили еще стол. На столе расставили кувшин с хмельной брагой, разную закуску.

Смотрю на ладно сложенных сыновей Фатаха, и кажется, вижу Заки и Фарида двадцатых годов, среднего и самого младшего братьев Фатаха. Закир и Фарид погибли на фронте. Зет и Закира живут в Узбекистане. Какие они есть? Надо у Фатаха взять их адрес, возможно доведется повидаться с ними. Фарид оставил потомство?

– Пока не почат я хочу докопаться – говорит Мукай с уважением глядя на кувшин с брагой – Скажи, мулла, чем отличается закон божий от нашей советской конституции?

– Твой вопрос я так понимаю: чем отличается осел от ослиного уха? Не путай, божий закон один, а все остальные его ветки.

– Это не тот кувшин в котором бабушка Мара носила воду со Светлого ключа? – спрашиваю Зифу.

– Он самый. Когда бабушка Мара сама уже не могла ходить за водой, меня отхлестала прутом. «За что, бабушка?», «Чтобы кувшин не разбила, когда пойдешь за водой». Вот я и не разбила, берегу. Надо до грома перекреститься. Ешь, Риф, не слушай их болтовню.

– Ага, Зифа, соскучился за карлыганской чумарой с катыком.

– Он у нас такой: старикам почет, молодым дорога – поднял свою чашку с брагой Риф – «поехали», как сказал Гагарин.

– Без отстающих – поспешил поднять свою чашку Мукай – Яйцо старше курицы или курица старше яйца?

– Следствие любой причины является причиной иного следствия – заметил отказавшийся от браги Фатах – Как-то я прочитал в «Правде» заметку под заголовком «В пчелином рое». Подписана заметка В. Орлов без всякого ученого звания или чина. Весь мир, вселенную он уподобил пчелиному рою. Это так, вроде похоже. Пишет он: «Частицы рождаются парами – частица и античастица». Вроде, как в Ноевом ковчеге: всякой твари по паре. Тоже согласен, факт. А потом он оговаривается: «…если на то есть пороговая энергия». Вот тут-то осечка. Я, было, даже собрался написать опровержение: «Уважаемый В. Орлов, в этой вашей «пороговой энергии» захудалый поп или мулла загонит вас за такой «порог» откуда без божьей помощи не вырваться» за подписью Ф. Плясай, без упоминания, что я и есть захудалый мулла. Все в мире без начала и конца.

– Ну, все-таки с чего-то же началось, не с пустого же места?

– А что такое «пустое место»? К примеру, у электриков есть такое название «звездочка» – это узел, где соединены в одно три провода трехфазового тока. Во всех трех проводах есть напряжение, а в «звездочке» нет. Безошибочно можно сказать, что ток начинается с пустого места. Ученые говорят, что вселенная началась со взрыва и все расширяется и расширяется. Не может она без конца все расширяться. Непременно будет конец, возможно уже есть, к примеру, в «черной дыре» – «Сарынь на кичку!», пойдет сжатие. Ну, куда вы, черти, жмете?! Как было на похоронах Сталина. Когда сжатие, что не в терпеж – взрыв. Рождение и смерть – это части одного течения. Кабы солнце не умирало, оно бы не светило и не грело. Это и есть жизнь солнца. Жизнь – это бесконечная цепь двух противоположностей – рождения и смерти – единство противоположностей, не могущих быть одна без другой. «Диалектика», подкинул мне наш ветеринар. «Ладно – говорю ему – отфутболивать не буду. У тебя голова занята поголовьем скота, некогда тебе со мной в футбол играть. А я поголовье скота уже отфутболил, имею время даже и в словаре покопаться. Отделался он от меня толстой книгой Нашей. Прочитал: «Диалектика – процесс развития чего-либо во всем многообразии его форм и во всей противоречивости» Так. А что такое «процесс»? Полистал, нашел, читаю: «Стадия развития чего-либо». Так. А что такое «стадия»? Что-то вроде стада поголовья? «Фаза развития». А «Фаза»? «Отдельная стадия развития». Ну, слава Аллаху – У попа была собака… Не пришлось весь словарь прочитать. Оказывается, и словарь под знаком божьим.

