Читать онлайн Кордон бесплатно
ПРОЛОГ
Катастрофа никогда не приходит одна. Она приходит с мёдсестрой.
Я сидел на корточках на холодном асфальте, уши заложило от недавнего выстрела, а в нос бил резкий химический запах – смесь озона, гари и чего-то сладковато-гнилого, что я уже научился узнавать. Это запах другой реальности. Здесь, в этом тихом московском дворике, он был такой же неуместный, как труп в детской коляске.
«Господин Сомов, дышите, пожалуйста, в эту трубочку». Мёдсестра – а её звали Татьяна, я видел бейджик – сунула мне под нос пластиковый приборчик, похожий на алкотестер для гномов. Я дёрнул головой, пытаясь отстраниться.
«Я в порядке».
«Протокол, господин Сомов. После прямого контакта с КТ-А-пятнадцать обязательна проверка на перцептивную контаминацию. Дышите. Или хотите на две недели в изолятор?»
Я вздохнул в трубочку. Прибор пискнул зелёным. Татьяна кивнула, делая пометку на планшете.
«Нормально. Адреналин зашкаливает, кортизол в пределах допустимого для вашего… хм… профиля. Шок минимальный. Как будто на автобусе прокатились, а не с Призраком-Собирателем встречались». Она посмотрела на меня с профессиональным любопытством. «У вас что, нервы титановые?»
У меня не нервы титановые. У меня мозг, который вместо паники включает режим сортировки мусора. Сейчас он обрабатывал вчерашний ужин, мрачное выражение лица моей бабушки, когда я в десять лет рассказал ей про реку с багровой луной, и тот факт, что я только что едва не лишился личности. Всё раскладывалось по полочкам. Даже страх.
«Страх – это неэффективное использование когнитивных ресурсов в условиях дефицита времени», – процитировал я мысленно учебник «Кордона». Звучало глупо, но работало.
«Сом!» Голос майора Волковой прорезал гул ликвидации. Она шла ко мне, раздвигая бойцов в чёрной тактичке, как ледокол – льдины. На ней не было и намёка на усталость, хотя мы провели в этом дворе четыре часа. Только лёгкая сажа на скуле да привычная складка гнева между бровями. «Отходил? Жив ещё?»
«Жив, товарищ майор».
«Не товарищ. Иди сюда». Она кивком указала за угол пятиэтажки, где уже стоял её бронированный внедорожник без опознавательных знаков. «Расскажешь, какого чёрта ты полез к нему без прикрытия».
Я последовал за ней, чувствуя на себе взгляды бойцов «Периметра». Они смотрели на меня как на странный, хрупкий инструмент, который почему-то работает. «Сом», – пробормотал кто-то. Дружелюбно? Насмешливо? Я уже перестал различать.
В машине пахло кофе, порохом и её духами – что-то резкое, хвойное. Волкова завела мотор, но не тронулась с места, уставившись на руль.
«Объясняй», – сказала она без предисловий.
Я вздохнул. «Протокол по Собирателю не работал. Он не реагировал на гармоники рассеивания. Я предположил, что он не агрессивен, а дезориентирован. Он не крал „образы“ чтобы вредить. Он строил из них гнездо. Как птица. Ему было страшно».
«И ты решил его пожалеть?» – её голос был плоским, как лезвие.
«Нет. Я решил, что протокол исходит из неверной предпосылки. Мы считаем его хищником. А он – беженцем. У страха и агрессии разные паттерны. Я… почувствовал разницу».
Волкова повернулась ко мне. Её глаза, серые и холодные, как ноябрьское небо, изучали меня. «Почувствовал. Твоя „синестезия“».
«Моя особенность», – поправил я, ненавидя этот термин.
«Особенность», – она фыркнула. «Знаешь, сколько таких „особенных“ ребят, которые „чувствуют“, уже сошли с ума или лежат в капсулах на уровне „Дельта“?»
Я знал. Проходил курс психостойкости. Видел видеозаписи.
«Но твой метод сработал, – признала она нехотя. – Мы вернули все „образы“. Никто не пострадал. Шеф доволен. Я – нет».
«Почему?»
«Потому что ты рисковал не по инструкции. Потому что следующий раз то, что ты „почувствуешь“, может оказаться приманкой. И потому, – она ткнула пальцем мне в грудь, – что ты начинаешь думать, будто понимаешь их. А ты не понимаешь, Сом. Ты не должен даже пытаться. Наша работа – не понимать. Наша работа – ставить заплатки. Зашивать дыры. А не заглядывать в них с фонариком и добрыми намерениями. Понял?»
«Понял, майор».
«Не понял. Но запомнишь». Она повернула ключ зажигания. «Теперь держись. Ты заслужил сюрприз».
«Сюрприз?»
«Да. Сегодня тебе покажут архив пятого уровня. Поздравляю, Сом. Ты стал достаточно ценным и достаточно… адаптированным, чтобы узнать, против чего мы на самом деле воюем. Или, – она бросила на меня тяжёлый взгляд, – с чем пытаемся договориться».
Машина тронулась, выезжая из двора, уже оцепленного обычными полицейскими под легендой об «утечке бытового газа». Я смотрел в окно на проходящие мимо дома, на людей, которые и не подозревали, что в их уютной реальности только что зашили очередную трещину. Мой мозг, верный себе, начал анализировать новую информацию: «Архив пятого уровня. Омега-классификация. Нарушение не физических, а концептуальных законов. Гипотеза: инкрузии – не случайны. Они – симптомы».
«Выключи свою аналитическую херню, – сказала Волкова, не глядя на меня. – Просто смотри и запоминай дорогу. Тебе ещё тут работать. Долго, я надеюсь».
Надеялась ли она на самом деле? Я не знал. Я знал только, что запах другой реальности ещё долго не выветрится из моей памяти. И что где-то там, в глубинах «Кордона», лежала правда, ради которой обычный парень с дипломом системного аналитика учился стрелять в тени и дышать в трубочку после боя с тем, чего не должно существовать.
А что, если правда окажется хуже, чем все тени и все призраки вместе взятые?
Машина вырулила на шоссе, унося меня от призрака во дворе к призракам в архиве. Мне внезапно захотелось, чтобы поездка никогда не кончалась.
Но поездки всегда кончаются. Особенно в «Кордоне».
