Читать онлайн Этюд в темных тонах… бесплатно

Пролог

Имя Шерлока Холмса известно каждому, кто хотя бы единожды открывал книги Артура Конан Дойла. Блестящий ум, непревзойденный логик, виртуоз дедукции – таким его изображает доктор Ватсон, верный компаньон и хроникёр. Однако, подобно всем великим повествованиям, эта история неполна. Вернее сказать – она лишь искусно созданная маска.

Многие читатели рассказов о Холмсе, вероятно, испытывали легкое недоумение. Каким образом человек, отрицающий фундаментальные основы астрономии, мог столь виртуозно оперировать мельчайшими деталями окружающего мира? Как удавалось ему определять происхождение пыли, безошибочно идентифицировать химические вещества невооруженным глазом, словно беседовать с мостовой, на которую ступала нога преступника?

Парадоксально, но ответ скрывается не в науке, а в том, что намеренно было утаено доктором Ватсоном.

Шерлок Холмс владел искусством, которое современники назвали бы оккультным. Не врожденным талантом, но даром, обретенным через посвящение в закрытых кругах, доступных избранным. Его юность протекала не в университетских аудиториях известных европейских стран, а среди фолиантов библиотек, куда вход открывался лишь по древним клятвам. Он был посвящен в имена, которые нельзя было произносить вслух в те консервативные времена, и постиг символы, что запрещено было применять при свете дня и ночи.

Именно эта магия – древняя, упорядоченная, почти научная в своей методичности – оказалась тем, чего викторианский мир не был готов принять. Так родилась легенда о "дедуктивном методе". Это была завеса, созданная самим Холмсом и поддержанная Ватсоном – человеком прагматичным и приверженным общественным нормам Англии той эпохи.

Но даже магическое искусство не уберегло Холмса от призраков прошлого. Один из тех, с кем он некогда разделял тайные знания, превратился в его заклятого врага – профессора Мориарти. Их противостояние было не просто схваткой сыщика и преступника, как описывал это доктор Ватсон, а глубоким расколом между двумя наследниками эзотерической мудрости, ставшими антагонистами по убеждениям.

После гибели Мориарти преследование не прекратилось. Охота продолжилась. Тайное братство, которое Холмс однажды покинул, не прощало предательства. И чем ближе он подходил к победе, тем глубже становилась пропасть между его настоящим "я" и тем, кем он должен был стать согласно замыслу оккультного ордена.

Это – подлинная история. Та, что скрывается за фасадом общеизвестных рассказов. И если вы готовы – позвольте приоткрыть завесу над тем, что действительно происходило на Бейкер-стрит.

Глава I. Доктор Ватсон и его хранитель

В 1878 году я окончил Лондонский университет, получив звание врача, и сразу же отправился в Нетли, где прошел специальный курс для военных хирургов. После окончания занятий меня назначили ассистентом хирурга в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк. В то время полк стоял в Индии, и не успел я до него добраться, как вспыхнула вторая война с Афганистаном.

Путь мой на войну был отчасти бегством. Отец мой, некогда уважаемый человек, после смерти матери от брюшного тифа предался пьянству и картам. Он проиграл скромное наследство нашей семьи и умер в нищете, оставив лишь долги и позор. Старший брат мой Джеймс пытался спасти остатки семейной репутации, но тяжесть утрат и бремя долгов сломили его. Он тоже обратился к бутылке и скончался в долговой яме, когда мне было двадцать три года. Я получил письмо о его смерти уже в Бомбее, и это известие добавило к моему решению ехать на войну оттенок окончательности. В Англии мне более нечего было терять.

Высадившись в Бомбее, я узнал, что мой полк форсировал перевал и продвинулся далеко в глубь неприятельской территории. Вместе с другими офицерами, попавшими в такое же положение, я пустился вдогонку и благополучно добрался до Кандагара, где наконец нашел свой полк и тотчас же приступил к обязанностям.

Мюррей появился в моей жизни через неделю после прибытия в Кандагар. Я проводил осмотр раненых в полевом лазарете, когда услышал за спиной негромкое покашливание. Обернувшись, я увидел высокого рыжеволосого шотландца с непроницаемым лицом и спокойными серыми глазами.

– Рядовой Мюррей, сэр, – представился он с легким акцентом Хайленда. – Назначен вашим ординарцем.

Я кивнул, вернувшись к перевязке. Ординарцы менялись часто – кто-то погибал, кого-то переводили. Я не ждал, что этот продержится дольше других.

Но Мюррей оказался необычным. Первое, что я заметил – его странную способность предугадывать мои нужды. Еще до того, как я просил инструмент, он уже протягивал его. Когда я искал бинты в темноте палатки, он зажигал лампу именно в нужном месте. Поначалу я списывал это на опыт и наблюдательность хорошего солдата.

Однажды ночью, через две недели после его назначения, к нам в лазарет поступил молодой солдат, у которого была гангрена. Ампутация была неизбежна, но юнец сопротивлялся, умоляя подождать до утра. Я знал, что утром будет поздно. Мюррей стоял в углу, как обычно молчаливый, но услышав наш разговор с солдатом, вдруг подошел и положил руку на плечо раненого.

– Тише, парень, – сказал он негромко. – Доктор знает, что делает. Закрой глаза.

Он произнес что-то на гэльском, низким певучим голосом. Слова были незнакомы мне, но в них была какая-то древняя сила. Раненый вдруг затих, его напряженное тело расслабилось. Глаза закрылись, дыхание выровнялось.

– Он готов, сэр, – сказал Мюррей, отступая.

Я провел операцию в поразительной тишине. Солдат не кричал, почти не стонал, словно находился в глубоком трансе. Когда все закончилось, я посмотрел на Мюррея с нескрываемым изумлением.

– Что вы с ним сделали?

– Старые слова, доктор, – ответил он уклончиво. – Моя бабка учила. Она была… как бы это сказать… знахаркой в наших краях.

– Гипноз? – предположил я, пытаясь найти рациональное объяснение.

Мюррей пожал плечами, ничего не подтверждая и не отрицая.

С той ночи я стал внимательнее присматриваться к своему ординарцу. Он никогда не говорил лишнего, держался в стороне от остальных солдат, которые относились к нему с суеверной настороженностью. Кто-то называл его "ведьмаком", кто-то – "колдуном из Хайленда". Но никто не отрицал, что Мюррей обладал странными способностями.

Он знал, когда начнется песчаная буря – за час до того, как небо менялось. Он чувствовал приближение афганских налетчиков – несколько раз будил лагерь среди ночи, и каждый раз через полчаса действительно начинался обстрел. Офицеры списывали это на опыт и солдатскую интуицию. Я же начинал подозревать, что Мюррей видел или чувствовал нечто большее.

Однажды вечером, когда мы остались наедине в палатке, я напрямую спросил его:

– Мюррей, как вы это делаете? Как узнаете о нападениях?

Он долго молчал, разглядывая свои мозолистые ладони. Потом поднял на меня взгляд, и в его глазах была такая древняя печаль, что я невольно отступил.

– В нашем роду, сэр, некоторые рождаются с даром, – сказал он наконец. – Видеть то, что скрыто. Чувствовать то, что будет. Это и дар, и проклятие одновременно.

– Вы предвидите будущее?

– Не совсем так, – он помотал головой. – Скорее… чувствую течение. Словно река судьбы, что несет нас всех. Иногда вижу, куда она поворачивает.

Он замолчал, затем добавил тише:

– Вы должны были умереть еще в детстве от лихорадки. Потом – упасть с лошади и сломать шею. Затем – утонуть в Темзе. Но каждый раз что-то вас спасало. У вас странная судьба, сэр. Словно кто-то очень хочет, чтобы вы жили.

Мне стало не по себе от этих слов. Я действительно болел тяжелой лихорадкой в десять лет. Действительно падал с лошади в пятнадцать и чудом избежал перелома. Действительно чуть не утонул в Темзе, когда учился в университете.

– Почему вы мне это говорите? – спросил я.

– Потому что скоро я умру, доктор, – просто ответил Мюррей. – И потому что после смерти я останусь с вами. Это мое предназначение. Я это понял, когда меня назначили вашим ординарцем. Реки наших судеб сплелись, и это неспроста.

Я хотел возразить, назвать это суеверием, но что-то в его голосе, в его взгляде остановило меня. Мюррей говорил не как суеверный крестьянин, а как человек, знающий нечто абсолютно достоверное.

А через три дня я был переведен в Беркширский полк, с которым участвовал в роковом сражении при Майванде. Ружейная пуля угодила мне в плечо, разбила кость и задела подключичную артерию. Я упал, теряя сознание от боли и стремительной кровопотери. Последнее, что я помню перед тьмой, это крики товарищей и грохот канонады.

Очнулся я от того, что кто-то тащил меня, грубо перекинув через спину вьючной лошади. Сквозь пелену боли я разглядел лицо моего ординарца Мюррея, верного шотландца из Хайленда. Его рубаха была пропитана кровью, и я понял, что он ранен, но он продолжал тащить меня прочь от гази. Мы добрались до какой-то расщелины в скалах, где он осторожно опустил меня на землю.

Мюррей тяжело дышал, прижимая руку к животу, откуда сочилась кровь. Я попытался что-то сказать, но он покачал головой. Его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели. Он знал, как и я, что рана смертельна. Мюррей наклонился ко мне и положил окровавленную ладонь мне на грудь. Его глаза на мгновение странно потемнели, словно в них отразилась какая-то глубокая тьма, а затем он произнес слова на гэльском языке, которые я не понял. Голос его звучал хрипло, но в нем была какая-то непоколебимая решимость.

– Я буду… рядом… доктор, – прохрипел он, и это были его последние слова. Он откинулся назад и замер. Я потерял сознание вновь.

Когда я очнулся в английском лазарете, мне сказали, что меня нашли одного в той расщелине. Мюррей погиб героем, спасая меня, но тело его исчезло с поля боя. Афганцы, должно быть, унесли его. Я списал последние слова Мюррея на предсмертный бред и похоронил воспоминание о нем в глубине сердца, вместе с горем о брате и отце.

Измученный раной и ослабевший от длительных лишений, я был отправлен поездом в главный госпиталь в Пешавере. Там я стал постепенно поправляться и уже настолько окреп, что мог передвигаться по палате и даже выходить на веранду, чтобы немножко погреться на солнце. Именно тогда началась череда странных событий, которые я долгое время отказывался признать чем-то большим, нежели последствия ранения и нервного истощения.