– «Рядовой Обабко, что такое «траектория»? – включился в разговор младший сын Фатаха – «Не могу знать, товарищ командир!». «Это воображаемая линия полета снаряда или пули. Понял?». «Так точно, товарищ командир, понял, но не видал». «У комара есть, скажем зубы. Не видал, но воображаем. Теперь понял, что такое «траектория»? «Так точно! – Комариный зуб».

– Явный прогресс в формировании простого языка – поддержал Риф – В обозримое время убрана информации радикально деформирует карлыганский язык, он трансформируется в язык планеты. Такие слова, как «диалектика», «траектория», «революция», «социализм», «коммунизм», «плюрализм», «демократия» станут родными, отпадет надобность в словарях. Многие многоэтажные слова станут односложными и даже однобуквенными. Не только слова, но и целые выражения. Например, на заднем борту автомашин вместо выражения «Не уверен – не обгоняй» будет, заменяющая его одна буква, всем понятная. Выражения подобные ежегодно повторяемым в десятках центральных, областных, районных, стенных газетах «Убрать урожай вовремя и без потерь» исчезнут, потому что крестьянин это знает без напоминания, а для некрестьянина – пустота. Исчезнут не только ненужные выражения, исчезнут многословные печатные страницы и речи, замененные просто молчаливым делом. Правильно, ати. И тут закон божий: многословная информация приводит к сокращению речи и информации.

– Я, было, взялся читать «Войну и мир» Толстого. Ничего. Читается. Спотыкался, правда, на строках по-французски. Каждый раз надо читать на сноске перевод. Лучше бы, конечно, наоборот: строка по-русски, а сноска по-французски. Еще бы лучше вовсе без французского, но Толстой угождал читателю того времени. Но это пол беды, справился. Хоть не про наше время и про людей, больше не про нашего брата, но читается с интересом, чувствуется общечеловеческое. К примеру, т.Нафиса Шабаева, коммунистка ленинского набора, очень похожа на богомольную княжну Волконскую. Когда у нас прошлой осенью сгнил почти весь умолот подсолнуха т.Нафиса сказала: «Что поделаешь, судьба такая». Вот и сама княжна Волконская! Добро пожаловать, Нафиса-апа! Легкая на помине.

– То-то шла сюда и расчихалась – говорит Нафиса, присаживаясь за стол – Зря грешила на грипп, вот, оказывается, какие вирусы на меня напали.

– Да это я только и сказал, что ты похожа на княжну Волконскую. Так вот я не дочитал «Войну и мир», забуксовал. Посудите сами. «Тонущий человек менее свободен, более зависим от необходимости, чем человек, стоящий на суше… Чем дальше мы переносимся назад в рассмотрении событий, тем менее события представляются свободными, тем более зависимыми от необходимости. Чем больше известных причин, тем меньше свободы. Признание свободного влияния людей на исторические события исключает возможность законов и знаний, однако законы и наука существуют».

– Не совсем улавливаю, но, похоже, по божьему закону – заметил Фатах – за что же попы предали Толстого анафеме?

– Вот и я не разобрался. Человеческое общество – говорит Толстой – это конус: на основании конуса исполнители, чем выше, тем меньше исполнителей, тем больше приказывающих. На вершине только приказывающий. Я мысленно представил поставить конус кверху основанием. Нет, не может он стоять на вершине, падает. А что, если раздуть штаты приказывающих, ну, проще говоря, раздуть штаты погоняльщиков. Ведь при раздутом объеме удельный вес меньше. Меньше будет давление на слой исполнителей? Пожалуй, нет. Тогда габариты ни в какие ворота. Пожалуй, лучше отказаться от конуса, вместо конуса диск со шпилем посредине, ну, вроде Останкинской башни. В башне компьютет, который получает от основания, от диска исполнителей, информацию о его потребностях и предложениях, переработает, находит удовлетворительное, наиболее подходящее решение и дает команду вниз. Демократический централизм. Свободная демократия и автоматическая необходимость. А? Забуксовал по ступицы. Попроси вот братана взять меня на буксир. «Ф. Энгельс – говорит мне Риф – сказал: Свобода есть сознание необходимости». Коротко и ясно. Знай, сверчок, свой шесток. А за шестком не твоя воля. Свободный репортаж с петлей на шее. Протягивай ножки по одежке.