Глава 1: Нулевой пациент
Дорога заняла чуть больше часа. Волкова молчала, лишь изредка проклиная пробки и каких-то неведомых «бумажных крыс», которые вечно задерживали финансирование. Я смотрел в окно, пытаясь угадать, куда мы едем. Не в Антарктиду, это точно. Здания становились всё менее примечательными, потом сменились промзонами, а затем и вовсе уступили место хвойному лесу, подступающему к самой дороге.
«База „Карантин“», – бросила Волкова, заметив мой взгляд. «Учебно-адаптационный центр. Здесь из таких, как ты, делают… ну, не пушечное мясо. Скорее, сканеры с ножками. Ты здесь не был».
Это было правдой. Меня вербовали и тестировали в Москве, в обычной на вид клинике. Потом был краткий инструктаж и сразу – в поле, с ней. Ускоренный курс выживания. «Кордону» всегда не хватало людей моего… профиля.
Ворота открылись сами, без видимой охраны. Но я почувствовал лёгкий звон в ушах – проход через слабое силовое поле, сканирующее на предмет чужеродных биосигнатур и активных аномалий. За воротами открылась картина, больше похожая на элитный спортивный лагерь или закрытый НИИ: аккуратные трёхэтажные корпуса из тёмного стекла и бетона, площадки с полосой препятствий, даже небольшой стадион. Люди в одинаковой серой форме без знаков различия неспешно шли по дорожкам. Всё было чисто, зелено и смертельно скучно на вид.
«Идиллия, да?» – Волкова припарковалась у главного корпуса. «Пока какой-нибудь практикант из „Ядра“ не устроит утечку полутрансцендентной плесени из лаборатории. Тогда тут на два дня включают сирены „Фейсконтроля“ и всех водят по коридорам с зеркалами. Весело».
Мы вышли. Воздух пах сосной и… озоном. Слабый, но постоянный фон, как от работающих высоковольтных трансформаторов.
«Твоё назначение – архивный сектор, корпус „Дедал“. Там тебя ждёт хранитель Маргулис. Не спорь с ним, он старше Бога и знает всё. Почти всё. Иди, я тебя потом найду». Она махнула рукой, показывая на здание с надписью «Дедал» на стене. Сама направилась к другому корпусу, откуда доносились приглушённые звуки выстрелов.
Я пошёл. Мои кроссовки, ещё пахнущие гарью от вчерашнего вызова, бесшумно ступали по идеальному асфальту. Внутри «Дедала» было прохладно и тихо. Строгий холл, лифты, указатели: «Библиотека», «Серверная», «Архив: Уровни 1-4», «Архив: Уровень 5 (по спецдопуску)». У стойки администратора сидел сухощавый мужчина лет шестидесяти, в очках с толстыми линзами, и что-то печатал. Он поднял на меня глаза.
«Сомов? Жду. Я Маргулис. Пойдёмте». Его голос был тихим, но в нём не было места для вопросов.
Он повёл меня не к лифтам, а в конец коридора, к неприметной металлической двери без маркировки. Приложил ладонь к сканеру, потом набрал длинный код на клавиатуре. Дверь открылась с мягким шипением, обнаруживая за собой не комнату, а лифтовую кабину. Мы вошли.
«Уровень пять – не место, а состояние доступа», – сказал Маргулис, когда двери закрылись. Лифт плавно поехал вниз. Не было ни кнопок, ни индикатора этажей. «Физически это серверная и несколько изолированных капсул. Но доступ к данным регулируется не только ключами, но и вашим текущим нейростатусом, уровнем гормонов стресса и даже… когнитивной гибкостью. Если вы слишком напуганы или, наоборот, слишком уверены в себе, двери не откроются. Защита от любопытных и от тех, кого уже тронуло».
«Тронуло?»
«Термин „Кордона“. Когда чужая логика начинает вытеснять вашу собственную. Когда вы смотрите на стену и видите не стену, а… отсутствие стены с определёнными свойствами. Это необратимо. И заразно». Он сказал это так же спокойно, как будто сообщал прогноз погды.
Лифт остановился. Двери открылись в небольшой круглый зал с мягким белым светом. В центре стояло несколько кресел-капсул, похожих на кресла пилотов истребителей, с шлемами виртуальной реальности на подголовниках. По стенам мерцали голографические экраны с бегущими строками данных и сложными, динамичными графиками.
«Садитесь в капсулу номер три. Надевайте шлем. Система сама определит, что вам можно показывать, а что – нет. Предупреждаю: даже фильтрованная информация пятого уровня может вызвать… дискомфорт. Тошноту, головокружение, временную потерю ориентации. Это нормально. Ненормально, если вам станет интересно. Если вы захотите узнать больше. В таком случае нажмите красную кнопку на правом подлокотнике. Это сигнал тревоги».
Я кивнул, сухо проглотив. Сердце застучало где-то в горле. Я сел в кресло. Оно мягко обняло меня, подстроившись под очертания тела. Шлем оказался лёгким. Когда я его надел, мир не погрузился во тьму. Вместо этого перед глазами возникло меню, похожее на оглавление гигантской энциклопедии, но категории были другими.
**ОМЕГА-КЛАССИФИКАЦИЯ. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: НАБЛЮДАТЕЛЬ (СТАЖЁР)**
**>> События:**
– ИНЦИДЕНТ «МЁБИУС»
– ФЕНОМЕН «БЕЗЫМЯННЫЙ ЦВЕТ»
– ЭПИЗОД «ТИХИЙ ГОРОД»
– ЭПИЗОД «ВЕЧНЫЙ ВОПРОС»
– **СОБЫТИЕ «ПРОЗРЕНИЕ» (РЕКОМЕНДОВАНО К ОЗНАКОМЛЕНИЮ)**
Я мысленно выбрал «Прозрение». Текст сменился.
**СОБЫТИЕ «ПРОЗРЕНИЕ»**
**Дата:** 14.02.2008
**Место:** Исследовательская станция «Глубина-7», Баренцево море
**Классификация:** Омега-Дельта (активное концептуальное нарушение)
**Краткое описание:** В результате спонтанной инкрузии на станцию проникла сущность, условно обозначенная как **«Наблюдатель»**. Сущность не обладала материальной формой. Её присутствие описывалось как **условие**: «Если на „Наблюдателя“ направлено прямое осознанное внимание разумного существа, „Наблюдатель“ получает возможность ретроспективно наблюдать за всем жизненным путём данного существа, начиная с момента рождения, с субъективной точки зрения наблюдаемого».