Меня свалил брюшной тиф, бич наших индийских колоний. Несколько месяцев врачи считали меня почти безнадежным. На соседних койках люди умирали один за другим. Эпидемия косила раненых безжалостно, словно вторая битва. Но странное дело, я выжил, хотя был слабее многих других.

Несколько раз ночью я просыпался от лихорадочного сна, чувствуя чье-то присутствие рядом с койкой. Однажды сквозь туман болезни я увидел тень у моей постели. Силуэт был смутным, но что-то в нем напомнило мне Мюррея. Я попытался позвать, но голос не слушался, а тень растаяла. Утром я решил, что это был бред.

Другой случай был куда страшнее. Однажды ночью в госпиталь пробрался афганский убийца. Он зарезал двоих раненых офицеров, прежде чем его заметили. Я проснулся от криков и увидел, как в полутьме к моей койке приближается фигура с ножом. Я не мог двигаться от слабости. Убийца подошел вплотную, занеся нож над моей грудью, он вдруг застыл. Его глаза расширились от ужаса, он выронил оружие и с диким криком бросился прочь. Охрана поймала его в коридоре. Он бормотал что-то о злом духе, о мертвом шайтане, который стоял надо мной с окровавленной саблей.

Врачи списали это на суеверие и безумие убийцы. Я же пытался убедить себя, что афганец просто испугался чего-то в темноте. Но глубоко внутри зародилось беспокойное ощущение, что со мной происходит нечто необъяснимое.

Вернувшись наконец к жизни после тифа, я еле держался на ногах от слабости и истощения. Врачи решили, что меня необходимо немедля отправить в Англию. Я отплыл на военном транспорте "Оронтес" и месяц спустя сошел на пристань в Плимуте с непоправимо подорванным здоровьем, зато с разрешением отечески-заботливого правительства восстановить его в течение девяти месяцев.

В Англии у меня не было ни близких друзей, ни родни. Все, кто мог бы меня помнить, либо умерли, либо отвернулись от нашей семьи после позора с отцом и братом. Я был свободен, как ветер, вернее, как человек, которому положено жить на одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день. При таких обстоятельствах я, естественно, стремился в Лондон, в этот огромный мусорный ящик, куда неизбежно попадают бездельники и лентяи со всей империи.

В Лондоне я некоторое время жил в гостинице на Стрэнде и влачил неуютное и бессмысленное существование, тратя свои гроши гораздо более привольно, чем следовало бы. Дни тянулись один за другим в унылом однообразии. Меня мучили ночные кошмары о войне, о смерти Мюррея, о последних днях брата. Иногда я просыпался среди ночи с чувством, что кто-то стоит в углу комнаты. Зажигая свечу дрожащей рукой, я никого не находил, но ощущение присутствия не проходило.

Я был человеком науки, воспитанным на рациональном мышлении и медицинских фактах. Все эти странности я списывал на расшатанные нервы, последствия тифа и ранения. Но иногда, в моменты особенной слабости, мне казалось, что я чувствую рядом с собой что-то невидимое, охраняющее. Эта мысль была одновременно утешительной и пугающей.

Наконец мое финансовое положение стало настолько угрожающим, что вскоре я понял: необходимо либо бежать из столицы и прозябать где-нибудь в деревне, либо решительно изменить образ жизни. Выбрав последнее, я для начала решил покинуть гостиницу и найти себе какое-нибудь более непритязательное и менее дорогостоящее жилье. Но где в огромном Лондоне найти надежного компаньона для совместной квартиры?

Город по-прежнему принимал меня равнодушно, но в этом равнодушии была некая странная свобода. Я брел по набережной, вдыхая тяжелый запах угля и сырого тумана, и впервые за долгие месяцы чувствовал, что прошлое понемногу отпускает свою хватку. Шаги гулко отдавались в пустоте мостовых, и казалось, что кто-то идет рядом – не угрожающе, а как тихий спутник, напоминая о долге перед жизнью, которую я все еще мог построить заново.

К вечеру я твердо решил: в этом огромном городе найдется место и для меня. Оставалось лишь сделать первый шаг – найти себе угол, где можно восстановить силы и, быть может, начать новую жизнь. Я еще не знал, что этот шаг приведет меня к человеку, чье имя впоследствии станет легендой, и что встреча эта навсегда изменит мою судьбу.

Глава II. Мистер Шерлок Холмс

Именно в тот день, когда я окончательно принял решение найти себе более дешевое жилье, в баре «Критерион» кто-то хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидел молодого Стэмфорда, который когда-то работал у меня фельдшером в лондонской больнице. Как приятно одинокому увидеть вдруг знакомое лицо в необъятных дебрях Лондона! В прежние времена мы со Стэмфордом никогда особенно не дружили, но сейчас я приветствовал его почти с восторгом.

Он тоже, по-видимому, был рад видеть меня, хотя в его взгляде мелькнуло что-то странное. Какая-то тень удовлетворения, словно он ожидал нашей встречи. Впрочем, я не придал этому значения. От избытка чувств я пригласил его позавтракать со мной, и мы тотчас же взяли кэб и поехали в Холборн.

– Что вы с собой сделали, Ватсон? – спросил он с нескрываемым любопытством, когда кэб застучал колесами по людным лондонским улицам. – Вы высохли, как щепка, и пожелтели, как лимон!

Я вкратце рассказал ему о своих злоключениях. Упомянул о ранении при Майванде, о тифе в Пешавере, но умолчал о странных ощущениях и ночных тенях. Некоторые вещи лучше держать при себе, особенно если не хочешь прослыть сумасшедшим. Едва я успел закончить рассказ, как мы доехали до места.

– Эх, бедняга! – посочувствовал он, узнав о моих бедах. – Ну, и что же вы поделываете теперь?

– Ищу квартиру, – ответил я. – Стараюсь решить вопрос, бывают ли на свете удобные комнаты за умеренную цену.

– Вот странно, – заметил мой спутник, и в его голосе прозвучала какая-то особенная нота. – Вы второй человек, от которого я сегодня слышу эту фразу.

Что-то в его тоне заставило меня внимательнее взглянуть на него. Стэмфорд избегал моего взгляда, изучая меню.

– А кто же первый? – спросил я.

– Один малый, который работает в химической лаборатории при нашей больнице. Нынче утром он сетовал что отыскал очень милую квартирку и никак не найдёт себе компаньона, а платить за неё целиком ему не по карману.

– Чёрт Возьми! – воскликнул я. – Если он действительно хочет разделить квартиру и расходы, то я к его услугам! Мне тоже куда приятнее поселиться вдвоём, чем жить в одиночестве!

Молодой Стэмфорд как-то неопределённо посмотрел на меня поверх стакана с вином. В его взгляде была какая-то оценка, словно он взвешивал что-то важное.

– Вы ведь ещё не знаете, что такое этот Шерлок Холмс, – сказал он наконец. – Быть может, вам и не захочется жить с ним в постоянном соседстве.

– Почему? Чем же он плох?

– Я не говорю, что он плох. Просто немного чудаковат. Энтузиаст некоторых областей науки. Но вообще-то, насколько я знаю, он человек порядочный.

– Должно быть, хочет стать медиком? – спросил я.

– Да нет, я даже не пойму, чего он хочет. По-моему, он отлично знает анатомию, и химик он первоклассный, но, кажется, медицину никогда не изучал систематически. Он занимается наукой совершенно бессистемно и как-то странно, но накопил массу, казалось бы, ненужных для дела знаний.

– А вы никогда не спрашивали, что у него за цель? – поинтересовался я.

– Нет, из него не так-то легко что-нибудь вытянуть, хотя, если он чем-то увлечён, бывает, что его и не остановишь.

– Я не прочь с ним познакомиться, – сказал я. – Если уж иметь соседа по квартире, то пусть лучше это будет человек тихий и занятый своим делом. Я недостаточно окреп, чтобы выносить шум и всякие сильные впечатления. У меня столько было того и другого в Афганистане, что с меня хватит до конца моего земного бытия.

Стэмфорд задумчиво кивнул, словно мой ответ его удовлетворил.

– Сейчас он наверняка в больнице, – ответил мой спутник. – Он либо не заглядывает туда по неделям, либо торчит там с утра до вечера. Если хотите, поедем к нему после завтрака.

– Разумеется, хочу, – сказал я, и разговор перешёл на другие темы.

Пока мы ехали из Холборна в больницу, Стэмфорд успел рассказать мне ещё о некоторых особенностях джентльмена, с которым я собирался поселиться вместе. Он говорил осторожно, словно подбирая слова.

– Не будьте на меня в обиде, если вы с ним не уживётесь, – сказал он. – Я ведь знаю его только по случайным встречам в лаборатории. Вы сами решились на эту комбинацию, так что не считайте меня ответственным за дальнейшее.

– Если мы не уживёмся, нам ничто не помешает расстаться, – ответил я. – Но мне кажется, Стэмфорд, – добавил я, глядя в упор на своего спутника, – что по каким-то соображениям вы хотите умыть руки. Что же, у этого малого ужасный характер, что ли? Не скрытничайте, ради Бога!

– Попробуйте-ка объяснить необъяснимое, – засмеялся Стэмфорд, но смех прозвучал несколько натянуто. – На мой вкус, Холмс слишком одержим наукой. Это у него уже граничит с бездушием. Легко могу себе представить, что он сделает укол своему другу небольшую дозу какого-нибудь новооткрытого растительного алкалоида, не по злобе, конечно, а просто из любопытства, чтобы иметь наглядное представление о его действии.

Он помолчал, затем добавил:

– Впрочем, надо отдать ему справедливость, я уверен, что он так же охотно сделает этот укол и себе. У него страсть к точным и достоверным знаниям.

– Что ж, это неплохо.

– Да, но и тут можно впасть в крайность. Если дело доходит до того, что трупы в морге он колотит палкой, согласитесь, что это выглядит довольно-таки странно.

– Он колотит трупы?

– Да, чтобы проверить, можно ли по характеру синяков определить, когда были нанесены удары. Я видел это своими глазами.

– И вы говорите, что он не собирается стать медиком?

– Вроде нет. Одному Богу известно, для чего он всё это изучает.

Стэмфорд помолчал, затем добавил тише, словно нехотя:

– Холмс… видит больше, чем другие люди. Гораздо больше.

Что-то в его тоне заставило меня насторожиться, но прежде чем я успел расспросить подробнее, кэб остановился у больницы.

– Вот мы и приехали, – сказал Стэмфорд. – Теперь уж вы судите о нём сами.