– И еще говорят: по горшку крышка. Чтобы горшок закрыть не надо бетонную плиту и автокран. Сверх наличия природных запасов потребность населения не может быть удовлетворена. Потребление на истощение природных данных – преступление.

– Поздновато мы тебя, ати, от хлеборобства освободили. Возьмись пораньше за научную деятельность, доктором наук бы стал.

– Опять же божий закон: без хлеба науку не продвинешь, а без науки не добыл бы человек хлеба.

– Кстати, насчет ж/бетонных плит: только вечером привезли плиты на трех машинах и сгрузили у кошары. Завтра с утра будет кран. Так что работой обеспечены.

Мамуковы вроде семейной бригады, работают в колхозном строительстве. В данное время строят кошару. Не так давно не было расчета работать в колхозе. Мамуковы работали в Заволжье, на стройках целинных земель. Три сезона там работали. А теперь и в колхозе заработки неплохие.

Нафиса сама догадалась сообщить мне про Масуду: «Двое пенсионерок, живем вместе здесь, в Карлыгане. Масуда со дня открытия детсада в колхозе до самого ухода на пенсию работала воспитательницей. Муж ее, Хамза Алиев, был агрономом, умер три года назад. Дочь Масуды замужем в Казани, работает там учительницей. Масуда ездила к дочери, жила там у ней с месяц, вернулась. Лучше Карлыгана, говорит, нет места.

Разошлись в полночь. Заки позвал меня к себе, но я не предупредил Рифа, будут ждать. Заки меня провожает к Рифу. Теплая майская ночь. Навстречу нам попалась старушка, сутулая с посохом в руке.

– Анвар, это ты?

– Нет здесь Анвара, тетя.

– Не видели, ребята, моего Анвара? Где шляется? Ужинать не приходил.

– Сын ее, Анвар, пропал без вести на фронте – шепотом пояснил мне Заки – Она уже тронутая, все ждет его. Вот ходит и ищет – и ей – Иди, бабка, домой. Придет Анвар, куда денется.

– Проводи ее, Заки, а я пойду.

Не заблужусь я здесь. Здесь найдется мне место в любой избе, на любом задворке, под кустом бузины у бани или там, за ручьем, рядом с дедушками и бабушками.

Когда я пришел Риф и Зайнаб еще не спали.

– Завтра мы с председателем и бухгалтером едем в Лопатино – говорит Риф – Если есть желание, давай с нами поедем.

Утром я пришел на колхозную базу, что на западном краю села, занимает площадь около одного гектара. Справа, как зайдешь в железные ворота, от края до края хозяйственные постройки под одной крышей, но из разного материала: шифер, толь, тес, и разного возраста. В этом ряду склад для зерна, материальный склад, мастерские с токарным станком и верстаками слесарным и столярным, со сварочным агрегатом. Гараж для автомашин, кузница. Вдоль задней ограды, сложенной из бутового камня на глиняном растворе, бетонный резервуар для мойки машин, дощатый щит с пожарным инвентарем и кладбище разного железного лома – шасси, задние мосты и диски от автомашин, тракторов, частей плугов и сеялок, комбайнов, пресс-подборщиков, борон, путаные мотки отработавшей вязальной проволоки, снятые с тюков сена. Здесь на этом кладбище остатки всякой сельхозтехники, отработавшей свой срок и погибшей досрочно, списанной и продолжающейся числится в основных фондах с соответствующими амортизационными отчислениями. В общем картина знакомая, видимая мной не в одном колхозе и совхозе республик Средней Азии и в Крыму. Вдоль левой ограды подвальное помещение овощехранилища, на площадке перед которым женщины сортируют картошку. У кучи навоза колесный экскаватор «скорпион» грузит навоз на тракторную тележку. Тракторист Гаяс.

– Нет худа без добра – пояснил мне Гаяс – прошлой осенью на открытом току застало ненастье, убрать не успели, сгноили весь обмолот подсолнуха, более 20 тонн. И вот теперь вывозим его на поле, на удобрение. Хорошее удобрение.

Сколько бы детей от голодной смерти спасли в 22-ом, будь тогда эти 20 тонн подсолнухов. Да и теперь несколько тонн подсолнечного масла не оказалось в магазинах.