Я замер. Мой мозг, привыкший всё раскладывать по полочкам, споткнулся об эту фразу. Он пытался её обработать, представить. Не получалось.
Текст продолжал возникать перед глазами.
**ЭФФЕКТЫ:**
1. Первый оператор, визуально зафиксировавший сущность (ст. лейтенант А. Колесников), немедленно впал в кататоническое состояние. Мониторинг мозговой активности показал одновременную активацию **всех** участков памяти, связанных с автобиографической ретроспекцией. Фактически, он переживал всю свою жизнь одновременно с точки зрения стороннего, всевидящего наблюдателя. Собственного «Я» не осталось.
2. Попытка изучения сущности через камеры привела к тому, что «Наблюдатель» начал проявляться в записях, сделанных **до** инцидента, на материалах, не имевших к нему отношения. На плёнке с празднования Нового года на станции (за два месяца до события) в углу кадра появился неопознанный силуэт, следящий за Колесниковым.
3. Сущность демонстрировала свойства концептуального вируса. Знание о её природе (доступное только персоналу «Кордона» на станции) начало «просачиваться» в сознание других членов экипажа, не контактировавших с ней напрямую. У них возникали навязчивые воспоминания о моментах, когда они, как им казалось, могли быть под наблюдением.
**МЕТОДЫ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ (ПРИМЕНЕННЫЕ):**
1. Стандартное оружие, энергетическое воздействие, гармоники рассеивания – неэффективны.
2. Попытка «не думать о сущности» провалилась, так как само знание о её существовании уже являлось формой внимания.
3. Разработан метод «Каскадного забывания». Группа добровольцев из 144 операторов последовательно визуально контактировала с сущностью с интервалом в 3.7 секунды, после чего подвергалась процедуре **тотального селективного стирания автобиографической памяти** с помощью экспериментальной технологии на основе модифицированного импульса Альфа-тета-диапазона. Каждый оператор, теряя память о себе, «забирал» с собой часть ретроспективного поля сущности, лишая её опоры в нашей реальности.
4. После 144-го оператора сущность утратила связь с континуумом и рассеялась.
**ПОТЕРИ:**
– 144 оператора с тотальной амнезией и распадом личности (переведены в хоспис «Кордона» с диагнозом «Синдром пустого ядра»).
– Станция «Глубина-7» затоплена в точке с координатами… [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]
– Концептуальное «заражение» признано минимальным, но остаточные эффекты (случайные «вспышки» ретроспективного наблюдения у лиц, ознакомленных с отчётом) фиксируются до сих пор. Рекомендовано избегать глубокого осмысления деталей события.
Текст закончился. Я сидел, и моё дыхание было громким в тишине шлема. Я пытался это осмыслить. Не монстр. Не призрак. **Условие**. Логическая петля, вирус сознания. Чтобы остановить его, пришлось стереть 144 личности. Не убить – стереть. Сделать пустыми.
И тогда я понял, что имела в виду Волкова. Наша работа – не понимать. Потому что понимание – это внимание. А внимание – это оружие, которое может быть обращено против тебя. Или требовать такой цены, которую нельзя никому назначить.
В животе зашевелилась тошнота. Не от ужаса, а от… нарушения правил. Как если бы мне дали математическую задачу, где два плюс два вдруг равнялось бы тишине. Мой разум отказывался принимать эти данные. Они не укладывались.
Голос Маргулиса прозвучал прямо в шлеме, тихо и чётко: «Достаточно на первый раз, Сомов. Отстраняйтесь. Вспомните своё имя. Год рождения. Первое воспоминание. Закрепите якоря».
Я зажмурился, хотя в шлеме это не имело значения. «Меня зовут Егор. Мне двадцать восемь. Первое воспоминание… отец на рыбалке. Солнце на воде. И… другая река. Нет. Только отец. Только наша река».
Я дышал, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Капсула мягко вибрировала, вероятно, считывая мои показатели. Постепенно тошнота отступила, сменившись ледяной, пустой ясностью.
Шлем отключился. Я снял его дрожащими руками. Маргулис стоял рядом, глядя на меня через свои толстые стёкла.
«Ну?» – спросил он.
«Как… как вы с этим живёте?» – выдохнул я.
«Мы не живём с этим. Мы живём *несмотря* на это. Разница огромная. Вы сейчас её почувствовали». Он помедлил. «Большинство после первого ознакомления просятся обратно в „Периметр“ – рубить гоблинов и вампиров. Некоторые… начинают задавать вопросы. Их переводят в исследовательское „Ядро“. Единицы – как вы – просто тихо сидят и переваривают. Что выберете?»
Я посмотрел на красную кнопку на подлокотнике. Кнопку паники. Я не хотел её нажимать. Но я и не рвался в «Ядро». Мне просто нужно было знать, где дно у этой бездны. Теперь я знал – дна нет. Есть только падающие в неё люди, и моя задача – возможно, стать для кого-то верёвкой. Или просто молча записывать, как они падают.
«Я остаюсь в Авангарде, – сказал я голосом, который прозвучал твёрже, чем я ожидал. – С майором Волковой».
Маргулис кивнул, как будто это был единственно возможный ответ.
«Разумное решение. Тогда запомните ещё одну вещь, Сомов. „Прозрение“ – не самое страшное в архиве. Оно просто одно из самых… элегантных. Есть события, которые не описываются словами. Их можно только промолчать. Или закодировать в музыку, которая сводит с ума. Или в уравнение, решаемое кровью. Ваш дар – видеть patterns, закономерности. На уровне „Омега“ закономерностью часто является само безумие. Не ищите в нём смысла. Ищите границы, где оно заканчивается. И ставьте там наш шов».
Он вынул из кармана маленький чип и протянул мне. «Ваш постоянный допуск к облегчённой версии архива пятого уровня. Только текстовые отчёты, без immersive-симуляций. Читайте вдумчиво. Если почувствуете, что текст начинает… читать вас в ответ, немедленно уничтожьте чип и доложите. Это не шутка».
Я взял чип. Он был холодным и гладким.
«А теперь идите. Майор Волкова ждёт вас у стрельбища. Кажется, она хочет проверить, не разучились ли вы стрелять после знакомства с высшей математикой кошмара».
Когда я выходил из «Дедала», слепящее дневное солнце ударило мне в глаза. Мир снова стал простым, твёрдым, понятным. Трава зелёная, небо голубое, асфальт твёрдый. Но где-то на задворках сознания теперь жила тень. Тень «Условия». И я знал, что эта тень уже никогда не уйдёт. Она стала частью моего паттерна.