Мы свернули в узкий закоулок двора и через маленькую дверь вошли во флигель, примыкающий к огромному больничному зданию. Здесь всё было мне знакомо. Мы поднялись по тёмной каменной лестнице и пошли по длинному коридору вдоль бесконечных выбеленных стен с коричневыми дверями по обе стороны.

Но вместо того чтобы повернуть к химической лаборатории, как я ожидал, Стэмфорд повёл меня дальше, к задней части здания, затем вниз по другой лестнице. Воздух становился холоднее и сырее. Мы спускались в подвал.

Именно здесь со мной произошло нечто странное. Внезапно я почувствовал, что воздух вокруг меня стал плотнее, тяжелее. Что-то знакомое, как в те ночи в госпитале Пешавера, когда я просыпался с ощущением чьего-то присутствия. Я остановился, прислушиваясь.

– Что-то не так? – спросил Стэмфорд, обернувшись.

Я покачал головой, не желая признаваться в своих ощущениях. Но чувство не проходило. Словно кто-то невидимый шёл рядом со мной, охраняя. Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. "Это просто нервы," сказал я себе. "Подвал, сырость, воспоминания о госпитале."

Мы продолжили спуск по каменным ступеням. Внизу был длинный коридор с низкими сводами. Газовые рожки горели тускло, отбрасывая колеблющиеся тени на стены. Откуда-то доносился странный звук. Удары. Мерные, методичные. И тихое бормотание.

Именно тогда я услышал это. Шёпот на гэльском языке. Те самые слова, что произносил умирающий Мюррей. Я резко обернулся. Никого. Коридор за нами был пуст.

– Вы слышали? – спросил я Стэмфорда срывающимся голосом.

– Что? – он остановился, глядя на меня с беспокойством.

– Шёпот. Голос.

Стэмфорд покачал головой.

– Я ничего не слышал, Ватсон. Быть может, это сторож где-то наверху.

Я промолчал. Было бесполезно объяснять. Мы подошли к массивной двери в конце коридора. За ней звуки ударов стали отчётливее. Стэмфорд положил руку на дверную ручку и повернулся ко мне.

– Приготовьтесь, – тихо сказал он. – Холмс не похож ни на кого, кого вы встречали ранее.

Он толкнул дверь, и мы вошли в морг.

Помещение было холодным, каменным, с высокими сводчатыми потолками. Вдоль стен стояли несколько мраморных столов. На одном из них лежал труп мужчины средних лет, накрытый простынёй до пояса. Рядом, склонившись над телом, стоял молодой человек.

Он был высок и худощав, с острыми чертами лица. Тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад. Одет он был в чёрный сюртук, поверх которого надел кожаный фартук, забрызганный пятнами неопределённого происхождения. В руке он держал тяжёлую дубовую палку.

Молодой человек методично наносил удары по телу трупа. Сначала по рёбрам. Пауза. Запись в блокнот. Затем по бедру. Снова пауза и запись. Его движения были точными, почти хирургическими по своей аккуратности. Рядом на небольшом столике лежали странные предметы: несколько камней разного цвета, пучки каких-то сушёных трав, флаконы с непонятными жидкостями, старинная книга в кожаном переплёте.

Услышав наши шаги, он обернулся. Его глаза были серыми, пронзительными, с каким-то внутренним светом. На несколько мгновений повисла напряжённая тишина. Холмс окинул Стэмфорда быстрым взглядом, а затем его взор остановился на мне.

Стэмфорд представил нас друг другу, но казалось, что Холмс не слушает его. Что-то изменилось в его лице. Глаза сузились, изучая меня с такой интенсивностью, что я почувствовал себя неловко. Он медленно опустил палку на стол.

– Афганистан, – произнес он негромко, но отчётливо.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Ранение в плечо. Подключичная артерия. Затем тиф в Пешавере.

Он сделал шаг ближе, всматриваясь в меня с нарастающим интересом. В воздухе словно повисло электричество.

– И… что-то ещё.

Холмс прищурился, наклонив голову набок.

– Вокруг вас странная аура. Тень. Очень редкое явление.

Он подошёл ещё ближе, и я заметил, что его взгляд сосредоточен не столько на мне, сколько на пространстве вокруг меня. Словно он видел что-то невидимое для обычного глаза.

– Вас защищает мёртвый, – сказал он тихо, почти с благоговением. – Хм. Кто-то, кто был очень предан вам. Шотландец, судя по характеру энергии. Военный. Умер недавно, но связь необычайно сильна.

Я застыл, не в силах вымолвить ни слова. Мир словно покачнулся. Все эти месяцы я убеждал себя, что странные ощущения, ночные тени, шёпот на гэльском, это бред, последствия тифа и ранения. Но этот человек, этот незнакомец, видел то же самое.

– Как вы… – начал я, но голос предал меня.

Холмс продолжал изучать меня, и в его взгляде было что-то похожее на удовлетворение.

– Редкость встретить столь сильную посмертную связь, – продолжил он. – Обычно духи рассеиваются в течение дней или недель. Но этот остался. Интересно.

– Это невозможно, – пробормотал я, наконец сумев вымолвить хоть что-то. – Я не верю в духов и прочую чепуху. Я врач, человек науки!

Холмс усмехнулся, и в этой усмешке было что-то понимающее.

– И я тоже человек науки, доктор Ватсон. Просто моя наука шире, чем та, что преподают в университетах.

Он жестом указал на странные предметы на столике.

– Есть силы и законы, которые официальная медицина игнорирует. Но от этого они не перестают существовать. Гравитация существовала задолго до Ньютона, не так ли? Так же и силы, связывающие живых и мёртвых.

Стэмфорд стоял в стороне, явно чувствуя себя неловко. Он переминался с ноги на ногу, избегая смотреть на нас.

Холмс продолжил, и в его голосе прозвучала какая-то мягкость:

– Ваш защитник очень силён. Редко встретишь такую преданность, что сохраняется даже после смерти. Он спас вас не только на поле боя, доктор. В госпитале, когда афганец подошёл к вашей койке с ножом, именно он остановил убийцу. И в дороге, когда корабль попал в шторм у мыса Доброй Надежды. Вы должны были умереть дюжину раз.

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Мюррей. Верный Мюррей, который отдал свою жизнь за меня. Но неужели он действительно остался? Неужели всё это время он был рядом?

– Я… я не знаю, что сказать, – пробормотал я.

Холмс кивнул с пониманием, затем резко сменил тему, словно понимая, что я на грани эмоционального срыва.

– Но вы пришли не для спиритических бесед, полагаю?

Он повернулся к Стэмфорду с вопросительным взглядом.

– Мы пришли по делу, – поспешил вмешаться Стэмфорд, явно облегчённый возможностью говорить о чём-то более приземлённом. – Мой приятель ищет себе жильё, а вы жаловались, что не можете найти компаньона для квартиры.

Холмс окинул меня оценивающим взглядом. Что-то в его лице говорило, что он принял решение.

– Квартирка на Бейкер-стрит, – сказал он. – Две спальни, общая гостиная. Подойдёт нам обоим, полагаю. Вы не против запаха крепкого табака?

– Сам курю 'корабельный', – ответил я, стараясь вернуть голосу твёрдость.

– Превосходно. Я держу дома химикаты, иногда провожу эксперименты.

Он многозначительно взглянул на странные предметы на столике.

– И другие… опыты. Не помешает?

Я удивился собственной лёгкости, с которой согласился. Но что-то в Холмсе внушало доверие. И если этот человек действительно видел Мюррея, возможно, он мог помочь мне понять, что происходит.

– Нет, – сказал я. – Не помешает.

– Иногда на меня находит хандра, – предупредил Холмс, возвращаясь к трупу и осматривая синяки на мёртвом теле. – Молчу по целым дням. Не надо думать, что я на вас дуюсь. Просто не обращайте на меня внимания, и это скоро пройдёт. Ну, а вы в чём можете покаяться?

Меня рассмешил этот взаимный допрос, несмотря на всё напряжение предыдущих минут.

– Возможно в будущем я заведу себе щенка-бульдога, – сказал я. – И я не выношу никакого шума, потому что у меня расстроены нервы. Я могу проваляться в постели полдня и вообще невероятно ленив. Когда я здоров, у меня появляется ещё ряд пороков, но сейчас эти самые главные.

– А игру на скрипке вы тоже считаете шумом? – спросил он с лёгким беспокойством.

– Смотря как играть, – ответил я. – Хорошая игра – это дар богов, плохая же…

– Ну, тогда всё в порядке, – весело рассмеялся Холмс. – По-моему, можно считать, что дело улажено, если только вам понравятся комнаты.

– Когда мы их посмотрим?

– Зайдите за мной завтра в полдень. Мы поедем отсюда вместе и обо всём договоримся.

– Хорошо, значит, ровно в полдень, – сказал я, протягивая руку.

Он пожал её с неожиданной силой. Его ладонь была сухой и холодной, пальцы длинными и крепкими. На мгновение я почувствовал странное покалывание, словно слабый электрический разряд.

– До завтра, доктор Ватсон, – сказал Холмс, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – Полагаю, нас ждёт весьма интересное совместное проживание.

Он отпустил мою руку и повернулся обратно к своему эксперименту, явно считая аудиенцию оконченной. Я заметил, как он взял палку и снова склонился над трупом.

Глава III. Жилище на Бейкер-стрит

Мы со Стэмфордом вышли из морга и начали подниматься по лестнице. Некоторое время мы шли молча. Я был слишком потрясён всем услышанным, чтобы говорить. Стэмфорд тоже хранил молчание, но я чувствовал, что он бросает на меня изучающие взгляды.

Когда мы вышли на улицу, я наконец обрёл дар речи.

– Между прочим, – сказал я, останавливаясь и поворачиваясь к Стэмфорду. – Как он ухитрился угадать, что я приехал из Афганистана?

Мой спутник улыбнулся загадочной улыбкой.

– Это главная его особенность, – сказал он. – Многие дорого бы дали, чтобы узнать, как он всё угадывает.

– А, значит, тут какая-то тайна? – воскликнул я.

– Огромная. Изучайте Холмса, Ватсон. Это будет весьма занятно.

Он помолчал, затем добавил серьёзнее:

– Но предупреждаю, это твёрдый орешек. Могу держать пари, что он раскусит вас быстрее, чем вы его.

Мы дошли до угла улицы, где нам предстояло разойтись.

– Спасибо вам за то, что вы нас познакомили, – сказал я, протягивая руку. – Знаете ведь: чтобы узнать человечество, надо изучить человека.