В заднем углу цистерны с горючим. Молоковозка и несколько бортовых машин заправились горючим, выехали из базы. Выехала, набрав солярку, горючевозка. Одна бортовая машина и один самосвал посреди двора стоят без колес на колодках. Тут же стоит передвижной насосный агрегат СНП. Его осматривают инженер Камил Рамазан и моторист.

Легковушка «Козлик» уже готова к выезду. За рулем сам председатель колхоза Янбулатов Риф Ахметжанович, племянник Шигая Салиятлы, коренастый мужик лет пятидесяти. Рядом, на переднем сиденье Риф Юнусович. На заднем сиденье пожилая женщина с портфелем на коленях. Догадываюсь: Назия, дочь Шигая Салиятлы. Я ее помню девочкой.

– Едем в райком – говорит Риф Ахметжанович – с рапортом об окончании весеннего сева. Есть надежда, что на бюро снимут прошлогодний выговор за подсолнухи.

– А я заодно загляну в сельхозтехнику, может быть удастся достать что-нибудь из запчастей. Не соскучился за Лопатиным? Садись, поедем – говорит Юнусович.

– Спасибо, я еще тут полазаю по полям.

Два дня я был на глазомерной съемке предполагаемого водохранилища в долине ручья Карлыганки. Шагами разбил клетки 20х20 м. Для грубого расчета достаточно. Довольно точно я делаю и высотную съемку без инструмента. Набирается емкость до 3-х миллионов кубометров. Трасса самотечного канала выходит на нижнюю улицу села и по водоразделу между долинами Карлыганка и Трещанка, идет от речки Вершаузки, охватывая около 300 га пашни. Ширина 1,5 км, длина 2,0 км. Схему с пояснительной запиской оставил в правлении колхоза в надежде, что кто-нибудь заинтересуется.

26 мая я из Карлыгана приехал во Фрунзе к Сандлерам. Света, как еще в Баткене договорились, об этом знала и позвонила мне из Баткена.

– Папа, не раздумал насчет поездки в Карелию? Я иду в отпуск с 1-го июня, могу ехать с тобой.

– Не раздумал. На когда купить билеты?

– На третье. Второго я буду во Фрунзе. Договорились?

Насчет поездки в Карелию получилось так: в прошлом году я случайно прочитал в газете заметку про среднюю школу в пос. Гирвас, и не очень надеясь на ответ, написал письмо в гирвасскую школу с небольшим списком лиц, работавших на Сунастрое в начале 30-х, с просьбой прислать мне чей-нибудь адрес из перечисленных лиц. Получил ответ от Нефедовой Марии: «…письмо твое мне передали ученики. Если живой, приезжай к нам в гости». К письму приложен адрес Туркова Василия, проживающего в Петрозаводске. Вот и решили к ним съездить, повидаться. Билеты на поезд купили на 3 июня.

Минводхоз и Гипроводхоз имеет подсобные хозяйства за городом. Там и Зарема посадила 3 сотки картошки. В выходной приехали туда вчетвером: Зарема, Марина, Саша и я. Работы немного: окучить и полить. Для городских жителей это праздник. Много тут народа. Среди гипроводхозовцев оказалась и Светлана Гладышева, обедать она села вместе с нами.

– За Баткеном скучаю, часто вспоминаю – говорит Светлана – Если бы тогда Зарема не заняла место гидрометра в Райводхозе, пожалуй, я бы в Баткене и осталась жить.

– Что ж тогда об этом не сказала?

– Я же понимала, что у Заремы в Баткене отец, младшие сестры, ей надо жить в Баткене, не на участке. Ну как там к.Ак-Куль, Актурпакская дамба, Сай?

– Ак-Куль работает. При тебе же еще перестроили старый канал, и обошелся он дороже нового. Поставили насос. Построили закрытую оросительную сеть. Впервые в области. Актурпакская дамба тоже работает. Вот уже 16 лет стоит невредимая и еще долго будет стоять. В пойме р.Сох защищенной дамбой намыли почву паводковой водой на площади 100 га. Рис там сеют. Сайский канал Диктар до сих пор не доделан, нет средств.

После работы я вместе со Светланой приехал к ней домой на ул.Бокомбаева. Квартира однокомнатная, в коммунальном доме. Муж ее строитель, сыну 12 лет. Больше детей нет.

––