Волкова действительно ждала у стрельбища, разглядывая какой-то пистолет. Увидев меня, она бросила на меня быстрый взгляд.
«Ну что, Сом? Узнал, что самая страшная нечисть – это безликая теория?»
«Что-то вроде того», – сказал я.
«Добро пожаловать в клуб. Теперь ты официально наш. Иди возьми „Лотос“. Сегодня будем учиться стрелять по зеркалам. Иногда то, что в них отражается, пытается вылезти наружу. Нужно уметь его… уговорить остаться внутри».
Она улыбнулась. Это была недобрая улыбка. Но в ней была доля того самого чёрного юмора, без которого в «Кордоне» можно было только сойти с ума.
Я пошёл за оружием, сжимая в кармане холодный чип с бездной. Первый урок был усвоен: дьявол кроется не в деталях. Он кроется в правилах, по которым эти детали складываются в картину ада. И мне, Егору Сомову, бывшему аналитику МЧС, предстояло научиться не бояться смотреть на эту картину. Или хотя бы делать вид, что не боишься.
Впереди были зеркала. А за ними – всё, что угодно.
Глава 2: Уроки зеркального этикета**
Стрельбище «Карантина» не было похоже на обычный тир. Оно называлось «Лабиринт», и это было самое точное описание. Вместо линейных коридоров с мишенями – огромный ангар, разделенный на постоянно меняющиеся секции: то стены сдвигались, образуя узкие проходы, то с потолка опускались перегородки, то пол наклонялся под немыслимым углом. И везде – зеркала. Обычные, полупрозрачные, кривые, разбитые, сложные системы призм, создававшие бесконечные коридоры отражений. В этом хаосе стекла и света нужно было не только попадать в цель, но и понимать, в какую именно цель ты стреляешь. И где находишься сам.
«Основная проблема с зеркальными аномалиями, – говорил инструктор, сухощавый мужчина по фамилии Гросс, чье лицо было испещрено мелкими шрамами, будто его кто-то царапал стеклом, – не в том, что отражение живёт своей жизнью. А в том, что оно начинает жить твоей. Оно копирует не только внешность. Оно копирует намерения. Страхи. Память. И в какой-то момент ты уже не понимаешь, кто из вас оригинал. Поэтому правило первое: никогда не смотри в глаза своему отражению дольше трёх секунд. Правило второе: если отражение вышло из зеркала – стреляй не в него. Стреляй в зеркало. Убьёшь источник – убьёшь и копию. Хотя… не всегда».
Мы с Волковой стояли у входа в «Лабиринт». Я держал в руках «Лотос». После вчерашнего чипа и архива он казался удивительно простым и надёжным – кусок умного металла, который всего лишь указывал на аномалии.
«Твоя задача сегодня – не попасть в десятку, – сказала Волкова, проверяя свой компактный автомат. – Твоя задача – пройти лабиринт за мной и не выстрелить в меня ни разу. Я буду твоим „отражением“ в некоторых секциях. Сбишься – получишь холостым зарядом в спину. Не смертельно, но унизительно. Понятно?»
«Понятно, майор».
«И не называй меня майором внутри. Здесь я – Волк. Ты – Сом. Имена упрощают коммуникацию, когда мозг закипает. Пошли».
Она вошла в лабиринт. Я – следом. Первая секция представляла собой простой коридор с зеркалами во весь рост по бокам. Наш с Волковой двойник шагал рядом, точно повторяя движения. Было жутко. Мой мозг сразу же начал анализировать: угол отражения, расстояние, синхронность движений. Всё соответствовало законам физики. Но я знал, что скоро не будет.
«Не заглядывайся, Сом! Вперёд!» – бросила Волкова, и мы свернули за угол.
Здесь зеркала были разбиты. Осколки торчали из стен под разными углами, создавая калейдоскоп искажённых частей наших тел: где-то мелькала моя рука, приделанная к её ноге, где-то её голова улыбалась с моего плеча. Мозг пытался собрать это в целое, но не мог – паттерн нарушался нарочито. В ушах начал нарастать лёгкий гул.
«Игнорируй, – сказала Волкова. – Это просто шум. Не давай ему смысла».
Мы пробежали через калейдоскоп, и я почувствовал лёгкое головокружение. Следующая секция была тёмной. Вспыхнули ультрафиолетовые лампы, и на стенах проявились фосфоресцирующие рисунки – сложные, гипнотические спирали. В центре стояло одно целое зеркало.
«Стой, – сказала Волкова. – Здесь будет активность. Смотри на зеркало, но не в глаза. На грудь. И жди».
Мы замерли. В зеркале мы оба были чёткими, но вокруг наших отражений начало нарастать свечение. Из-за наших двойников в стекле стали проявляться другие силуэты, бледные, размытые. Они тянули к нам руки, открывали рты в беззвучном крике. Фантомы. Эхо прошлых тренировок? Или нечто большее?
«Не аномалия, – тихо сказала Волкова. – Просто запись. Эмоциональный отпечаток тех, кто тут паниковал. Их страх. Не поддавайся».
Но один силуэт выделялся. Он не был размытым. Он был чётким, тёмным, и смотрел прямо на меня. Не на моё отражение, а сквозь зеркало, на меня настоящего. И он улыбался. Улыбка была неестественно широкой.
«Волк…» – начал я.
«Вижу. Это уже ближе к реальности. Но пока ещё симуляция. Провокация. Он хочет, чтобы ты выстрелил. Не делай этого. Выстрел – это внимание. Ты его признаешь. Дай ему исчезнуть самому».
Мы стояли. Силуэт не исчезал. Он начал медленно поднимать руку, указывая пальцем прямо на меня. В ультрафиолетовом свете его палец казался сине-чёрным.
«Он сильнее, чем обычно, – заметил Гросс, его голос донёсся из динамиков. – Ваши показатели стресса, Сом, выше среднего. Он питается этим. Успокойтесь. Вспомните что-то скучное. Налоговая декларация».
Я попытался. Но перед глазами всё ещё стоял текст про «Прозрение». 144 стёртые личности. Этот силуэт… он смотрел, как «Наблюдатель»? Нет. Это было иное. Более личное. Как будто он знал меня.
И тогда силуэт пошевелил губами. Без звука. Но я прочёл по губам: «Сом…»
Адреналин ударил в кровь. Палец сам лёг на спуск «Лотоса». Силуэт улыбнулся ещё шире, ожидая.