– Стало быть, вы должны изучать Холмса, – сказал Стэмфорд, пожимая мою руку. Его взгляд стал внимательным, почти пытливым. – Ватсон, могу я задать вам личный вопрос?

– Конечно.

– Вы действительно… чувствуете присутствие своего спасителя? Этого шотландца?

Я заколебался. Признаться, в таких вещах означало рискнуть прослыть сумасшедшим. Но после встречи с Холмсом что-то изменилось. Я больше не мог так легко отмахиваться от того, что ощущал.

– Да, – сказал я наконец. – Иногда. Особенно когда мне угрожает опасность. Но я не понимаю, как это возможно.

Стэмфорд кивнул, словно это подтвердило его догадки.

– Холмс поможет вам понять. Если кто и может объяснить такие вещи, так это он. Вы удачно познакомились, Ватсон. Очень удачно.

С этими загадочными словами он попрощался и зашагал прочь. Я смотрел ему вслед, размышляя о странности нашей встречи. Она словно была подготовлена заранее. Стэмфорд появился именно тогда, когда я решил искать квартиру. Он сразу же упомянул о Холмсе. Он повёл меня прямо к нему, как будто зная, где его искать.

– Словно он ждал меня, – подумал я, и эта мысль показалась одновременно тревожной и странно утешительной.

Я медленно зашагал к своей гостинице на Стрэнде. Лондонские улицы шумели вечерней жизнью. Газовые фонари уже зажглись, отбрасывая желтоватые круги света на мокрые мостовые. Извозчики выкрикивали предложения, продавцы газет зазывали покупателей последними новостями. Обычная жизнь города продолжалась, не подозревая о том потрясении, которое я только что испытал.

Я замедлил шаг, позволяя этому хаосу вечернего города омывать меня, словно водой. Лондон дышал во всех своих проявлениях: густой смог, смешанный с запахом угля и сырости; крики торговцев, предлагающих горячие каштаны; стук копыт, отзывающийся в узких переулках. Мимо меня прошёл полисмен, аккуратно поправляя воротничок мундира и бросая внимательный взгляд в сторону толпы – будто подозревал, что ночь несёт с собой куда больше тайн, чем позволяет себе признать.

Прохожие спешили по делам, избегая смотреть друг другу в глаза – в этом было что-то типично лондонское. Казалось, каждый житель города скрывает в себе маленькую историю, достаточно мрачную, чтобы не желать делиться ею. Несколько уличных мальчишек громко смеялись, толкая друг друга плечами, а у газетного лотка бледный юнец монотонно выкрикивал названия последних статей. Его голос тянулся, будто разрезая густой воздух.

И всё же среди привычного шума мне слышалось нечто иное – будто лёгкое, едва уловимое эхо чьих-то шагов, следующих за мной на расстоянии. Оборачивался я напрасно: улица оставалась прежней, равнодушно погружённой в свои дела. Но ощущение, что я не один, преследовало меня до самой гостиницы.

Впервые за многие месяцы я чувствовал что-то кроме апатии и усталости. Любопытство, надежду, даже некоторое возбуждение. Этот Холмс знал о Мюррее. Он видел то, что я только смутно чувствовал. Значит, я не сошёл с ума. Всё, что я ощущал эти месяцы, было реальным.

Мюррей действительно рядом. Он защищает меня. Но почему? Из простой преданности слуги к офицеру? Или была какая-то другая причина в тех гэльских словах, что прошептал умирающий шотландец?

Я пытался восстановить в памяти тот день, когда впервые встретил Мюррея. Он стоял передо мной в рядовом строю – рослый, рыжеволосый, с тем спокойным выражением лица, которое всегда выдавало в нём человека, для которого опасность была скорее рутиной, чем исключением. Он разговаривал с легким северным акцентом и обладал странным, почти зловещим умением появляться рядом именно тогда, когда это было нужно.

Вспомнился один вечер в Афганистане, когда мы застряли в ущелье, окружённые абсолютной тишиной – такой, что слышно было собственное дыхание. Именно тогда Мюррей, не произнося ни слова, вдруг положил мне руку на плечо и повёл в сторону. Через минуту в том самом месте, где я стоял мгновение назад, просвистела пуля. Мюррей, на мой молчаливый взгляд, лишь пожал плечами. И я, не задавая вопросов, принял его объяснение.

Теперь, оглядываясь назад, я понимал: его инстинкты были чем-то большим, чем врождённое чутьё солдата. Он словно предчувствовал судьбу – свою и мою.

Я вернулся в свою маленькую комнату на Стрэнде. Зажёг лампу и сел на край кровати. Рука моя непроизвольно потянулась к медальону, который я носил под рубашкой. Это был единственный предмет, оставшийся у меня от Мюррея, его полковой знак, который непонятно каким образом оказался на моей шее в тот последний день.

Я держал медальон в руке, разглядывая его при свете лампы. Знак Пятого Нортумберлендского стрелкового полка с девизом "Quo Fata Vocant". "Куда зовёт судьба".

– Мюррей, – прошептал я в пустоту комнаты. – Если ты действительно здесь, если ты слышишь меня… я благодарен тебе. За всё.

На несколько мгновений мне показалось, что воздух в комнате стал теплее, плотнее. Словно в ответ на мои слова. Затем ощущение прошло, но оставило после себя чувство покоя, которого я не испытывал давно.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, и впервые за месяцы заснул без кошмаров. Мне снился Мюррей, не окровавленный и умирающий, каким я видел его в последний раз, а живой и улыбающийся, каким он был в лучшие дни нашей службы. Во сне он стоял у окна, глядя на меня, и в его глазах была такая преданность и забота, что я проснулся со слезами на щеках.

Утро застало меня в странном настроении. С одной стороны, я чувствовал себя более отдохнувшим, чем за весь последний месяц. С другой, меня мучило беспокойство о предстоящей встрече с Холмсом. Что я знал о нём? Почти ничего. Стэмфорд говорил о нём как о чудаке, одержимом наукой. Он бил трупы палками, проводил странные эксперименты, и, что самое невероятное, он видел духов.

Но несмотря на всю странность ситуации, я не мог отрицать, что чувствую какое-то влечение к этому человеку. Может быть, потому что он был первым, кто не счёл меня сумасшедшим, когда речь зашла о Мюррее. Может быть, потому что в его пронзительных серых глазах я увидел отблеск того же одиночества, которое так хорошо знал сам.

Я вышел из гостиницы раньше обычного, надеясь пройтись и тем самым успокоить нарастающее волнение. Лондон просыпался неохотно: молочницы скользили мимо с корзинами, уличные подметальщики лениво скребли мостовую, а редкие прохожие спешили скрыться в тумане, который стелился по земле плотным молочным слоем.

Каждый шаг давался мне легко, будто мышцы, застывшие от усталости последних месяцев, наконец вспомнили своё прежнее состояние. И всё же мои мысли возвращались к предстоящей встрече. Холмс казался человеком, который видит в собеседнике больше, чем тот готов открыть. Мне было не по себе от мысли, что он может прочитать мои страхи так же легко, как врач читает клиническую карту пациента.

Но вместе с этим я ощущал лёгкую искру любопытства – ту, что когда-то вела меня в медицину, ту, что давно угасла в Афганистане и вдруг вновь вспыхнула благодаря этому странному человеку.

Ровно в полдень я стоял у входа в больницу. Холмс уже ждал меня. Он был одет в длинное чёрное пальто и держал в руке трость. Увидев меня, он кивнул с видом удовлетворения.

– Пунктуальность хорошее качество, доктор Ватсон, – сказал он. – Кэб уже ждёт. Поехали смотреть нашу будущую обитель.

Мы сели в кэб, и пока мы ехали по улицам Лондона к Бейкер-стрит, Холмс несколько раз молча оценивающе взглянул на меня изучающе. Я тоже хранил молчание, не зная, с чего начать разговор.

– Ваш защитник с вами, – внезапно сказал Холмс, глядя куда-то в пространство рядом со мной. – Он никогда не покидает вас. Удивительная преданность.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Вы… видите его сейчас?

– Не совсем вижу, – ответил Холмс задумчиво. – Скорее, ощущаю. Он как тень, наложенная на реальность. Большинство людей этого не замечают, но если знаешь, на что смотреть…

Он повернулся ко мне.

– Завтра, если хотите, я могу попытаться установить более чёткий контакт. Есть способы. Но это может быть… эмоционально тяжело для вас.

Я проглотил комок в горле.

– Я подумаю об этом.

Холмс кивнул и больше не поднимал эту тему. Остаток пути мы ехали молча, но это было не напряжённое, а скорее задумчивое молчание. Каждый был занят своими мыслями.

Квартира на Бейкер-стрит оказалась вполне приличной. Две спальни, просторная общая гостиная с большими окнами, выходящими на улицу. Цена была разумной, если делить на двоих. Мы с Холмсом обменялись взглядами и одновременно кивнули.

– Думаю, нам здесь будет вполне удобно, – сказал Холмс, оглядывая помещение с видом собственника. – Завтра я перевезу свои вещи. А вы?

– Я тоже, – ответил я. – У меня немного багажа.

Так началось наше совместное проживание. Я ещё не знал тогда, какие удивительные приключения ждут меня впереди. Я не подозревал, что этот высокий, худощавый человек с пронзительными серыми глазами станет не только моим соседом по квартире, но и самым близким другом. И я не мог предположить, что, благодаря ему я наконец пойму истинную природу того, что связывало меня с Мюрреем, и узнаю о мире гораздо больше, чем когда-либо преподавали в университете.

Но это всё было впереди. А пока что я просто стоял в новой квартире на Бейкер-стрит и чувствовал, что впервые за долгие месяцы оказался в правильном месте. И рядом со мной, невидимый, но вполне реальный, стоял верный Мюррей, мой призрак-хранитель, который отдал жизнь, чтобы спасти меня, и остался рядом даже после смерти.

Завтра начнётся новая глава моей жизни. Глава, полная тайн, загадок и открытий. И я был готов к ней.

Глава IV. Любопытство доктора Ватсона

На следующий день мы встретились в условленный час и поехали смотреть квартиру на Бейкер-стрит, дом номер 221-б, о которой Холмс упоминал накануне. Экипаж катился по утреннему Лондону, ещё не вполне проснувшемуся, но уже наполненному привычной суетой. Торговцы открывали лавки, трубочисты с длинными щётками на плечах спешили к первым клиентам, а редкие прохожие укутывались в пальто от утренней сырости.

Холмс сидел напротив меня, глядя в окно с видом человека, погружённого в свои мысли. Я же размышлял о том, насколько странным было наше вчерашнее знакомство и какие тайны может скрывать этот человек.

– Доктор, – внезапно заговорил Холмс, не отрывая взгляда от окна, – вы заметили нечто примечательное в адресе, который мы едем осматривать?

– Бейкер-стрит? – переспросил я. – Весьма респектабельный район, насколько я знаю.

– Не только район, – Холмс наконец повернулся ко мне, и в его серых глазах мелькнул интерес. – Номер дома. 221-б. Сложите цифры: два, два и один. Получается пять. Согласно древней науке нумерологии, пятёрка символизирует перемены, движение, постоянное обновление. Это число путешественников, искателей истины, тех, кто не может оставаться на месте.

Я удивлённо посмотрел на него. Нумерология не входила в круг моих интересов, и я всегда считал подобные вещи суеверием, не достойным внимания человека науки. Но Холмс говорил об этом с такой серьёзностью, словно речь шла о химической формуле или анатомическом факте.

– Вы изучали нумерологию? – осторожно спросил я.

– Я изучал много разных наук, доктор, – ответил Холмс уклончиво. – Мир полон знаний, которые официальная наука предпочитает игнорировать. Это не делает их менее истинными.

Квартира оказалась в точности такой, как я себе представлял по описанию: две удобных спальни и просторная, светлая гостиная с двумя большими окнами, выходящими на улицу. Комнаты были уютно обставлены, хотя и требовали некоторого ремонта. Плата, разделенная на двоих, оказалась вполне разумной, и мы тут же договорились с хозяйкой о найме.

– Превосходно, – сказал Холмс, оглядывая гостиную с видом знатока. – Высокие потолки, хорошая вентиляция. Это важно для химических экспериментов. И окна выходят на улицу, что позволит наблюдать за приходящими клиентами заранее.

В тот же вечер я перевёз из гостиницы свои немногочисленные пожитки, а наутро прибыл Шерлок Холмс с несколькими ящиками, саквояжами и странными коробками, о содержимом которых я не решился расспрашивать. День-другой мы возились с распаковкой и раскладкой нашего имущества, стараясь найти для каждой вещи наилучшее место.

Холмс занял под свой кабинет один угол гостиной, где установил химический столик с колбами, ретортами и другими приборами, назначение которых я не всегда мог определить. Рядом разместилась внушительная книжная полка, уставленная томами самого разного вида и возраста. Я заметил несколько современных изданий по химии и токсикологии, но большинство книг были старинными фолиантами в кожаных переплётах, многие с позолоченными корешками, а некоторые и вовсе без видимых надписей.

Постепенно мы стали обживать своё жилище и приспосабливаться к новым условиям. Именно тогда я начал по-настоящему наблюдать за своим новым соседом, и любопытство моё разгоралось с каждым днём. Мне не терпелось узнать, чем конкретно занимается Шерлок, какая его профессия.

Узнав, что Холмс разбирается в нумерологии, я решил более внимательно изучить его образ жизни, круг интересов и уровень знаний. Холмс, безусловно, был не из тех, с кем трудно ужиться. Он вёл на первый взгляд размеренный образ жизни и обычно был верен своим привычкам. Редко, когда он ложился спать после десяти вечера, а по утрам, как правило, успевал позавтракать и уйти, пока я ещё валялся в постели. Иногда он просиживал целый день в какой-то лаборатории, о расположении которой особо не распространялся. А иногда уходил, совершая долгие прогулки, которые, по-видимому, заводили его в самые различные уголки Лондона.

Но время от времени его энергичность сменялась странной апатией. Он мог целыми днями лежать на диване в гостиной, не произнося ни слова и почти не шевелясь. В такие дни я замечал в его глазах странную, отрешённую пустоту, и поневоле задумался, не пристрастился ли он к наркотикам. Однако размеренность и, осмелюсь сказать, целомудренность его образа жизни опровергали подобные мысли.

Однажды, когда Холмс провёл уже второй день на диване, уставившись в потолок, я не выдержал и во время обеда осторожно поинтересовался его самочувствием.

– Вы не больны, Холмс? – спросил я, стараясь придать голосу профессиональную озабоченность. – Как врач, я не могу не заметить, что последние дни вы едва двигаетесь.

Холмс медленно перевёл на меня взгляд, словно возвращаясь из далёких краёв.

– Напротив, доктор, я совершенно здоров, – ответил он с лёгкой улыбкой. – Я просто следую графику биоритмов, который составил для себя много лет назад. Человеческий организм имеет свои циклы активности и покоя, и игнорирование их ведёт к истощению. После периодов интенсивной работы мне необходим отдых, причём не только физический, но и ментальный. Я позволяю разуму отдыхать, освобождаю его от лишних мыслей.

– Вы составили график собственных биоритмов? – удивился я.

– Разумеется. Это несложно, если знать точную дату своего рождения и владеть некоторыми знаниями. Следование этому графику значительно повышает продуктивность.

Я покачал головой, поражённый методичностью, с которой этот человек подходил даже к таким естественным вещам, как отдых.

К концу второй недели я попытался составить для себя более полное представление о его личности. Ростом он был больше шести футов, но при своей необычайной худобе казался ещё выше. Взгляд у него был острый, пронизывающий, если не считать тех периодов оцепенения. Тонкий орлиный нос придавал его лицу выражение живой энергии. Руки его были вечно в чернилах и пятнах от разных химикалий, зато он обладал удивительной деликатностью в обращении с хрупкими приборами.

Дни шли за днями, а меня всё сильнее интересовала личность Шерлока Холмса. Читатель, пожалуй, сочтёт меня отпетым охотником до чужих дел, если я признаюсь, какое любопытство возбуждал во мне этот человек и как часто я пытался проникнуть за стену сдержанности, которой он огораживал всё, что касалось лично его. Но прежде чем осуждать, вспомните, до чего бесцельна была тогда моя жизнь и как мало было вокруг такого, что могло бы занять мой праздный ум.

Однажды вечером, когда Холмс находился в очередном периоде отдыха и мы оба остались дома, я решился задать ему более личные вопросы. Мы сидели в гостиной после ужина, и располагающая атмосфера, казалось, благоприятствовала откровенности.

– Холмс, – начал я осторожно, – не сочтите за бестактность, но мне интересно узнать больше о вашем прошлом. Где вы получили образование? Ваши родители живы?

Лицо Холмса на мгновение приняло отстранённое выражение, словно он обдумывал, что именно и сколько может рассказать.

– Моё прошлое, доктор, не самая увлекательная тема для беседы, – ответил он наконец. – Скажу лишь, что меня похитили в возрасте десяти лет. Родителей своих я почти не помню, лишь смутные образы, словно из сна. После похищения я жил далеко от Англии, в горной стране на востоке, где получил образование весьма необычного толка.

Он замолчал, давая понять, что тема закрыта. Я хотел расспросить подробнее, но что-то в его взгляде остановило меня. Очевидно, воспоминания эти были для него болезненными или по какой-то причине запретными.

– Простите, если я задел больную тему, – сказал я.

– Не беспокойтесь, доктор. Просто некоторые вещи лучше оставить в прошлом. – Холмс встал и подошёл к своей книжной полке. – Скажите лучше, интересуетесь ли вы чтением?

Я согласился, что да, хотя в последнее время читал мало. Холмс кивнул и больше не возвращался к разговору о своём прошлом. Я же понял: чем больше я изучаю Холмса, тем больше тайн обнаруживается в его личности. Это одновременно раздражало и притягивало меня.

В последующие дни я не мог не заметить, что Холмс обладает обширными и странными познаниями. Его интересы часто не соответствовали традиционным наукам, преподаваемым в университетах. Он мог часами рассуждать о свойствах редких ядов или методах определения давности пятен крови, но совершенно не интересовался политикой или литературой. Однажды я упомянул в разговоре имя Томаса Карлейля, и Холмс простодушно спросил, кто это такой.

Но более всего меня поразила его библиотека. Я уже отмечал, что большинство книг на его полке были старинными фолиантами. Как-то раз, когда Холмс отлучился, я не удержался и подошёл поближе, чтобы рассмотреть корешки. Многие книги были на латыни, что ещё можно было объяснить медицинским или химическим образованием. Но некоторые тома были написаны на языках, которых я не узнавал. Один особенно толстый фолиант в тёмно-коричневом кожаном переплёте привлёк моё внимание. Я осторожно снял его с полки и открыл.

Страницы были покрыты странными знаками, не похожими ни на один алфавит, который мне доводилось видеть. Иллюстрации изображали геометрические фигуры, звёздные карты и символы, значение которых оставалось для меня загадкой. В этот момент дверь открылась, и вошёл Холмс.

– Интересная книга, не правда ли? – спокойно заметил он, видя меня с фолиантом в руках.

Я смутился, чувствуя себя застигнутым за недостойным занятием.

– Прошу прощения, я не удержался от любопытства. Что это за книга? На каком языке она написана?

Холмс подошёл ближе и взглянул на открытую страницу.

– Это очень старая книга, доктор. Трактат по древней философии и астрологии. Язык давно мёртв, и лишь немногие могут его прочесть.

– А вы можете?

– До некоторой степени, – уклончиво ответил Холмс. – Но это довольно специфические знания, вряд ли они заинтересуют вас, как врача.

Мне захотелось расспросить его о книге подробнее, однако Холмс уже склонился над своими химическими колбами, давая понять, что разговор окончен, но моё любопытство уже было разбужено. Чтобы проверить, что на самом деле представляет из себя библиотека Холмса и нет ли тут преувеличенной таинственности, я решился на небольшой эксперимент.

На следующий день, когда Холмс ушёл по своим делам, я снова взял тот же фолиант с полки. На этот раз я действовал с определённой целью. Тщательно завернув книгу в бумагу, я отправился в публичную библиотеку Лондона, надеясь получить консультацию у кого-нибудь из учёных библиографов.

Главный библиотекарь, пожилой джентльмен с седыми бакенбардами и золотыми очками, принял меня в своём кабинете. Я развернул книгу и объяснил, что хотел бы узнать о её происхождении и языке.

Библиотекарь взял фолиант с почтительностью, которую обычно проявляют к древним артефактам, и долго изучал страницы, время от времени издавая удивлённые возгласы.

– Замечательно, – пробормотал он наконец. – Поистине замечательно. Где вы раздобыли эту книгу, сэр?