«Сом, нет!» – резко сказала Волкова.
Но я не выстрелил. Вместо этого я сделал то, чего, наверное, не ожидал никто. Я медленно, очень медленно, поднял левую руку и показал ему… средний палец. Древнейший, примитивный, абсолютно человеческий жест отрицания и пренебрежения.
В зеркале что-то дрогнуло. Улыбка силуэта сползла, превратившись в гримасу недоумения и злобы. И затем он растаял, как дым в воде. Фосфоресцирующие спирали погасли, включился обычный свет.
В секции повисла тишина. Потом в динамиках раздался короткий, сухой смех Гросса.
«Оригинально. Не по уставу, но… эффективно. Вы отвергли его значимость, Сом. Не борьбой, а презрением. Интересный метод. Запомню».
Волкова смотрела на меня, приподняв бровь. «Сом, ты иногда меня удивляешь. Глупость это или гениальность – я ещё не решила».
«Надеюсь, второе, май… Волк».
«Ладно. Дальше. Теперь будет сложнее».
Следующие полчаса стали адом. Зеркала оживали. Отражения отставали на долю секунды, делали движения, которых мы не делали, показывали нам спины, когда мы смотрели вперёд. В одной секции пришлось стрелять – в зеркало, из которого полезла тень с моим лицом, но с глазами, полными статики. «Лотос» взвыл, указывая на точку в центре стекла. Мой выстрел (специальным зарядом-дезинтегратором для неорганических аномалий) превратил зеркало в дождь безопасных, тусклых осколков.
В другой мы столкнулись с «эхом» – звуковым фантомом, который шептал наши же слова с опозданием в несколько секунд, создавая жуткий эффект дежавю. Пришлось затыкать уши и двигаться по памяти.
А потом мы вышли в финальную секцию. Это была круглая комната. В центре – бассейн с неподвижной, как ртуть, жидкостью. И ни одного зеркала на стенах. Только гладкий матовый металл.
«Что здесь?» – спросил я.
«Зеркало под ногами, – сказала Волкова. – Самое честное. Оно отражает не то, каким ты кажешься, а то, каким ты себя помнишь. Или каким боишься стать. Не смотри в него дольше пяти секунд. Просто пройди по мосткам. Я пойду первой».
Мостки шли через бассейн. Волкова ступила на них уверенно. Я последовал. Не удержался и глянул вниз.
В тёмной жидкости отражался не я в тактической форме. Отражался я в офисном стуле, в мятом свитере, с кружкой холодного кофе. Я смотрел в экран компьютера с графиками ЦУКС. Это был я из прошлого. Я до «Кордона». Его лицо было усталым, пустым, но… спокойным. В его глазах не было тени архива пятого уровня.
А потом это отражение подняло голову и посмотрело на меня. И улыбнулось. Не злобно. С грустью. И пошевелило губами: «Беги».
Я замер. Сердце упало куда-то в ботинки.
«Не слушай!» – резко крикнула Волкова, уже на другом берегу. «Это твои же сомнения! Они всегда говорят „беги“! Иди!»
Я заставил себя оторвать взгляд от воды и побежал по мосткам. Отражение внизу бежало рядом, но его движения были плавными, замедленными, как в кошмаре. Оно всё так же смотрело на меня с этой тихой, усталой жалостью.
Я выскочил на твердую платформу. Обернулся. Бассейн был пуст. Отражение исчезло.
«Нормально?» – спросила Волкова.
Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Горло пересохло.
«Хорошо. Урок усвоен: самое опасное зеркало – это твоя собственная голова. Там живут все монстры, которых мы боимся создать. И некоторые из них очень убедительно просят нас сдаться». Она похлопала меня по плечу. Неожиданно для неё. «Ты справился. Не идеально, но ни разу не выстрелил в меня. Для первого раза – отлично».
Мы вышли из «Лабиринта» на свежий воздух. Солнце уже клонилось к закату. Гросс ждал нас с планшетом.
«Результаты, – сказал он. – Волк: как всегда, безупречно. Сом: время прохождения на 40% хуже нормы, но… показатель когнитивной устойчивости – 89%. Выше, чем у 80% опытных операторов. Вы почти не поддавались на прямые провокации. Кроме одного эпизода с жестом. Это что было?»
Я пожал плечами. «Он назвал меня по имени. По кличке. Я решил, что это фамильярно. Не стал его удостаивать серьёзной реакцией».
Гросс и Волкова переглянулись.
«Сом, – тихо сказал Гросс. – Симулятор не знает ваших кличек. Он работает на общих паттернах страха и агрессии. Он не должен был сказать „Сом“».
Лёд пробежал по спине. «Тогда… кто это был?»
«Вопрос на миллион. Возможно, остаточное эхо чьего-то реального контакта, занесённое в систему. Возможно… что-то, что проявилось благодаря вашему присутствию. У вас уникальный нейропрофиль. Вы как магнитофон для такого… шума». Он сделал пометку. «Буду знать. В следующий раз усложню программу. А сейчас отдыхайте. Завтра теория: классификация фольклорных угроз и современные методы их нейтрализации. Скучно, но необходимо».
Они ушли. Я остался один на площадке, глядя на базу «Карантин». Где-то там, в «Дедале», лежал чип с бездной. Здесь, в «Лабиринте», моё собственное прошлое звало меня обратно. А между этими точками – я, Егор Сомов, который должен был научиться в этом жить.
Из кармана прозвучал сигнал планшета «Кордона». Новое задание. Не учебное. Реальное.
**ТИП: Инцидент низкого приоритета.**
**МЕСТО: г. Москва, заброшенная усадьба „Гребнево“.**
**ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ: КТ-Ф (фольклор). Признаки неконтролируемого полтергейста (КТ-Ф-04) и возможного присутствия низших форм КТ-К (ксенос).**
**ЗАДАЧА: Проверить и подтвердить/опровергнуть наличие инкубационной зоны. Зачистить, если угроза минимальна.**
**СОСТАВ ГРУППЫ: Волк (рук.), Сом (анализ), Петров (поддержка).**
**ВЫЕЗД: 06:00.**
Фольклор. Полтергейст. Почти классика. После зеркал и архивов это звучало как отпуск.
Я ответил «Принято» и пошёл в общежитие. Мне нужно было поспать. И постараться не смотреть вечером в зеркало в ванной. На всякий случай.