– Она принадлежит моему… знакомому, – уклончиво ответил я. – Можете ли вы определить язык?

– С определённостью сказать трудно, – медленно проговорил библиотекарь, всё ещё перелистывая страницы. – Но я склонен полагать, что это один из восточных языков, возможно, тибетский или санскрит в очень архаичной форме. Судя по состоянию пергамента и чернил, книге не менее трёхсот лет. Это чрезвычайно ценный экземпляр. Ваш знакомый… он коллекционер?

– Что-то вроде того, – пробормотал я, внезапно ощутив неловкость. Что, если Холмс придаёт этой книге особое значение? Что, если я совершил серьёзную бестактность, вынеся её из дома без разрешения?

Я поспешно поблагодарил библиотекаря и вернулся на Бейкер-стрит. К счастью, Холмса ещё не было дома, и я успел вернуть фолиант на место.

Глава V. За гранью понимания

Остаток дня я провёл в состоянии тревожного ожидания. Каждый скрип на лестнице заставлял меня вздрагивать, каждый шум за дверью казался предвестником неприятностей. Я пытался читать вечернюю газету, но строки расплывались перед глазами.

К вечеру я почти убедил себя, что всё обошлось. Холмс вернулся в обычном расположении духа, даже напевал что-то себе под нос, разбирая корреспонденцию. Миссис Хадсон накрыла на стол, и мы принялись за ужин. Я уже начал расслабляться, когда понял, что слишком рано праздную победу.

Мы сидели за столом, и я старался выглядеть как можно более невозмутимо, когда Холмс внезапно поднял на меня взгляд и с лёгкой усмешкой спросил:

– Скажите, Ватсон, смогли ли вы прочитать хоть одно слово в книге, которую брали сегодня с моей полки?

Я закашлялся и чуть не подавился супом.

– Я… как вы…

– О, это было совсем несложно заметить, – продолжал Холмс, явно наслаждаясь моим замешательством. – Книга стояла не совсем на том месте, где я её оставил. Вы весьма аккуратно вернули её, но всё же под небольшим углом.

Я молчал, не зная, что сказать.

– И скажите, понравилась ли эта книга библиографам из Лондонской публичной библиотеки? – спокойно добавил Холмс, возвращаясь к своему ужину. – На корешке остался едва заметный отпечаток зелёных чернил, которым ведут записи сотрудники в этой библиотеке.

Я покраснел до корней волос.

– Холмс, я приношу свои извинения. Это было бестактно с моей стороны…

– Ничего страшного, доктор, – перебил он, не поднимая глаз от тарелки. – Любопытство – естественное качество для человека вашего ума. Впрочем, в следующий раз, если вам понадобится что-то узнать, просто спросите меня. Это избавит вас от необходимости таскать тяжёлые фолианты через весь Лондон.

Он больше не возвращался к этой теме, и я был благодарен за его такт. Но инцидент этот преподал мне урок: Холмс замечал гораздо больше, чем казалось на первый взгляд, и немногое ускользало от его внимания.

Были и другие странности, которые я наблюдал в те первые недели нашего совместного проживания. Одна из них касалась музыки. Холмс превосходно играл на скрипке. Я знал это с самого начала, он не раз, по моей просьбе, исполнял любимые мною мелодии – сонаты Моцарта, «Песни без слов» Мендельсона и другие произведения. Его игра была технически безупречной и эмоционально насыщенной.

Но когда Холмс оставался один в гостиной, характер его музицирования менялся. Он откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и водил смычком по струнам, извлекая звуки, которые трудно было назвать мелодией. Иногда это были протяжные, печальные ноты. Иногда – отрывистые, резкие звуки. Казалось, он импровизировал, повинуясь какому-то внутреннему ритму, недоступному для других.

Однажды вечером, когда эти странные звуки продолжались особенно долго, я не выдержал и вышел из своей спальни в гостиную. Я постарался войти тихо, не желая прерывать Холмса, и то, что я увидел, заставило меня замереть на пороге.

Холмс сидел в кресле с закрытыми глазами, водя смычком по струнам. Скрипка издавала странные, почти гипнотические звуки, то высокие и пронзительные, то низкие и гудящие. Но не это поразило меня больше всего. На столе перед Холмсом стояло несколько свечей – я отчётливо помнил, что видел их там раньше в подсвечниках. Теперь же свечи парили в воздухе примерно на фут выше поверхности стола, медленно покачиваясь в такт музыке.

Пламя свечей вело себя столь же странно. При извлечении высоких нот огонь разгорался ярче, вытягиваясь вверх острыми языками. При низких – приглушался почти до полного угасания. А когда Холмс проводил смычком особенно медленно и протяжно, пламя всех свечей одновременно отклонялось в сторону, становясь почти параллельным столу, словно на него дул сильный ветер. Но воздух в гостиной был совершенно неподвижен.

Я стоял, не в силах пошевелиться, зачарованный этим невероятным зрелищем. Холмс продолжал играть, погружённый в какое-то состояние глубокой концентрации. Его лицо было спокойным и безмятежным, но в складке между бровей читалось напряжение.

Наконец звуки стихли. Холмс продолжал сидеть с закрытыми глазами, и в тот же момент свечи мягко опустились обратно на подсвечники. Пламя вернулось к обычному, ровному горению. Я бесшумно попятился назад, прежде чем он успел заметить меня, и так же тихо вернулся к себе в спальню, аккуратно затворив дверь.

Это была явная магия, не оставлявшая места для рациональных объяснений. Никакие фокусы или ловкость рук не могли заставить свечи парить в воздухе и реагировать на музыку подобным образом. Холмс управлял силами, о которых я ничего не знал и которым едва мог поверить, несмотря на свидетельство собственных глаз.

Но спрашивать его об этом? Нет, я инстинктивно чувствовал, что это была бы бесполезная затея. Холмс и так уже продемонстрировал свою неохоту обсуждать такие темы. Это была очередная тайна, которую мне предстояло либо принять, либо попытаться разгадать самостоятельно. Я выбрал первое. Во всяком случае, пока.

В течение первого месяца я заметил, что у Холмса бывают посетители, и весьма разнообразные. Раза два в неделю появлялся мистер Лестрейд из Скотланд-Ярда, с которым меня познакомил Холмс на третий день нашего переезда на новую квартиру. Затем однажды утром пришла элегантная молодая особа в модном платье и шляпке с вуалью. Она просидела у Холмса не менее получаса, и когда выходила, лицо её было заплаканным, но в то же время просветлённым, словно она получила утешение или надежду.

В другой день явился седой, обтрепанный старик, похожий на старьевщика. Он был явно взволнован и размахивал руками, что-то горячо объясняя Холмсу. Почти следом за ним пришла старуха в стоптанных башмаках с узлом в руках. Однажды с моим соседом долго беседовал пожилой джентльмен с седой шевелюрой, одетый весьма респектабельно. Потом заходил вокзальный носильщик в форменной куртке из вельвета.

Каждый раз, когда появлялся кто-нибудь из этих разношёрстных визитёров, Холмс просил меня позволения занять гостиную, и я уходил к себе в спальню. «Приходится использовать эту комнату для деловых встреч», – объяснял он, извиняясь за причиняемые неудобства. «Эти люди – мои клиенты».

Я заметил также странную закономерность. Иногда, когда кто-то приходил к Холмсу, я чувствовал присутствие Мюррея особенно остро. Холодок пробегал по спине, воздух словно уплотнялся вокруг меня. Это случалось не всегда, но достаточно часто, чтобы я начал задумываться о причинах. Особенно сильным это ощущение было в день визита того старика-старьевщика и один раз, когда пришёл молодой человек в дорогом, но изрядно помятом костюме, с лихорадочным блеском в глазах и нервными движениями.

Я спросил Холмса об этом как-то вечером, после ухода очередного клиента.

– Холмс, скажите, вы не замечали ничего необычного в некоторых ваших посетителях?

– Необычного? – переспросил он, поднимая взгляд от какой-то записи. – В каком смысле?

– Ну, как бы это объяснить… – Я замялся, не зная, как сформулировать свои ощущения, не выставив себя суеверным дураком. – Иногда мне кажется, что некоторые из них… несут с собой что-то тревожное. Какую-то угрозу.

Холмс пристально посмотрел на меня, и на его лице промелькнуло понимание.

– Ваш дух-хранитель предупреждает вас, – сказал он просто. – Он чувствует опасность раньше, чем вы осознаёте её разумом. Некоторые из моих клиентов действительно связаны с тёмными делами. Не все, кто обращается за помощью, невинны. Иногда ко мне приходят те, кто сами балансируют на грани закона, или те, кто несёт на себе следы соприкосновения со злом. Дух Мюррея это чувствует и пытается защитить вас.

– Значит, мне следует опасаться этих людей?

– Не обязательно опасаться, но быть настороже – безусловно. Впрочем, пока я здесь, вам ничто не угрожает. И ваш хранитель тоже на страже.

Эти слова были одновременно успокаивающими и тревожными. Они подтверждали реальность существования Мюррея, а также напоминали о том, что мир, в который я вступил, следуя за Холмсом, был полон скрытых опасностей.

Утро четырнадцатого марта принесло ещё одно странное открытие. Я встал раньше обычного и застал Холмса уже за завтраком. Наша хозяйка, миссис Хадсон, привыкла к тому, что я поздно встаю, и ещё не успела поставить мне прибор. Несколько раздражённый этим обстоятельством, я позвонил и попросил подать завтрак.

Чтобы скоротать время ожидания, я взял со стола журнал и принялся его перелистывать. Одна из статей была отчёркнута карандашом. Заголовок показался мне претенциозным и весьма странным: «Вода как носитель памяти и информации: новый взгляд на природу жидкостей».

Я начал читать из любопытства. Автор утверждал, что вода способна сохранять информацию о веществах и событиях, с которыми соприкасалась. Согласно статье, молекулы воды образуют особые структуры, которые могут служить своего рода записью происходившего. Это объясняло бы многие загадки – от действия гомеопатических средств до способности воды из священных источников оказывать целебное воздействие. Автор ссылался на эксперименты и наблюдения, но выводы казались мне невероятными, граничащими с фантастикой.

– Что за чепуха! – воскликнул я, отбрасывая журнал на стол. – В жизни не читал такой галиматьи. Вода как носитель информации? Абсурд!

– Вы находите это абсурдным? – спокойно спросил Холмс, не поднимая глаз от своей тарелки.

– Разумеется! Это противоречит всем законам химии и физики. Вода – это просто соединение водорода и кислорода, не более того.

– Эту статью написал я, – спокойно заметил Холмс, наконец взглянув на меня.

Я уставился на него в изумлении.

– Вы?! Но… но это же…

– Противоречит официальной науке? – Холмс усмехнулся. – Безусловно. Скажите, Ватсон, вы когда-нибудь задумывались, почему обыкновенная вода в определённые религиозные даты считается целебной и никогда не становится затхлой? Почему в фольклоре различных народов, живущих на разных материках, есть упоминание о “живой” и “мёртвой” воде?

– Суеверия, – автоматически ответил я. – Предрассудки.

– Или знания, которые современная наука ещё не готова признавать? – Холмс отодвинул тарелку и подался вперёд. – Видите ли, Ватсон, я провёл многочисленные эксперименты. Вода действительно способна сохранять информацию. Не в химическом смысле, а в более тонком. Это связано с тем, что в восточных учениях называют энергией, а в некоторых западных школах – эфиром. Структура молекул воды может изменяться под воздействием различных факторов, и эти изменения сохраняются.

Мне хотелось возразить, но я не нашёл слов. Миссис Хадсон принесла мой завтрак, и я принялся за еду, размышляя над услышанным. С одной стороны, всё моё образование восставало против подобных идей. С другой – я уже видел достаточно странного в этом доме, чтобы не отметать всё с порога.

– Холмс, – сказал я наконец, – я не понимаю. Вы человек науки, вы проводите химические эксперименты, вы используете логику и наблюдение. Но в то же время вы говорите о вещах, которые наука не признаёт. Вы занимаетесь… – Я замялся, подыскивая слово.

– Оккультизмом? – подсказал Холмс. – Магией? Да, доктор. И вижу по вашему лицу, что это слово пугает вас. Но позвольте объяснить. То, что вы называете магией, для меня всего лишь наука, которую официальное сообщество пока не готово признать. Всё имеет свои законы и правила. Просто эти законы выходят за рамки того, что преподают в университетах.

Он встал и подошёл к окну, заложив руки за спину.

– Вы врач, доктор Ватсон. Скажите, сто лет назад врачи знали о микробах? О том, что невидимые глазу существа могут вызывать болезни?

– Нет, конечно. Теория микробов развилась относительно недавно.

– Именно. И сто лет назад врач, утверждавший подобное, был бы осмеян и, возможно, изгнан из медицинского сообщества. Но микробы существовали всегда, независимо от того, знали о них или нет. Так же обстоит дело и с силами, которые я изучаю. Они существуют, они действуют по определённым законам. И рано или поздно наука признает их. А пока что я работаю на границе между признанным и непризнанным.

Я молчал, переваривая его слова. В них была своя логика, хоть и тревожная.

– И ваши клиенты… – начал я. – Они приходят к вам с обычными делами или…

– И с теми, и с другими, – ответил Холмс. – Иногда человеку достаточно обычной логики и здравого смысла, чтобы распутать его проблему. Иногда требуется нечто большее. Я помогаю и в том, и в другом случае.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал серьёзным.

– Ватсон, я ценю вашу откровенность и ваше любопытство. Но должен предупредить: знание несёт в себе опасность. Чем больше вы узнаете о той стороне мира, которую я исследую, тем труднее будет вернуться к прежней, простой жизни. Вы уверены, что хотите продолжать задавать вопросы?

Я задумался. Действительно ли я хотел знать больше? Часть меня желала отступить, вернуться к привычной рациональности медицины и науки. Но другая часть, более сильная, жаждала понимания. Я уже слишком много увидел и пережил – и в Афганистане с Мюрреем, и здесь, в этом доме.

– Да, – твёрдо сказал я. – Я хочу понимать. Хотя бы потому, что это касается меня лично. Мюррей, мой хранитель… я должен знать, что с ним происходит, почему он остался.

Холмс кивнул с видом удовлетворения.

– Хорошо. Тогда я согласен отвечать на ваши вопросы. Не на все и не сразу, но постепенно вы узнаете то, что вам необходимо знать.

Глава VI. Откровения о профессии необычного сыщика

Однажды вечером мы сидели с Шерлоком Холмсом в гостиной. Это был один из тех вечеров, когда нам обоим было нечего делать, и мы могли, наконец, позволить себе просто поговорить.

– Холмс, какая ваша профессия? – спросил я.

Холмс поднялся с кресла и прошёлся по комнате, словно обдумывая, с чего начать. Затем остановился у камина и задумчиво посмотрел на огонь. В его взгляде читалась та особенная сосредоточенность, которую я уже успел заметить, когда он размышлял над сложными вопросами.

Он вернулся к столу и сел напротив меня, откинувшись на спинку стула.

– Как я уже упоминал при нашей первой встрече, моя профессия довольно редкая. Я сыщик, единственный в своём роде, насколько мне известно. В Лондоне множество сыщиков – государственных и частных. Когда они заходят в тупик, они обращаются ко мне. Я изучаю обстоятельства дела и, опираясь на свои знания – как обычные, так и необычные – указываю им верное направление.

– Таким сыщикам, как Лестрейд? – спросил я.

– Именно. Лестрейд, известный сыщик из Скотланд-Ярда. Но недавно он не сумел разобраться в одном деле о подлоге. Документы были поддельными, это было очевидно. Но методы подделки были такими, что никакие обычные средства не позволяли это доказать. Вот тогда он и пришёл ко мне.

– И вы помогли?

– Да. Я определил, что при создании подделки использовались не только обычные химические вещества, но и определённые энергетические воздействия. Фальсификатор применил старинную технику известную в узких кругах под названием “отвод глаз” или “морок. Но зная, на что смотреть, я смог выявить подделку.

– Удивительно, – пробормотал я.

– Чаще всего, – продолжал Холмс, —ко мне посылают людей частные агентства. Это люди, попавшие в беду. Я выслушиваю их истории, они выслушивают моё толкование, и я кладу в карман гонорар. Бывают случаи, когда требуется мое непосредственное участие в деле. Часто проблема решается обычными методами, но иногда требуется нечто большее.

Я покачал головой, всё ещё пытаясь примирить образ рационального сыщика с тем, что я узнал об оккультных практиках Холмса.

– Но как вы… – Я запнулся, не зная, как сформулировать вопрос. – Как вы определяете, что именно требуется в каждом конкретном случае?

– Опыт, доктор. И наблюдательность. Видите ли, большинство людей не замечают тонких признаков. Но я вижу больше, чем обычный человек. Помните, как при нашей первой встрече я определил ваше прошлое?

– Вы сказали, что это была дедукция.

– Отчасти да. Но не только. Позвольте мне объяснить более подробно. – Холмс откинулся на спинку стула и сложил пальцы домиком. – Когда я смотрю на человека, я вижу не только его внешность. Я вижу ауру – тонкое энергетическое поле, окружающее каждое живое существо. У разных людей аура разная – по цвету, по плотности, по характеру. Болезни оставляют в ауре определённые следы. Эмоции окрашивают её. Прошлое накладывает отпечатки.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Когда я увидел вас в первый раз, я заметил в вашей ауре тёмное пятно в области плеча – след ранения. Оно было серовато-багровым, с неровными краями, что характерно для огнестрельных ран. Я увидел желтоватый оттенок, который окутывал всю фигуру – это след тропической лихорадки, причём конкретно той, что распространена в Афганистане. Я заметил особый загар. Военную выправку я увидел обычным зрением. Складывая всё вместе, я пришёл к выводу о вашем прошлом.

– Вы видите ауры, – медленно повторил я. – То есть буквально видите нечто вокруг людей?

– Да. Это умение можно развить, хотя требуются годы тренировки. Некоторые рождаются с этой способностью, другие приобретают её через обучение. Я принадлежу ко второй категории.

– И вы можете видеть ауры духов? Сущностей?

– Да. Более того, я могу взаимодействовать с ними, при необходимости. Ваш Мюррей, например, имеет очень яркую, стабильную ауру для духа. Обычно духи быстро рассеиваются, их энергия слабеет. Но он удерживается рядом с вами благодаря силе клятвы, которую дал перед смертью. Это редкость.

Я сидел молча, ошеломлённый этими откровениями. Мир вдруг стал гораздо сложнее и удивительнее, чем я представлял. И в то же время страшнее. Если существовали духи и ауры, что ещё существовало за пределами моего понимания?

– Я вижу по вашему лицу, что это многое меняет для вас, – мягко сказал Холмс. – Не спешите делать выводы. Дайте себе время привыкнуть к этим идеям. Постепенно всё станет понятнее.

В последующие дни я действительно пытался привыкнуть к новому пониманию мира. Холмс не навязывал своих объяснений, но время от времени делал замечания, которые расширяли мой кругозор. Он показывал мне книги из своей библиотеки, объясняя символы и концепции. Некоторые вещи я понимал, другие казались слишком сложными или чуждыми моему образу мышления.

Однако жизнь шла своим чередом. Холмс продолжал принимать клиентов, иногда уходил на целый день, возвращаясь усталым и совершенно обессиленным. Я постепенно восстанавливал здоровье, совершал прогулки по Лондону, читал газеты и медицинские журналы. Мы установили комфортный распорядок совместной жизни, привыкли к привычкам друг друга.

Но Холмс всё чаще стал жаловаться на скуку. Он говорил, что настоящих преступлений и достойных дел становится всё меньше. Большинство случаев были банальными, не требующими особых усилий или применения необычных методов.

– Всё грубо и незамысловато, – жаловался он однажды вечером, расхаживая по гостиной. – Ограбления, подделки, супружеские измены. Ничего, что требовало бы настоящего напряжения ума. Я мог бы прославиться, доктор, если бы нашлось дело достойное моих способностей. Но раскрывать пока нечего.

Я слушал его с сочувствием, понимая это чувство невостребованности таланта.

Но однажды вечером, примерно через месяц после нашего вселения, Холмс вошел в гостиную с довольным видом.

– Ватсон, – объявил он, – моей скуке завтра придёт конец.

Я поднял взгляд от книги, которую читал.

– Неужели? Откуда такая уверенность?

Холмс подошёл к столу, где среди различных предметов лежала колода карт. Он взял её и показал мне. Это были не обычные игральные карты, а таро – я узнал характерные изображения.

– Сегодня днем я разложил карты, – объяснил Холмс. – Это древняя практика гадания, но при правильном использовании она может давать удивительно точные результаты. Карты предсказали мне интересное дело, которое появится завтра. Нечто необычное, требующее всех моих способностей.