Но ложась в кровать, я поймал себя на мысли, что жду этого вызова. Потому что с летающими тарелками и призраками я хотя бы представлял, что делать. В отличие от улыбающихся силуэтов в зеркалах и условий, которые стирают людей.
Завтра будет просто работа. Почти нормальная работа.
И в этой мысли было что-то ужасно утешительное.
Глава 3: Призраки, которых не ждали
Подъём в пять утра на «Карантине» был обставлен с военной чёткостью, лишённой, впрочем, армейского пафоса. Ни криков, ни построения. Просто загорался свет, и в коридорах появлялись тихие, сосредоточенные люди. Я, ещё не до конца отлепившись от подушки с её смутными снами о бегущих зеркалах, натянул свою серую полевую форму. Она была неудобной, но функциональной, с кучей карманов и креплений для всего, что может понадобиться в аду или около него.
В столовой уже сидела Волкова, уничтожая тарелку овсянки с видом человека, совершающего необходимую, но неприятную процедуру. Рядом – рослый, широкоплечий парень с короткой щёткой волос и спокойным лицом. Петров. Мы с ним пересекались пару раз на стрельбище. Он был из «Периметра», классический боец: сильный, молчаливый, с репутацией человека, который в кризисной ситуации сначала делает, потом думает, и это обычно срабатывает.
«Садись, ешь, – бросила Волкова, не отрываясь от планшета. – Через сорок минут выезд. Петров, это Сом. Аналитик. Твоя задача – следить, чтобы его не съели, пока он что-то там высчитывает. Его задача – не дать тебе вломиться куда не надо и не наделать шуму. Я – руковожу».
Петров кивнул мне, оценивающе глянув. «Слышал. Ты который с зеркалами… оригинально пообщался». В его голосе не было ни одобрения, ни насмешки. Констатация.
«Стараюсь», – пробормотал я, накладывая себе в тарелку пресную овсянку.
«Задание получил?» – спросила Волкова.
«КТ-Ф, возможный полтергейст. Усадьба „Гребнево“. Проверка и зачистка».
«Да. Но файл неполный. Местные жители последние две недели жалуются на странности: огни в окнах, звуки, пропажа мелких животных. Вчера ночью из окна второго этажа вылетел и разбился старинный горшок с геранью. Соседка, которая это видела, клянётся, что горшок летел горизонтально, как тарелка. Полиция проверила – следов проникновения нет. Типичная картина для начинающейся инкубационной зоны. Либо полтергейст набрал силу, либо кто-то из КТ-К обосновался в здании и играется».
«Каков план?» – спросил Петров.
«Стандартный для фольклора. Подходим, Сом сканирует периметр на предмет аномальных паттернов. Если уровень угрозы низкий, входим, проводим зачистку. Если что-то серьёзнее – вызываем подкрепление и изолируем зону. Главное – тихо. Место историческое, туристы бывают, лишнего внимания не нужно». Она посмотрела на меня. «Сом, твой „Лотос“ настроен на фантомные проявления и эмоциональные эхо. Если он запищит – сразу доклад. Петров, оружие – шокеры и нетравмирующие патроны. Убивать никого не планируем, пока не поймём, кто это. Возможно, просто напуганный домовой, которого надо аккуратно выпроводить обратно в разрыв».
Я кивнул, доедая овсянку. Домовой. Звучало почти по-домашнему после архива пятого уровня.
Через сорок минут мы мчались по подмосковным дорогам на том же безликом внедорожнике Волковой. В салоне пахло кофе, оружием и молчаливым сосредоточением. Петров на ходу проверял свой тактический дробовик, заряженный чем-то, что он называл «сонными пулями». Волкова вела машину, изредка проклиная навигатор.
«Гребнево» предстало перед нами как классическая русская усадьба в стиле классицизма, но в глубоком запустении. Главный дом, некогда белый, теперь был серым от грязи и времени, с выбитыми кое-где стёклами. Колонны у входа покрылись трещинами. Парк зарос бурьяном. Место было красивым и печальным. И абсолютно тихим. Слишком тихим – даже птицы не пели.
Мы остановились в двухстах метрах, за рощей старых лип. Волкова вытащила бинокль с тепловизором.
«Тепловых следов нет. Живности тоже. Электроника – никаких помех. Слишком чисто».
Я взял свой планшет с подключённым «Лотосом». Пистолет висел на поясе в кобуре, холодный и тяжёлый. Я запустил сканирование. На экране поплыли зелёные волны – фоновые показатели. Никаких всплесков.
«Чисто, – сказал я. – Ни эмоциональных эхо, ни следов сильной пси-активности. Если там что-то есть, оно спит или умеет скрываться».
«Идём, – решила Волкова. – Петров, ты сзади, прикрываешь. Сом, рядом со мной. Всё записываем».
Мы пошли к дому. Трава хрустела под ногами. Воздух был неподвижным и спёртым. Я чувствовал лёгкое давление в висках – то ли от напряжения, то ли от чего-то иного.
Войдя через полуразрушенную дверь, мы оказались в просторном, запылённом вестибюле. Паркет скрипел. С потолка свисали клочья обоев. В воздухе висела пыль, подсвеченная лучами солнца из окон. И снова – тишина.
«Лотос» молчал.
Мы осторожно прошли несколько комнат: гостиную с развалившимся камином, кабинет с пустыми книжными полками. Ничего. Только пыль, тлен и ощущение, что время здесь остановилось лет сто назад.
«Может, ложная тревога? – тихо спросил Петров. – Местные напугали сами себя».
«Возможно, – согласилась Волкова. – Но горшок-то вылетел. И летел не по параболе. Проверим второй этаж».
Лестница скрипела жалобно под нашим весом. Наверху тянулся длинный коридор с дверями в комнаты. Первая была пуста. Во второй валялись обломки мебели.
И вот в третьей комнате «Лотос» наконец запищал. Тихим, прерывистым сигналом. Я взглянул на экран. Волны стали неровными, появился слабый, но постоянный всплеск в низкочастотном диапазоне. Эмоциональный след. Старый, выцветший, но… печальный. Очень печальный.
«Что-то есть, – прошептал я. – Не агрессия. Тоска. Или сожаление. Очень сильное».
Мы вошли в комнату. Это была, судя по остаткам, детская. На полу лежала сломанная кукла с фарфоровой головой. На стене висело кривое зеркало в резной раме. И в углу стоял маленький столик, а на нём – абсолютно чистый, нетронутый пылью стакан, наполненный водой.