– Вы верите в гадание? – удивился я.

– Я не верю слепо, но я знаю, что карты таро, при умелом использовании, могут открывать скрытые закономерности. Это не магия в прямом смысле, а скорее способ настроить интуицию, увидеть то, что ускользает от обычного восприятия. И мои расклады редко ошибаются.

Он положил карты обратно на стол.

– Так что готовьтесь, доктор. Завтра, вероятно, будет интересный день.

Я с сомнением покачал головой, но промолчал. За время нашего знакомства я уже научился не отвергать с порога утверждения Холмса, какими бы странными они ни казались.

И действительно, на следующее утро, четырнадцатого марта, как раз, когда мы заканчивали завтракать, я случайно оказался у окна и увидел на улице дюжего, просто одетого мужчину с большим синим конвертом в руках. Он разглядывал номера домов.

– Смотрите, Холмс, – сказал я. – Внизу посыльный с письмом.

Холмс подошёл к окну и бросил быстрый взгляд на фигуру внизу.

– Отставной флотский сержант, – заметил он равнодушно, возвращаясь к своей трубке.

Я посмотрел на него с недоверием. Опять это хвастливое заявление, которое невозможно проверить!

– Как вы можете это знать? – спросил я с лёгким раздражением. – Вы же видели его всего секунду.

– Достаточно, чтобы заметить главное, – ответил Холмс.

В этот момент послышались тяжёлые шаги на лестнице, затем стук в дверь. Миссис Хадсон впустила посыльного, и он вошёл в комнату.

– Могу я видеть мистера Шерлока Холмса? – спросил он густым басом.

– Это я, – ответил Холмс.

Посыльный протянул конверт. Холмс взял его, но прежде чем вскрыть, с любопытством посмотрел на меня. Я понял его взгляд и, поддавшись импульсу, решил проверить его утверждение.

– Скажите, уважаемый, – обратился я к посыльному, – чем вы занимаетесь? Давно ли работаете посыльным?

– Служу посыльным при конторе «Уиггинс и сыновья», сэр, – ответил мужчина. – Уже три года как. Форму отдал заштопать, потому и в обычной одежде.

– А прежде кем вы были? – уточнил я.

– Сержантом королевской морской пехоты, сэр, – ответил он с некоторой гордостью. – Двадцать лет отслужил. Ответа не ждать? Есть, сэр.

Он прищёлкнул каблуками, отдал честь с военной выправкой и вышел.

Я медленно повернулся к Холмсу, который внимательно рассматривал конверт изучая его со всех сторон.

– Как вы это узнали? – спросил я, стараясь скрыть своё изумление. – Как вы догадались?

Холмс, держа в руках письмо, посмотрел на меня с видом учителя, объясняющего очевидное нерадивому ученику.

– Элементарно, мой дорогой доктор. Во-первых, его походка – чёткая, размеренная, характерная для военных. Во-вторых, манера держаться – прямая спина, подобранный живот, плечи развёрнуты. Это результат многолетней дисциплины. В-третьих, его возраст и физическая форма говорят о том, что военную службу он завершил относительно недавно. Ну и наконец, его манера отдавать честь – именно так делают в морской пехоте, а не в армии.

Он сделал паузу, наслаждаясь моим молчанием.

– Но это ещё не всё, – добавил он. – Я также видел его ауру. У людей, долго служивших в армии или на флоте, она имеет определённые характеристики – жёсткую структуру, определённый цветовой оттенок. А у тех, кто видел боевые действия, остаются особые следы. Этот человек не раз смотрел смерти в лицо.

Я опустился в кресло, совершенно подавленный.

– Значит, вы всегда правы, – сказал я с оттенком горечи. – Вы всегда видите больше, чем другие.

– Не всегда. Я вижу многое, но не всё. Есть вещи, которые ускользают даже от моего восприятия, – возразил Холмс, и в его голосе послышалась серьёзность. – Есть силы, которые я не могу контролировать. И есть тайны, которые не поддаются разгадке даже при всех моих способностях. Но я стараюсь, доктор. Я постоянно совершенствую свои методы, изучаю новое, тренирую свои способности.

Он развернул письмо и быстро пробежал глазами текст.

– А вот и дело, которое предсказали карты, – сказал он, и голос его оживился. – От инспектора Грегсона. Убийство на Брикстон-роуд. Странные обстоятельства. Тело без видимых повреждений. Полиция в тупике.

Он поднял на меня взгляд, и в его серых глазах загорелся азарт.

– Что скажете, доктор? Не желаете ли составить мне компанию? Обещаю, будет познавательно. И возможно, вы своими глазами увидите применение тех методов, о которых я вам рассказывал.

Я колебался лишь мгновение. Любопытство и желание понять этого загадочного человека пересилили осторожность.

– С удовольствием, – ответил я, поднимаясь. – Дайте мне минуту, чтобы взять пальто и шляпу.

– Превосходно! – Холмс вскочил с энергией, которой не проявлял уже несколько дней. – И захватите свою записную книжку, доктор. Возможно, вам захочется делать заметки. Кто знает, может быть, однажды вы напишете об этом случае. Хотя, разумеется, придётся опустить некоторые… скажем так, необычные детали.

Он улыбнулся, и в этой улыбке я прочёл и понимание, и предупреждение. Мы оба знали, что вступаем в мир, где обычная логика переплетается с чем-то гораздо более странным и опасным.

Через десять минут мы уже спускались по лестнице к ожидавшему нас кэбу. Лондон встречал нас обычным утренним шумом, не подозревая, что где-то на Брикстон-роуд нас ждёт тайна, которая станет первым настоящим испытанием нашего партнёрства.

И рядом со мной, невидимый для всех, кроме Холмса, следовал верный Мюррей, мой призрак-хранитель. Я чувствовал его присутствие как никогда отчётливо, словно он тоже понимал, что мы отправляемся навстречу чему-то важному и, возможно, опасному.

Глава VII. Туманное утро на Брикстон-роуд

Стояло пасмурное, туманное утро. Над крышами Лондона повисла коричневатая дымка, казавшаяся отражением грязно-серых улиц внизу. Кэб катился по мощеной дороге, его колёса мерно стучали по камням, пробираясь сквозь утреннюю суету города. Редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в пальто от промозглой сырости, характерной для лондонского марта.

Я сидел в экипаже напротив Холмса, ожидая, что он немедленно начнет обсуждать детали загадочного убийства. Рука моя лежала на кармане, где покоился револьвер – старая привычка афганской кампании, когда опасность могла подстерегать за каждым поворотом. Но теперь я направлялся к угрозе иного рода, к чему-то такому, против чего моё оружие может оказаться бессильным.

Однако мой спутник, казалось, совершенно забыл о цели нашей поездки. Он откинулся на сиденье и принялся рассуждать о кремонских скрипках с таким увлечением, словно мы направлялись на концерт, а не к месту преступления.

– Видите ли, доктор, – говорил Холмс, слегка прищурившись, – скрипки Страдивариуса и Амати обладают поистине уникальными свойствами, о которых знают лишь немногие посвящённые. Разница между их инструментами и современными скрипками заключается не только в качестве звука, доступного человеческому уху.

Он сделал паузу, явно наслаждаясь моим недоуменным выражением лица.

– Эти мастера – сознательно или случайно, это вопрос спорный – создали инструменты, способные производить звуки на частотах, недоступных обычному слуху. Звуки настолько высокие, что человек их не различает. Но сущности из потустороннего мира слышат их отчётливо. И более того, эти звуки воздействуют на них весьма специфическим образом.

Я нахмурился, не понимая, к чему он клонит.

– Холмс, при всём уважении, но какое отношение это имеет к…

– К нашему делу? – перебил он. – Самое прямое, Ватсон. Видите ли, звуки этих скрипок способны изгонять нечисть и очищать пространство от негативной энергии. В руках опытного музыканта, знающего определённые мелодии, скрипка Страдивари становится мощнейшим оккультным оружием. Гораздо более эффективным, чем любые заклинания или амулеты.

Я посмотрел на него скептически.

– Холмс, это звучит совершенно невероятно. Вы хотите сказать, что музыкальный инструмент может бороться с духами? Простите, но это слишком даже для моего расширившегося после знакомства с вами кругозора.

Холмс улыбнулся, словно ожидал моего недоверия.

– А церковные колокола, Ватсон? Вы никогда не задумывались, почему во всех христианских храмах используют именно колокола? Почему их звон считается отпугивающим нечистую силу? Это не просто суеверие. Колокольный звон действительно воздействует на потусторонние сущности, заставляя их покидать освящённое пространство. Определённые частоты, определённые вибрации – всё это имеет реальное физическое и метафизическое воздействие.

Он подался вперёд, его глаза загорелись энтузиазмом.

– Страдивари и Амати, будучи глубоко религиозными людьми и, возможно, обладая некоторыми оккультными знаниями, создали инструменты по тому же принципу. Правильные пропорции резонаторов, особая обработка дерева, специальный лак – всё это не случайность, а тщательный расчёт. Их скрипки – это, по сути, инструменты, способные очищать пространство от влияния тёмной потусторонней энергии.

Я задумался, обдумывая эту информацию. Аналогия с колоколами была убедительной – даже я, человек науки, не мог отрицать многовековую традицию использования колокольного звона для изгнания злых духов.

– Допустим, – сказал я медленно, – допустим, в этом есть доля истины. Но зачем вы мне это рассказываете именно сейчас, когда мы направляемся к месту преступления?

– Потому что, доктор, – ответил Холмс серьёзно, – в том доме, куда мы направляемся, присутствует нечто зловещее. Мюррей уже предупредил вас об этом. И возможно, нам понадобятся инструменты для очищения пространства. К сожалению, у меня нет с собой скрипки Страдивари, – он усмехнулся, – но я взял кое-что другое. Принцип тот же, только применение иное.

Я не выдержал.

– Холмс, – прервал я его рассуждения, – вы как будто совсем не думаете о предстоящем деле. Разве вас не волнует загадочная смерть на Брикстон-роуд?

Холмс повернул ко мне свой острый взгляд и слегка улыбнулся.

– Напротив, доктор, я думаю о ней постоянно. Но строить предположения, не зная всех обстоятельств дела, является крупнейшей ошибкой. Это может повлиять на предстоящий ход расследования, исказить восприятие фактов. Разум должен оставаться чистым листом до момента получения данных. А разговор о скрипках – это не праздная болтовня, а подготовка вас к тому, с чем мы можем столкнуться. Знание – это оружие, Ватсон.