«Классика, – сказала Волкова. – Полтергейст любит воду и блестящие предметы. Знак присутствия».
Петров насторожился, подняв дробовик. «Где он?»
«Не он. Оно. Эмоциональный сгусток. Скорее всего, привязан к месту или предмету». Я подошёл к столику, глядя на стакан. Вода была неподвижной. «Лотос» пищал громче, направленный на зеркало.
«Зеркало – часто проводник, – заметила Волкова. – Петров, подготовь изоляционный мешок. Сом, попробуй вызвать реакцию. Аккуратно».
Я знал протокол. Нужно было нарушить «комфорт» сущности, чтобы она проявилась. Я медленно протянул руку к стакану.
Вода в стакане задрожала. По поверхности побежала мелкая рябь. В комнате резко похолодало.
«Контакты», – предупредил я.
Из зеркала на стене донёсся звук. Не голос. Скорее, шёпот дождя, смешанный с далёким детским плачем. Он был едва слышен, но от него по коже побежали мурашки.
Затем из зеркала медленно поплыл туман. Не настоящий, а световой, синевато-белый. Он стелился по полу, огибая наши ноги.
«Фантом низкого уровня, – констатировала Волкова. – Безопасен. Петров, мешок к зеркалу».
Петров сделал шаг вперёд, разворачивая чёрный мешок из особого материала, гасящего пси-активность. И в этот момент всё изменилось.
Детский плач в зеркале оборвался. Заменился на другой звук – низкий, скрежещущий, полный чистой, недетской злобы. Световой туман дёрнулся и почернел. Стакан на столе взорвался, обдав меня ледяными брызгами. А из зеркала вырвалась ТЕНЬ.
Не силуэт. Не фантом. Плотная, чёрная, как кусок ночи, тень. Она ударила Петрова в грудь, отшвырнув его к стене с такой силой, что посыпалась штукатурка. Дробовик вылетел из его рук.
«КТ-Ф-04-альфа! Агрессивный полтергейст!» – крикнула Волкова, открывая огонь из пистолета. Специальные трассирующие патроны прошивали тень, не причиняя ей видимого вреда.
Я отпрыгнул назад, «Лотос» в руке взвыл незнакомым, пронзительным сигналом. На экране хаотично заскакали показатели. Это было не просто «тоска». Это была ярость, замешанная на страхе и… голоде? Тень металась по комнате, опрокидывая мебель, срывая со стены обои. Воздух наполнился воем и грохотом.
«Сом, анализ! Что его держит?» – Волкова перезаряжала магазин.
Я, прижавшись к стене, пытался заставить свой мозг работать. Паттерн. Нужно найти паттерн. Тень двигалась не хаотично. Она кружила вокруг разбитого стакана и… куклы. Кукла с фарфоровой головой лежала на полу, и тень каждый раз пролетала над ней, как бы касаясь.
«Кукла! – закричал я. – Или зеркало! Она привязана к ним!»
«Петров, зеркало! Я – куклу!» – скомандовала Волкова.
Петров, отряхиваясь, поднялся. Он не стал искать дробовик. Вместо этого он сорвал со стены тяжёлое зеркало в раме и с рёвом швырнул его на пол. Рама треснула, стекло разлетелось вдребезги.
Тень завизжала – высоко и пронзительно. Она стала бледнеть, расплываться.
Волкова же подскочила к кукле и, не целясь, выстрелила в её фарфоровую голову. Голова разлетелась на осколки.
И тень исчезла. Просто растворилась в воздухе. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием и тихим потрескиванием осколков стекла.
«Все живы?» – спросила Волкова.
«Жив, – кряхтя, поднялся Петров. – Ребра, кажется, целы. Синяк будет знатный. А тварь… сильная. Не по классификации».
«Не по классификации, – подтвердила Волкова, подбирая осколки фарфора. – Обычный полтергейст так не умеет. Это было что-то… гибридное. Злее. Сильнее. Сом, что скажет твой прибор?»
Я посмотрел на экран. «Лотос» успокоился, но на графике остался странный след – не плавный, как у эмоционального эха, а зубчатый, с резкими пиками. «Похоже на… вмешательство извне. Как будто его „раскачали“. Внешний импульс».
Мы переглянулись. Чужая работа. Кто-то намеренно усилил старого, безобидного призрака. Зачем? Чтобы приманить «Кордон»?
«Собираем образцы, – приказала Волкова. – Осколки зеркала, куклы. И воду с пола, если сможем. Потом – полное сканирование здания. Если здесь есть хоть намёк на инкубационную зону или искусственный разрыв, мы должны найти».
Мы работали молча ещё час. Но больше ничего не нашли. Только пыль, тишину и ощущение, что нас использовали в качестве теста. Кто-то хотел посмотреть, как мы реагируем. Или хотел, чтобы мы нашли что-то конкретное.
Когда мы уже выходили из усадьбы, я наступил на что-то мягкое в высокой траве. Нагнулся. Это была дохлая ворона. Совершенно свежая. И у неё… не было глаз. Глазницы были пусты, но без следов насилия. Как будто глаза просто испарились.
«Смотрите», – тихо сказал я.
Волкова подошла, нахмурившись. «Это уже не наш случай. Это… чужой почерк. Собиратели Образов так не делают. Кто-то другой».
Она сфотографировала птицу. «Заберём с собой. Лаборатория пусть разбирается».
Мы поехали обратно, но настроение было уже не то. Простая зачистка обернулась странной, необъяснимой провокацией. А на горизонте маячил тот самый чип с архивом и улыбающийся силуэт из зеркала, знавший моё имя.
В машине Волкова, глядя на дорогу, произнесла: «Сом, ты сегодня молодец. Угадал с якорем. Но запомни: в нашем деле, если что-то выглядит как простая работа, значит, ты чего-то не видишь. И сегодня мы чего-то не увидели».
Я смотрел в окно на мелькающие деревья. Мой мозг уже анализировал: зубчатый график, отсутствие глаз у вороны, усиленный полтергейст. Слишком разные элементы. Но что, если это части одного целого? Что, если кто-то экспериментирует? Собирает данные?
«Волк, – сказал я. – А что, если нас не тестировали? Что, если нас… изучали? Как мы боремся с классикой. Чтобы знать, как мы поведём себя с чем-то большим?»
Она повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло то же самое холодное понимание.
«Тогда, Сом, это означает, что у нас появился умный враг. А умные враги – самые опасные. Они не рычат из темноты. Они стучатся в дверь и улыбаются».
И в её словах не было ни капли юмора.
Глава 4: Мёртвые птицы и живые провода
Возвращение на «Карантин» было похоже на въезд в герметичный кокон после вскрытия гнойника. Чистый воздух, тишина, порядок. Но мы привезли с собой запах тлена и неразгаданной угрозы. Труп вороны без глаз, упакованный в биообразец, отправили в лабораторию «Ядра». Обломки куклы и зеркала – в отдел материальных артефактов. А мы с Волковой и Петровым отправились в оперативный штаб на разбор полётов.
Штаб представлял собой помещение с круглым столом, увешанным экранами. Нас уже ждали: начальник оперативного отдела «Карантина», полковник Сергеев – сухой, как щепка, мужчина с острым взглядом, и наш старый знакомый Маргулис, хранитель архива. Он сидел в углу, словно тень, и что-то записывал в старомодный бумажный блокнот.
Волкова отчётливо, без эмоций, изложила суть инцидента. Сергеев слушал, не перебивая, его лицо было каменным.
««Итак, резюмирую», – произнёс он, когда Волкова закончила. – Стандартный вызов по фольклорной угрозе. На месте обнаружили неконтролируемую аномалию уровня „Альфа“, что уже само по себе нетипично для начинающего полтергейста. В ходе нейтрализации установили, что аномалия искусственно усилена. Найдены косвенные улики постороннего вмешательства – труп птицы с изъятыми органами восприятия. Угрозу ликвидировали. Вопросов больше, чем ответов. Так?»
«Так точно», – кивнула Волкова.
Сергеев перевёл ледяной взгляд на меня. «Сомов. Ваш анализ в момент инцидента. Что именно вы почувствовали? Не по приборам. По своему… дару».
Все взгляды устремились на меня. Я почувствовал, как под формой выступает пот.
«Это было не однородно, – начал я, подбирая слова. – Обычный эмоциональный след, призрак – он… монотонный. Как застывшая волна. Эта тень была слоёной. Базовый слой – старая, детская печаль. Привязанная к кукле. А поверх – свежий, острый слой ярости и голода. Как будто на старую рану вылили кислоты. Паттерн вмешательства был… техническим. Резким. Не естественным ростом силы».
«Могло ли это быть проявлением Омега-угрозы? События из вашего вчерашнего ознакомления?» – спросил Маргулис, не поднимая глаз от блокнота.
Я задумался. «Нет. „Прозрение“ или подобное – это нарушение концепции. Это было бы… тоньше и страшнее. Это было грубо. Как удар кувалдой. Цель – не стереть или переписать, а усилить, разозлить, сделать оружием».
«Вывод, – сказал Сергеев, – у нас есть неизвестный актор, который обладает знаниями и, возможно, технологиями для манипуляции низкоуровневыми аномалиями. Он либо экспериментирует, либо готовит что-то более масштабное. Ворона – его визитная карточка. Или предупреждение».
Раздался мягкий звук входящего сообщения на планшете Сергеева. Он взглянул и его брови поползли вверх. «Лаборатория. Предварительный анализ вороны. Глазные яблоки не удалены физически. Они… денатурированы на клеточном уровне. Как будто подверглись воздействию энергии, которая избирательно разрушила только ткани, связанные со зрением. Никакой из известных нам методов или существ такого не делают».
В комнате повисло тяжёлое молчание.
«Искусственный отбор восприятия, – тихо проговорил Маргулис. – Кто-то учится вырезать из реальности конкретные сенсорные модальности. Сначала у птицы. Потом, возможно, у чего-то большего».
«Нужно больше данных, – заключил Сергеев. – Волкова, ваша группа переводится на усиленное дежурство. Все вызовы, связанные с аномалиями фольклорного и низкого ксенос-уровня, проходят через вас. Особое внимание – любым отклонениям от типовых паттернов. Сомов, вы – наш главный сенсор. Докладываете о любых несоответствиях сразу. Петров, вы – их защита. Всё ясно?»
Мы хором ответили утвердительно. Сергеев кивнул и вышел. Маргулис поднялся, подошёл ко мне.
«Сомов, ваш чип. Обновил базу. Добавил раздел по историческим случаям подделки и манипуляции аномалиями. Их немного. И все заканчивались плохо. Будьте осторожны. Ваш ум, ищущий паттерны, может стать мишенью. Вам могут подкинуть красивую, логичную закономерность, которая приведёт в ловушку».
С этими словами он удалился. Мы остались втроём в пустом штабе.
«Ну что, ребята, – сказала Волкова, разминая шею. – Похоже, наша с вами тихая жизнь кончилась. Теперь мы на острие. Петров, иди в медпункт, пусть ребра посмотрят. Сом, со мной. Пойдём потренируемся. Если наш новый «друг» решит сыграть с нами в игры, нужно быть готовыми ко всему. Особенно ты».
Тренировка оказалась не на стрельбище. Волкова привела меня в заброшенный ангар на окраине базы, который использовали для тренировок по зачистке помещений. Но сегодня здесь было пусто и темно.
«Выключи „Лотос“, – приказала она. – Положи его. Сейчас он тебе не понадобится».
Я послушно отстегнул кобуру и положил прибор на ящик. «Что будем делать?»
«Учиться слушать мир без посредников. Твой дар – это не только прибор. Это ты сам. Но ты слишком полагаешься на данные, на графики. Если кто-то умеет их подделывать, ты ослепнешь. Нужно развивать – сырое восприятие».
Она выключила свет. Мы погрузились в почти полную темноту, нарушаемую только узкими лучами света из щелей в стене.
««Закрой глаза», – сказала Волкова. – И слушай. Не анализируй. Просто замечай».
Я закрыл глаза. Сначала было только своё дыхание и стук сердца. Потом я начал различать отдалённые звуки базы: гул генератора, чей-то смех, лай служебной собаки. Пыль щекотала нос.
«Хорошо. А теперь… постарайся почувствовать пространство. Не видеть его. Чувствовать. Где стена? Где я? Где потолок?»
Я пытался. Это было невероятно трудно. Мой мозг, лишённый визуальных и приборных данных, метался, как пойманная птица. Но постепенно, через несколько минут, я начал ощущать… давление. Там, где должна быть стена, воздух был как будто плотнее. Там, где открытый проём – ощущался лёгкий сквозняк.